Read the book: «Джейн Эйр – охотница на оборотней»

Name: Джейн Эйр – охотница на оборотней
ISBN: 978-5-222-48222-3

Andrei Belyanin, Дарья Менделеева

Font::

* * *

Шарлотта Бронте
Джейн Эйр

«Моя любезная супруга!

Ты, вероятно, огорчишься, когда прочтешь мое завещание. Но в глубине души я надеюсь, что ты поймешь меня, ведь ты – мать. Однако даже если ты не сможешь понять моего решения, тебе все же придется принять его. После того как сестра моя, да будет благословенна ее душа в садах Эдема, покинула этот грешный мир, ее дочь, моя племянница Джейн, осталась несчастной сиротой, которую ждало бы тяжкое выживание на улицах города. Но я, ее дядя, как истинный британец, не могу допустить этого. Поэтому и взял с тебя клятву, что ты будешь заботиться о ней так же, как о родных наших детях.

Но с тех пор как малютка Джейн появилась в нашем доме, я многое понял. Ты ни дня не была рада ей и ни разу не потрудилась даже изобразить для нее улыбку на своем гордом лице. Посему, моя драгоценная Сара, я счел нужным закрепить твою клятву литерой завещания.

Итак, ты обязана заботиться о Джейн Эйр, пока ей не исполнится двадцать лет, а после совершеннолетия обеспечить ее приданым, равным приданому наших дочерей, и найти ей достойную партию. В том случае, если ты откажешься от обязательств по заботе и устроению судьбы моей несчастной племянницы, ни ты, ни твои волчата не получите ни цента моего состояния, и вам придется доживать свою звериную жизнь в глухом лесу, где, возможно, вам самое место.

Любящий тебя,
твой муж, мистер Рид».

Часть I. Лондон

Глава 1

Луна вышла из-за облаков быстрее, чем я предполагала, поэтому мне пришлось ускориться. Каблуки стучали по каменной мостовой с такой силой, что я чувствовала, как каждый мой шаг болезненно отдается в голове. Позади же раздавались шаги зверя и его хриплое дыхание, слышное на всю улицу. Эта погоня продолжалась уже почти полчаса…

Уверена, если бы я обернулась, то обязательно увидела бы, что он вывалил язык. Впрочем, с той же вероятностью зверь мог и оскалиться, пуская с клыков хлопья пены. Но оглядываться не было времени. Хорошо еще, что все происходит не в сельской местности. В конце марта в любой британской деревеньке я бы непременно увязла в грязи и, позорно упав лицом в бурую жижу, так бы и встретила свою смерть. Кровавую и жуткую…

К счастью, сейчас я в Лондоне. Хотя это как посмотреть. Применительно к этой ситуации – конечно, к счастью. В целом же – надеюсь, что, закончив сегодня ночью, мне удастся как можно быстрее убраться из столицы. Здесь становится слишком опасно.

Приподняв фальш-юбку (увы, Лондон диктует свои нормы морали), я влезла на мост, обернулась, быстро метнула в зверя засапожный нож и сразу же спрыгнула вниз. О том, что мой клинок попал в цель, меня известил короткий вопль боли, переходящий в гневный рык.

Зверь прыгнул вслед за мной буквально в следующую минуту. Я спряталась за опорной колонной, прицелилась и всадила ему в бок серебряную пулю, пока он вертелся по сторонам, пытаясь найти мое укрытие. Все.

Зверь жалобно заскулил, совсем как милый щенок. В такие моменты у меня всегда трепетно сжимается сердце, но я должна оставаться сильной, если не хочу закончить жизнь с порванным горлом в какой-нибудь канаве. Зверь упал и замолчал, еще пару секунд его когти скребли мостовую, а потом наступила тишина…

Досчитав до одиннадцати, я вышла из-за колонны и подошла к нему. Передо мной лежал красивый, стройный, абсолютно обнаженный юноша. Его тело казалось голубым в свете луны. Надеюсь, тот, кто найдет его утром, прочтет молитву за эту грешную душу. Мне это никогда не было интересно, у меня другие задачи…

Я вытащила из плеча юноши свой нож, быстро ополоснула лезвие в воде, стараясь не намочить обувь, спрятала в ножны за голенищем сапога, еще раз поправила фальш-юбку и пошла вдоль берега в поисках ближайшей лестницы наверх.

В тот день не стоило и думать о прогулке. Утром нам еще довелось немного побродить по дорожкам уже совсем облетевшего сада, который тем не менее тщательно поддерживался в идеальном порядке. Мы случайно наткнулись на пару мертвых кошек с порванным горлом и одну дворнягу со вспоротым брюхом, не очень-то старательно припрятанных в полысевших кустах. Вид их был ужасен. Все кишки собаки оказались вывернуты наружу так, словно она не была некогда живым существом, а являлась всего лишь искусно пошитой куклой, набитой тряпьем. Запах крови и зловонных внутренностей достиг наших носов, и мы, не сговариваясь, отступили на два шага.

– Какой ужас! – ахнула наша няня Бесси. – Мисс, скорее отвернитесь и не смотрите! Уму непостижимо! Кто же мог осмелиться сотворить такое здесь, в саду, прямо перед окнами?!

Я прекрасно знала, кто это был. И она тоже. Это была хорошая мина при плохой игре.

После обеда зимний ветер, холодный и шумный, нагнал мрачные тучи. Через несколько минут начался такой пронизывающий дождь, что выйти на улицу еще раз казалось безумием.

Что ж, оно и к лучшему. Я не любила долгие прогулки зимой, тем более вечером. Было ужасно возвращаться домой в сумерках, продрогшей, с онемевшими пальцами. Кроме того, в наступающей темноте все мое существо начинало испытывать страх.

Казалось, за мной неустанно наблюдают чьи-то злые глаза. Стоит на миг забыться – и на меня набросятся со спины, а утром уже мое бездыханное тело найдут на тропинке с порванным горлом и вспоротым животом. А может быть, я окажусь висящей на собственных кишках на каком-нибудь крепком дереве. Или вообще бесследно исчезну в окровавленной пасти того, кто пожелает утолить свой животный голод.

В такие моменты мое сердце сжималось от тоски из-за вечной болтовни Бесси. И особенно из-за унизительного осознания того факта, что Джон, Элиза и Джорджиана Рид превосходят меня не только в физическом плане, но и вообще во всем.

Сейчас они собрались в гостиной подле своей маман: она вальяжно лежала на диване перед камином в окружении своего драгоценного потомства (в данную минуту ее дети не ссорились, не кусались и не рычали) и, очевидно, была бы безмятежно счастлива, если бы не тяжкие обязательства, которые сковывали ее покрепче цепей.

Именно поэтому я была освобождена от участия в их семейной идиллии. Мистрис Рид заявляла мне, что меня приходится ограждать от других детей, поскольку я дика, дерзка, злобна, расчетлива и черна сердцем. Но она терпелива и не перестает надеяться, что очень скоро это обстоятельство изменится и я научусь быть послушной, веселой и добросердечной.

Хотя истинная причина моего положения была мне хорошо известна, тем не менее мне приходилось играть в жестокую игру мистрис Рид. К тому же ввиду детского возраста я не переносила отвержения, на которое была обречена, и душа моя боролась с этим всеми своими силами, хоть разум и понимал, что любые усилия и старания всегда будут тщетны…

…На улицах никого не оказалось, и я осталась удовлетворена ночным одиночеством: если бы кто-то сейчас и встретился мне на пути, это был бы или грабитель, или убийца, или нечто намного худшее, чем люди со всеми их пороками. А так мне удалось тихо вернуться в знакомый квартал, где ранее без особых проблем я сняла жилье посуточно.

Комната моя находилась на втором этаже старого трехэтажного дома. Я постучала, подождала некоторое время, но дверь никто не открыл. Стучать снова не имело смысла: так можно наделать шуму и разозлить проснувшихся постояльцев, которые в отместку могут вылить из окна содержимое ночного горшка, а отстирывать одежду и мыть волосы в ледяной воде у меня не было ни сил, ни времени.

К тому же неизбежно возникли бы законные подозрения: что эта юная девушка делает одна на ночных улицах города? Правильного ответа на вопросы подобного толка просто не существует. Особенно если вы женщина. Даже крепкому мужчине теперь опасно прохаживаться по Лондону в одиночку в такой час, да еще и в полнолуние.

Оглядевшись по сторонам, я достала из волос шпильку. Замок сдался не более чем через минуту. Прискорбно: с такими запорами постояльцев могут грабить хоть каждую ночь. Утешив себя мыслью, что все же любой замок лучше, чем его отсутствие, я аккуратно прикрыла дверь и, подобрав юбку, поднялась по лестнице настолько тихо, насколько позволяла обувь, каблуки которой были подбиты сталью.

Этим сапогам далеко не первый год. Когда-то я сама перешила их из «гессенов», которые волею случая попали ко мне в руки. Платой за это стали жестокие мозоли на ладонях, беспокоившие меня не одну неделю. Однако и награда была высока: эта обувь позволяла мне передвигаться быстрее и легче, чем любой другой женщине в современном мире.

В комнате было светло: круглая луна светила прямо в мое окно. Я задернула штору, зажгла свечу на столе и опустилась на стул. Саквояж мой собран еще с вечера. Как только рассветет, я так же тихо спущусь вниз, оставлю на столе экономки монеты в уплату номера и покину Лондон.

…Но, видимо, мне стоит вернуться в самое начало, ибо иначе нервный читатель просто отбросит мои записи в сторону.

Итак, трагедия нашего общества ведет свое начало с тех дней, когда принц Фредерик спутался с фрейлиной своей матери, некой Анне Вейн.

Вряд ли вы слышали это имя. Память о ней практически стерта – по крайней мере, к забвению этой женщины были приложены немалые усилия. Ведь совершенно невероятно, что ближайшей фрейлиной королевы Каролины оказалась вервольфка. Увы, но это было так.

Как и следовало ожидать, после пары легкомысленных ночей принц был укушен. Анне Вейн вскоре казнили посредством усекновения головы. Очевидцы писали, что, когда палач за волосы поднял отсеченную голову красавицы, чтобы продемонстрировать галдящей толпе, голова вдруг распахнула глаза и, искривив синеющие губы, издала протяжный волчий вой. Тело обезглавленной любовницы принца, как и голова ее, было сожжено на поспешно сложенном костре.

Монархи-родители не смогли простить принцу этого позора. Они ненавидели его, презирали, желая смерти собственному сыну, точнее, существу, которым он стал. Когда королева-мать заболела, принца Фредерика не допускали в ее покои, так что он даже не смог проститься с собственной матерью – женщиной, выносившей его во чреве своем.

Правда, в предсмертной записке умирающая королева таки простила сына. Он женился и даже смог наладить отношения с отцом, повинившись во всем. Несколько лет отец и сын жили в согласии, презрев вражду. Однако волкодлакская сущность принца взяла верх, приведя к очередному кровопролитию, и отец снова проклял его, на этот раз – навсегда.

В сорок лет Фредерик умер от сердечного приступа, но в узких кругах до сих пор говорят, что это король Георг II приказал умертвить своего сына, чтобы не передавать управление страной обезумевшему оборотню. Однако все оказалось не так просто.

Сразу после кончины короля Георга II трон занял его внук, сын принца Фредерика, король Георг III. И многие годы страшная болезнь никак не проявляла себя.

Новый король Великобритании успешно скрывал свою хворь даже от жены более двадцати лет. А когда, внезапно оскалив клыки, он накинулся на нее, голый и всклокоченный, казалось полностью утративший человеческий облик, у них уже было пятнадцать детей. Детей, в чьих жилах текла звериная кровь. Болезнь никого не щадила и не отличалась избирательностью.

Впрочем, безумный король собственноручно поубивал добрую половину своих наследников. Безутешная королева изолировала его, поместив в Виндзорский замок и оставшись там с ним, согласно клятве верности, которую дала перед алтарем.

Тем не менее слишком многие успели увидеть безумного короля голышом бегающим по дворцу, слишком многие замечали звериные черты в лицах наследников трона и юных принцесс. Слишком свежа была память о безумном отце короля и печальной казни Анне Вейн.

Чтобы заткнуть все рты разом, Палатой Лордов был издан директ, по которому каждому дворянскому роду предписывалось хотя бы единожды смешать свою кровь с кровью оборотня. Первое время дворяне сопротивлялись, но вынуждены были идти на эти ужасные шаги, чтобы не оказаться отлученными от двора или обвиненными в государственной измене.

Даже пасторы стали проповедовать браки с вервольфами, славя такие союзы как угодные Богу. Наш мир менялся, и не в лучшую сторону, но никто не видел выхода…

Я прошмыгнула в маленькую столовую, куда обычно подавали завтрак. В числе прочей мебели находился там и книжный шкаф, заполненный не только книгами, но и разнообразными изделиями для детских игр и досуга в кругу семьи. Я выбрала небольшой томик в красивом переплете из красного бархата, предварительно удостоверившись, что в книге много картинок. Затем, забравшись на подоконник, по-турецки поджала ноги, усаживаясь как можно удобнее, и задернула тяжелые штофные занавески, таким образом отгородившись от недружелюбного ко мне мира.

Книгой, которую я выбрала, оказалась «Жизнь оборотней и вурдалаков» Абрахама Ван Хельсинга. В общем-то, сам текст меня мало интересовал, но к некоторым страницам я не могла остаться равнодушной: там говорилось об убежище оборотней, о заброшенных кладбищах, населенных вампирами; о Венгрии, загадочной Трансильвании, которой правил кровавый Влад Цепеш; о Жеводанском звере, держащем в страхе юг Франции, что на границе регионов Овернь и Лангедок.

Не могла я пропустить описания славянских волкодлаков, которые способны обратиться не только в зверя, но и в камень, корягу, придорожную траву и пыль. Увлеченно читала рассказы о скандинавских оборотнях-медведях. Это было и страшно, и чарующе-волнительно…

Непонятный священный трепет пробуждало во мне изображение старого заброшенного кладбища: покосившийся могильный камень с полустертой надписью, черные ворота, два дерева, очерченный диск полной луны и сгорбившийся силуэт зверя у разоренной могилы, в когтях которого безвольно висело человеческое тело, некогда бывшее живым…

Я затрудняюсь сказать, как в доме оказалась такая книга. Ее не должно было там быть, однако же я держала ее в руках. Скорее всего, мистрис Рид настолько не интересовалась литературой, что воспринимала книги лишь как некую деталь интерьера, и решающее значение играл красивый корешок с золотыми полосами и готической монограммой “AVH”, который эффектно смотрелся в книжном шкафу.

Каждая иллюстрация таила в себе целую повесть, весьма трудную для моего детского ума и смутного, интуитивного восприятия, но вызывающую интерес такой же, как сказки, которые Бесси рассказывала нам по вечерам, когда была в хорошем настроении. В детской, придвинув к камину гладильный столик, Бесси разрешала нам сесть вокруг, и, пока она отглаживала блонды на пышных юбках хозяйки, мы слушали старые и новые сказки о любви, о рыцарях и драконах, о прекрасных принцессах, о морских походах и дивных приключениях.

Итак, с книгой на коленях я была по-своему счастлива. Я боялась только, что мне могут помешать, и это, конечно же, очень скоро произошло.

Дверь в столовую открылась с грохотом, поскольку в нее со всей силы ударили ногой.

– Эй, нюня! – громко крикнул Джон Рид и замолчал, ведь столовая казалась пустой. – Куда, к чертям собачьим, она могла запропаститься? Лиззи! Джорджи! – капризно позвал он сестер. – Этой пиявки здесь нет! Скажите мамочке, что она слиняла под дождик. Этакая дрянь!

«Хорошо, что я закрыла занавески», – подумала я, молясь Господу, чтобы Джон Рид меня не нашел. У меня были все шансы остаться незамеченной, ведь он слеп и тупоголов… Но вот Элиза… Едва просунув голову в дверь, она сразу же все поняла.

– Она на подоконнике, Джон!

Я сразу же сама вышла из своего убежища. Больше всего я боялась, что Джон Рид вытащит меня оттуда силой.

– Что ты хочешь? – спросила я, пытаясь изобразить хоть какое-то смирение, но душа моя бунтовала против того, что сейчас должно было произойти.

– Ты должна говорить: «Что вам угодно, почтенный мистер Рид?» – сказал он, и я послушно, словно заведенный механизм, повторила:

– Что вам угодно, почтенный мистер Рид?

– Я желаю, чтобы ты подошла сюда, на расправу, – усмехнувшись, ответил он, сев в кресло.

Моему мучителю было четырнадцать лет, а мне – лишь десять. Я выглядела совершенным ребенком рядом с ним. Рослый, толстый, широколицый увалень, Джон Рид казался намного старше своих лет. Несдержанность и неумеренность в еде сделали его рыхлым и желчным, придав лицу с вислыми щеками звериное выражение, которое лишь усиливалось от его свирепого взгляда.

Сейчас Джон должен был находиться на уроках, далеко отсюда. Однако дети в той школе стали слишком часто умирать, разрываемые неведомым зверем на части в коридорах, в своих кроватях и во время прогулок. Мистрис Рид, как и подобает любящей матери, забрала Джона домой на два-три месяца, пока не уляжется шум, чтобы поправить хрупкое здоровье дорогого отпрыска.

Мой кузен не питал нежных чувств ни к матери, ни к сестрам. Ко мне же он пылал жгучей, ничем не объяснимой ненавистью, запугивая и тираня меня ежедневно, при всяком удобном случае. Я боялась Джона Рида всеми фибрами души своей и, едва только видела его, дрожала как высохший осенний лист. Иногда случалось, что я падала в обморок от страха, но и это не спасало меня: жестокий юнец дожидался, когда я приду в себя, обливал меня водой и хлестал по щекам. И стоило мне открыть глаза, как он начинал измываться надо мной, и не было мне ни спасенья, ни заступничества в этом доме.

Так же и в тот день, привыкнув к повиновению, я подошла к креслу, в котором сидел мой палач. Минуты с три мистер Джон развлекал себя тем, что высовывал свой длинный мясистый язык из широкой пасти и корчил ужаснейшие животные гримасы. Я стояла и молча смотрела перед собой, в глубине души испытывая непреодолимое отвращение к этому человеку и всему, что есть в нем.

Вдруг, не сказав ни слова, Джон дернулся вперед и больно ударил меня. Я покачнулась, но удержалась на ногах и не отступила ни на шаг.

– Это тебе мой подарок за то, что ты пряталась на подоконнике, как крыса, и за то, с каким презрением посмотрела на меня сейчас! – прикрикнул он, и в следующий момент я получила новый удар.

Все естество мое кипело от боли и обиды, от необходимости повиноваться этому злобному мальчику, от унизительного своего положения и от ожидания новых побоев, которые, я знала, неизбежны.

Джон Рид сказал, что я не имею права брать книги в этом доме, поскольку живу здесь из милости, как нищенка и приживалка, а затем приказал отойти подальше, что я и сделала со всей покорностью. Тогда он взял ту самую книгу и запустил ею в меня. Вскрикнув, я отскочила в сторону, однако не так быстро, как следовало, и угол книги зацепил меня, и я упала, ударившись о косяк, и расшибла голову.

Когда я встала на ноги, должно быть, сознание мое помутилось. Я забыла о повиновении и бросилась на своего обидчика с кулаками, чувствуя боль от раны и липкую кровь, стекающую по моей шее.

– Жестокий и безжалостный злодей! – кричала я и била его по груди и плечам. – Ты надсмотрщик над рабами, убийца, живодер, Нерон, Калигула!

Джон Рид пытался вывернуть мои руки, но ярость моя была настолько велика, что мне удавалось уворачиваться. Ногтями я распорола его щеку, и кузен взвыл.

В тот самый миг время словно текло без моего участия. Со стороны я наблюдала, как вбежали в комнату слуги. Как вслед за ними вошла мистрис Рид и как ее искривившиеся от негодования губы произнесли:

– Запереть мерзавку в красной комнате!

Это было худшее наказание, страшнее смерти…

Меня разбудил стук в дверь. Солнце еще не взошло.

– Кто? – спросила я, вставая босыми ногами на ледяной пол. Прикроватный коврик, связанный из старого тряпья, был настолько тонок, что, кажется, совершенно не защищал стопы от холода.

– Открывайте, мисс! – раздалось из-за двери. – И если вы ждете гостей ночью, извольте предупреждать об этом с вечера!

Скорее всего, голос принадлежал экономке. Однако никаких гостей я не ждала.

– Мне нужно время, чтобы одеться, – ответила я.

– А мне нужно время, что выспаться перед тяжелым днем! И если вы не отопрете дверь, я открою ее своим ключом!

Мне пришлось спешно замотаться в одеяло по шею и, сойдя с коврика, шагнуть к двери, чтобы открыть ее. По дороге я успела ухватить лишь засапожный нож и спрятать его в складки своей постельной «мантии».

На пороге стояла немолодая женщина – та самая, у которой я сняла комнату. Она подняла свечу, с подозрением посмотрела на меня и сказала:

– Обслуживать мужчин здесь не принято, поэтому вы должны мне двойную плату! У нас не бордель, как вы могли подумать!

Тень за ее спиной шевельнулась, и я увидела, как руки в черных перчатках отсчитывают монеты, опуская их в ладонь сварливой женщины. Удовлетворившись суммой, экономка бросила на меня презрительный взгляд и ушла.

Тень шагнула в комнату.

Глава 2

Мой поздний гость расстегнул две верхние пуговицы пальто и снял цилиндр. Я отпрянула к занавешенному окну, еще плотнее запахиваясь в одеяло.

– Сэр, я не одета!

– Я пришел в это убогое заведение в такой поздний час не для того, чтобы любоваться скромными прелестями вашей плоти, мисс Эйр, – сказал он, огляделся и без тени смущения сел прямо на мою смятую постель. Я так и осталась стоять, снедаемая стыдом, возмущением и робостью, словно тело мое обратилось в мрамор.

Гость нагнулся к столу и зажег свечу.

– Утром вы намеревались покинуть Лондон, не так ли? – спросил он и сощурился, глядя на меня.

– Так, сэр.

Я готова была поклясться на Писании, что вижу сон. Однако знала наверняка, что эта встреча происходит наяву. Я чувствовала запах серы от прогоревшей спички, запах дорогой шерсти, исходивший от пальто джентльмена, пришедшего ко мне. Нож, закутанный в одеяло, колол мое бедро. И да, разумеется, этот человек был мне знаком.

Пусть я не видела мистера Брокколихата несколько лет, однако он совсем не изменился – все так же тощ, кудряв, высок и мрачен, как раньше. И, как я успела убедиться, все так же груб. Я почувствовала, как задрожали мои колени.

– По какой причине вы застыли столбом, мисс Эйр? Заверяю вас, что тоже не обрадован нашей встречей, но мои, а тем более ваши интересы ничто перед интересами всей Англии! Извольте одеться, покуда я полюбуюсь видом из окна. Полагаю, вам хватит десяти минут? У нас мало времени.

Он встал, отодвинул меня в сторону и, распахнув занавески, выглянул в окно, опершись ладонями на низкий подоконник.

В следующую секунду я принялась одеваться. Юбки шелестели, словно крылья птиц, бьющихся в силках. Упавшее на пол одеяло походило на снежный сугроб. Разумеется, одеться за десять минут было совершенно невозможно, но я закончила ровно за мгновение до того, как пунктуальный мистер Брокколихат отвернулся от окна.

Он бросил молчаливый взгляд на ночной горшок, стоявший под кроватью (я возблагодарила Бога, что этой ночью он оказался пуст), пересек мою тесную комнату и вышел вон. Подхватив саквояж, я выбежала за ним. Внизу нас ждал черный экипаж.

– Могу я спросить, куда мы едем, сэр? – сказала я, когда возница повернул за угол.

– В несомненно более достойное место. Где вы будете жить, пока служите Короне.

– Служу Короне? – переспросила я.

– Я сыт вашими вопросами, мисс Эйр. Любопытство – определенно самый отвратительный женский порок.

Он стукнул по полу экипажа тростью, и я замолчала.

До рассвета, вероятно, оставалось чуть менее часа. Значит, мне удалось поспать от силы лишь два часа в эту ночь. Я взглянула на своего бесстрастного спутника и, как мне показалось, лишь на мгновение закрыла глаза. Там, за веками, была густая темнота…

Такая же плотная и живая, как волны Темзы, в которых не отражаются звезды. Говорят, Великое Зловоние оживило трупы тех чудовищ, что в незапамятные времена были сброшены в воду. Напитавшись нечистотами и гнилью, чудовища превратились в левиафанов и ждут теперь свою пищу, притаившись на дне реки.

Так ли это? Не знаю. Правда в том, что никто никогда не видел их. По крайней мере, никто из тех, кто мог бы впоследствии рассказать об этом.

«Можешь ли ты удою вытащить левиафана и веревкою схватить за язык его? вденешь ли кольцо в ноздри его? проколешь ли иглою челюсть его?»¹ – услышала я в темноте сна, и из глаз моих потекли слезы, такие горячие, какими они бывают лишь в момент обнажения души христианина перед взором Всевышнего.

– Просыпайтесь, мисс Эйр! – Мистер Брокколихат довольно грубо встряхнул меня, больно сжав плечо. – Не вынуждайте меня применять трость!

Я открыла глаза. Дверь экипажа была отворена. Небо светлело.

Мой спутник вышел первым и, отвернувшись, начал разговор с невзрачным мужчиной, поджидавшим у запертых ворот. За воротами темнел вытянутый, подобно трубе, мрачный четырехэтажный особняк. Единственное, что выделялось в этой темной конструкции, – желтоватый балкон на третьем этаже, прямо над дверью.

Мужчина, оказавшийся, должно быть, сторожем, открыл калитку в воротах и пригласил нас внутрь. Он был так любезен, что даже попытался взять из моей руки саквояж, но я решительно отступила в сторону, вцепившись в свою кладь обеими руками. Инструменты и оружие стоят намного больших денег, чем мои скромные одежды, и я давно научилась не доверять их никому даже на минуту.

Особняк оказался гостиницей – скорее плохой, чем хорошей. Конечно, она была не в пример лучше, чем та, в которой мне довелось провести ночь. Однако слишком скромна для того, чтобы над стойкой регистратора висел герб королевского дома. Тот же герб позднее я увидела и на столе в своей комнате, и, да простит мне читатель такие подробности, на постельном белье – там он был практически не виден, напоминая скорее мираж, вышитый белой гладью на белом.

– Располагайтесь, – сказал мистер Брокколихат, доставая из внутреннего кармана квадратный конверт и осторожно опуская его на стол. – Это письмо вы вскроете в пять часов пополудни, и не минутой ранее.

– Как долго я буду жить в этой комнате, сэр? – спросила я, когда его длинные пальцы коснулись дверной ручки.

– Столь долго, сколько это понадобится.

– Кому?

– Короне.

– Могу ли я выходить в город?

– Разумеется, – едва подавив усмешку, ответил он. – Вы ведь не пленница.

Когда мистер Брокколихат ушел, я еще несколько секунд постояла посреди комнаты, а затем скинула сапоги и легла на постель поверх покрывала. Очевидно, у меня было много времени для обживания в этом номере. И точно было время на сон – по крайней мере, до пяти часов пополудни.

Однако сон не стал для меня целительным.

…Я кричала и сопротивлялась, как раненый зверек. Такое несдержанное поведение, вне всякого сомнения, еще больше испортило мнение обо мне моей няни Бесси и поспешившей ей на помощь мисс Аббо. Обе старались как могли:

– Скрутите ей руки, мисс Аббо, несомненно, она бешеная кошка!

– Фи, мисс Эйр! Какой стыд! – возмущенно кричала старшая горничная. – Где это видано, где это слыхано – поднять руку на молодого господина, сына благодетельницы вашей? Разве забыли вы, что мистер Рид – ваш хозяин?!

– Мой хозяин?! – вскричала я. – Разве я прислуга, чтобы он был моим хозяином?!

– Да вы хуже любой прислуги! – грозно прикрикнула Бесси. – Прислуга работает в поте лица своего, как завещал наш Господь. А вы – дармоедка, трутень, сидящий на шее у благодетелей и ни за что получающий свой хлеб!

– Вы прескрытная и хитрая тварь, – ядовито добавила мисс Аббо. – Как только могли вы посметь поставить себя наравне с молодым господином и юными госпожами Рид?! Они богаты! А у вас ничего нет, и, как только мистер Рид станет хозяином дома, вы пойдете по миру, чтобы попрошайничать и собирать крохи еды из грязных канав! Лучше замолчите, посидите тут и подумайте о своем поведении!

Они вдвоем затолкали меня в комнату, как я ни упиралась, бросили на софу и заперли дверь.

В Красной комнате никто не жил. Лишь изредка она отпиралась и использовалась для размещения гостей, когда их случалось слишком много. Это была самая большая и роскошная комната в доме. И именно в ней девять лет назад умер мистер Рид.

В этой комнате он испустил дух. Здесь закатились его глаза, здесь остывающее тело лежало на богатом катафалке, и именно отсюда его понесли в церковь. С этого рокового дня Красная комната и была заперта, получив свою мрачную, мистическую славу.

Слуги шептались, что до них доносились странные звуки, будто бы иногда покойный хозяин тихо ходит по красному ковру. Я слышала, как мисс Аббо вполголоса рассказывала кухарке, что проходила мимо, неся стопку белья, и услышала, как за запертыми дверями Красной комнаты кто-то листает книги, шелестя страницами, и тяжко вздыхает. Вне всякого сомнения, это проявлял себя дух моего покойного дядюшки!

Комната была холодна, безмолвна и торжественно мрачна. Огромное старинное зеркало, пошедшее пятнами, находящееся между занавешенными окнами, лишь добавляло угрюмости общему интерьеру. Взглянув в отражение, я увидела маленькую тщедушную фигурку в темном платье, с бледным лицом и большими испуганными глазами. Так, должно быть, выглядят феи или эльфы из страшных сказок, рассказанных Бесси.

Сейчас эти темные глаза были наполнены слезами. Голова моя все так же болела, а кровь продолжала сочиться из раны. Но разве кто-то накажет за это Джона Рида? О нет! Наказана только я. Мне нет ни пощады, ни снисхождения.

Разум мой кричал, что это несправедливо. Доколе буду я терпеть унижения, понукания и побои? Не лучше ли и правда сбежать во время прогулки и умереть где-нибудь в канаве, подобно нищенке, которой я и являюсь?

Сердце мое разрывалось от горечи и боли. Будь жив мистер Рид, он никогда не позволил бы так обращаться со мной! Никогда не дал бы в обиду дочь своей родной сестры. Он был бы моей опорой и защитой.

Я моргнула, и слезы, на мгновение совершенно затуманив мой взор, скатились по щекам тяжелыми каплями. И вот тут в зеркале позади себя я увидела фигуру.

Мужчина, которого сложно было разглядеть в полумраке, внимательно смотрел на меня. Но я точно знала, что он мой покойный дядя, хозяин этого дома, мистер Рид. Сомнений быть не могло: он выглядел так же, как на портрете, висевшем в гостиной.

Я хотела закричать, однако голос не слушался меня, и мне удалось лишь схватить ртом воздух.

– Не бойся, возлюбленное дитя, – сказал призрак, не разжимая губ. – Ты не одна. Всякий раз, когда тебе будет трудно и одиноко, я приду и направлю тебя.

Озаренные фосфорическим блеском руки призрака опустились на мою голову, и я, задохнувшись от ужаса, упала без чувств…

…и в следующий миг распахнула глаза на постели в комнате отеля. Глубоко вздохнув и нервно поводя рукой по покрывалу, я нащупала тонкое шитье королевского герба. Солнце светило прямиком в мое окно. Я встала с кровати, которая проводила меня скрипом пружины, подошла к столу и взглянула на часы. У меня оставалось еще много времени. Квадратный конверт по-прежнему лежал на темной столешнице и ждал своего часа, которого в неведении обречена была ждать и я.

В дверь постучала горничная, известив о завтраке. Я впустила ее – невысокую женщину средних лет с добрым и миловидным лицом. Ее чепец был аккуратно приколот к прическе из кос, забранных на затылке в тугой узел. Я скользнула взглядом по скромному платью зеленого хлопка – вернее, бывшего когда-то зеленым, а теперь скорее серого, сохранившего первоначальную сочность цвета лишь в глубоких складках.

В руках женщины был поднос с моим завтраком. Она бесшумно поставила его на стол и присела в коротком книксене. Я поблагодарила и отпустила горничную, заверив, что больше мне ничего не нужно.

Глазунья из двух яиц, фасоль, плавающая в луже красноватой жижи, жареный бекон, одна сосиска и кусочек поджаренного хлеба. Что ж, почти full english breakfast, если только закрыть глаза на меньшее количество мясных продуктов и почти полное отсутствие овощей. Но сироте из приюта не пристало сетовать на скромную пищу. Я аккуратно размазала ножом масло по хлебу и сделала глоток чая с молоком. Он почти остыл.

Из окна открывался вид на передний двор и решетчатые ворота, за которыми бурлила оживленная улица. Сторож, впустивший нас в особняк ранним утром, стоял у ворот и смотрел прямо на меня. Поняв, что я увидела его, мужчина быстро отвернулся.

Поскольку я была одета, мне не понадобилось много времени, чтобы выйти на улицу. Я лишь достала из саквояжа черную пелеринку и надела на голову капор.

Передний двор украшали аккуратно постриженные клумбы с бархатцами и хризантемами. С двух сторон особняк обступили деревья, создавая естественную тень. Вынужденное пристанище мое казалось более приветливым при свете дня и звуках жизни, доносящихся из-за ворот, к которым я и направилась.

– Доброе утро, сэр. Вы знаете меня? – спросила я у сторожа.

– Да, мисс.

– Тогда что вы знаете обо мне?

Он задумался. Если ранним утром этот человек показался мне невзрачным, то теперь я разглядела его получше. Мужчина внимательно смотрел на меня из-под кустистых бровей, сжимая в руке старинную скверного качества трубку, которая была набита таким же скверным табаком, отравляющим воздух.

– Я ничего не знаю о вас, мисс, кроме того, что вы прибыли сюда сегодня перед рассветом.

– Знаете ли вы мужчину, который меня привез?

– О нем мне тоже ничего не известно, – ответил мой собеседник после двухсекундного молчания.

– Но вы наверняка должны знать, что это за место, – сказала я.

Сторож не произнес ни слова. Однако я не сдавалась и молча смотрела на него, ожидая ответа.

– Это достойное место, мисс, – наконец отозвался он. – Здесь никто не сделает с вами ничего дурного, будьте спокойны. Уж я прослежу.

Мужчина отвесил мне легкий поклон и жестом указал на открытую калитку. Я вышла на улицу, не получив ни одного вменяемого ответа на свои вопросы.

Лондон показался мне шумным и серым, несмотря на яркое солнце. Вошедшая в моду среди господ и дам черная ткань, показавшая себя невероятно практичной, тем не менее задавала траурный тон, словно все горожане направлялись на панихиду. Клерки, извозчики, сквайры, леди и джентльмены – все они были одеты в черное разных фактур, фасонов и дороговизны.

Таким образом, я органично влилась в их мрачную безликую волну. Если бы мне понадобилось спрятаться, лучшее укрытие сегодня вряд ли бы удалось найти.

Однако прятаться было не от кого. По крайней мере, мне стоило полагать так, пока не появились факты, свидетельствующие об обратном. Поэтому при первых же признаках опасности, выраженных в смутной тревоге, я устремилась к церкви, чья остроконечная крыша виднелась за домами.

В средневековых и готических романах герои часто находят ответы и указания в доме Господа нашего. И хотя жизнь моя даже отдаленно не походила на истории романистов, сейчас не было лучшей идеи, нежели пойти в церковь. Молитва могла ненадолго подарить свободу от воспоминаний, вновь обрушившихся на меня, и очистить разум.

Церковь Шордича помогла мне понять, что я нахожусь в районе Хакни. Не берусь судить о том, почему ту, что должна послужить Короне, поселили на востоке Лондона. Возможно, в этом есть свой, недоступный для меня смысл. А возможно, все упирается в невероятно скромный бюджет, который Корона выделила для своей покорной слуги. Простые решения зачастую самые верные, потому я решила остановиться на этом варианте и вошла в церковь.

Религиозна ли я? Ха, а может ли человек быть не религиозным в наше время? Может ли быть не религиозной женщина? Верую ли я в Спасителя нашего, который принял смерть за грехи наши и на третий день воскрес? Я даже не смею подвергать это сомнениям…

Сев на скамью и подняв голову, я взглянула на массивное распятие. Спаситель, вырезанный из дерева в полный человеческий рост, висел на кресте, склонив голову. Его глаза были закрыты, а лоб изрезали глубокие морщины, свидетельствующие о невыносимых муках, которые выпали на его долю. Из пробитого бока вытекали «капли крови».

Только вчера я видела, как оборотень превращается в прекрасного мужчину, перед тем как умереть. Тело обретает идеальные формы и пропорции, сгорбленная спина распрямляется, шерсть словно растворяется в воздухе, оставляя после себя лишь легкий запах. Грудь ровно поднимается при вдохе, а затем замирает навсегда, ибо освобождение от звериной крови дарит лишь смерть.

Тремя днями ранее на моих глазах мать, обратившись в зверя, погубила собственных детей. Малыша в колыбели она просто разорвала на части и съела, измазав шерсть на морде его кровью. А двух старших детей искусала и искалечила. Мне пришлось убить всех троих: даже невинные дети, обратившись в зверей, со временем гарантированно стали бы смертоносной силой тьмы.

Верю ли я в Бога? Да. И знаю, что Бог умер. Может быть, какой-нибудь мыслитель когда-то осмелится заявить об этом, и тогда люди ужаснутся. Но мне надлежит молчать. По крайней мере, пока люди неотличимы от зверей без обличающего света луны…

Закончив короткую молитву, я направилась на выход и столкнулась с викарием прямо в дверях.

– Благословите, святой отец, – привычно склонившись в книксене, сказала я, поцеловав ему руку.

Викарий оказался молод. Будь я безрассудна и полна идей из романтической литературы, то непременно влюбилась бы в его недоступную красоту, волной уложенные черные волосы, четкий контур губ и ясные серые глаза, с теплотой смотрящие на меня.

Однако от подобной опрометчивости меня удерживали и собственное здравомыслие, и его церковный сан, и знание: грань между человеком и зверем так условна, что ни религия, ни красота, ни добрый нрав не могут гарантировать ничего! Маски сорвет лишь ночь.

Свернув на Хакни-роуд, я огляделась и, подумав, пошла вперед, вовремя отойдя в сторону, чтобы пропустить телегу. Если мне повезет, смогу купить хлеба и сидра у уличных торговцев. Если не повезет – хотя бы осмотрюсь.

Неизвестно, сколько времени придется провести мне здесь и что поджидает меня на этих улицах. Вот сейчас кэб, пронесясь мимо, обрызгал меня, зацепив колесом грязь из колеи. Конечно, после годов Великого Зловония появились новые законы, воспрещающие сливать нечистоты на улицы и держать выгребные ямы во дворах. Но современная им альтернатива – «унитасы» – настолько дорога и порой неудобна в использовании, что жители города предпочитают платить золотникам и сверх того уплачивать штрафы в казну.

В общем, на моей юбке может быть субстанция какого угодно состава. По возвращении в отель придется хорошенько заняться чисткой, впрочем, как и всегда.

Мальчишки-газетчики, полагая, что женщины газет не читают, обходили меня стороной, не забывая погромче кричать последние новости. Я даже попыталась послушать их, однако не почерпнула ничего интересного из рекламных криков. К счастью, здесь не было цветочников, продающих маленькие букетики камелий, бархатцев или фиалок. Эти мальчишки бегают за женщинами и буквально вкладывают в руки цветы, пытаясь заработать свой хлеб.

За мрачным домом, оставшимся позади, я увидела невысокое, в два этажа, здание, отходящее чуть вглубь от основной линии строений на улице. Мало чем привлекающее внимание, оно походило на любую чайную, которых в Лондоне насчитывалось уже более двадцати. На фасаде, прямо над входной дверью, были вырезаны три буквы: “A. B. C.”.

Оглядевшись по сторонам, чтобы не попасть под копыта лошади, запряженной в повозку или управляемой всадником, я перебежала улицу и вошла внутрь.

Любой, не слышавший об этом месте, мог бы рассмеяться и закрыть эти записи, обвинив меня во лжи. Возможно ли, чтобы женщина одна, без сопровождения мужа, отца или брата, вошла в заведение? Нет, это положительно невозможно и, более того, неслыханно!

Но только не для чайных “A. B. C.”.

Я читала об этих местах в газете, однако не бывала в них никогда. Они были опережающей свое время выдумкой руководительницы «Аэрейтед Бред Компани». Именно эта женщина, традиционно предпочитавшая оставаться безымянной, ввела четкие правила для своих заведений: принимать одиноких женщин без лишних вопросов и осуждений!

Внутри чайной стояли маленькие столики на два стула под белыми скатертями. Мое внимание привлекли также зеленые габардиновые обои с бронзовым орнаментом в стиле ампир. Светильники, на две большие свечи каждый, крепились между окнами и сейчас были погашены.

Улыбчивая леди в черном платье и коротком белом переднике с рюшами поправила на голове кружевной чепец и, кивнув мне, указала на свободный стол. Я развернула стул так, чтобы обозревать помещение на случай внезапного нападения или любой иной опасности, и села, расправив складки на юбке.

Всё. Что у вас в меню?

Другая девушка, в таком же черно-белом наряде, не дожидаясь моего решения, подошла и поставила на стол маленький чайник и одну чашку с такой крошечной ручкой, что даже тонкие пальцы аристократок не смогли бы легко удерживать ее. В “А. B. C.” любой посетитель бесплатно угощался чаем. Есть ли выгода от подобной добродетели в таком районе, как Хакни? Ох, весьма сомнительно, однако размышлять об этом не мне.

Спросив, чем я могу дополнить свое утреннее чаепитие, я выбрала кекс и, оставшись в одиночестве, огляделась. За дальним столом, в самом углу, сидел молодой мужчина. Рядом с ним вполголоса вели беседу юная девушка и пожилая дама. Видимо, добрый сын сопроводил сестру и мать в чайную, уделив время семейному завтраку. Читатель мог бы возразить, что юная девушка является женой этого молодого человека, и я бы поспешила согласиться с этим допущением, если бы не семейные черты, присущие всем троим: вздернутые носы и выдающиеся острые подбородки.

Мне принесли десерт. Поскольку до Рождества было далеко, в кексе не оказалось ни изюма, ни орехов – лишь тесто и сахар. Последнего, впрочем, тоже не было добавлено щедро, поэтому десерт мой на вкус был почти несладким.

– Доброе утро, мисс. Вы завтракаете в одиночестве? Могу ли я составить вам компанию? – раздался тихий голос, и, подняв голову, я увидела перед собой милую девушку лет двадцати, с темными кудряшками, слегка выбивающимися из-под шляпки, и живыми, пытливыми глазами.

В заведении было по меньшей мере еще три свободных столика. Но я кивнула, указав на второй стул. Если мы, женщины, будем сторониться друг друга, то как нам выжить?

Девушка улыбнулась, не разжимая губ, и мягко опустилась на стул, шелестя юбками несколько старомодного платья. Спустя минуту перед ней поставили такие же чайник и чашку.

– Благодарю, что изволили скрасить мое одиночество, мисс… – Я вопросительно посмотрела на девушку.

– О, это я благодарю вас, что не погнали меня прочь! – тихо хихикнула она. – Меня зовут Шарлотта. Считаю, что женщинам при знакомстве вне мужского круга важнее называть свое имя прежде фамилии, ведь именно имя наше принадлежит нам, в то время как фамилия – достояние нашего отца или мужа.

Я приподняла бровь, оценивая внезапную утреннюю философию незнакомки, и назвала свое имя.

– О, Джейн, не правда ли, мило, что можно прийти сюда и встретить совершенно незнакомую женщину, с которой, быть может, не довелось бы никогда пересечься в иных обстоятельствах? Ведь вы не бывали в Йоркшире? Я из Йоркшира.

Она трещала как белка. Рассказала мне, что живет в семье священника. Что брат ее в компании двух других сестер отправился куда-то по деловому вопросу, который пока просил ни с кем не обсуждать, а она осталась здесь, зашла в собор (и как мы там не встретились?), а потом нашла это место.

Нет, я никогда не была в Йоркшире. А еще не верю в случайные встречи.

Так как Шарлотта ничего не заказала, я разделила с ней кекс. Рассказывать незнакомцам о своей жизни не входит в мои привычки, поэтому я слушала странную собеседницу. Она восхищалась романами мистера Теккерея и, кажется, знала их все наизусть. А потом вполголоса продекламировала мне стихи своего брата. Стихи оказались настолько ужасны, что я предпочла бы читать псалмы, ненавидимые мною с детства, однако поблагодарила за оказанное удовольствие и похвалила слог.

Внезапно девушка вскочила и засобиралась уходить, сославшись на дела и время: наверняка сестры и брат-стихотворец уже заждались ее. Я пожелала Шарлотте доброго дня.

– Остерегайтесь смотрящих в спину, мисс Джейн, – бросила она вместо прощания, туго завязывая пелерину.

– Что?..

– Мистер итальянец не зря назвал вас проницательной особой.

– Откуда вы меня знаете? – Я встала и позволила себе говорить громче, чем полагается благовоспитанной женщине. – Кто вы? Как ваша фамилия?

Но Шарлотта лишь улыбнулась, подмигнула и вышла вон под звон дверного колокольчика.

Опустившись обратно на стул, я сделала глоток остывшего чая и, достав из кармана юбки блокнот и карандаш, написала в самом верху чистой страницы: «Шарлотта» – и поставила вопросительный знак. Очень большой и изогнутый, горбивший спину, как зверь, склонившийся над своей жертвой.

Сделав отступ, я отметила ниже еще и таинственного «мистера итальянца». Этот загадочный человек должен быть знаком и с Шарлоттой, и со мной. Однако я знала лишь одного итальянца, от мыслей о котором по спине пробежали мурашки. Мистер Брокколихат.

Глава 3

Впервые я имела удовольствие познакомиться с мистером Брокколихатом вскоре после встречи с призраком дяди Рида, явившимся мне в Красной комнате.

Говорят, что меня вынесли оттуда без чувств и в течение дня я металась в беспамятстве. Должно быть, состояние мое вызывало такую тревогу, что мистрис Рид даже решилась пригласить доктора. Я слышала, как доктор, осмотрев меня и выйдя за двери, говорил ей, что больной требуется покой. И поскольку доктор стоил дорого, мистрис Рид сочла необходимым выполнить его рекомендации. Поэтому целых шесть дней никто не распекал меня, и даже кузен Джон, однажды ворвавшись в мою комнату со злобным оскалом, был немедленно выдворен оттуда бдительной хозяйкой дома.

Бесси и мисс Аббо были добры и ласковы ко мне, приносили десерты с общего стола, наливали свежий чай при первой возможности и говорили, как я мила и послушна. Однако забота и ласка запоздали и не могли уже отогреть моего сердца.

Помню, как, сидя в комнате прислуги, куда была перенесена моя постель, читала я «Жизнь оборотней и вурдалаков», но теперь книга эта не вызывала во мне живого интереса, не разжигала детское воображение. Она казалась жутким сборником страшных историй, лишающих всякой надежды и жажды жизни. Я захлопнула книгу и положила на стол подле нетронутых утиного паштета и белого хлеба, принесенных мне к ужину.

Бесси меж тем навела порядок в комнате, вымыла руки и, открыв в комоде ящик, наполненный разными блестящими обрезками, принялась мастерить новую шляпку для куклы Джорджианы. По обыкновению, она всегда сопровождала это занятие простонародными песнями, и тот день не стал исключением:

– Платье изорвано, ноги босы и разбиты.
Долго брела я одна меж лесов и болот.
Звезды с луною дождливыми тучами скрыты.
И сиротка по узкой тропинке идет вперед.

О, за что, злые люди, меня от себя вы погнали
В непроглядную ночь, по которой так страшно идти?!
Только кроткие ангелы Божии в светлой печали
Берегут сироту на тяжелом ее пути.

Ветер бьет мне в лицо, треплет волосы, студит пальцы.
Нет ни звездочки в небе, осенний тяжел небосвод.
Милосердие Бога – спасение для скитальцев,
Он надежду дарует в дороге и сил придает.

Если кану в холодную бездну в сыром болоте
Или шею сверну, шаг неверный ступив на мосту,
И тогда мой Отец не оставит меня в заботе —
На груди своей Он навсегда приютит сироту.

Когда на следующий день доктор пришел, чтобы поговорить со мной, проникнувшись его доверием и вконец измучившись от тоски, снедавшей меня, я открылась ему, высказав все, что копилось на душе: что нет у меня родного человека, который любил бы меня, что жизнь в доме этом для меня – мука и я бежала бы отсюда куда глаза глядят.

Не забыла я упомянуть и про убийства животных на дворе нашем, и про звериный рык, доносящийся из детской моих кузин, и про волчий оскал изводящего меня Джона Рида. Последнее расстроило доктора. Он приказал слугам напоить меня успокоительным чаем и ушел. Однако коляска его выехала за ворота только спустя час с четвертью. Значит, все это время он говорил с моей тетей. И говорил, очевидно, обо мне.

Прошло еще несколько дней, во время которых жизнь моя была так же спокойна и безрадостна. Элиза во дворе кормила своих кур и гусей – занятие, которому она отдавалась с хищным упоением. Мистрис Рид рассказывала гостям дома, что ее нежная дочь делает это с целью коммерции – чтобы продавать яйца да тушки птиц.

Гости умилялись и прочили мисс Рид большие успехи в торговых сделках, однако всем в доме было известно, для чего на самом деле она откармливает птицу… Иногда по ночам куры и гуси тревожно вскрикивали, а затем наступала мертвая тишь. Не каждый раз утром садовнику удавалось успеть замести кровавые перья, пока никто не выглянул в окно.

Наблюдая за кормлением несчастных белоснежных кур с красными гребешками, я увидела, как во двор въехала коляска.

К тому времени прошло без малого три месяца, как меня ни разу не вызывали к мистрис Рид. Однако вбежавшая в комнату Бесси, коротко проворчав о моей неряшливости, сорвала с меня передник, спешно умыла меня, обтерев лицо и руки полотенцем, расчесала волосы и, потуже затянув корсет, вытолкала за двери, объявив, что меня давно дожидаются в столовой.

– Вот эта девочка, – сказала мистрис Рид, как только я вошла в столовую.

Тетя сидела у камина, а напротив нее стоял мужчина – высокий, худой, закутанный в соболиную шубу. Лицо его было словно вырублено в дубе грубым инструментом. Скульптор, создававший эти черты, не счел нужным потратить время на более тонкую работу. Черные густые волосы господина были кудрявы и непокорно торчали вверх.

Я могла бы даже поразмышлять, что ввиду этой особенности гость мистрис Рид не имел возможности носить никакого другого головного убора, кроме высокого цилиндра, который он сейчас держал в руках, однако таким размышлениям мне довелось предаться позднее, так как мужчина с презрением осмотрел меня с ног до макушки.

– Как вас зовут, девочка? – с легким акцентом спросил он.

– Джейн Эйр, сэр.

Разговор с этим господином не задался. Он спрашивал, хорошая ли я девочка, а меж тем я прекрасно понимала, что мистрис Рид уже успела очернить меня в его глазах. Странный человек долго рассказывал, что нет ничего хуже дурного ребенка, а особенно дурной девочки, и принялся пугать меня адом.

– Что вам нужно делать, чтобы избежать вечных мук в аду?

– Полагаю, быть здоровой и не умирать, – ответила я, и высокий господин хмыкнул.

– В своем письме, мистер Брокколихат, я сообщала вам, что девочка эта не отличается добродетелями, – сквозь зубы заявила мистрис Рид. – Поэтому я прошу вас: как только она поступит в школу под ваше покровительство, пусть надзирательницы будут особенно строги к Джейн и по возможности в случае порки дают ей на четыре удара розгами больше, чем это полагается для остальных воспитанниц за схожие проступки: по одному удару за меня, моего сына и двух моих прекрасных дочерей. Мы так настрадались от ее пороков, что подобная плата была бы справедливой.

– Всенепременно, – заверил джентльмен. – Можете не сомневаться, что ваше особое пожелание будет исполнено исключительно аккуратно. Но позвольте же спросить, мистрис Рид: какие пороки присущи этому созданию?

– К великому моему сожалению, пороки эти чрезвычайно разнообразны и так многочисленны, что перечислить их все будет затруднительно, – важно ответила моя тетя. – Девочка эта лжива и двулична, воровата и склонна к интриганству и кровавой жестокости. Третьего месяца она жестоко избила моего сына Джона и, если бы слуги наши не бросились на помощь, обязательно убила бы его.

– Это ложь! – крикнула я.

– Вот видите, к тому же смеет перебивать почтенных людей и повышать голос на тех, кто благоволит ей. А ведь я, Джейн, всей душой переживаю за будущее твое и забочусь о твоей доле, – наставительно сказала она. – В продолжение, мистер Брокколихат, должна заметить, что она дерзка и непослушна. Горько признавать, что от сестры моего возлюбленного почившего мужа родился такой гнилой плод. Мне совестно, что я не смогла своими силами искоренить все зло из сердца этой девочки. Однако я верю, что вашим надзирательницам и учительницам, обладающим несравнимо бо́льшим опытом, удастся вычистить эту гниль, даже если придется, буквально выражаясь, вырезать ее острым ножом.

Я слышала об ужасных легендах о безымянном сиротском приюте для девочек, откуда воспитанницы выходили во взрослый мир со шрамами на лицах и руках, словно бы несчастных резали или собаки рвали. Неужели меня хотят отправить туда?

Когда мистер Брокколихат уехал, мы с мистрис Рид остались одни и за несколько минут не сказали ни слова. Она была занята вышиванием, а я рассматривала ее. Мистрис Рид выглядела сильной женщиной для своих тридцати семи лет. Невысокая и широкоплечая, несколько полная, однако то не было излишней, болезненной полнотой. Широкое лицо утяжеляла крупная, выдающаяся вперед нижняя челюсть. Тем не менее нос и рот были правильной, классической формы.

К тому же она всегда со вкусом одевалась и укладывала волосы. Осанка ее была королевской.

Мистрис Рид всю жизнь отличалась отменным здоровьем, как и ее дети. Не было случая, чтобы они чем-либо болели. Она исключительно аккуратно и талантливо вела хозяйство, руководствуясь строгим расчетом и являясь примером для всей округи.

Итак, я долго всматривалась в ее лицо. В руках моих был томик «Детского наставника», врученный мне мистером Брокколихатом, – трактат о внезапной смерти лгуньи, который я должна была прочесть в назидание.

Душу мою жгли воспоминания о строгих увещеваниях этого господина и о бессовестной лжи моей тетушки. То ли рыдание, то ли крик готовы были вырваться из моей груди, и я шумно втянула ртом воздух. Мистрис Рид подняла на меня взгляд.

– Ступай в детскую. Ты больше не нужна, – сказала она и вновь принялась за работу.

Я встала, однако не смогла уйти. Слова полились из меня, будто бурный поток, который было не остановить.

– Тетя, я не лгунья и не двуличная! Если бы я была лгуньей, то сказала бы сейчас, что люблю вас. Но взгляните: я заявляю легко и смело, что ни к кому на свете не испытываю таких отвращения и ненависти, как к вам и вашему сыну, Джону Риду! Эта книга про лгунью мне не нужна, можете отдать ее своим дочерям, вот кто настоящие лгуньи!

Мистрис Рид смотрела на меня прямо, почти не моргая.

– Ты все сказала? – спросила она ледяным тоном.

– О нет, не все! – подстрекаемая таким вопросом, выпалила я. – Еще я скажу, как счастлива, что вы мне не родственница. Больше никогда, до последних дней своей жизни, я не назову вас тетушкой! И где бы ни спросили меня, как вы со мной обращались, везде и всем я отвечу, что вы обходились со мной жестоко, что вы, будучи зверем, не способны на человечность, как и ваш сын, и ваши дочери! Что…

– Как ты смеешь говорить такое, Джейн Эйр?!

– Очень просто! Думаете, я слепа и нет во мне чувств? Думаете, могу я жить без любви? Думаете, не знаю, кто убивает кур, сначала любовно взращивая их собственными руками? Думаете, не понимаю, что, как только Джон Рид появился здесь, на дорожках стали находить собак с выпущенными кишками и обглоданных до костей кошек? Знайте же, что во мне бьется любящее сердце, способное к благодарности и молчанию. Однако молчания вы недостойны, поскольку лишены сострадания и не выполняете завещания своего мужа, который наказал вам заботиться обо мне!

Прежде чем я закончила, грудь моя переполнилась торжеством и восторгом от первой моей победы, ведь мистрис Рид испугалась и бросила свое вышивание, вскочив на ноги.

– Что с тобой, Дженни? – спросила она, всплеснув руками. – Ты вся дрожишь. Не хочешь ли выпить воды?

– Благодарю, мистрис Рид, не нужно.

– Может, ты все же чего-то хочешь, Дженни? Поверь, я искренне хочу быть твоим другом!

– Неправда, мистрис Рид! Вы объявили тому господину, что я лживая и двуличная, что у меня несносный характер. Теперь я расскажу всем, какая вы женщина, что вы из себя представляете!

– Дженни, ты не понимаешь таких вещей ввиду своего нежного возраста, – мягко сказала она. – Недостатки детей всегда следует искоренять.

– Обман и двуличие – не мои недостатки, мистрис Рид, а ваши! – с исступлением закричала я, размахивая руками.

– Милая моя Дженни, ты так раздражена, ступай в комнату, отдохни немного.

– Я для вас не милая! И отдыхать не хочу! Я желаю, чтобы вы поскорее отослали меня в школу, ведь дом ваш мне так же ненавистен, как и вы. И не называйте меня Дженни, вы не обманете меня притворной лаской.

– В самом деле, нужно побыстрее отправить тебя в школу, – пробормотала она и вышла прочь из залы.

Погода была отменной. Я оставила в чайной пару монет, хотя женщинам не подобает оставлять чаевые. Но что же делать работникам чайной? Должно быть, они и так перебиваются с хлеба на воду. Оставить их без поощрения – большее из зол, поэтому я выбрала зло меньшее и, совершив его, вышла на улицу.

Моей новой знакомой нигде не было видно. Решив, что разумнее всего купить хлеба, яблок и вернуться в гостиницу, я перешла дорогу и свернула за угол. Там и правда стояли торговцы, предлагавшие фрукты. Выбор был невелик, однако мелкие и невзрачные яблоки определенно лучше, чем ничего, поэтому я молча расплатилась с торговкой и, осматриваясь в поисках хлебной лавки, побрела вперед, но не успела сделать и десятка шагов, как в меня влетел ребенок. Тут же его за шиворот поймала грубая женская рука и, подняв над землей, начала трясти как грушу.

– Волищ-щ-щ-щка, волищ-щ-щка! – кричала женщина, злобно улыбаясь лишенным части зубов ртом.

– В чем дело? – спросила я. – В чем виноват этот ребенок?

– Этот поканец уклал леденец! Волищка! Вот ты и попался! Сдохнещ-щь в ляботном доме!

Я выудила из кармана несколько монет, по меньшей мере вдвое больше, чем должен стоить леденец на палочке, и отдала женщине. Торговка усмехнулась, что-то пробормотала и, погрозив беспризорнику кулаком, удалилась. Ребенок, вжав голову в плечи, рванул с места, но я крепко ухватила его за рукав растянутого пиджака, великоватого эдак размера на три.

– Не сдавайте меня в работный дом! – пискнул беспризорник. – Я не украл этот пиджак, он ничей, я его нашел.

– Я никуда тебя не сдам, – ответила я, отходя в сторону. Прилично одетая женщина и оборвыш привлекали слишком много внимания. Мы встали под крышей мясной лавки, убедившись, что с нее не капает. – Сколько тебе лет?

– Девять.

– Есть ли у тебя родители или близкие? А быть может, и дальние родственники, которые могут позаботиться о тебе?

– Нет родителей, – еще ниже опустив голову, ответил он. – А родственники… тоже нет.

Я не стала задавать лишних вопросов, потому что знала, как тяжело отвечать на некоторые из них.

– Вам-то что? – с вызовом спросил мальчишка, вновь безуспешно пытаясь вывернуться из моих рук.

– Я хочу помочь.

– Вы уже помогли, – сказал он и, достав из кармана облепленный крошками леденец, протянул его мне. – Вот, это ваш, вы купили.

– Я купила его тебе.

– И что теперь? – огрызнулся воришка. – То есть спасибо! Я не просил. Но спасибо. Теперь идите своей дорогой, мистрис.

– Пойду, – согласилась я. – Если ты обещаешь не воровать.

– А как жить?

– Знаешь, где дом с желтым балконом?

Он кивнул.

– Найди меня там. Только не попадайся на глаза сторожу.

Я разжала пальцы, и мальчишка выскользнул из моих рук, как юркая крыса, скрывшись в ближайшей дыре в заборе.

Внезапно где-то с другой стороны раздался женский крик. Рынок на мгновение затих, а затем зашумел и заволновался. Некоторые торговцы, прихватив свой товар, побежали в ту сторону, откуда кричали. «Может ли любопытство быть дороже денег?» – спросит меня читатель. Могу заверить, что часто оно становится дороже самой жизни.

Пройдя через ряды плетеных корзин и скарба старьевщиков, продававших все, что могло попасться им под руку, я попала в подворотню. В ноздри ударил затхлый воздух, пропитанный запахом мочи и кислого сидра. Пришлось подобрать юбку повыше, чтобы не запачкать ее еще больше.

Когда я вышла из подворотни на улицу, на меня посмотрела лошадь. Я встретилась с ней глазами. Она лежала, повалив телегу, в которую была запряжена, тяжело дышала и жадно искала хоть кого-нибудь, за кого можно уцепиться взглядом. Поняв, что я смотрю на нее, лошадь жалобно заржала. Изо рта и ноздрей животного хлопьями выходила розовая пена.

– Бешеная, бешеная, – шептали люди и боязливо расходились.

Пора было уходить. Я могла бы достать револьвер и пристрелить несчастную, чтобы прекратить это. Ночью я бы сделала именно так. Но при свете дня… Увы, я всего лишь женщина. К лошади уже бежали констебли. Оставалось надеяться, что они избавят ее от мучений как можно быстрее.

Четвертого дня я читала в «Таймс» о любопытных опытах некоего месье Пастера из Парижа. Он уверяет, что бешенство, которое, как известно, смертельно для всех, кто поражен им, можно излечить. Этот господин проводит опыты, тратя собственные немалые средства, поскольку научное сообщество считает его смешным чудаком. Я же считаю, что бешенство и оборотничество, ставшее проклятием нашей нации, родственны и даже, возможно, являются двумя проявлениями одного недуга.

Из этих мыслей меня выдернула тревога. Я как будто ощутила чей-то взгляд, обращенный на меня сзади.

«Остерегайтесь смотрящих в спину», – вспомнились мне слова Шарлотты. Я резко обернулась. Позади меня шумела улица, двигались повозки, ходили люди. На перекрестке остановился кэб. Дворняга с рваным ухом перебежала дорогу.

Солнце скрылось за тучи, внезапно пришедшие с Темзы. Того и гляди пойдет дождь. Пожалуй, пора возвращаться, утро было насыщенным. И навело на разные мысли…

Благополучно добравшись до отеля, я поздоровалась с регистратором в приемной, выдавшим мне ключ, и прошла в свой номер. На столе все так же лежало письмо, ожидающее своего часа. Что ж, есть одно безотказное занятие, которое помогает скоротать долгие часы бессмысленного ожидания.

Я достала из саквояжа свой инструментарий и разложила его на кровати. Подготовка оружия – лучшее, что можно придумать для успокоения, когда даже молитва не помогает.

Протереть клинки сухой тряпкой, избавив их от пыли. Смочить чистую ткань японским маслом камелии, которое настолько дорого, что каждую его каплю я ценю на вес золота. Аккуратно смазать оружие и ножны. А спустя несколько минут отполировать до блеска кусочком сухого войлока.

Говорят, что некто мистер Чезбро, химик, научился получать петролеумное желе², и якобы средство это столь дешево и эффективно, что в кратчайшие сроки заменит собой и масло камелии, и всякие другие масла, которые не идут в пищу. Если только господин химик получит патент…

При моей профессии – ну или, по крайней мере, по роду моей деятельности – мне было жизненно необходимо иметь лучшее оружие. Но если ножи и кинжалы ковались из великолепной британской стали и декорировались серебряной всечкой, то два пистолета я заказывала из Бельгии, и пусть это обошлось в круглую сумму, но они были великолепны!

Шпилечные револьверы господина Лефоше отличались простотой механизма, надежностью в стрельбе и похвальной точностью. Я никак не могла разгуливать по Лондону с охотничьим ружьем или армейской винтовкой за плечами. Большой длинноствольный револьвер прекрасно уживался в набедренной кобуре под фальш-юбкой. Маленький карманный можно было уместить в дамском ридикюле.

В случае непредвиденной опасности я буду палить с двух рук на расстоянии и в упор, а двенадцать серебряных пуль остановят любого оборотня, будь он хоть со слона величиной. Курьер, доставивший посылку из Бельгии, также вручил мне письмо с рекомендациями от техников завода Лефоше по уходу за оружием.

В частности, там был оригинальный совет: в случае отсутствия специальных масел смазывать рабочий механизм собственным жиром. Не спешите смеяться, читатели мои, речь лишь о том, что у нас на носу всегда есть тончайший слой выступившего жира, и если потереть части револьвера о нос, то мы получим смазанное оружие. Я проверяла, это действительно так.

Закончив свой ежедневный уход за оружием и расположившись за столом, я открыла блокнот с записями. Всю обратную дорогу чувствуя спиной чей-то взгляд, трудно было не бежать со всех ног, однако самообладание – одна из лучших добродетелей. Теперь, сидя в комнате, двери которой были предусмотрительно заперты мною на ключ, отступив еще три дюйма³ от имени Шарлотты, я записала ее предостережение о смотрящем в спину. Ну и что бы это могло значить?

Отдельные фрагменты мозаики не складывались ни во что, оставаясь темными пятнами и на страницах, и в моей голове. Поэтому я составила список всего, что требуется восполнить для моего дела, и подсчитала примерную сумму, которую затрачу на покупки. Благодаря вчерашнему ночному заказу у меня хватало средств, чтобы еще по меньшей мере неделю не думать о куске хлеба или экономии патронов.

Небольшие круглые часы на стене пробили пять. Я взяла нож для бумаг и вскрыла конверт. На сложенном вдвое листе бумаги было написано лишь одно слово: «Колотильщик». Из моей груди вырвался тяжелый вздох. Только не это… Я могу убивать перевертышей и оборотней, но чтоб уничтожить самый страшный городской кошмар? Этого ждет от меня Букингемский дворец?!

История о Колотильщике будоражит умы лондонцев уже без малого три, если не четыре года. Даже в школе мы слышали о нем, хотя в наше захолустье редко добирались сплетни из столицы. А о том, где кончалась сплетня и начиналась жуткая правда, не знал никто.

Начать рассказ следует с того, что однажды ранним утром один непослушный мальчик, отказывавшийся рано вставать на работу, перевернулся на бок, отодвинулся на край матраса и, накрывшись одеялом, продолжил спать, игнорируя стук трости колотильщика. А в следующее мгновение в его плоть вонзились волчьи зубы.

Детка, детка, прощай,
Если лег ты на край.
Нападет серый волк
И укусит за бок.
Его зубы остры,
Его лапы быстры.
Унесет в темный лес
И под ивою съест.
Мать от горя больна.
Ночью светит луна,
Плачет ива: бай-бай,
Засыпай, засыпай.

Так поют матери своим детям каждую ночь. И ждут Колотильщика перед рассветом.

Следует сказать, что колотильщики – это обыкновенные люди, зарабатывающие свой хлеб неблагодарным трудом: разве кто-то может быть рад, если в столь ранний час его разбудят стуком трости в окно? Те же люди, которые и платят колотильщикам за работу, по утрам осыпают их проклятьями и угрожающе потрясают кулаками. Колотильщики же с пониманием относятся к грешной человеческой природе и прощают всю недоброжелательность за скромную плату.

Но тот, кого мне «заказал» дворец, – фигура иного порядка. И ни один лондонец никогда не сможет узнать, какой именно колотильщик стучит в его окно – настоящий или тот, другой… Поэтому легенда эта и наводит ужас на всех жителей города.

Я налила в стакан воды из графина и сделала большой глоток. Скажу откровенно: история о Колотильщике казалась мне простой сказкой, основанной на суевериях и методах воспитания непослушных детей. Оборотни редко нападают перед рассветом. К тому же, разумеется, зверю нет никакого дела до того, лежит ли его жертва на краю, по центру кровати или вовсе бодрствует, как и до сословия и материального положения ее, пола и возраста.

Не думаю, что Короне известно о повадках вервольфов меньше, чем мне, посему подобный заказ показался мне крайне странным. Так как в письме не было указано ни даты, ни времени, я заключила, что к выполнению следует приступать незамедлительно. То есть сегодня перед рассветом я должна отправиться на поиски Колотильщика.

Как только я решила, что необходимо поспать перед тяжелой ночью, в дверь постучали. Подумав недолго, я поднялась и, открыв дверь, увидела на пороге мистера Брокколихата.

– Уже познакомились с Шарлоттой, мисс Эйр?

Глава 4

Был серый и туманный вечер. Я поняла, что мы уже далеко от Гейтсхеда и его обитателей. Бесси, проводившая меня в дилижанс, даже всплакнула на прощание, а прежде крепко обняла меня. Только по ней я буду скучать, изгнанная и отвергнутая.

С наступлением сумерек мы спустились в лесистую и темную долину, и я, задремав было, прислонившись плечом к стене, услышала за окном дилижанса звериный рык. Вскочив на ноги, я бросилась от окна подальше и затряслась от страха. Кондуктор – суровый мужчина в форменной одежде – порекомендовал мне успокоиться и сесть на место, заверяя, что звуки эти – лишь ветер, завывающий между деревьями.

Однако я отчетливо слышала вой и рык живых существ. Сев обратно к окну, я отодвинула занавеску и стала вглядываться в ночной пейзаж. Дилижанс подпрыгнул на кочке, и в этот момент с моим окном поравнялся зверь. Он был похож на черную тень, и лишь глаза его сверкали красным. Я быстро задернула занавеску и, сев прямо, закрыла глаза, обдумывая свое положение.

Что, если мстительная мистрис Рид распорядилась, чтобы меня вышвырнули из дилижанса прямо в этой долине? Что, если буквально сейчас сильные мужские руки схватят меня за плечо и, открыв дверь, вытолкнут в ночь, на съедение жутким волкам? Ах, и зачем я осмелилась высказать тете все слова, которые горели в душе моей?! Бесси, милая Бесси, твое объятье – последнее тепло, которое досталось моему бедному сердцу. Клянусь, что, раздираемая волкодлаками, я буду молиться о твоей душе…

Так думала я, однако дилижанс продолжал двигаться дальше, и никто не подошел ко мне, чтобы высадить по пути.

Когда экипаж наконец остановился и кондуктор открыл двери, перед нами показалась служанка.

– Едет ли здесь девочка, которую зовут Джейн Эйр? – спросила она.

– Я здесь, – ответила я. Меня высадили, поставили на землю мой чемодан, и карета сразу же двинулась дальше.

Утомительное, долгое сидение на месте, шум, постоянное качание дилижанса, страх и рваные сны окончательно лишили меня сил и самообладания. Руки мои дрожали, зубы стучали. Через отворенные ворота, с трудом различимые во тьме, служанка провела меня во внутренний двор, в котором располагались несколько домов. В окнах горел свет. Проводив меня через темную галерею в натопленное помещение, служанка удалилась, и я осталась одна возле камина, с наслаждением протянув к нему руки.

Оглядевшись вокруг, я отметила стены, оклеенные бумажными обоями, восточный ковер, занавеси и мебель из красного дерева. Было очевидно, что это приемная или кабинет. Для придания уюта на стене висела картина, и едва я принялась изучать ее, как в комнату вошли две женщины. Первая – стройная высокая дама в черном платье, со смоляными волосами и бледным лицом. Она кутала плечи в шаль, и походка ее свидетельствовала о величавости и достоинстве.

– Таких маленьких детей не следует посылать в одиночестве в дальнюю дорогу, – сказала дама, поставив свечу на стол и внимательно рассматривая меня. – Девочке необходим отдых, нужно срочно уложить ее в постель. Устала ли ты, дитя? – спросила она, положив руку мне на плечо.

– Устала немного, мистрис.

– И конечно, ты голодна, – с пониманием заключила она. – Прикажите дать ей ужин перед сном, мисс Миллер.

– Да, мисс Темпль, – сказала мисс Миллер, коренастая женщина с седеющими волосами, одетая несколько попроще.

– Должно быть, ты впервые покинула родителей, детка, чтобы поехать в школу?

Я ответила ей, что у меня нет родителей. Женщина спросила, давно ли они умерли, сколько мне лет, как мое имя, умею ли я читать и писать, способна ли к вышиванию. После чего погладила меня по волосам, выразив надежду, что я буду доброй девочкой, и вышла из комнаты.

– Даже если вы будете, застыв, стоять на пороге, я все равно не приму вас за статую, мисс Эйр, – продолжил мой гость. – Полагаю, вы уже открыли письмо?

Я отошла в сторону, и мистер Брокколихат вошел в комнату, держа на весу трость. Осмотревшись, он сел на единственный стул, на котором не так давно сидела я, и взглянул на стол. Будь я неопытна, он смог бы прочесть и письмо из дворца, и мои скромные записи. Однако я столько раз получала розгой по рукам за оставленный на виду даже чистый лист, что привычка прятать все свое выработалась во мне, окрепнув, словно стержень. Поверхность стола была пуста, и в этом была заслуга того самого господина, который за ним сидел.

– Итак, меня интересует письмо, – напомнил мистер Брокколихат, снимая свой цилиндр и ставя его на стол.

Я вытянулась перед ним как школьница, поскольку мистер Брокколихат занял стул и больше мне некуда было сесть, ведь садиться на кровать при мужчине могут только женщины, торгующие собой, или больные в присутствии врача, да еще умирающие, принимая нотариуса и душеприказчика. Поскольку я не относилась ни к одной из перечисленных категорий, мне оставалось лишь стоять, сложив руки перед собой.

– А меня интересует Шарлотта, – сказала я. – Кто она?

– Вы возомнили о себе слишком много, Джейн Эйр. – Мистер Брокколихат встал, выпрямившись во весь рост, и подошел ко мне. – Не забывайте, что вы остались той же, кем были, – большеротой уткой, деревенской дурнушкой, которую стоит почаще наказывать розгой.

– Однако здесь нет человека, способного бить меня розгой, сэр, – ответила я твердо. – Ведь отец мой давно в могиле, а мужа у меня нет.

– Но у вас все еще есть опекун, которым для каждой ученицы Ловуда являюсь я с момента поступления в школу вплоть до самого замужества, – напомнил мистер Брокколихат, холодно улыбнувшись, и я отступила на шаг назад. – Письмо, – сказал он.

– Сэр, если я правильно понимаю цель моего пребывания здесь и смысл запечатанного письма, которое имела честь вскрыть в назначенный час, то я не могу разглашать его содержание ни человеку, ни Господу. Вы вольны прямо сейчас ударить меня тростью, которую держите в руке, однако я не скажу ни слова, дабы не предать доверие королевы.

Мистер Брокколихат молча подошел к окну и посмотрел на улицу. Его кудрявые волосы были все так же непослушны и густы, как при нашей первой встрече, но успели подернуться первым налетом серебряной седины.

– Шарлотта – странная милая деревенская дева, – вдруг сказал он, словно бы в пустоту. – Она дочь священника, живет в захолустье вместе с отцом, братом-алкоголиком и двумя сестрами. Ее третья сестра умерла в Ловуде за год до того, как там объявились вы, поэтому остальных девочек родители забрали домой. Глупые мещане, – процедил он с презрением. – Все три сестры мнят себя писательницами и, безусловно, обречены на несчастную судьбу, одиночество и раннюю смерть в окружении сорока кошек, которые и обглодают гниющую плоть с трупов своих хозяек. Шарлотта влюблена в… в романиста Теккерея, невзирая на то что он состоит в браке. Перечитала все его романы и отчаянно надеется на взаимность со стороны мужчины, с которым состоит в литературной переписке, но который даже ни разу не видел ее заурядного лица. Девица не успела в полной мере получить те навыки, которые получили вы и другие, подобные вам, но может быть полезной, так как в Лондоне у вас мало друзей, а опасностей здесь слишком много. Считайте это моей помощью вам, хотя вы ее не заслуживаете.

Первый учебный триместр в Ловудской школе показался мне железным веком преодоления. Я с трудом привыкала к новым правилам и порядкам, боясь, что не справлюсь. Нужно было иметь очень крепкий организм, чтобы окончательно не лишиться здоровья от ранних подъемов, постоянного холода, скудной пищи и сурового режима.

В январе, феврале и марте глубокие снега, а затем непроходимые от грязи дороги практически лишали нас прогулок. Нам приходилось обходиться только садом, да еще церковью, куда требовалось ходить каждое воскресенье. На воздухе полагалось быть не менее часа, хотя форменные платья не защищали нас от мороза и промозглого ветра.

Одним воскресным вечером, как раз после такой прогулки, сидя на уроке, я мельком взглянула в окно и увидела прямую высокую фигуру в черном. Глаза не обманули меня: это был он, ужасный мистер Брокколихат, попечитель Ловуда, визита которого я ждала со страхом в сердце. И у меня были для этого веские причины. Слишком хорошо я помнила угрозы моей тети Рид и обещания этого господина известить всех о моей порочности и добавить мне четыре розги. В Ловуде нас не секли. Но это вовсе не значило, что после визита этого человека я в качестве исключения не буду получать по четыре розги каждый день.

Когда через две минуты он вошел в залу, все девочки и классные дамы мгновенно поднялись со своих мест. Подойдя к директрисе, мистер Брокколихат о чем-то тихо заговорил с ней. Прислушавшись, я узнала, что разговор вращался вокруг ниток и игл, которые он планировал закупить для школы.

Далее попечитель стал уже во всеуслышанье распекать мисс Темпль за то, что дважды нам подавали к хлебу сыр, объясняя свое негодование неустанной заботой о наших воспитании и добродетели. Пустые желудки и обмороки, вероятно, вполне вписывались в понятие «добродетели» этого господина.

Спрятавшись за аспидной доской таким образом, чтобы она полностью скрывала мое лицо, я сидела в самом темном углу и изо всех сил делала вид, что увлеченно занимаюсь арифметикой. Однако проклятая доска, выскользнув, с грохотом упала на пол, разбившись вдребезги, и десятки глаз, словно по команде, обратились на меня…

– Какая неосторожная девочка! – возмущенно вскрикнул мистер Брокколлихат. – О, да это же новая воспитанница! Мне необходимо рассказать о ней кое-что. Пусть она выйдет вперед!

Задрожав, я едва не упала в обморок, но сидевшие за столом девушки взяли меня под руки и передали мисс Темпль. Директриса, помогая мне идти, шептала на ухо, что не накажет меня за случайно разбитую доску.

«Еще минута, и она будет презирать меня, считая лицемеркой», – думала я, одновременно чувствуя, как отчаянная злость заполняет все мое существо.

– Пусть она встанет на эту скамейку! – сказал мистер Брокколихат и продолжил, дождавшись, когда меня поднимут и поставят, как он пожелал: – Мисс Темпль, классные дамы и дети! Хорошо ли вы видите эту девочку? Она еще молода и, вне всякого сомнения, кажется вам обычным ребенком, неотличимым от других детей. Господь в неизреченной благости своей даровал ей фигуру, общую со всеми нами, и не найти на лице ее признаков нравственного безобразия. Кто бы подумал, что дьявол уже отыскал в этой девочке свою покорную слугу?

Последовала долгая пауза, однако ничего еще не было кончено, и гробовое молчание всех присутствующих лишь накаляло и без того напряженную обстановку.

– Любезные мои дети! – продолжил мой мучитель. – Это весьма грустный случай, и с печалью на сердце должен я вам объявить, что эта негодная тварь обречена на неизбежную погибель! Остерегайтесь ее, избегайте общения с ней, а лучше всего вовсе исключите ее из вашего общества, чтобы никогда с этого дня не принимала эта девочка участия в ваших играх и прогулках. Наставляю классным дамам, учительницам и вам, мисс Темпль, следить за ней неустанно, примечать каждое ее движение, взвешивать каждое ее слово и как можно чаще наказывать ее греховное тело – пристанище Сатаны, чтобы спасти душу девочки, если Господь позволит этой душе спастись. Увы мне! Это дитя, рожденное в христианской стране и выращенное с любовью в доме благообразных христианских родственников, хуже любой язычницы, поклоняющейся идолам! Услышьте же: эта девочка – лгунья!

Мистер Брокколихат взял короткую паузу, чтобы перевести дух, и вновь заговорил более спокойным тоном:

– Об этом узнал я от ее благодетельницы, праведной и сердобольной женщины, которая из сострадания приняла эту тварь в лоно своей семьи и растила наравне с родными своими детками, окружив любовью и заботой! Но за все добро эта гадкая девочка отплатила черною неблагодарностью, и благодетельница вынуждена была отдалить ее от своей семьи из опасения, как бы дурной пример не заразил всех чистых и невинных членов благородной фамилии. Со слезами на глазах она отослала девочку сюда, питая робкую надежду, что благодаря опытности и мастерству учительниц еще удастся вырвать с корнем из ее души гибельные семена лжи, порока и разврата!

Мистер Брокколихат застегнул верхнюю пуговицу своего пальто и хотел было выйти из залы, но на минуту остановился на пороге и оглянулся на меня.

– Пусть она простоит на этой скамье еще час. И пусть никто не разговаривает с ней до конца дня.

Я стояла на скамье, выставленная напоказ всем девочкам, с которыми успела подружиться. Невозможно описать чувства, от которых сжималось мое сердце. Когда урок закончился, все вышли из залы, оставив меня в полном одиночестве.

Солнце садилось. Из окна не был виден закат, но белый свет становился серым, и вот уже совсем скоро сумерки постепенно сменит ночь. Я совершенно не представляла, где искать Колотильщика. Может так случиться, что он вовсе не скоро появится в этом районе города. Он никогда никаким образом не помечал дома своих жертв. Детективы Скотленд-Ярда не выявили, чтобы за жилищем пострадавших когда-либо в прошлом велась слежка.

Примет внешности негодяя тоже никто не знал. Известно было лишь, что он «вооружен» обыкновенным инструментарием колотильщиков – длинной тростью и фонарем, к тому же, если верить легенде, обращается в зверя перед рассветом. Сколько во всем этом правды, также не мог сказать никто.

Мой блокнот уже был исписан вопросами. Если Колотильщик – оборотень, то почему его злодеяния не связаны с полнолунием? Если оборотень похищает детей перед рассветом, то мне, быть может, следует искать уже не следы зверя, а следы мужчины, в чьих руках был бы израненный ребенок? На рассвете Лондон немноголюден, но тем приметней окажется мужчина, ведущий за собой упирающееся или обессиленное окровавленное дитя.

Снаружи раздался свист. Я наугад выглянула в окно. Тот самый мальчишка стоял на улице, подальше отойдя от забора, чтобы сторож не волновался. Увидев меня в окне, он махнул рукой и скорчил смешную рожицу.

Я спустилась довольно быстро, прихватив шиллинг и яблоко, и, на ходу завязывая капор, поздоровалась со сторожем и вышла в калитку.

– Давно стоишь здесь? – спросила я мальчишку, протянув ему яблоко.

Он помотал головой, но взял яблоко и тут же надкусил:

– Вы сказали прийти. Зачем?

– Хочу спросить у тебя кое о чем. Что ты и твои друзья слышали о Колотильщике?

– О Колотильщике? Зачем вам Колотильщик?

Я пригласила мальчишку пройтись, чтобы отвести подальше от ворот. За углом он сел на пень спиленного дерева и вновь спросил:

– Какое вам дело до Колотильщика?

– Допустим, я должна его поймать, – словно бы предположила я, провожая взглядом случайный кэб.

– Никто не может поймать Колотильщика, – заключил оборванец.

– Я попробую. – Я протянула ему шиллинг. – Что скажешь?

– Скажу, что вы сумасшедшая, – ответил мальчишка, пряча монету в карман.

– Пусть так. Но сегодня ночью я должна поймать его.

– Это будет стоить подороже, чем шиллинг.

– Разумеется, – серьезно кивнула я.

Мальчик метнулся прочь, пообещав вернуться через пару часов.

Наконец мне позволили сойти со скамейки. Я забилась в самый дальний угол пустой залы и заплакала. Все теперь пропало! Я так надеялась найти в школе друзей, любовь и уважение. И надежды эти оправдывались в полной мере. Но теперь, после обличительной речи мистера Брокколихата, мне никогда больше не подняться, так что лучше было бы умереть в эту самую минуту!

Когда я, распластавшись на полу, в голос разрыдалась, кто-то подошел и остановился возле меня. Я вздрогнула, подняла глаза и увидела перед собой Хелен Бернс, мою подругу. Или теперь уже бывшую подругу. Девочку удивительной благородной красоты и изящного ума, которой я всегда восхищалась.

– Вставай, Дженни, – сказала Хелен. – Я принесла тебе чай и хлеб.

Я оттолкнула ее руку и еще громче разрыдалась.

– О Хелен, зачем ты пришла к подлой лгунье? Все теперь знают об этом!

– Все ли? Многим миллионам людей неизвестно даже о существовании нашей школы!

– Какое мне дело до тех миллионов, если все девочки здесь считают меня лгуньей?!

– Успокойся и встань, – с легким раздражением сказала Хелен. – Никто здесь тебя лгуньей не считает. К тебе стали бы плохо относиться, если бы мистер Брокколихат хвалил тебя! А его поругание – верный признак того, что ты добрый человек.

Не поверив счастью, которым внезапно обернулась моя беда, я снова зарыдала, в избытке чувств размазывая слезы по лицу.

В эту самую минуту дверь в залу отворилась, и в проеме ее оказался сам мистер Брокколихат.

– Она еще не успокоилась? – спросил он, направляясь ко мне. – Экая рева.

Позади него шли две старшие девочки, те самые, которые водрузили меня на скамейку.

– Берите ее под руки и ведите в подвал. И не вздумайте кричать, мисс Эйр, а то перебудите всю школу. Никто не сделает вам ничего дурного.

Окончательно смешавшись, я постаралась унять свои рыдания и позволила девочкам увести меня. Спустя два коридора, несколько лестниц с неровными ступенями и затхлых поворотов мы попали в тайное сердце Ловудской школы.

Подвал оказался на удивление светлым: в нем горело намного больше свечей, чем зажигали нам для занятий арифметикой и шитьем.

– Не стойте столбом, Джейн Эйр, – сказал за моей спиной мистер Брокколихат. – Вы достаточное время праздно стояли сегодня. Настало время для работы. Понимаете ли вы, зачем вы здесь?

– Нет, сэр, – ответила я.

Другие девочки – моего возраста и старше – воспользовались случаем, чтобы присесть, не имея на то позволения попечителя, учительниц и классных дам. Некоторые сели прямо на пол. И почти все они были неподобающе одеты – в обтягивающие трико, не скрывающие форм, и в простые свитера без воротничков и манжет. Лишь Хелен и две девочки, которые привели меня, оставались в форменной одежде школы, но и те, спрятавшись на некоторое время за широкой ширмой, вышли из-за нее в одеждах, более приличествующих мужчинам, готовящимся ко сну.

Мистер Брокколихат присел на бревно, стоящее на ножках вдоль стены, и приказал мне подойти ближе.

– Мистрис Рид не известила меня о том, что вы воровка, Джейн Эйр.

– Я не воровка! – возразила я, глотая подступившие слезы.

Неужели этот безжалостный человек привел меня сюда для того, чтобы еще больше оболгать и унизить? Неужели эти девочки приготовили мне какое-то наказание в этом странном месте?

– Положим, вы не воровка. Но тогда будете говорить, что книгу Абрахама Ван Хельсинга, которую вы прячете под матрасом и читаете, конечно нарушая режим школы, вам подарила ваша благодетельница?

Одна из старших девочек подошла к нам и отдала попечителю мою книгу.

– Нет, сэр, – ответила я, опустив голову. – Эту книгу я нашла среди своих вещей, только когда приехала сюда. Думаю, что в мой багаж ее положила моя няня Бесси, зная, что мистрис Рид и ее дети не читают книг и не хватятся пропажи.

Едва я закончила говорить, острый страх пронзил меня, заставив вздрогнуть.

– Умоляю вас, сэр, если есть в вас что-то человеческое, не сообщайте мистрис Рид, что это Бесси подложила мне книгу! Я не хочу, чтобы ее наказали или погнали с работы. Я не вынесу, если из-за своей доброты ко мне Бесси будет скитаться по пыльным дорогам и подбирать объедки из канав! Лучше скажите тете, что это я украла книгу, и примерно накажите меня!

– Что-то человеческое во мне есть, – холодно отметил мистер Брокколихат. – И вы будете наказаны за подобную дерзость. Однако мы здесь собрались не по этой причине. И точно не из-за книги, с которой Джейн Эйр прячется по углам.

Он встал, подошел к шкафу, стоявшему в дальнем углу подвала и доверху набитому книгами, и поставил мою книгу на свободное место.

– Вы сможете читать ее здесь, когда это вам понадобится, как и любые другие книги. Разумеется, не пренебрегая учебными занятиями и прочей работой, которую должны выполнять все воспитанницы школы.

Окончательно растерянная, я молча стояла и ждала, что же еще скажет этот странный человек в этом странном месте. Девочки тихо перешептывались между собой.

– Прискорбно, мисс Эйр, что вы считаете меня не только нечеловеком, но еще и идиотом. Поскольку я должен быть именно идиотом в эталонном, медицинском значении этого термина, чтобы не видеть собственными глазами того, что находится на виду. Разумеется, я знаю, что ваша благодетельница ненавидит вас. Как знаю и то, что мистрис Рид – вервольф. И причины выписки из школы вашего кузена Джона Рида мне тоже хорошо известны. Этот юный господин слишком пылко отдавался страстям своим. Не скрою, некоторые суммы денег помогают закрыть глаза кому угодно, но смерть от зубов зверя одиннадцати мальчиков в школе заставляет отказаться от любых средств и грозит попечителям школы настоящими проблемами. Взрослыми проблемами, мисс Эйр. А также плачем бестолковых и безутешных мамаш.

Мистер Брокколихат топнул ногой, и девочки сразу же перестали шептаться.

– Я сыт разговорами, – заявил он, складывая руки на груди. – Вы показали себя выносливой девочкой, раз не повесились сегодня на собственном фартуке. Однако я ожидал, что у вас более проницательный ум. Что ж, я ошибся, и мне придется сказать прямо. Здесь, в этом подвале, вы будете заниматься тайными занятиями вместе с этими девочками. Занятия эти будут включать боевые искусства, владение оружием, изучение литературы определенной направленности, тренировки на силу, скорость и многое другое. Окончив школу – если к тому времени не умрете, – вы выйдете за стены Ловуда не только гувернанткой, но и охотницей на оборотней. Если такое предложение по какой-то причине кажется вам неуместным или попросту непосильным, я немедленно отчислю вас из школы, чтобы вы не смогли рассказать другим девочкам об этой тайне, и вы отправитесь пешком в любую из четырех сторон света, так далеко, как только смогут унести вас ноги, пока не встретите несомненную и скорую погибель.

Что я могла ему ответить?

Мы занимались ночью, когда вся школа спала. Кололи друг друга шпагами, боксировали, учились ставить капканы и ловушки, стреляли в стены, обитые войлоком, разбирали и собирали револьверы на скорость, до изнурения занимались гимнастикой, садились на шпагат и делали колесо. Все это когда-то могло помочь нам и спасти собственную жизнь.

– Серебро – ваши альфа и омега, – прохаживаясь по подвалу, говорил мистер Брокколихат. – Однако оно непозволительно дорого. Расточительство – использовать серебряные пули на каждого зверя. Обсидиановый нож – верная смерть для вервольфа. С древних времен их использовали по всему миру, как и обсидиановые копья.

Мы с Хелен переглянулись.

– Нет, Хелен Бернс, вы не будете прыгать с копьем по улицам Англии, вы не дикарка, хоть и ведьма.

– Я не ведьма, сэр.

– Рыжая, кудрявая, зеленоглазая ирландка, которая к тому же перечит своему попечителю, – определенно ведьма. Если бы нам не требовались ваши ведьмовские таланты, вы давно бы горели на костре во дворе школы.

У Хелен не было ведьмовских талантов. Эта красивая, светлая и благочестивая девочка восхитила меня с первого дня в школе. Она на память знала все псалмы, учила меня долготерпению и умоляла во имя спасения моей души, чтобы я простила тетю Рид, а также Джона, Элизу и Джорджиану Рид за все злодеяния, которые они совершили против меня.

Наши постели были рядом. Иногда, когда Хелен спала, я тихо любовалась на ее густые волосы, разметавшиеся по подушке, длинные ресницы и фарфоровую кожу, и мне казалось, что так должны выглядеть не ведьмы, а лишь ангелы Божьи на небесах.

По утрам она тщательно расчесывалась и заплетала тугие косы, чтобы скрыть кудри, но ничего не получалось. Каждый день несчастная Хелен выслушивала упреки и терпела наказания за то, что было даровано ей Всевышним.

– Не думайте, что свинец не способен поразить оборотня. Стреляйте в него свинцовыми пулями. И пока раны на поганой плоти не успели затянуться, настигайте его и разите серебряным или обсидиановым клинком! – продолжал попечитель. – Сорвите серебряные цепи со святыми крестами со своих тонких шей и протягивайте так, чтобы зверь запнулся. Пусть серебро порежет его ноги, и тогда у вас будет время, чтобы прикончить его.

Я записывала и зарисовывала все на листах бумаги, сидя за столом. Залюбовавшись изящным плетением серебряной цепи, которую мне удалось нарисовать, я не заметила бесшумного движения рядом, и вдруг на руки мои обрушилась трость нашего учителя.

– Вы хотите, чтобы каждый зевака мог прочесть ваши записи, Джейн Эйр? Встаньте! Встаньте и отвечайте: почему вы позволяете каждому проходимцу совать нос в ваши бумаги?

Я вскочила на ноги. Пальцы ломило от боли, руки дрожали, и я едва сдерживалась, чтобы не расплакаться.

– Но, сэр, ведь здесь нет проходимцев, – сказала я. – Здесь только девочки и вы.

– А если я сам – оборотень? – тихо спросил он. – Об этом вы не подумали своим крохотным мозгом?

Спустя без малого три часа в мое окно стукнулся камешек. Я не спала. Заложив книгу закладкой, я погасила лампу и выглянула в окно, но было слишком темно. Надев капор, я тихо спустилась. Сторожа на месте не оказалось. Мальчишка появился из темноты, стоило мне подойти к воротам.

– Колотильщик не появлялся уже несколько недель, – сказал он, отвесив поклон, будто я знатная дама. – Некоторые говорят, что он покинул Лондон.

– А как думаешь ты?

– Не дождемся мы от него такой милости. – Он залез на ограду и повис на ней, словно обезьянка. – Говорят еще, что третьего дня у одного из колотильщиков пропали палка и фонарь.

– Кто говорит?

– Колотильщики и говорят, мистрис. Сидят в своей норе, в которую сбредаются почти каждый вечер, и плачутся друг дружке за кислым пивом.

– А раньше палки и фонари тоже пропадали?

Мальчик пожал плечами.

– Значит, ты знаешь, где собираются колотильщики?

На улице царила ночь. Нам приходилось говорить шепотом, чтобы не производить шума, и периодически оглядываться: не появился ли кто-нибудь, кто может представлять опасность и для ребенка, и для меня?

– Ну вы же не пойдете в гильдию колотильщиков ночью?

– Мы пойдем с тобой, и сейчас же.

Мой собеседник коротко присвистнул.

– Это будет стоить…

– Я заплачу́, – перебила я юного коммерсанта. – Как тебя зовут?

– Сэм, – ответил он.

– Сэмюэл?

– Сэм.

– Как угодно, – кивнув, согласилась я. – Сумеешь ли ты поймать кэб?

Мальчишка ухмыльнулся.

Спустя четверть часа мы уже мчались в кэбе по ночному Лондону. Адрес назвал Сэм, и я даже не удивилась, когда нас высадили у старых доков.

– Мисс, – остановившись, поморщился мой новый приятель, – вы так безрассудны, чтобы идти туда, где сидят десятки мужчин?

С реки доносились тихие всплески то ли ночных рыб, то ли ночных чудовищ. Приятный запах речной воды успокаивал нервы. Луну затянуло тучами.

– Видишь ли, Сэм, – сказала я, поправляя капор, – мне, как и тебе, нечего терять.

– О, мне есть что терять, мисс, – заверил меня мой спутник.

– В таком случае я постараюсь обеспечить тебе безопасность.

Мне показалось, что мальчишка тихо хмыкнул.

Он показал мне дверь в воротах дока, в которую мне следовало войти, и сразу отступил на шаг. Подумать только: этот сорванец намеревался сбежать?

– Нет, ты пойдешь со мной, если хочешь получить свои деньги, – шепотом напомнила я.

– Но, мисс, я ребенок!

– А я женщина. И мы вместе войдем в док, чтобы поговорить с мужчинами, репутацию которых порочит кровожадный маньяк.

Мой маленький спутник раздраженно сплюнул и первым вошел в ворота. Я шагнула следом.

Вне всякого сомнения, подвергать опасности дитя – грешный поступок. Однако из рассказов мальчика о том, как он подслушивал колотильщиков, я сделала вывод, что дорога ему известна. Если эти мужчины будут недостаточно приветливы со мной, возможно, наличие юного проводника позволит мне быстрее покинуть это место.

Мы шли по дощатому полу и оба старались ступать как можно тише. В щелях между досками проросла трава. Эхо было таким сильным, что казалось, будто колотильщики, сидящие где-то в глубине, слышат наше дыхание.

Когда-то здесь ремонтировали корабли, вытащив их из воды. Потом, вслед за канализацией, были построены новые доки, а эти должны были снести, чтобы расчистить место, но почему-то не снесли, бросив их разрушаться по воле природы. Увидев стрелку, нарисованную на стене белым мелом, Сэм свернул налево и пошел вверх по лестнице.

Как только моя нога встала на первую ступеньку, я услышала приглушенные мужские голоса. Мы шли с миром. Однако у собравшихся мужчин могло быть иное мнение, поэтому я положила руку на маленький револьвер. Он был заряжен свинцом, но в моем кармане лежали три серебряные пули: никогда не знаешь, где встретишь зверя.

Конечно, мужчины услышали наши шаги, поэтому, когда мы показались из-за угла, нас уже ждали. Замечу, что ни у кого из присутствующих не было револьверов. Что вовсе не значило, что у каждого из двадцати мужчин не припасен с собой нож. Увидев нас, колотильщики удивились и расслабились. Кто-то присвистнул. Тем не менее большинство из них были серьезны и не выказывали радость от нашего появления.

– Доброй ночи, господа, – сказала я.

Самый пожилой и, видимо, главный из присутствующих, мужчина лет шестидесяти, встал с ящика, который использовал как табурет, и без улыбки спросил:

– Зачем, мисс, вы заявились сюда? Да еще и прихватили этого оборванца? Что вы ищете здесь? Развлечений или легких денег? – Он обернулся к мужчинам и прикрикнул: – Кто-нибудь заказывал проститутку? Впрочем, на проститутку вы не похожи. Неужели для вас, мисс, не нашлось работы гувернанткой, горничной или хотя бы поломойкой в трактире? И не этот ли маленький поганец упер два мешочка табака у Рыжего Джона четвертого дня?

Сэм отрицательно замотал головой. Я сделала шаг вперед и вправо, прикрывая мальчика спиной.

– Мы не бандиты, мисс, – угрюмо покачав головой, продолжил колотильщик. – Но не любим гостей. И если вы не скажете, зачем пришли, мои друзья утолят свою жажду. И уверяю, мы честно заплатим за ваш развратный труд.

– Я пришла не за этим, – сказала я. – Я ищу Колотильщика.

– А здесь все колотильщики, – улыбнулся старик, поправляя седую прядь, упавшую на лоб.

– Вы знаете, о ком я говорю, сэр.

– Кто ты такая и для чего ищешь Колотильщика? – крикнул кто-то из толпы мужчин. Вероятно, тот самый Рыжий Джон, если судить по цвету волос, выбивающихся из-под старого низкого цилиндра.

– Мое имя ни о чем не скажет вам, джентльмены, – ответила я, дипломатично обращаясь ко всему коллективу разом. – Однако я та, кто сможет поймать злодея и восстановить вашу честь.

– Честь! – передразнил рыжеволосый. – О чести нам говорит та, которая может лишиться ее в следующую минуту!

Колотильщики дружно засмеялись. Только их пожилой лидер даже не улыбнулся.

– Заткнись, Джонни, – сдвинув брови, сказал он, а потом обратился ко мне: – Этот поганец действительно подпортил нам репутацию, мисс. Ведь мы мирные люди и просто честно зарабатывали свой хлеб, а после похождений того, кто под нас маскируется, горожане все реже и реже заказывают услуги колотильщиков. Но мне не дает покоя вопрос: почему мы должны верить вам? Вы женщина. Одному богу известно, как вы нашли нас. Рядом с вами оборванец. И самое неприятное в этой истории – неприятное для вас, – пояснил он, – что ни одна живая душа не станет искать вас здесь, в старых сухих доках…

– Что ж, в чем-то вы правы, – согласилась я, демонстративно доставая маленький револьвер, но ни в кого не целясь. – Итак, в барабане шесть патронов. Значит, здесь будет шесть трупов. Не надейтесь, что я промахнусь. Хорошо, допустим, мне будет достаточно уложить четверых. На грохот выстрелов сбежится полиция. Любой суд признает, что одинокая девушка с ребенком, случайно зашедшая на вашу территорию, была вынуждена защищаться от десятка оголтелых мужчин. Так что неприятности будут скорее у вас…

– Закрой свой рот, болтливая потаскуха! – проорал все тот же Рыжий Джон, явно метивший на место лидера. – Покажи лучше, что у тебя под юбкой!

Он первым шагнул в мою сторону и получил с ноги в челюсть. Как вы помните, каблуки у меня были подбиты стальными подковками, что утяжелило удар, отправив здорового мужчину в короткий полет. Остальных это не вдохновило на продолжение эскалации, да и более адекватный старик-колотильщик предупреждающе поднял руку:

– Не будем горячиться, мисс. Ни вам, ни нам не выгодна лишняя шумиха. Уберите оружие, давайте попробуем поговорить еще раз…

– Лучше обед из трав, приправленный любовью, чем откормленный вол и ненависть в доме, – наставительно гудел мистер Брокколихат, прохаживаясь по подвалу.

В тот вечер мы подкрепляли свои силы остывшими листьями вареной капусты и двумя ложками склизкой ячменной каши. Однако в этом скудном ужине не было не то что любви, но даже обыкновенной соли.

– Соль – белая смерть, – в тот же миг произнес наш наставник, – а перец возбуждает страсти и приводит к разврату! От перца к губам девочек приливает кровь, делая их слишком красными, перец заставляет кипеть вашу кровь и разгорячает тело. Поскольку женщины слабы и нравственность их уязвима, отведав перца, они немедленно принимаются думать о греховном, а то и сотворяют греховные дела, поддаваясь велению плоти, как праматерь наша Ева.

Все молчали. Хелен набожно перекрестилась, а я подумала, что истинная причина отсутствия перца в еде – его естественная дороговизна, а не напускная мораль.

Раньше я так легко верила лицемерию и лжи тети Рид, что запросто проглотила бы и эту сказку про специи. Но, оказавшись вдали от своих мучителей, обзаведясь подругами и понятным, хотя и жестким режимом в школе, мне удалось взглянуть со стороны на все те слова, что говорились мне ежедневно.

И я начала понимать как никогда ясно, что все они были жестокой ложью, единственной целью которой являлось изничтожить меня, сжить со свету. Научившись узнавать старую ложь, научилась я так же различать ложь новую.

Мистер Брокколихат, несомненно, был к нам излишне суров и не принимал никакой живости в наших характерах, ни единого проявления горячности душ наших, даже намека на взросление наших тел. Но я готова была спорить на что угодно, что именно деньги служили причиной скудной пищи, холодных спален, тонкой одежды и тусклых свечей в учебных комнатах. А никак не его упрямство.

– Вы воспарили в эмпиреи, Джейн Эйр? – спросил он, нависнув надо мной. – Уж не возомнили ли вы себе, что сию минуту вознесетесь к престолу Всевышнего прямо из этого подвала?

– Нет, сэр, – встав, ответила я.

– Мечтательность, мисс Эйр, может сыграть с вами злую шутку, а в иных обстоятельствах даже стать причиной вашей гибели. Скажите, желаете ли вы, чтобы оборотень разорвал клыками вашу греховную плоть? Чтобы он выпустил кишки из вашего живота, подцепив их грязными когтями?

Девочки, сидящие на полу за своим ужином, поежились. Даже старшие обхватили себя руками за плечи, пытаясь унять страх.

– Нет, сэр, я этого не хочу.

– Очень хорошо. Тогда прямо сейчас вы покажете, чему научились, и для этого возьмете саблю.

Он указал пальцем на польскую саблю с цепочкой на эфесе, пылившуюся в углу, – такую тяжелую, что никто и не пытался с ней упражняться. Я подошла и взяла клинок в руки. Мистер Брокколихат уже стоял напротив меня, покачивая в руке мамлюкский шамшир, весящий втрое меньше. Я же с трудом удерживала свое оружие. Мы приняли правосторонние стойки, отсалютовав друг другу клинками.

– Ан гард! – Он сделал шаг вперед и в три взмаха разрезал на мне одежду. Из двух царапин показалась кровь. – Защищайтесь, глупая девчонка!

Я не была глупой и прекрасно понимала, что всех моих сил хватит разве что на пару-тройку взмахов. Оказалось, что на два, которые мистер Брокколихат даже не пытался парировать, просто уклоняясь от ударов. Ему это не стоило ни малейших усилий.

Мне же досталось еще шесть длинных или коротких царапин, тренировочная рубашка была изрезана на плечах, боках и груди. Все девочки вскочили, все страстно болели за меня, но финал поединка ни у кого не вызывал сомнений…

– Туше, – объявил наш наставник, танцевальным движением скользнув вперед и слегка коснувшись острием шамшира моей шеи. – Мисс Эйр, вы повержены, растоптаны и унижены. Один мой взмах, и вы лишитесь головы! Признайте свое поражение!

– Если вам… вам, сэр, так хочется… это услышать, то да, я поражена! Но…

– Разве могут быть какие-либо «но»? – надменно фыркнул он, а я, не имея сил поднять хотя бы на уровень пояса польскую карабелу, наоборот, резко опустила ее вниз, прямо на глянцевый сапог мистера Брокколихата.

– По счастливой случайности клинок прошел между большим и указательным пальцами моей ноги, – нимало не смутившись, оповестил он. И с презрительной усмешкой добавил: – Вы деретесь недостойно юной леди из высокого общества. Ни изящества, ни тонких финтов, ни благородства, фу! Но, возможно, когда-нибудь именно это спасет вам жизнь…

Мы вышли из доков еще до восхода солнца. Готова поклясться, что, если бы старый колотильщик не осознавал проблем, которые создает маньяк всей гильдии, нам пришлось бы туго. А я была согласна: никому не нужна лишняя шумиха.

В колотильщики шли в большинстве своем те мужчины, которые были непригодны для более доходного заработка: хромые, лишенные руки, списанные со службы и просто старики, желающие заработать на жизнь. Однако даже они, собравшись в таком количестве в закрытом помещении доков, не оставили бы мне шанса: одно дело – стрелять серебром в вервольфа или проткнуть его посеребренным клинком, и совсем другое – противостоять двум десяткам мужчин, которые настроены даже не убить меня, а сделать кое-что похуже.

Хотя что может быть хуже смерти?

Старый колотильщик сказал, что они не бандиты. И я уцепилась за эти слова, как хватается потерпевший крушение за спасательный круг. Мы сумели договориться. Хотя, как видите, без рукоприкладства все равно не обошлось.

Итак, предрассветный Лондон встретил нас с Сэмом прохладой. Небо начинало едва заметно голубеть у горизонта, но на улицах все еще было опасно. По моим подсчетам, до рассвета оставался час. За час может произойти многое.

Сэм сунул два пальца в рот, свистнув на особый манер, вызывая свободного извозчика, и поспешил откланяться.

– Позволь спросить: куда ты пойдешь?

– Известно куда – в подворотню.

Подъехал кэб.

– Нет, погоди, – сказала я. – Я боюсь, что с тобой может случиться что-то плохое.

– Со мной уже случилось самое плохое, мистрис, ведь я живу на улице, – криво улыбнулся мальчишка и, махнув рукой, убежал прочь.

Ехать в кэбе в одиночестве – странно и довольно предосудительно. Поэтому я сказала кэбмену, что по окончании поездки меня встретит джентльмен. Кэбмен, нестарый еще мужчина с всклокоченной бородой, неуверенно кивнул, но попросил деньги вперед. Я слышала, как грохочут колеса по мостовой, как испуганно ржет лошадь, которой натянули поводья. Очевидно, мы отдалились от реки достаточно, чтобы сквозь приоткрытое окно не доносился запах воды.

До моего временного жилища оставалось недалеко. Однако кэб почему-то повернул налево, лошадь вновь нервно фыркнула, и я почувствовала ее страх. Душный животный запах ударил мне в нос, и в следующее мгновение колесо попало в яму на старом участке дороги. Мы остановились.

– Все, приехали, мисс, – открыв дверь, сказал бородач, однако я уже была готова.

Не успел он закончить фразу, как я выпалила из револьвера, целясь прямо ему меж глаз. Свинец, конечно, поразил оборотня, повалив с ног на пыльную дорогу. Из его груди вырвался удивленный рык. Зная, что счет идет на секунды, я решила не тратить время на бегство, сразу вставила в револьвер три серебряные пули, села поудобнее и стала ждать. И это было моей ошибкой.

Внезапно кэб накренился влево и просто повалился набок под возмущенное ржание лошади. Я кубарем слетела со скамьи и вывалилась из окна, накрытая юбкой с головой. Лошадь ржала непрерывно. Времени не было, совсем не было: зверь уже впрыгнул на кэб и пролезал в дверь. Я выстрелила наугад сквозь платье и промахнулась. Лошадь почему-то замолчала.

– Не знал, что к колотильщикам приходят вооруженные потаскухи, – сказал оборотень, схватив меня за ногу.

Даже через ткань юбки я почувствовала его зловонное дыхание, которое вскоре сменилось хрипом с характерным бульканьем, и мертвое тело упало рядом со мной, так и не разжав руку, удерживающую мою лодыжку.

– Беспечность и мечтательность – смертельно опасные пороки. Если только вашей целью не было стать перевертышем или их кормом, мисс Эйр, – высокомерно протянул невесть откуда появившийся мистер Брокколихат.

Мой наставник откинул юбку с моей головы кончиком стальной шпаги с посеребренным лезвием, таящейся в его трости, и медленно обеими руками разжал хватку покойника, державшего меня за ногу.

– Бесстыдство женщины наказывается Господом нашим самыми причудливыми способами. Бесстыдство и разврат – вот истинное проклятие женской души! Ибо бесстыдная душа женщины, вошедшей в кэб без сопровождения мужчины, быть может, сама молила Всевышнего, чтобы Он покарал ее, и кара была такой, которую избрал наш Отец небесный.

Он подал мне ладонь в черной перчатке и помог выбраться из поваленного кэба. Оборотень с разрезанным до позвоночника горлом уже превращался в обычного мужчину, тщедушного и жалкого. Лошадь также была мертва. Убита одним ударом стали в глазницу.

– Я не мог допустить, чтобы эта скотина перебудила воплями весь город, – пояснил мой попечитель.

Справедливо. Если слово «справедливо» может быть применено к убийству несчастной перепуганной лошади.

Нам пришлось пройти пешком два квартала, прежде чем мистер Брокколихат свистнул в резной костяной свисток, вызывая новый кэб.

На этот раз поездка прошла спокойно. Мы ехали, сидя напротив друг друга, в гробовом молчании, а потом он поднялся со мной в номер, заплатив администратору двойную сумму. Чего доброго, люди и правда будут считать, что я торгую собой. Какой стыд!

В комнате моей было тихо и свежо: открытое окно впустило внутрь прохладный ночной воздух. Я зажгла свечу. Мистер Брокколихат стоял у двери, прямой, как кочерга, и с презрением смотрел на меня.

– Вы спутались с беспризорником. Опустились до похождений в доках. И едва не погибли от зубов оборотня. Если возможен больший провал, то я не в силах его вообразить.

– Как вы нашли нас, сэр?

Он прошел к столу, отодвинув меня в сторону, и сел на стул, вглядываясь в пламя свечи. Молчание затянулось на целую минуту.

– Мисс Эйр, – наконец сказал он, – если бы я не был в состоянии вас найти, то не тренировал бы девочек многие годы. Лучше бы вам позаботиться о том, что вы не нашли того, кого вам поручено отыскать. Колотильщик – крупная рыба.

– Вы знаете о содержании письма?

Мистер Брокколихат устало вздохнул.

– Я стоял за плечом премьер-министра, когда он писал это письмо. Надеюсь, вопросы, не относящиеся к делу, закончены?

Я выложила все, о чем мне рассказали колотильщики на собрании своей гильдии. Конечно, на самом деле никакой «гильдии» рабочих такой скромной профессии не существовало. Однако в Лондоне каждый грязный трубочист пусть немного, но таки считает себя джентльменом, поэтому еженедельную попойку в доках называют «собранием гильдии», а бытовые рабочие правила – аж «кодексом чести».

Пожилой колотильщик, его звали мистер Эткинс, указал на мужчин, у которых были украдены палки и фонари. Все они в те ночи были мертвецки пьяны и не должны были выходить на смены. Естественно: кому нужен надравшийся колотильщик, путающий время и номера домов?

Одноглазый Сэм упился в пабе на Флит-стрит и заснул за столом, а проснулся без палки. Эндрю Донован – долговязый молодой человек, который был изгнан из юнг из-за перемежающейся хромоты, возникшей после продолжительного купания в ледяной воде во время регулярных крушений корабля – просто напился после смены, встречая рассвет на новой набережной, и также проснулся без фонаря и палки.

Лысый Джек остался с фонарем – или с двумя. Его ударили по голове в самом начале дежурства, он пришел в себя в подворотне, в луже зловонных кошачьих испражнений. Фонарь аккуратно стоял рядом, но палки нигде не было. Зато был еще один «фонарь», под глазом.

Палка колотильщика стоила не очень дорого. Однако и без того маленькое жалованье, на которое многие из работников кормили целые семьи, ощутимо уменьшалось даже от таких небольших трат. С фонарями дела обстояли хуже.

Хороший фонарь служил не один год, за него отдавались немалые деньги. Некоторые из колотильщиков после кражи фонаря вынуждены были голодать. Жена Хромого Стива полночи проплакала, а к утру «приспала» только третьего дня рожденную дочь: ее нечем было кормить, все деньги требовалось уплатить за новый фонарь.

Мистер Эткинс сам вывел нас из доков и наказал никогда больше не приходить сюда. Ведь поговаривают, что маньяк-Колотильщик тоже иногда захаживает в доки – может, ищет новые палки, а может, выслеживает тех работяг из гильдии, кто намерен напиться. Пьяный – всегда легкая жертва.

К тому же колотильщики больше ничем не могли нам помочь.

– Итак, мисс Эйр, – выслушав меня, сказал мой попечитель, – мы знаем, что Колотильщик (или тот, кто ворует для него инвентарь) вхож в пабы и шатается по рассветному Лондону, не привлекая внимания. И еще нам известно, что сегодня он не совершил преступления. Радуйтесь: из-за вашей медлительности никто не погиб. Пока.

Он запустил пальцы в поседевшие кудри, поправил прическу и надел цилиндр.

Когда Хелен Бернс заболела, в Ловуде для меня настали тяжелые времена. Сырая весна с бесконечными дождями и ветрами, продувающими тонкие стены, утомила всех. Даже директриса, всегда благожелательная и сильная духом, стала рассеянной и резкой. Мы не выходили из школы несколько дней, поскольку дорогу размыло так, что наши башмаки полностью утопали в грязи, а ледяная жижа заливалась в них через верх, застужая нам ноги. Быть может, именно это и стало причиной трагедии.

После занятий в подвале нам оставалось лишь три часа сна до рассвета. В ту ночь дождь прекратился. Постоянный шум капель, ударяющих по окнам и крышам, стих, и тишина показалась странной и непривычной.

– Ах, Джейн, – сказала Хелен, когда мы возвращались в нашу спальню. – Закончился дождь! Так хочется выйти на улицу. Давай выйдем прямо сейчас хоть на две минуты.

– Но как же мы выйдем на улицу ночью, Хелен? У нас при себе нет наших накидок.

– Умоляю, мы выйдем всего на минуту и не успеем замерзнуть, – заверила меня подруга. – Я так хочу вдохнуть свежего воздуха и посмотреть на очертания нашей церкви в темноте.

Мы вышли в коридор и пробрались к боковой двери. Я надеялась, что она закрыта. Так и должно было быть. Но дверь открылась, стоило Хелен толкнуть ее посильнее. Наверное, одна из классных дам или кухарок забыла запереть ее.

– Хелен, мне не хочется выходить. – Я поежилась от холодного воздуха. – Давай вернемся в спальню.

– Я выйду только на минуту, а ты можешь подождать меня здесь, – сказала она и шагнула в сад, пропав в темноте. Я принялась считать до шестидесяти, а на счете «сорок восемь» услышала девичий крик.

Спустя две минуты по коридорам бегали люди: директриса, классные дамы, учительницы. Перепуганные девочки выглядывали из своих спален, но немедленно скрывались за дверями, повинуясь приказам. Меня никто не заметил. Я жалась в углу, боясь пошевелиться, и молча молилась, чтобы все случившееся оказалось страшным сном.

Мистер Брокколихат появился не сразу. Он шел по коридору в своем вечном цилиндре, даже не потрудившись снять его перед мисс Темпль и учительницами. Хелен Бернс к тому времени уже лежала в своей постели и хрипела, вперив глаза в потолок. По крыше стучали капли вновь начавшегося дождя.

– Отойдите все, – сказал он. – Если мой укус высосет слюну зверя…

– О, сэр! – всплеснула руками директриса. – Но что, если девочка погибнет или…

– Или, к вящему ужасу, превратится в капусту?! – прошипел мистер Брокколихат. – Вам предпочтительнее, мисс Темпль, чтобы эта бестия обратилась в волка?

– О, конечно же нет! Но что, если она умрет, сэр?

– На церковном кладбище закончилось место? – спросил он и, сбросив цилиндр и плащ, высыпал себе в рот какой-то порошок из кисета, изогнул спину… и стал зеленеть прямо на моих глазах.

Спустя несколько мгновений я возблагодарила Господа за то, что Он услышал мои молитвы, ведь происходящее могло быть только сном и ничем другим. Огромная ветвь brassica oleracea italica⁴, украшенная кудрявым зеленым бутоном, склонилась над моей подругой, уперевшись в кровать мощными зелеными руками, и впилась зубами прямо в окровавленную рану Хелен на предплечье.

Увидев это, я упала без чувств, а пришла в себя в кабинете мисс Темпль, в ее кресле, укутанная в колючее одеяло. Директриса сидела напротив меня на стуле для гостей и пила чай, рассеянно глядя в пустоту. Увидев, что я проснулась, она поставила на стол скромную, но изящную чашку, которая ни в какое сравнение не шла с дорогим фарфором моей тети Рид.

– Как ты себя чувствуешь, Дженни? – спросила мисс Темпль. – Ты всех нас напугала.

Я сразу поняла, что это ложь. Сегодня ночью в Ловуде были намного более серьезные причины для страха, чем очередной обморок одной из воспитанниц – частое явление из-за нашего скудного питания.

– Хорошо, мисс Темпль, – ответила я. – Но скажите мне: что теперь будет с Хелен Бернс?

– Этого не знает никто, – после долгой паузы ответила женщина. – Хелен Бернс серьезно больна. У нее чахотка. Тебе бы стоило держаться от нее подальше.

Я выбралась из кокона одеяла и, спрыгнув с кресла, встала на ноги.

– Нет, мисс Темпль, вы лжете, у нее не чахотка. А правда в том, что эту девочку укусил оборотень. Я была там и все слышала, все видела. И вы видели меня. И мистер Брокколихат… он тоже там был. Я видела, как…

Мисс Темпль сделала запрещающий жест, подняв ладонь вверх, и встала. А потом обошла стол и села в свое кресло. Я повернулась к ней лицом.

– Джейн Эйр… – произнесла она задумчиво.

Сердце мое пропустило удар. Меня могли выгнать из школы, отправить обратно в дом к злобной тетке Рид. Или же просто выставить за ворота следующей ночью, чтобы тот, кто укусил Хелен, пришел за мной. Ну и пусть будет так, раз Господь жесток и не любит меня.

– Послушай меня, Дженни, – наконец определилась директриса. – То, что ты видела этой ночью, необходимо сохранить в строжайшей тайне. Ты понимаешь?

Я кивнула.

– Что же касается мистера Брокколихата… Да, он оборотень. Но не такой, как все остальные оборотни. Он не убивает людей. Он учит вас избавлять мир от своих проклятых собратьев и истово молится за спасение своей души и их демонических душ.

– Вы знаете о наших занятиях в подвале? – удивилась я.

– Конечно, – улыбнулась мисс Темпль, – ведь я директриса.

– Но как же мистер Брокколихат может превращаться в капусту?! Разве бывают капустные оборотни? Это немыслимо!

Директриса взяла чашку с остывшим чаем и повертела ее в руках.

– Мистер Брокколихат родом из Италии. Мне не довелось и никогда не доведется побывать в этой стране, как, вероятно, и тебе. Но поверь, девочка, в тех краях творятся чудеса куда более удивительные, чем то, что ты видела сегодня ночью.

Глава 5

Утро застало меня врасплох. Я едва успела прилечь и закрыть глаза, как взошло солнце. Мне необходимо было умыться и сделать несколько записей в ожидании завтрака, но вместо этого я отвернулась от окна, сжалась в калачик и продолжила пытаться заснуть. В темноте перед глазами предстала Хелен Бернс с роскошными рыжими волосами и руками, сложенными в молитвенном жесте.

Не сомневаюсь, что после Страшного суда душа ее будет торжествовать в раю, как и души моей бедной матери, моего бедного отца и дяди Рида. От этих мыслей мне стало так жаль себя, что слезы хлынули из глаз, смачивая подушку. В этих слезах я и заснула, а проснулась от стука в дверь. Из-за двери женский голос объявил, что принесли завтрак.

Вскочив с постели, я впустила горничную, и ей не удалось скрыть удивление от моего вида. Однако она поставила поднос на стол, учтиво пожелала мне приятного аппетита и поспешила уйти, пятясь задом.

Из зеркала над умывальником на меня смотрело опухшее лицо некрасивой молодой девушки с синяками под глазами и растрепанными волосами. Нет, гребень не прибавит мне красоты: того, чего не дал Всевышний, не удастся получить своими силами. Но умывание холодной водой и прическа, приличествующая добропорядочной женщине, – уже немало.

Расправившись с завтраком, который был настолько же однообразен, насколько питателен, я отправилась в церковь.

Сторож у ворот, увидев меня, отвернулся, даже не удостоив приветственным наклоном головы.

– Доброе утро, – сказала я, но он как будто не слышал, увлеченно занимаясь инструментами: замками, фонарями, связками ключей.

Конечно, этот человек и вчера был неприветлив. Однако такое нарочитое неуважение к постояльцам переходило разумные границы. Или… Или ему сообщили, что перед рассветом мистер Брокколихат поднялся со мной в мою комнату, и теперь сторож считает меня блудницей…

Ах, об этом даже подумать невозможно без стыда! Мой попечитель, будучи самым отъявленным моралистом, муштровал нас, девочек Ловудской школы, обвиняя в разврате и подмоченной репутации за каждый наш неверный шаг или косой взгляд. Однако теперь его, казалось бы, вовсе не волновало мое доброе имя, которое он порочил ночными визитами в мой номер.

А ведь в его обязанности как попечителя входит поиск подходящей партии для устройства моей будущей судьбы. Слава Всевышнему, что мистер Брокколихат не спешит этого делать: стоит только представить, какого супруга он бы для меня выбрал, как в жилах моих стынет кровь и сердце сжимают тиски ужаса. Уверена, вы меня понимаете…

Утренний Лондон привычно шумел. Мимо меня пронеслась повозка, заехав колесом прямо на тротуар, так что я едва успела отпрыгнуть в сторону. Пожилая женщина с корзинкой продуктов, которые она, видимо, купила на рынке, не была так проворна, и ее ноша покатилась по тротуару, груши треснули под колесами повозки, кусок требухи, вонь от которого перебивала даже запах канализации, распластался на дороге и вскоре стал добычей собак. Когда я скрылась за углом, женщина все еще осыпала проклятиями возницу, лишившего ее провизии.

В церкви на этот раз было много людей: юных воспитанниц какой-то (вероятно, дорогой) школы привели на молитву. Подумать только: они были в белом! Вспомнив о мозолях, украшавших мои руки от стирки платья в Ловуде, я поежилась.

Викарий Шордича, такой же красивый, как и вчера, встал за кафедру. Я села в уголке, на самую последнюю скамью. Сегодняшняя проповедь посвящалась концу света, который, несомненно, грядет. Левиафаны и Вельзевулы уже пришли на землю и собирают кровавую жатву. Горе тому, кто попадется на их пути, и горе тому, кто воспротивится им, ибо…

…Ибо засилье оборотней быстро принесло свои плоды и показало, что человек со звериной кровью, бегущей по венам, не способен владеть собой и подчиняться ни разуму, ни религии, ни закону. Молодая королева была дочерью своего отца, но, что важнее, она была дочерью Англии. Совсем юной она видела беснующихся зверей, пришедших под окна Виндзорского замка, с безумными глазами и оскаленными клыками. Тогда с оборотнями пытались договориться. Премьер-министр сам вышел к ним и едва не поплатился за это жизнью.

Когда Виктория стала королевой, в долгих беседах с лордом Мельбурном они приняли решение переломить ситуацию, очистив Британию от крови вервольфов. Вот только «решить» и «сделать» – не тождественные глаголы. Ликантропы вошли едва ли не во все дворянские роды. Вряд ли существовал в палате пэров человек, в роду которого не было хотя бы одного оборотня. А порочность человеческая, помноженная на порочность звериную, позволила этой крови течь вниз, смешиваясь с молодой кровью экономок, горничных и гувернанток, служащих в богатых домах. Да что там говорить, даже в публичных домах начали рождаться оборотни с дворянской кровью…

– Число зверя! – неистово вещал викарий. – Шесть, шесть, шесть! Символ судного дня и расплаты за грехи человеческие! Скоро каждый найдет это число на своем теле, каждый увидит его в зеркальном отражении, и разверзнутся врата адовы…

Спаситель мира на деревянном кресте молча внимал этому бреду. А я больше не могла, поэтому встала и вышла, стараясь потише скрипеть дверью.

Читатель мой, вероятно, подумает, что я пишу мысли еретические и богохульные. Что ж, надеюсь, что, когда дневники эти будут прочитаны, моя душа давно покинет тело и будет отвечать за все лишь перед престолом Всевышнего. А пока…

Мальчишка-газетчик прямо под нос сунул мне свежий выпуск, протянув ладонь за монетой. Я отмахнулась, однако взгляд мой поймал статью об экспериментах «безумного французского художника», как репортеры назвали Пастера. Поэтому я окликнула отбежавшего мальчишку и все-таки купила газету.

Безумный француз, бросивший многообещающую карьеру живописца, копается в собачьих внутренностях в своей лаборатории. И даже сумел вывести новую сыворотку, которая, как он считает, оказалась удачнее прежней, и сможет спасти род людской от бешенства.

Тем не менее пока чудесного спасения не происходит: в окрестностях Парижа бешеные собаки вновь искусали людей, и жертвы умирают в адских муках. Известный пастор Мартелл, согласившийся ответить на вопросы репортера, уверяет, что перед смертью в несчастных вселяется дьявол. Он сам это видел и знает: конец света близок.

Из церкви вышла стайка девочек. Сопровождающая их учительница посмотрела на меня и улыбнулась.

– Ваша школа неподалеку? – улыбнувшись в ответ, спросила я.

– Да, мы доберемся туда пешком. Отрадно вдохнуть воздуха после устрашающей проповеди.

– Викарий часто читает такие проповеди?

– О, викарий Джонс – образованнейший человек! – Она бросила взгляд на своих подопечных; девочки спокойно стояли в сторонке и ждали, пока взрослые закончат беседу. – Он прочел столько священных текстов! Он может поведать даже о том, чего нет в Библии! Раньше он рассказывал более светлые истории, но теперь… – Учительница потуже завязала пелерину. – На пороге скончания времен он стал готовить нас к этому концу и просит, чтобы мы неустанно молились.

Она кивнула в знак прощания, спустилась со ступеней и, что-то сказав девочкам, пошла с ними вперед по улице. Я еще с минуту постояла, провожая их взглядом, а потом решила заглянуть в “А. В. С.”. Все равно женщине больше некуда было пойти одной.

Это обстоятельство делало чайную идеальным местом для встреч, в чем я убедилась, едва вошла туда. Сидевшая за дальним столиком Шарлотта встала и приветливо помахала мне ручкой. Я улыбнулась. Сдержанно, в знак приличия, но не радости встречи. Передо мной почти сразу поставили чашку чая и пудинг.

– Я осмелилась сделать заказ для вас, Джейн, – сказала девушка.

– Благодарю, – ответила я и сделала глоток из чашки. – А теперь, Шарлотта, давайте поговорим начистоту. Мне не важны вирши вашего брата, хоть я и отношусь к нему со всем почтением, как к вашему родственнику. Мне важно знать: зачем вам нужна я и чем мне можете быть полезны вы? И что вам говорил мистер Брокколихат обо мне и о цели моего пребывания в Лондоне?

На мгновение мне показалось, что Шарлотта собралась сбежать. Но она лишь неуверенно поежилась и продолжила есть свой пудинг.

– Мистер Брокколихат говорил, что вы можете быть мне интересны как персонаж, мисс Эйр, – покраснев, призналась она.

– Как персонаж?

– Ну да. – Она коротко хихикнула, стараясь не обнажать плохие зубы. – Видите ли, уже много лет я хочу написать книгу. И мне нужна незаурядная героиня.

– О, уверяю вас, я более чем заурядна. Оставьте эту идею, Шарлотта, – посоветовала я и быстро добавила: – То есть, конечно, пишите свою книгу. Но не про меня.

– Я хочу стать вашим другом, – заявила она.

«Только этого не хватало», – едва не сорвалось у меня с языка.

Нет, Шарлотта вовсе не раздражала меня. В ней были открытость, которой так недостает мне, и особое сельское очарование. Возможно, если бы я росла в родительской семье, в какой-нибудь деревне, мало чем отличающейся от поместья мистрис Рид, я была бы такой же. Но моя история другая, поэтому и характер мой стал таким, какой он есть.

Шарлотта Бронте, несомненно, была любознательной и, наверное, талантливой. По крайней мере, я надеюсь, что ей хватит сил написать свою книгу. Однако с дружбой у меня сложности. Моей подругой была Хелен Бернс. А потом…

Мы приятельствовали со многими девочками, когда учились в Ловуде. Особенно тесным было наше сестринство в тайном подвальном кружке. Однако назвать подругой высокую Мэг, которой были коротки все платья, я не могу. Как не могу сказать того же об улыбчивой Энн, которая приехала в школу через полгода после меня. И не уверена, что Лиз Хоуп, девочка со светлыми волосами и такой тонкой кожей, что на лице виднелись дорожки вен, вспомнив обо мне, назовет меня своей задушевной подругой.

К тому же Шарлотта Бронте связана с Ловудом и мистером Брокколихатом. Она знает, кто я, и, вероятно, приблизительно представляет, чем я занимаюсь. Верить ли в искренность ее намерений?

– Шарлотта, что вы знаете про Колотильщика?

Пожалуй, можно сказать, что именно с этого вопроса и началась наша странная дружба.

– Сегодня серый волк никого не унес.

– Верно, – кивнула я, – однако он унесет кого-нибудь в любую из грядущих ночей. А потом, выждав время, придет за новой жертвой.

Я не знала, могу ли доверять ей. Признаться, даже сейчас, записывая эти воспоминания в свой дневник, я не нахожу ответа на этот вопрос. Мой чай и пудинг давно остыли. Шарлотта, как деревенская девушка, обладала отменным аппетитом и не дала своему завтраку такой возможности.

– Мой брат говорит, что история Колотильщика очень поэтична. И он не тот, кем кажется.

– А кем он кажется вам? – спросила я.

– Странным оборотнем, не зависящим от луны и не боящимся рассвета.

– Насколько я помню, таких оборотней не существует.

Она пожала плечами. Что ж, возможно, мы имеем дело с новой формой ликантропии. Более совершенной и независимой. А может быть, вервольфы здесь вообще ни при чем.

За окном столкнулись телега и кэб. Кэбмен сохранял самообладание, а извозчик поносил его на всю улицу. Не самые приличные слова долетали даже в чайную, романтичная Шарлотта нахмурилась.

В эту минуту в двери вбежал мальчишка. Официантка заволновалась: такой гость редко мог заплатить, зато довольно часто устраивал погром или пытался свистнуть пирожное или булку. Но мальчишка, оглядевшись, прошел прямо к нашему столику.

– Мисс Джейн Эйр? – спросил он.

– Да, это я.

Он молча протянул мне конверт и выбежал на улицу.

«Мисс Эйр!

Приветствую!

Прежде чем писать вам, я заручился рекомендациями проверенного человека, который убедил меня, что именно вы сможете помочь решить мою проблему.

Мой юный кузен Виктор страдает от ночных кошмаров, в которых видит волка, врывающегося в его спальню. Подумать только: волк в нашем доме! Такое нельзя даже вообразить. А если это оборотень, тогда еще хуже. К тому же у нас стали погибать куры: неведомый зверь терзает их до смерти чуть ли не каждую ночь, да еще и закусывает кур сырыми яйцами! А недавно корова дала молоко с кровью и укусила служанку, доившую ее. Кузен считает это происками дьявола. Священник, приходивший по нашему приглашению, тоже грешит на врага рода человеческого. Нам наказано молиться четыре раза в день, но молитвы не помогают. Если не остановить дьявольщину, очень скоро мы лишимся всего имущества и капитала, ведь мы продаем кур в рестораны, а молоко от наших коров покупает вся улица! К тому же нервы юного Виктора совсем на пределе из-за переживаний и ужасных снов. Я боюсь, что с ним случится какая-нибудь опасная болезнь, а ведь молодой человек подает большие надежды.

Если вы согласны приехать и избавить нас от такой беды, я готов заплатить названную вами цену, а также предоставить проживание в нашем доме и скромное питание.

Желаю доброго дня,
Э. Дарем, сквайр».

– Нас ждут невероятные приключения? – сказала Шарлотта. Пока я читала письмо, она внимательно разглядывала меня, очевидно пытаясь по моей мимике разгадать суть написанного.

– Нас? – переспросила я. – Меня ждет работа и зовет тяжелый долг. Уверяю вас, это не имеет ничего общего с невероятными приключениями, которые вы вообразили.

– Но я же могу пойти с вами? Ведь мы подруги?

– Шарлотта, вы очаровательная девушка. И если бы мы были подругами, я бы тем более не позволила вам сопровождать меня. Лучше уж пишите свою книгу.

Я встала и уже собралась было уходить, но внезапно вспомнила об одном важном вопросе.

– И скажите мне, мисс Бронте, что вы имели в виду, когда просили остерегаться тех, кто смотрит мне в спину?

Конечно, Шарлотта ушла от ответа, прибегнув к удивительной смеси тонкой европейской дипломатии и незамутненной сельской простоты. Девушка удивленно поморгала, поправила кудряшки, выбивающиеся из прически, и выразила удивление, что для меня является новостью опасность лондонских улиц, заверив, что лишь проявляла заботу о своей дорогой сестре (когда мы успели стать сестрами?!), напоминая ей, что убийцу или грабителя лучше заметить раньше, чем он внезапно выскочит из-за угла, непременно напав со спины.

Когда я вышла из чайной и повернула направо, чтобы вернуться в отель, на меня налетел Сэм. Конечно, он знал, что мальчишка-посыльный передал мне письмо. И был готов продолжить служить мне за небольшую плату. Очень небольшую – деньгами, но еще столько же провизией, ведь у него растущий организм и для него крайне важно полноценное питание!

Я удивленно вскинула брови. Откуда уличный мальчишка нахватался таких сентенций? В ответ на этот немой вопрос Сэм протянул мне грязный обрывок газеты, который, вероятно, извлек из мусора. На кусочке пожелтевшей бумаги был нарисован толстенький улыбающийся малыш с кружкой темной жидкости, и надпись сверху гласила: «Какао Ван Гутена».

В рекламной статье описывалась безусловная польза какао для растущего организма. Так вот что читает мой юный друг. Что ж, по крайней мере, он умеет читать. Это крайне удивительный навык для беспризорника Лондона, но пока важнее, что подобный талант Сэма может оказаться и обязательно окажется полезным как для меня, так и для него самого, какой путь бы он ни выбрал в жизни.

– Дженни, – услышала я, когда шла по коридору в свою спальню мимо комнаты, в которую отселили Хелен Бернс.

Всем девочкам было строжайше запрещено приходить к ней. Я оглянулась. Коридор был пуст. Еще недавно сама Хелен обвинила бы меня в грехе непослушания, если бы я не подчинилась правилам Ловуда. Но сейчас моя подруга тихо звала меня из-за двери, и, помедлив пару мгновений, я толкнула дверь рукой.

Она послушно открылась без скрипа: одним из важнейших правил Ловуда было еженедельное смазывание дверных петель. Мистер Брокколихат выделял немалые деньги на масло для этих целей – и ни цента на масло для наших обедов.

Мне понадобилось несколько мгновений, чтобы привыкнуть к темноте, поскольку в комнате Хелен горела лишь одна лампада, что висела под деревянным крестом на стене.

Комната оказалась довольно просторной – больше, чем наша спальня, которую раньше мы делили с ней на двоих, а теперь делим с остроносой девочкой Бет из Девоншира. Она очень мила, хоть и похожа на воробья.

– Хелен, – сказала я, разглядев подругу на постели.

Лицо Хелен Бернс было серым, светлые глаза почернели, а золотые волосы, обрезанные на манер мужских стрижек, казалось, утратили цвет.

– Не правда ли, любая девочка может только мечтать о такой спальне? – улыбнулась она. – Даже классные дамы не имеют отдельных спален, а мне оказана честь.

– Мы почти ничего не знаем о твоем состоянии, Хелен, – взмолилась я, – нам не говорят. Расскажи: что с тобой? Как ты живешь здесь?

– О, я не живу здесь, Дженни. Я здесь умираю. – Она посмотрела на меня своими выразительными большими глазами и хрипло расхохоталась.

После таких страшных слов сердце мое замерло в груди, и я отступила на шаг, задрожав всем телом от этого жуткого смеха.

– Нет-нет, не бойся меня, Джейн Эйр, я не укушу тебя.

– Не укусишь?

– Я слишком слаба. Во мне нет силы даже на один псалом. Но я хочу поговорить с тобой! Я так давно хочу с тобой поговорить!

1.Книга Иова (Иов. 40:20–41:26) – Здесь и далее – прим. авт.

2.«Петролеумное желе», «нефтяное желе» – первоначальные названия вазелина.

3.1 дюйм равен 2,54 см.

4.Ботаническое название брокколи.

The free sample has ended.