Read the book: «Лучший мистический детектив»

Елена Шанс
Проклятье Вакана

Посвящается моему мужу, постоянно спорящему со мной, и моей постоянно кусающейся кошке. Без вас эта книга не была бы написана.

«Духи все еще там, где они были, готовые прибыть на вызов. Столетие для них – то же самое, что для нас наносекунда. Они бессмертны и терпеливы, но они и могучи, и голодны. Нужно много силы и отваги, чтобы вызвать их из бездны. И еще больше сил, чтобы отослать их назад и закрыть ворота, через которые они проходят».

Э. Блэквуд «Вендиго»

Часть 1. Вотворд 200… Год

ГЛАВА 1

Черт… темно-то как! Потерев ушибленную о какой-то уступ коленку, я оперлась рукой о стену. И сразу отдернула ее назад. Стену покрывала какая-то жуткая слизь. Нога нащупала ступеньку вниз. Опять, уже третий или пятый раз. Сколько же еще будет продолжаться спуск? Свечу давно задуло странным порывом ветра, а спичек или зажигалки не оказалось. Который раз я прокляла себя за дурацкий порыв бросить курить. Впереди что-то блеснуло. Или мне это показалось? Ступеньки, наконец, закончились, и я ощутила вокруг довольно большое пространство. Так… пришли. Щелкнуть пальцами что ли, чтобы свет зажегся? А, чем черт не шутит, вдруг у меня опять талант к колдовству открылся! Пальцы щелкнули вдруг оказавшимися в руке кастаньетами, и по стенам вспыхнули факелы.

«Ого!» – удивилась я «вдруг опять проснувшимся «талантам» и стала рассматривать помещение, со старинной каменной кладкой, и противную слизь ее покрывающую. По коже пробежал озноб, когда я припомнила как лапнула ее рукой. Жуть! Но главное, в левом углу этого каземата располагалась дверь из толстенных дубовых досок, оббитых кованым металлом, и с огромным амбарным замком. Так-так, теперь бы ее открыть… Покопавшись в карманах джинсов, я выудила оттуда ржавый гвоздь, золотую длинную шпильку со сверкающим изумрудом каратов на восемьдесят и каким-то образом уместившийся там автогенный аппарат. Неплохо, но вот как работает этот аппарат, а главное от какого источника, мне это было неизвестно.

С сожалением отбросив аппарат в один из углов, где он сразу превратился в ржавый капкан, и запихав шпильку обратно в карман, где она немедленно воткнулась мне в бок, я всунула гвоздь в замочную скважину. Тут же над ухом раздалась оглушительная сирена. Очумело тряся головой, я еще успела подумать, что забыла об охранной сигнализации, и стала хлопать наугад по стене рукой, чтобы ее отключить. Все перевернулось вверх ногами, и я увидела, что, гоняясь за дурацким будильником, я опрокинула журнальный столик, на котором тот стоял, а следом и сама свалилась с кровати под этот столик.

Потрогав вспухающий от столь резкого соприкосновения с полом лоб, я поплелась в ванную, на ходу пытаясь понять, что же мне нужно было в том идиотском подземелье. Хорошо, что еще будильник разбудил вовремя, а то сожрал бы меня там какой-нибудь офонаревший от одиночества зомби…

Вот же странная человеческая натура! Смотря очередной ужастик, я полна недоумения, почему главный герой прется в какие-то подвалы и чердаки, отворяя подозрительные двери. Ведь понятно же, что ничего хорошего там не окажется! А тут сама с ослиным упрямством пыталась открыть еще более устрашающую дверь. Ведь надо же было мне что-то там… Точно знаю, что надо.

Ледяная вода вывела меня из философских дебрей, и я начала припоминать, какой же сегодня день и сколько еще осталось до выходных, чтобы выспаться наконец без издевательского звона будильника. Подсчеты меня не обрадовали – был только вторник. Натянув на себя форму, я поглядела в зеркало и поняла, что этим утром никакая косметика мне не поможет. Прошлой ночью я приползла с работы домой уже после трех ночи, и какие-то три с половиной часа сна явно не освежили мой вид. Обречено засунув косметичку обратно в сумку, я нацепила солнцезащитные очки и поплелась на остановку автобуса, прикидывая примерный план работ на сегодня.

Уже в набитом до отказа автобусе, прислонившись к окну в попытках поспать хотя бы еще несколько минут, я чуть не подпрыгнула от радости, вспомнив, что сегодня пятнадцатое августа – мой последний день перед отпуском!

На работу я конечно же опоздала, и утренний разбор полетов был уже в разгаре. Сделав виноватую физиономию, я зашла в кабинет шефа и стала пробираться к своему стулу, в самом начале огромного стола, прямо возле нашего рабовладельца-фараона. Фараон повернул в мою сторону царственную голову, и я поймала взгляд, полный обещания райской жизни… Ну да ладно, последний день можно потерпеть, главное, чтобы на всю ночь дежурить не поставил, а то у меня после хронического недосыпания мозги вообще стали отключаться, одни сны чего стоят…

Придав своему лицу выражение озабоченного внимания, я опять попыталась поспать с открытыми глазами, но метавший молнии шеф мне явно мешал. Оставив попытки выспаться, я стала прислушиваться к рыку, исходившему от нашего полковника.

Ну конечно, как всегда – середина месяца, а куча преступлений не раскрыта, в отчет писать нечего, а прокурор сделал последнее тридцать третье китайское предупреждение; половина дежурного наряда опять нажралась и устроила гонки на Уазиках по ночному городу, бродячая собака, забредшая в отдел, покусала дежурного, вышедшего покурить, а новый следователь, забыв ключи и защелкнув дверь, пытался влезть в свой кабинет на втором этаже по водосточной трубе. Не повезло обоим…

Зато повезло мне. После почти часового крика, Фараон совсем забыл обо мне, и я выскользнула из его тронного зала без очередной повинности.

Зайдя в свой кабинет, я выловила из аквариума последнюю сдохшую рыбку и полила лиану, которая обвивала стены как в тропическом лесу. Точно мне сказала какая-то бабка, что лиана – вампир и питается плохой энергией, а уж такой энергией у меня в кабинете можно генераторы заряжать. От железной крыши под моим окном уже вовсю пылало жаром, а старенький вентилятор наотрез отказался работать, утверждая, что он давно на пенсии. Открыв свой сейф, я тоскливо посмотрела на наваленные в нем папки и стала их складывать на столе. Разложив первое попавшееся дело, я старательно стала пялиться в него, пытаясь отогнать мятежные мысли об отпуске, и тут зазвонил телефон.

Ненавижу телефоны! Особенно звонящие – ничего хорошего они не сулят, а этот еще был и из дежурной части. Да уж… день с утра не задался, ну кому там еще чего надо??

– Спустись в дежурную часть – к тебе пришли, – пробурчал дежурный и бросил трубку. Недоумевая, кто мог прийти по мою душу, я поплелась через двор в дежурку. У входа стоял незнакомый парень. В руках у него был желтый пакет.

– Распишитесь, пожалуйста, в получении вашего паспорта с визой, – протянул мне парень конверт и какую-то бумажку. И тут дежурную часть разорвал воинственный клич могикан – это завизжала от радости я, так как в возвращенном из Американского посольства моем заграничном паспорте была вклеена виза. А это означало, что через три дня я все-таки отправлюсь не в пыльную Лазаревку на Черном море, а на восточное побережье Атлантического океана. Ну, это со стороны Америки оно восточное. Чувствуете разницу?

В моем кабинете вновь разрывался телефон, но теперь я готова была его расцеловать. Конечно же, это был звонивший из Москвы Вадим, обожавший меня официальный жених, окончивший какой-то американский университет и работающий теперь в навороченной совместной Российско-Американской фирме. Уже второй год он подбивал меня бросить к черту мою работу и свалить в Америку, где он давно купил уютную квартиру, которая ждет только меня.

Насчет «бросить работу и свалить» я очень сомневалась, но вот съездить в гости, чтобы собственными очами оценить квартирку, он все-таки меня склонил. Не верила я, конечно, что мне визу дадут, но в первый раз в моей жизни закон подлости не сработал!

Вадим пообещал приехать за мной в четверг, сообщив, что билеты уже куплены, и я могу собирать чемоданы. Заверив меня напоследок в вечной любви, он уехал на очередное совещание. А мне надо было решить, каким образом обмыть мою поездку. В первую очередь, нужно кончено проставиться в своем отделе, что я решила сделать прямо сегодня. Вторник все-таки, может много не выпьют, наивно подумала я, и пошла подбивать на совместный поход по магазинам Павла – молодого следователя из соседнего кабинета, неизменного собутыльника и помощника в организации этого непростого процесса. Навесив на двери записки стандартного образца – «Уехала в психбольницу» и «Уехал в тюрьму», мы тихо выскользнули из отдела. На улице была одуряющая жара.

– Ну что, по пивку? А то жажда замучила. Ну как с такой жаждой и по очередям? – подал оптимистическую идею Пашка. Сопротивляться было бесполезно, и мы спустились в «Пьяного Хрю» через дорогу. Вообще-то, бар назывался не «пьяный», и не «Хрю», но посмотреть на вывеску, а тем более запомнить оригинальное название ни у кого даже мысли не возникало – во всем отделе этот бар проходил только под этой кодовой кличкой. Взяв по бокалу «Балтики», мы начали подбивать смету.

– Так, сколько там народу набирается?

– Да, как всегда – человек пятнадцать наших, еще опера припрутся, персон на двадцать надо рассчитывать, – приуныла я, втихую пытаясь пересчитать деньги в кошельке.

– По пузырю на нос, ну и загрызть, значит, кило колбасы, кило сыра, овощей, зелени, – прикидывал Паша.

– А не мало будет по килограмму?

– Они что – жрать придут??? Их же не в ресторан приглашают, а водки попить, вообще без закуски могли бы обойтись.

– Так не пойдет… Шефа придется звать, а у него, сам знаешь, если без закуски, то пьянка, а если с закуской – то повод хороший.

– А, кстати, действительно – пьянка или повод хороший? А то я и не спросил. День рождения у кого?

– Ну ты и даешь! Я в отпуск завтра ухожу, а сегодня визу в Штаты получила, так что грандиозная культурная программа намечается. Это тебе не плюшками баловаться!

– Ого, поздравляю! Жених подсуетился? Эх, мне бы…

– Тебе-то на фига жених?

– Ну вот. Как всегда, все опошлила. Ладно, хватит жажду утолять, пошли за водкой. Ну и за закуской, что ли.

Через час мы уже возвращались в отдел, пытаясь не звенеть бутылками, но опера завистливо поглядывали в нашу сторону.

– Придется двери запереть, а то весь отдел опять сбежится.

– Да ладно тебе жадничать, пусть приходят, все равно больше, чем нальем, не выпьют – попыталась урезонить я Пашку, умиленная оставшимися в кошельке деньгами на такси.

На наших записках на дверях, как всегда была приписка рукой шефа. Мне – «туда тебе и дорога», Павлу – «собираем для тебя сухари». Надо же, в хорошем настроении оказывается, с чего бы? Это оставляло надежду, что задуманная акция сегодня удастся. Надо идти с предложением, пока не поздно.

Шеф был действительно в лирическом расположении.

– Что, собираешься уже? Ты хоть статую Свободы мне привези, что ли.

– Как же я ее в самолет запихну? – удивилась я.

– А ты не хами, мне не слабо тебя и из Америки досрочно на службу вызвать. А Свободы мне хватит и маленькой – на ключи повесить. Слышал, вы там уже бутылками гремели, надеюсь меня на обмывку пригласишь?

– Так за этим же и пришла. Народу много собирается, а кабинет у меня, сами знаете, не президентский.

Слух у нашего шефа непревзойденный, как и память, впрочем.

– Ладно уж, раз такое дело, накрывай столы у меня, только предупреди всех, чтобы пепел в цветочные горшки не стряхивали, в занавески не сморкались, стулья не ломали и деревянные панели от стен не отдирали. Мне по графику ремонт еще долго ждать.

– Спасибо, пойду благую весть коллективу сообщу, а то извелись, наверное, совсем от ожидания.

В шесть часов вечера столы были накрыты, посетители разогнаны, а коллектив следователей чинно расселся в кабинете шефа. Хотя, после работы шеф и пытался быть «своим парнем», но субординацию блюли все. На водку сильно не налегали, тосты провозглашали с каждой рюмкой, ибо как без тоста любой праздник превращается в банальную пьянку, а шеф был не только по праву рождения с Кавказа, но и строго чтил кавказские традиции. Правда, почему его родители дали ему столь внушительное имя, как Рамзес, история умалчивала. Рамзес для народа превратился в Зураба, но зато приобрел тайное прозвище – Фараон… Да и управлял он нами как самый настоящий потомок богов, по счастью довольно справедливый. Сам карал, сам прощал, сам награждал, сам учил. И никаким посторонним, будь то инспекция по личному составу, прокурор или Главк в это дело вмешиваться не давал, чему мы были бесконечно благодарны.

Прекрасно понимая, что своим присутствием он сковывает народ, шеф вскоре отбыл домой, отобрав ключи от машин у всех, кто их имел, отечески попросив после не устраивать продолжения банкета в ближайшем кабаке, не лазать по водосточным трубам, не бить морды операм, а оправляться тихо по домам на дежурной машине.

После его отъезда обмывание моего отпуска стало набирать обороты, правда, я уже не была уверена, что хоть кто-нибудь помнит, по какому поводу мы собрались, но это было уже неважно. Стали подтягиваться опера, и как всегда, водки не хватило. Мужики начали скидываться и периодически бегать в ближайший круглосуточный магазин. Не завидовала я им. Утром только мне можно было отоспаться, а остальным – работа, работа и еще раз работа. Но сегодня все были довольны, плохо-то будет только завтра, а завтра – когда оно еще наступит!

В разгаре вечера вернулся с выезда Игорек – дежурный следователь и теперь с несчастной физиономией давился колбасой, так как водки ему никто не наливал. Работать парню предстояло всю ночь. Обремененные семьями члены нашей кампании потихоньку уходили, закуска сдвигалась на один стол. А когда начались разговоры о работе, я поняла, что праздник закончился. Послав воздушный поцелуй всем и пожелав приятной работы, я удалилась, счастливая, что завтра не нужно мне будет убирать весь тот бардак, который мы все-таки оставили в кабинете шефа.

Поймав такси, я уже через полчаса была дома. Едва стащив с себя форму и коснувшись подушки, я мгновенно уснула без всяких дурацких снов.

Мне казалось, что я проспала всего несколько минут, когда прозвенел телефон. Конечно, первой мыслью было – вызывают на работу, и снова среди ночи. Но в окно светило полуденное солнце.

– Привет! – услышала я голос своей подруги Натальи. – Сарафанная почта уже донесла, что ты визу все-таки получила. Ну и как, собираешься обмыть ее? А то ведь без обмывки, сама знаешь, в самолет не пустят.

– Да куда от вас денешься, приду конечно вечерком на рюмку чаю, да и сам «чай», так уж и быть, с собой прихвачу. С тебя салатики, а то мне целый день собираться. Завтра Вадим нарисуется – готовой к отлету надо быть.

– Ладно, жду в шесть. Паспорт не забудь прихватить, хоть полюбуюсь.

Я попыталась привстать с кровати. В голове гулко перекатывался чугунный шар, а во рту ночевало стадо кошек. Моей собственной сиамки-Алиски поблизости не наблюдалось. Опять обиделась, что я во сне скинула ее со своей головы. Ну, по обижайся еще! Вот, завтра отдам тебя маме, и будешь там по струночке ходить под бдительным надзором обнаглевшего пуделя! И на голове тебе никто не позволит спать… Ворча себе под нос, я поплелась в ванную.

Горячей воды, как всегда не было, и пришлось снова заниматься закаливающими процедурами. Минут через десять почувствовав, что уже наполовину жива, я стала лихорадочно соображать, что запихнуть в чемодан. Понятно, что на сборы у меня ушел весь день. Да и квартира после этого представляла собой поле боя после нашествия Мамая. Насмерть перепуганная кошка забралась на карниз со шторами, и, хотя каждую секунду рисковала оттуда грохнуться, вниз спускаться наотрез отказалась. Плюнув на нее и высказав все, что думала о ее родителях, я выскочила из подъезда. Хорошо, хоть Наталья живет в соседнем доме, а как раз между нашими домами магазинчик с «чаем». Через десять минут я уже звонила в дверь, откуда несся визг ее детишек-сестричек.

– А ты тут чего расселся? За детьми кто будет присматривать? И вообще, дай нам по-своему, по-женски поговорить. Не расстраивайся, всю водку не выпьем, позовем уж тебя, – быстро выпихнула Наталья мужа из кухни.

Он, в общем то не обиделся, ибо знал, что слушать наши разговоры себе хуже. А мы, открыв бутылку «Гжелки» и поставив салатики, начали свои посиделки.

– Так ты что, насовсем собралась? Все-таки захомутал тебя твой Вадим… И останусь я тут одна, солнцем палимая.

– Да брось ты! Куда я от своей любимой работы и кошки? Вот прогуляюсь в отпуск и хватит. На мир тоже надо посмотреть, а то, когда еще такая возможность выпадет.

На кухню заглянул Натальин муж – Саша. За несколько лет он уже успел обзавестись приличным брюшком, которое называл «нервным мозолем».

– Заходи-заходи, а то ведь изведешься весь! Пивка или водочки накатишь?

На лице Саньки отразилась тяжелая умственная работа.

– Ладно, водочки выпей, а то пиво уже скоро у тебя из ушей выплескиваться будет.

Тут я вспомнила, что сломала сегодня фен для волос.

– Наталь, дай свой фен. Я свой в ванне утопила. Кошка-зараза меня чуть до инфаркта не довела. Я воду в ванне включила, пены от души налила, думаю, расслаблюсь после сборов. Пена такая шикарная получилась! Пошла в комнату за полотенцем, возвращаюсь, а из пены как выпрыгнет на меня кто-то с диким ревом! Я как отпрыгну! Ну все, думаю, ужастики теперь меня наяву преследуют. Отпрыгивая, я конечно зацепила полку, которая немедленно грохнулась в ванну. Я пока пыталась сердце из желудка выковырять, кошка-образина вся мокрая с моей головы слезала. Хорошо, хоть вовремя опознала ее в пене, а то пришибла бы. Это же надо последних кошачьих мозгов лишиться! Увидела пену и прыгнула в нее за пузырями гоняться! А как сообразила, что тонет, выпрыгнула прямо мне на голову.

– А фен-то тут причем? – стоная от смеха спросила Наталья.

– Так на полке же был… Теперь с собой придется твой брать.

– А можно вопросик задать? – подал голос Санька. – Это куда, интересно, ты его пихать будешь в Америке? Или трансформатор с адаптером попрешь с собой??

– Вот, что значит – мужчина в доме! А я прямо извелась вся, думая, где фен взять. Надо же, из ума выжила, полчемодана электрики напихала. А о том, что там напряжение в сети в два раза меньше, совсем забыла. Сань, магарыч с меня! Знаешь, сколько места ты мне в чемоданах освободил?

Потом мы стали играть в дартс. Но почему-то, все дротики упорно втыкались в хвост тигра на панно, которое висело, мягко говоря, не совсем рядом с дартсем, и я поняла, что пора бы и на боковую. Выслушав кучу наставлений, как прилично вести себя в чужой стране, я отправилась домой, где, сдвинув с трудом с подушки кошку, завалилась спать.

Свечу задуло непонятно откуда взявшимся порывом сквозняка, и тут же дверь наверху, от которой был хоть какой-то свет, захлопнулась с глухим стуком. Черт… темно-то как! Теперь приходилось пробираться на ощупь. Почему-то я знала, что идти назад бесполезно. Не за тем дверь захлопнулась, чтобы открыться по первому требованию. Да и притаившиеся опасности в виде чудовищ, выпрыгивающих из темноты, и рычащих зомби лучше встречать лицом к лицу, чем спиной. После небольшого ровного участка опять пошли ступеньки, закончившиеся тупиком. Сердце противно екнуло. Замуровали, гады… Я попыталась опереться о левую стену, чтобы обдумать ситуацию, и чуть не свалилась вниз. Тоннель не оканчивался тупиком, а круто поворачивал влево. Спустившись еще на один пролет, я поняла, что очутилась в большом помещении, где был какой-то источник света. Присмотревшись, я увидела, что свет пробивается из-под двери, расположенной напротив. Нет. Двери было две. Рядом. Одинаковых. И я знала, что от моего выбора зависит жизнь. Правая или левая? Я дотронулась рукой до левой, и она, вдруг легко поддавшись, стала отворяться. За дверью ничего не было, только плыл клочьями сероватый туман. И еще был какой-то звук. Нет, скорее шепот, перебиваемый едва слышными ударами тамтамов. И тут я увидела приближающееся ко мне темное пятно. Оно словно плыло по воздуху, превращаясь в человеческую фигуру, укутанную в черный плащ с капюшоном. Руки фигуры приподняли край капюшона. Но… лица у фигуры не было. Только зияющий черный провал…

Кажется, я проснулась от бешеных ударов собственного сердца. В комнате было темно, и я, еще не полностью вернувшись в реальность, видела остатки тумана и слышала назойливый шепот. Это было одно слово. Повторяемое снова и снова. Я попыталась припомнить его. Саркофаг? Что-то очень похожее. Сковавший меня страх никак не хотел рассеиваться, и я вышла на балкон, прихватив лежавшие на столе сигареты. Да уж, бросить курить у меня получается только во сне, – усмехнулась я.

Дрожа от ночной прохлады и затягиваясь сигаретой, я поняла, что сон не хочет уходить из моей памяти, да и слово не давало мне покоя… «Саркофаг»? При чем здесь бедные мумии? Нет, слово оканчивалось на шипящий звук. «Закрой фейс»? Я чуть не рассмеялась дурацкой догадке, но вдруг напряглась. Догадка была не такой уж и дурацкой. Слово было английским. Но не «фейс», а sacrifice – ЖЕРТВА… И это мне совсем не понравилось. Решив волевым усилием забыть об этом сне, я вернулась в кровать.

Утро было противно-дождливым, а удушающая жара, стоявшая последний месяц, заметно спала. Едва я успела привести себя в порядок, как в дверь позвонили. Это был Вадим, улыбающийся белоснежными в три ряда зубами и огромной охапкой алых роз. И как бы мне ему потактичнее сказать, что я ненавижу алые розы, а обожаю белые гвоздики?

– Ты что, совсем без вещей? – спросила я, не обнаружив никаких признаков чемодана.

– А зачем? Мой чемодан в камере хранения в Шереметьево, а мы уже над Атлантикой сегодня ночью будем.

– Это ты что, только чтобы меня забрать на полдня сюда заявился? Не такая уж я и принцесса. Могла до Москвы и сама добраться.

– Знаю я твое «сама» … Точно будет или акула глухая, или свисток без дырки. Лучше уж я сам тебя доставлю, с гарантией.

– Хозяин – барин! – проворчала я, хотя, если честно, было довольно приятно такое внимание.

До отлета самолета оставалось несколько часов, которые прошли довольно суматошно. Чемодан не хотел закрываться, кошка орала, вися на занавеске, телефон звонил каждые пять минут, так как, по-моему, каждый житель города хотел дать мне свои указания и наставления. Заехав к маме, я поцеловала ее на прощание, оставила ключи от своей квартиры и вытащила из сумки упиравшуюся кошку. Мамин пудель Лорик приветственно помахал ей хвостом, но Алиска, вывалив на него тонну презрения, пошла проверять кухню на предмет съестного.

Потом был Московский самолет, бешеная гонка из Внуково в Шереметьево, и, наконец, комфортные сидения в самолете Лондонских авиалиний. Вадим был прав, сделав пересадку в Лондоне, ночью мы уже были над Атлантикой, а время остановилось ровно на восемь часов – мы догоняли солнце. Около шести часов утра по местному времени мы были в аэропорте Логан в Бостоне.

ГЛАВА 2

Долгий перелет вымотал меня, и я с ужасом ожидала таможенного досмотра. Но все прошло довольно быстро. Уже через полчаса мы катили в такси по утреннему городу.

Квартира, в которой поселился Вадим, была расположена в живописном районе неподалеку от Гарвардского стадиона на зеленой тихой улице и занимала пол коттеджа.

Три уютные комнаты, огромная кухня и патио на заднем дворе довольно сильно поразили мое воображение. Виду, конечно, я не подала, но про себя подумала, что мне было бы приятно здесь жить.

Вадим колдовал над кофеваркой, пультом управления напоминающей космический корабль, когда я спросила насчет культурных развлечений во время моего отпуска. И тут меня ожидал сюрприз.

– Знаешь, я тебе сразу не сказал, но я и сам узнал буквально перед отлетом. Мне позвонил мой друг по университету. У него в прошлом году умер отец и оставил ему в наследство огромный старинный дом на острове. Дом был в запущенном состоянии, так как его отец сам там никогда не жил. Теперь друг привел его в божеский вид и приглашает нас погостить у него недельку. Рыбу половить, позагорать. У него есть небольшая конюшня, и мы могли бы кататься на лошадях. Как тебе такая идея?

– И ты молчал все это время?? Я же без ума от лошадей, а лучший отдых для меня – это поваляться на берегу океана! – обрадовано заорала я.

– Ну что же, у меня получился хороший сюрприз тогда. Отдыхай пока, а вечером поедем на пристань, откуда на шикарном катере нас отвезут на остров. Там уже готовится чудесный праздничный обед в честь твоего приезда.

Легко ему говорить – отдыхай… а в порядок себя привести, а вечерний наряд подобрать, а прическа, а макияж, а туфли? Ой, а как же я в вечернем платье и на шпильках в катер? Придется с собой их брать. А если платье помнется? Вот же проблема!

В таких глобальных вопросах я к вечеру совсем запуталась, и плюнув на все, натянула джинсы с почти прозрачной маечкой и кроссовки, решив, что проблемы надо решать по мере их поступления. И первой насущной проблемой было добраться до острова с минимумом потерь. А это означало, по меньшей мере, не вывалиться из катера в океан по пути. С катерами, да еще и в океане, я, знаете ли, не общалась накоротке.

Вечером, сидя в такси, я никак не могла поверить, что за этими бликующими стеклом небоскребами совсем рядом раскинулся настоящий океан. Сначала я почувствовала его запах, увидела круживших в небе чаек, а потом за поворотом мое сердце остановилось от восхищения. Конечно это был не сам океан, а только залив, но и он поражал воображение тысячами белеющих парусами яхт.

Мы вышли на пристань, где к нам подошел молодой человек, взял наши чемоданы и предложил спуститься в причаленный катер. Парень был не особенно разговорчив, но, когда я все-таки с трудом перестроилась на английский язык, в котором у меня уже давненько не было практики, я поняла, что он управляющий в доме Вадимова друга. Я зачаровано смотрела на удаляющийся берег, вдыхала запах океана и любовалась нежно-зеленой водой. Мои опасения насчет катера не оправдались.

Катер представлял собой скорее небольшую моторную яхту с довольно большой уютной каютой и обширным баром, в который я так и не рискнула спуститься, предпочитая стоять на палубе и предаваться первым ощущениям встречи с океаном. Вадим сказал мне, что мы взяли курс на северо-восток, мимо Нью-Хэмпшира, в прибрежные воды штата Мэн. Оставив слева Портленд, стоящий на берегу залива Каско, мы стали приближаться к едва заметной точке на горизонте.

Где-то часа через полтора-два катер причалил к большому острову, где у пристани нас ждала новенькая Тойота. В этот момент я впервые увидела друга Вадима, стоявшего у машины и курившего тонкую сигару.

– Познакомься, мой очень близкий друг – Гордон. А это – моя невеста Елена, представил меня Вадим.

– Я очень рад вас видеть. Спасибо, что откликнулись на мое приглашение. Честно говоря, мне до смерти надоело сидеть одному на этом острове, а на этой стадии работ мое постоянное присутствие здесь просто необходимо. Но я обещаю, вы замечательно проведете время. Кстати, можно, я буду Вас называть Элейна? – уже ко мне обратился Гордон глубоким бархатным голосом, в котором сквозила уверенность и сила. Ваше имя очень красиво, но несколько трудно для английского произношения – не хочу каждый раз перевирать его.

Убедившись, что я свободно понимаю английскую речь, я немного расслабилась и с интересом рассматривая хозяина, согласилась на такое немного необычное для меня имя.

Гордону было около тридцати пяти лет. Высокую стройную фигуру подчеркивали узкие джинсы и черная футболка, а длинные темные вьющиеся волосы были собраны в хвост. Рассматривая его лицо, я вдруг встретилась с его взглядом. В темно-синих глазах сквозила легкая усмешка, сквозь которую проглядывали иногда острые льдинки. Его взгляд внушал доверие и в то же время тревогу, и я поспешила отвести глаза, ощутив непонятную панику.

Сначала хозяин предложил осмотреть остров. Несмотря на спускавшиеся сумерки, жара и влажность были просто невыносимыми, и я с облегчением вздохнула в кондиционированной прохладе машины. Автодорога шла по кромке острова, и волны плескались прямо на проезжую часть, а у самой воды вдоль берега росли огромные сосны. Остров был довольно большим, вытянутым с севера километров на семь с тихими уютными пляжами, покрытыми белым песком.

Вдоль всего побережья растянулись аккуратные двухэтажные дома, утопающие в зелени, возле которых раскинулись веселые лужайки. Из рассказа Гордона я узнала, что население городка Вотворд, носящего одно имя с островом, около трех тысяч человек. Это в основном совсем не бедные люди, и живут они здесь практически только летом. Зимой же остров погружается в настоящую спячку. Слушать его было приятно, речь была ироничной и остроумной, искрящейся юмором и вниманием к собеседнику. Я решила, что Гордон мне нравится, и нам будет приятно провести несколько дней в его кампании.

Спустя полчаса мы уже подъезжали к огромному особняку, который произвел на меня странное впечатление тем, что представлял собой почти правильный четырехэтажный куб из камня, потемневшего от времени, со стрельчатыми окнами и колоннами, украшавшими парадный вход. И только войдя вовнутрь, я поняла оправданность такого дизайна. Дом напоминал венецианское палаццо. Мне даже показалось, что подлинные архитектурные фрагменты эпохи Возрождения – двери, колонны, архитравы, очевидно когда-то давно купленные в Европе, были «вкраплены» в постройку. Жилые помещения дома располагались по периметру дома галереями, а внутреннее пространство представляло собой огромный двор-сад, крытый стеклом на уровне крыши последнего этажа.

Тысячи самых невероятных орхидей укрывали в своей тени средиземноморские скульптуры, а вьющиеся настурции карабкались по стенам до самых балконов второго этажа. Дорожки, посыпанные белым песком, ведущие от галерей первого этажа, лучами солнца сходились на центральной площадке сада. Там, в огромной античной вазе на красно-фиолетовых стеблях, густо покрытых мягкими волосками и продолговатыми зубчатыми серо-зелеными листьями, покоились огромные пурпурные воронкообразные цветки, в виде остроконечных звезд потрясающей красоты. От них исходил тонкий нежно-сладковатый аромат. Льющийся сверху солнечный свет бликовал на мраморных панелях и ярких мозаиках и разбивался радугой в струях старинных фонтанов.

Но по сравнению с садом, сам дом казались еще более старым и мрачным. Галереи первого этажа из темного камня, были полностью открыты со стороны сада и поддерживались колоннами. По широкой мраморной лестнице в восточном крыле мы поднялись на второй этаж, где располагались жилые комнаты. Нас встретил тот же неразговорчивый молодой человек, который привез нас на катере.

– Это Дэн, мой управляющий по делам имения и мой друг, – наконец-таки представил его нам Гордон. Вы можете обращаться к нему по любым вопросам. Он покажет вам вашу комнату, а через час я жду вас в обеденном зале, который располагается на этом же этаже в северной галерее.

Пока я глазела по сторонам, Гордон незаметно исчез, а Дэн провел нас через огромный каминный зал к нашей комнате, после чего также тихо испарился. Солнечный свет лился в зал сквозь несколько одинаково-огромных распахнутых арочных стеклянных дверей, смотрящих в сад. Центральная дверь выходила на обширный мраморный балкон с балюстрадой, по обеим сторонам которого вниз в сад спускались белоснежные лестницы. Остальные двери имели только невысокие мраморные ограждения с наружной стороны. В самом углу зала был проход, ведущий в наши «покои».

Комната меня очень поразила стенами, обтянутыми тепло-коричневого цвета гобеленами и огромной высокой кроватью под балдахином, на которую я сразу же с разбегу запрыгнула и утонула в шелковых подушках, наваленных на ней. А потом мой взгляд привлекли два огромных готических окна, открывающих вид на безбрежную водную гладь. Подойдя к одному из окон, я поняла, что дом, который я про себя уже окрестила замком, стоял на высоком скальном утесе, обрывающемся прямо в океан. Далеко внизу я видела пенистые волны, лижущие камни, а в прозрачной воде, кажется, даже разглядела резвящихся рыб.

Вадим пошел пообщаться перед обедом с Гордоном, а я, приняв душ в роскошной мраморной ванной, примыкавшей к комнате, погрузилась в тяжелые размышления, что надеть к обеду. Умом я понимала, что вечернее платье в дружеской обстановке ни к чему, но аура «замка» заставляла соответствовать. Пришлось прибегнуть к компромиссу, достав из чемодана брючный костюм с туникой из тонкого шелка темно-бирюзового цвета, отлично гармонировавшего с моими темно-зелеными глазами.

Подправив макияж и нацепив туфли на высоченных шпильках, я была готова к «выходу». В этот момент вернулся Вадим, и мы пошли в обеденный зал. Галереи сменялись галереями, в противоположную от сада сторону отходили какие-то коридоры и двери, и я подумала, что, оставшись одна в этом доме я за десять минут заблужусь насмерть и буду бродить неприкаянным призраком по галереям, пугая зверским выражением своего лица других таких же заблудших душ. Вот только с туфлями придется распроститься, на этих пыточных каблуках мне не протянуть и столетия…

Обеденный зал расположением, размерами и даже стеклянными дверьми с балконом был симметричной копией каминного, но стены здесь были облицованы панелями из красного дерева, а посередине стоял монументальный стол, накрытый белоснежной скатертью. Свет от больших хрустальных люстр заливал роскошное помещение.

– Вы прекрасно выглядите, – сделал комплимент, подошедший к нам Гордон, и мне показалось, что он сейчас, в традициях галантных джентльменов, поцелует руку. Но, слава Богу, обошлось. Он лишь вежливо улыбнулся и проводил нас к столу. Выглядел он еще более элегантнее в светло-бежевом льняном костюме и черной шелковой рубашке. За столом я увидела еще двух гостей – молодого человека с довольно смазливым личиком херувима и привлекательную девушку-блондинку лет двадцати пяти, которую немного портило капризное нарочито скучающее выражение лица.

– Это мой кузен Майкл и его подруга Линда. Я пригласил их тоже отдохнуть и составить нам кампанию, – представил нас друг другу Гордон. – Кстати, как насчет завтрашнего утра? Я предлагаю совершить прогулку на яхте. У меня есть акваланги и мы могли бы понырять на отмелях. Вода, правда, здесь не очень теплая, и не очень прозрачная временами, но, если повезет, мы можем увидеть стаи трески, огромных тунцов и даже лобстеров, на которых можно поохотиться.

Все согласились с таким заманчивым предложением, и мы начали обед. По времени это был конечно ужин, но в Америке вечерние трапезы, тем более официальные или в кругу семьи и друзей, называются обедами. Чем бы ни называлось это застолье, оно было замечательным. Впервые я ела нежнейших устриц с лимонным соком и вассаби, а креветки в вазочках с томатно-хреновым соусом были величиной со слона. На горячее подали Оссо-буко – основание хвоста косули с мозговой косточкой посередине, тушеное со специями, овощами и вином. Терпкий мерло дополнял этот обед. Прошептав упокойную молитву моим диетам, я принялась за десерт – лаймовый пирог с ванильным мороженым, тягостно подумав, что после такого отпуска я ни за что не влезу в свою форму.

Нельзя сказать, что обед прошел в гробовом молчании. Но разговор в большинстве касался блюд и вежливых просьб подать соль или перец. Правда, в основном они исходили от Линды и были обращены к Гордону. Каждый раз, когда он выполнял очередную просьбу, Линда, как бы невзначай, касалась его руки с выражением идиотской благодарности на лице. А ответ на вопрос, где он нашел такого выдающегося повара, выслушала со вниманием, достойны занесения в книгу рекордов Гиннеса. Помимо этого, каждый три минуты она бросала взгляд на него из-под прикрытых ресниц и загадочно улыбалась.

Меня немного удивляло ее дурацкое поведение, тем более, что я понимала, что не настолько уж она и тупа, просто играет роль восхищенной простушки. Возможно в этом был свой резон. Очевидно, что она серьезно «положила глаз» на Гордона и будет его добиваться любыми средствами, тем более, что соперницы здесь у нее не наблюдалось, а на своего херувима ей глубоко наплевать. Майкл же ничего не замечал и, потешно сюсюкая, подкладывал ей аппетитные кусочки из своей тарелки. Сценка была довольно забавной, но почему-то стала меня раздражать, поэтому я с удовольствием откликнулась на предложение покурить.

Мы перешли в соседнюю комнату, представлявшую собой довольно уютный курительный салон с кожаными диванами и креслами, приглушенным светом, обширным баром и большими бронзовыми пепельницами, расставленными в самых неожиданных местах. Я, Вадим и Гордон стали закуривать. Майкл колдовал у бара с напитками, а Линда, извинившись, что не выносит табачный дым, отошла к распахнутому окну. «И чего тогда приперлась сюда?» – сама удивившись своей неприязни к ней, подумала я.

– Вы никогда не пробовали курить сигары? Думаю, вам понравится, они пропитаны по специальной технологии несколькими десятками благовонных масел и смол, – протянул мне Гордон небольшую тонкую сигару «ACID», предварительно отрезав у нее кончик золотыми ножничками.

С сомненьем покачав головой, я взяла сигару. От нее исходил довольно сильный пряный букет сандала, кедра и еще каких-то ароматов. На вкус сигара оказалась еще лучше – легкой, немного терпкой, приятной, распространяющей потрясающий запах. Я тут же представила себя в своем кабинете в форме, карябающую дешевой ручкой протокол допроса, но зато с аристократической сигарой во рту, распространяющей умопомрачительный аромат, и еле подавила хохот. В это время Майкл предложил каждому бокал с темно-янтарным арманьяком.

Сигара и арманьяк помогли мне наконец сбросить последнее напряжение и неловкость, вызванные скорее даже не окружавшей роскошью, а стариной и необычностью обстановки, и я стала просто наслаждаться вечером и непринужденной беседой, завязавшейся между нами. Я описывала свой город, семью, кошку, делилась первыми впечатлениями от приезда в Америку. Вадим же рассказывал о своих планах на будущее Гордону, сетуя, что никак не может меня уговорить переселиться к нему в Америку.

Забыв о своей аллергии на табак, Линда присела на диван почти вплотную с хозяином и пыталась раскрыть свою концепцию современного дизайна на примере просчетов в декоре его дома, стараясь всячески удержать его внимание только на себе, а Майкл, сидя в угловом кресле, методично накачивался коньяком. Спустя некоторое время я ощутила, что смертельно устала от длинного дня и, извинившись, пошла в нашу комнату. Вадим сказал, что догонит меня буквально через несколько минут.

Подходя к двери, я оглянулась, почувствовав, что Гордон пристально смотрит на меня. Взгляд его глаз, казавшихся почти черными в сумеречном свете, был пронизывающим и тяжело обволакивал меня. Я вздрогнула. Все вокруг исчезло и остались только мы вдвоем, соединенные взглядами, как мостом. Я слышала его шепот, обращенный только ко мне, но не могла разобрать слов. Время остановилось, и на меня нахлынула одуряющая слабость. Казалось, я ощущала его зов – сильный и пугающий, его сильные руки – нетерпеливые и настойчивые. Я хотела прикоснуться к его лицу, губам… Последним усилием воли я сбросила наваждение и быстро отвернувшись, вышла из салона. Сердце бешено стучало, и я ощутила нервную дрожь во всем теле. Не смотря по сторонам, я почти бежала по галереям, пытаясь разобраться, что произошло. Я знала одно, что продлись этот взгляд еще несколько мгновений и я бы подчинилась зову, рухнув прямо к его ногам…

В галерее было довольно темно, и я наконец остановилась, чтобы определить, где нахожусь. Анфиладная комната была незнакомой. Я испугалась, что пронеслась по всему периметру этажа и следующая комната окажется опять курительным салоном, в котором я просто не могу появиться в таком состоянии. Я решила подойти к окну, чтобы выглянуть в сад и как-то определиться с моим местоположением. Здесь были такие же огромные до полу распахнутые окна с невысокой балюстрадой, но не было балкона. Я выглянула и увидела балкон слева от себя. Это означало, что каминный зал, откуда дверь ведет в нашу комнату следующий.

Вздохнув с облегчением, я отвернулась от окна и вдруг вскрикнула от неожиданности. В углу комнаты в клубах тумана стоял шаман, пристально смотря на меня. Плечи его покрывала медвежья шкура, а морда с оскаленной пастью капюшоном спускалась на его голову. Пока я пыталась сделать вдох и заставить застывшее от ужаса сердце опять биться, я поняла, что слабое освещение сыграло со мной злую шутку. Шаман действительно стоял в углу комнаты, только это была огромная картина, чья позолоченная рама была утоплена в небольшую нишу в стене. Полотно было старинным и шикарным. Очень натуралистичным и внушающим страх.

Размышляя о том, как могла попасть такая странная картина в столь вычурный дом, я наконец-таки добралась до своей комнаты и без сил рухнула в кровать.

– Чего это ты, как ужаленная вчера убежала от нас? – своим ворчанием разбудил меня утром Вадим. А потом еще и вырубилась так, что я разбудить тебя не мог. А я-то принес бутылочку кьянти, свечи, думал устроить романтическую ночь.

– Извини, пожалуйста. Наверное, это смена часового пояса, я от усталости не помню, как до кровати добралась. Будет у нас еще время для романтической ночи, – попыталась успокоить его я, но было видно, что Вадим всерьез обиделся на меня.

– Да ладно, пошли завтракать. Дэн уже катер приготовил – ждет нас.

Солнечный свет лился в окна, и все мои вчерашние страхи показались мне полным бредом. Очевидно, действительно смена времени так повлияла на меня, что я превратилась в истеричную девицу, шарахающуюся от картин. Я специально попросила Вадима пройти в обеденную залу с другой стороны, чтобы еще раз убедиться, что картина в соседней комнате мне не привиделась. Шаман в своей раме стоял на месте, но ничего угрожающего я в нем не заметила.

– Ух ты! Вот это портрет! Хочу себе такой немедленно! – ошалел от восторга Вадим. Я решила, что портрет в самом деле замечательный, и неплохо бы узнать от хозяина, кто на нем изображен.

«Гордон… Неужели не было тех мистических секунд, когда мы слились? Точно, мне все почудилось, как и оживший шаман. Надо выбросить все из башки и побольше уделять внимания Вадиму. И пить поменьше», – вдруг со злостью подумала я.

Завтрак окончательно привел меня в чувство. Никаких овсяных каш и апельсиновых соков! На тарелках красовались горки огромных пушистых золотистых оладьей с вкраплениями голубики и маленькие свиные колбаски с кленовым сиропом. Над столом витал запах крепкого густого кофе, от которого в голове мгновенно прояснилось. Майкл страдал от похмелья, и я не удивилась, когда он умирающим голосом попросил оставить его сегодня в покое, так, как только сама мысль о яхте приводит его в ужас. Лучше уж он посидит в библиотеке и покопается в старых книгах, которыми она буквально набита. Линда едва сдержалась от бурных проявлений радости от его заявления. Кажется, намечалась чудненькая прогулка…

Через полчаса, переодевшись в купальники и пляжные костюмы, мы были уже на причале, где нас ждала уже знакомая белоснежная моторная яхта Гордона «Легкий день». Ден в роли капитана и белых шортах, майке и кепке помог нам взойти на борт, и мы взяли курс в океан.

Сначала мне показалось, что мы несемся «напролом» сквозь волны, но потом я заметила маленькие белые буи фарватера, отмечающие мели и рифы. И вновь меня поразил цвет океана, который даже вблизи был светло-салатового цвета и только над глубинами отсвечивал легкой голубизной. Когда ближайшие острова скрылись из вида, мы остановились, и Дэн сказал, что акватория вокруг – место кормежки китов, так как здесь довольно глубоко и огромное количество планктона. Обычно, в большом количестве они приходят сюда летом, когда кормовые поля увеличиваются до невиданных размеров.

Кажется, нам повезло, так как по рации сообщили, что прямо в нашем направлении движется стая, и вскоре я действительно увидела незабываемое зрелище. Вода вокруг вдруг вспухла, и на поверхности появились верхушки черных, блестящих на солнце китовых спин, из которых вырывались с хрипом гейзеры выбрасываемой ими воды. Огромные, казалось бы, неповоротливые, они играли, как дети, иногда почти наполовину выпрыгивая из воды, а потом с шумом и сопением опускались под воду, показывая на прощание шикарные веера гигантских хвостов. Некоторое время мы двигались вместе со стаей, а потом пошли к рифам, неподалеку от небольшого острова.

Дэн кинул якорь, и специально для нас с Вадимом стал проводить инструктаж по подводному плаванью. От аквалангов, которые я до этого видела только по телевизору, я благоразумно отказалась, и он выдал ласты, маски, трубки и замотал на нас спасательные жилеты. Это, наверное, чтобы не утопились, так как утонуть в соленой океанской воде при полном штиле на мели, я думаю, было просто невозможно. Жилеты были лишь чуть надутые, чтобы не мешали на половину погрузиться в воду. После этого он объяснил, как дышать и показал интересные места, после чего я выпрыгнула из яхты и взяла курс на остров. Следом за мной в воду плюхнулся Вадим. Больше всплесков я не услышала. Очевидно Гордон и Линда решили наслаждаться обществом друг друга на палубе с банкой пива или чего покрепче.

Вадим протянул мне под водой разовый подводный фотоаппарат – обычную мыльницу «Конику», запаянную в пластиковый чехол. Конечно, когда я опустила лицо в воду, моему восторгу не было предела – прямо подо мной были темные, покрытые водорослями рифы и камни, похожие на развалины величественных замков, между которыми в полной тишине с серьезным видом сновали рыбы маленькие и огромные, светлые и почти черные, полосатые и в крапинку. Сначала я гонялась за каждой рыбешкой, пытаясь ее догнать и сфотографировать, но потом просто остановилась, ловя удачные моменты. Мимо меня проплывали зубастые барракуды, огромные, метра полтора длиной тунцы. Ну, во всяком случае, я решила, что это они.

Сначала я даже немного сдрейфила, представив, что произойдет, если они столкнутся со мной, и кто из нас первый получит инфаркт. Но потом поняла, что я им абсолютно до лампочки, такая же большая, хотя и бестолковая рыба, и успокоилась. Местами рифы поднимались почти к поверхности, но иногда обрывались во впадины, на дне которых копошились морские ежи и шевелились губки.

В одной из таких впадин я прямо под собой увидела большую манту, которая медленно шевелила своими плавниками-крыльями. Я в этот момент даже замерла, то ли чтобы ее не спугнуть, то ли чтобы она меня не заметила, лихорадочно припоминая школьный курс зоологии, раздел рыб. Очень уж меня интересовало, шваркнет ли она в меня электричеством или ужалит ядовитым хвостом. Не увидев шипа на хвосте, я решила не проверять ее на наличие электричества и круто развернулась назад.

Незаметно для себя, я так проплавала около двух часов и вылезла только когда почувствовала, что мою шкурку на спине, бывшую все время под открытым солнцем, стало довольно ощутимо жечь. А еще я увидела, что Вадим давно уже на борту пьет холодное, со льда, пиво. Рядом с ним Гордон и Линда были поглощены разговором. Линда просто сияла от восторга, не уставая принимать наиболее выгодные позы и намеренно забыв поправить лямку и так практически ничего не закрывающего купальника, а Гордон уже не замечал ничего, кроме нее. «Да… дело охмурения движется семимильными шагами», – подумала я. На мгновенье мне вспомнился почудившийся мне его вчерашний взгляд, и я ощутила внутри противный холодный ком разочарования.

И снова мы вернулись в акваторию с китами. Теперь передо мной была задача – вывалиться за борт как можно ближе к стае. Я снова нацепила маску, и когда мы вновь увидели многочисленные гейзеры, Вадим за шкирку спустил меня в воду, предварительно посоветовав не подплывать к китам близко, не дергать их за хвосты и не совать им пальцы в пасть, проверяя, действительно ли у них нет зубов. Все-таки они дикие, и никто не знает, что у них на уме. На китов я обиделась – они не только не позволили мне подергать их за носы, но и обдав презрением, покинули меня, чуть не зацепив хвостами.

Солнце уже склонялось к западу, и я, немного перегревшись, теперь дрожала от холода, сидя в шезлонге и кутаясь в гигантское махровое полотенце. Вадим протянул мне бокал с маргаритой. Текила с несколькими каплями лаймового сока огнем рухнула в желудок, и я наконец согрелась и расслабилась.

А на закате нас ждала рыбная ловля в тихой бухточке, где не было волн, и вода сияла неподвижным зеркалом. Дэн достал из каюты удочки и стал цеплять на крючки небольших рыбешек, которых он доставал из холодильника. Мы все забросили лески и стали ждать. Смолкли разговоры, и яхту окутала тишина. Внезапный порыв ветра накренил палубу, и мне показалось, что кто-то невидимый наблюдает за нами – бесстрастный и жестокий. Никто ничего не заметил, так как в эту минуту Линда с визгом вытащила первую рыбину. Это была большая килограмма на три треска. Потом стало клевать у меня, и за час мы наловили рыбы на замечательный ужин.

Солнце совсем зашло, и тут Гордон вспомнил, что сегодня его повар дал с собой целую корзину продуктов для пикника. Мы решили расположиться на небольшом островке неподалеку. Причалив к берегу, мы развели костер и расстелили огромную белую скатерть. Хорошо, хоть не мне стирать ее потом, – с запоздалым испугом подумала я. Линда уже выкладывала из корзины сэндвичи с индюшкой, бутылки вина, свежие овощи и сладкую кукурузу.

Дэн притащил с яхты переносной гриль и уголь и, спустя несколько минут, зажаривал на нем выловленную нами рыбу и кукурузу. Мы разлили в хрустальные бокалы, запасливо положенные поваром в корзину, вино и провозгласили тост за удачный день. После плаванья и рыбалки я была зверски голодна и вгрызалась в рыбу, почти стоная от удовольствия. Остальные тоже последовали моему примеру.

Костер почти догорел, только одиночные всполохи огня еще иногда разрывали ночную тьму. Еда была прикончена, и все тихо сидели на траве, рассматривая небо, усыпанное мириадами звезд и ведя тихую беседу. Я задумалась и не заметила, как ко мне подсел Гордон.

– Прекрасная ночь! – почти прошептал он, и вдруг его рука, как бы невзначай, накрыла мою. Прикосновение было легким, но я почувствовала жар, исходящий от него. Сердце бешено заколотилось, а горло перехватило.

– День тоже был прекрасным. Спасибо! – пролепетала я, кое-как справившись с голосом. – Только не надо на меня так смотреть, – умоляюще прошептала я уже про себя. Словно почувствовал мою мольбу, Гордон тихонько встал и отошел к Линде, которая в этот момент оживленно что-то рассказывала Дену.

Почти падая от усталости, мы погрузились на яхту и отчалили к Вотворду. Отказавшись от ужина, все разбрелись по своим комнатам, но я увидела, что Гордон и Линда пошли вместе. Конечно, может быть их комнаты были недалеко друг от друга. Может быть.

Все-таки я перегрелась. Или перекупалась. Или переела. Уже в душе меня стало знобить, и я со стоном заползла под одеяло. С левой стороны кто-то сверлил мою башку, а с правой кувалдой забивал гвозди в мозги. Вадим принес мне аспирин, и я забылась беспокойным сном, подумав с раскаянием, что Вадим снова пролетел с романтической ночью.

Проснулась я внезапно. Часы на столике показывали два сорок пять ночи. Кажется, мне снились зубастые акулы, которые норовили меня сожрать. В кровати я была одна, Вадима нигде не наблюдалось. Куда это он свалил ночью, а вдруг бы я надумала помирать? Странно, но чувствовала я себя вполне сносно и решила проверить, куда это мог направить свои стопы мой без пяти минут муж.

Встав с постели, я ощутила тонкий сладковатый аромат. Запах казался знакомым, но я не могла вспомнить откуда. Я снова взглянула на столик с часами и только теперь заметила на нем хрустальную резную вазу, в которой на высоком стебле стоял одинокий, но огромный пурпурный цветок, испускающий волнующий запах. Я узнала этот цветок, он был одним из тех в мраморной вазе в центре сада. Когда это Вадим успел его принести? А может, это не Вадим? Странно, что я не заметила его, укладываясь в кровать. Хотя в моем то состоянии я могла и слона рядом не заметить.

Я босиком выскользнула из комнаты в каминный зал. Гробовая тишина буквально давила на уши. Растущая луна, висевшая над садом, освещала зал призрачным светом. Я не имела понятия, где искать Вадима, и решила просто подойти к окну, полюбоваться садом. И тут я услышала очень тихие голоса, раздававшиеся откуда-то сверху. Прислушавшись, я поняла, что разговор доносится, очевидно, от окна, расположенного прямо надо мной на третьем этаже. Один из голосов был женским и принадлежал Линде, а второй мужской, низкий и глуховатый я не только узнать, но и разобрать отдельных слов не смогла. Линда была возбуждена и даже зла.

– Мне все это надоело! Я не могу больше! Пойми, я наконец нашла человека, который мне нужен. И я не собираюсь упускать его. Мне ничего от тебя не надо, я буду молчать, но занимайся своими поисками сам. Я тебе больше не помощник.

Второй голос что-то ответил, и мне показалось, что тон его был угрожающим. Я попыталась прислушаться, даже привстала на цыпочки, чтобы приблизиться к источнику, но напрасно. Ответная фраза была очень короткой.

– Не надо меня пугать, а то я передумаю, и кое-кто узнает, с какой целью ты тут ошиваешься. Считай, что между нами все кончено! Ты просто неудачник, цепляющийся за какие-то дурацкие надежды. У тебя все равно ничего не получится, и не вздумай меня отговаривать!

Сразу же я услышала удаляющиеся шаги. Кажется, я присутствовала на серьезной размолвке между когда-то влюбленными, так как вторым собеседником, наверное, был Майкл. Вот только почему они разборку перенесли из своей комнаты в галерею?? Разве что, Линда оказалась ночевать в одной комнате с ним… А может быть это и не Майкл вовсе?

– И где же тогда она провела полночи?

– А тебе то какая разница?

– На ревность похоже.

– А какое у тебя право ревновать? И кого?? Видимо отдых совсем отключил твои мозги – романтика на каждом шагу чудится! И еще ожившие шаманы.

– Но ведь кто-то принес в мою комнату цветок, и я не верю, что это был Вадим.

– Да, кстати, а где же все-таки шляется Вадим?

Так мило беседуя сама с собой, я вернулась в свою комнату. Вадим в халате сидел на кровати и злобно давил на кнопки сотового телефона.

– Господи! Ты где была? У тебя что – лунатизм?

Было видно, что Вадим немного напуган.

– У меня бессонница была. Вышла в каминный зал на сад полюбоваться, а вот ты где был? И кстати, когда это ты успел цветок из оранжереи выкрасть?

– Какой цветок?? Ты меня с мыслей не сбивай! Я черт те что уже подумал, пока пытался понять, где ты. Ой, действительно цветок… Так это от его дурацкого запаха у меня голова раскалывается! Слушай, мне так жаль, но я вынужден уехать отсюда на два-три дня. Сейчас мне из России из кампании звонили. Я поэтому и в сад спустился, чтобы тебя своими разговорами не будить.

– Ты пытаешься сказать, что бросаешь тут меня?? Мы ведь только приехали!

– У них большие неприятности, мне срочно нужно ехать, иначе все развалится. У меня самолет рано утром. Я только туда и обратно. Максимум на три дня. Ну прости пожалуйста, я же не одну тебя тут бросаю. Гордон и его эти друзья позаботятся о тебе, развлекут. Я просто не вижу другого выхода.

– Угораздило меня с бизнесменом связаться… Чего ради, ты думаешь, меня будут развлекать? Они знакомы со мной всего один день.

– Не говори глупости, Гордон прекрасный парень, я его столько лет знаю! Он обязательно позаботится о тебе. Всего три дня! Ну потерпи пожалуйста. Я приеду, и мы сразу же уедем в Лас-Вегас. И поженимся там, не могу я больше так мотаться и жить вдали от тебя.

– Совсем одурел! Точно, запах на тебя действует.

– Только не говори сразу «нет»! Пожалуйста. Я вернусь, и тогда мы серьезно поговорим! Я уверен, что ты согласишься.

– Хорошо. Не буду говорить, что я в восторге остаться тут одной на три дня, но я могу понять тебя. Езжай, я подожду тебя, а там разберемся и с Лас-Вегасом, и с женитьбой.

– Спасибо! Я знал, что ты поймешь меня! Я люблю тебя…

Уснули мы уже под утро в объятиях друг друга.

ГЛАВА 3

Солнечный луч бил прямо в левый глаз. Я накрылась одеялом с головой, но он пробивался даже сквозь него. Ну надо же, даже в свой законный отпуск выспаться не получается. А кошка, интересно, где? Даже завтрак не попросила. Я разлепила глаза и не сразу сообразила, где я. Явно не дома… Взгляд упал на ночной столик и огромный пурпурный цветок. Часы рядом показывали почти полдень. В мозгах немного прояснилось. Значит, Вадим уехал, даже не разбудив меня.

– Заботливый какой, – прошипела я. Спрыгнув с кровати, я задернула занавеску от слепящего солнца и прошлепала в ванную. Ну и хорошо, что не дома! Во всяком случае, тут горячая вода по утрам бывает.

После душа я увидела на полу под дверью записку на английском: «Дорогая Елена! Вадим уехал рано утром и просил Вас не будить. Я буду Вас ждать к ланчу в обеденном зале. Дэн». Так, не успел Вадим уехать, как прекрасный парень Гордон со своими друзьями куда-то свалил, бросив меня на произвол судьбы! Ну и Дэна, – поправилась я. Попытавшись заглушить обиду, я поплелась в обеденный зал. Дэн уже ждал меня там и давал указания повару накрывать стол к ланчу.

– А где же все остальные? – поинтересовалась я.

– Майкл, как всегда, мучается похмельем в библиотеке и от еды отказывается, а Гордон, по просьбе Линды, поехал с ней на лошадях к маяку. Думаю, они скоро вернутся. Они уехали рано и не стали Вас будить. А я с удовольствием составлю Вам кампанию за ленчем, если не возражаете.

Первое мое впечатление о Дэне, как о неразговорчивом, было ошибочно. Он был неплохим парнем, очень кампанейским и приветливым, так что против его кампании я ничего не имела. На ленч был восхитительный крем-суп с лобстерами, зеленый салат с сыром, яблочный пирог, свежевыжатый апельсиновый сок и кофе. Умиротворенная прекрасной едой, я решила расспросить Дэна об особняке и об его обитателях.

– Особняк был выстроен прадедом Гордона – Джеймсом в середине девятнадцатого века, – начал свой рассказ Дэн. Прадед был очень богатым человеком и все свое время тратил на путешествия и любительскую археологию. Он побывал практически во всех частях Света и отовсюду привозил с собой артефакты, книги, скульптуры, архитектурные украшения. Многое было использовано при постройке особняка. Из Европы, будучи уже далеко за сорок, он привез и свою жену. У них родился сын, да только долго они вместе не прожили. Тяга к странствиям потянула его в экспедицию по Америке. Его не было около пяти лет, все думали, что погиб он где-то. Но он вернулся. Очень странным и изменившимся, и привез с собой молодую красивую женщину с ребенком.

Откуда и почему он ее привез, прадед Гордона никогда не рассказывал, а поселил ее во флигеле рядом с особняком. Только люди стали болтать, что она чистокровная индианка из уничтоженного белыми трайба, и сын у нее от Джеймса. С тех времен живы слухи, что после этого как-то стало неспокойно на острове. Жители верили, что индианка привезла с собой проклятье, замешанное на жажде мести бледнолицым, прозвали ее ведьмой, говорили, что по ночам из-под земли слышали бой тамтамов и жуткий вой. Из деревни стали пропадать люди, которых позже обнаружили в виде изуродованных трупов.

Жители настолько испугались и обозлились, что ночью пришли к особняку с факелами и стали требовать убрать ведьму с острова. Что тогда произошло, история не донесла. Известно только, что в особняке вспыхнул пожар, в котором и погиб прадед, пытавшийся спрятаться в подземелье замка и задохнувшийся дымом. Там и было обнаружено его тело. А индианка с ребенком исчезла. Может быть ее убили под горячую руку, а может, сбежала на лодке и возвратилась в свое племя.

Жена прадеда с ребенком уехала в Европу, и особняк пришел в запустение. Только лет через двадцать, после смерти матери, сын прадеда Алан вернулся на остров. Он то и восстановил особняк, придав ему настоящее великолепие. В заброшенном внутреннем дворе появился чудесный сад. Он застеклил его на уровне крыши и высадил орхидеи. Но видно страсть к старине явно передалась ему от отца с генами.

Правда, много путешествовать ему здоровье не позволяло, да и молодая жена с сыном внимания требовали, и он решил разобрать архив своего отца. В помощники он взял молодого человека, выпускника какого-то университета тоже помешанного на археологии и истории. Вдвоем они днями и ночами сидели в библиотеке и разбирали хлам в подвалах, оставшийся от старого хозяина.

Но на старости лет зачудил старик, говорил, что его отец в своих скитаниях по Америке наткнулся на культ какого-то индейского духа, и вернувшись на остров решил его возродить. Изучив отцовские записи, он просто загорелся этой идеей – продолжить дело отца. Тогда он и заказал свой портрет в костюме шамана, который можно и сейчас видеть в одной из анфилад второго этажа. А когда портрет был готов, он погиб странной и страшной смертью.

Его изуродованное тело нашла его жена в одном из нижних помещений. Там были следы борьбы, старик не хотел просто так сдаваться. Одновременно исчез и его помощник. Полицейские, расследовавшие это убийство, пришли к выводу, что, рассортировывая хлам, Алан и его помощник нашли клад, который отец Алана привез из своих странствий по Америке. Из-за него и разгорелся скандал с помощником, переросший в драку, в ходе которой обезумевший помощник чем-то большим и острым, судя по ранам, зверски убил Алана и, прихватив клад, сбежал.

Помощника того полиция конечно не нашла, как, впрочем, и орудие убийства, а почерневшая от горя вдова с малолетним сыном уехала с острова и поселилась в Бостоне. Там то и вырос отец Гордона. В особняке остались только управляющий и садовник. Отец Гордона больше не вернулся сюда, и после его смерти особняк перешел к сыну. Тогда он и попросил меня взять управление имением на себя. Мы с ним в одном университете учились, правда он постарше. Разбирая архивы, мы и раскопали эту историю.

– А где тот флигель, где жила индианка? – поинтересовалась я.

– Флигель полностью сгорел при пожаре. Сейчас на его месте расположена конюшня.

– Расскажите пожалуйста еще об остальных обитателях особняка. Тех, кто сейчас здесь живет, – попросила я, зачарованная рассказом.

– Повар Румо и его молодая помощница Софи, которая доводится ему племянницей. Они живут тут же на первом этаже. Две горничные бывают только днем. Они, как и садовник, живут на этом же острове, правда у садовника есть комнатушка на первом этаже. Там он хранит свой инвентарь и иногда ночует. Ну а Майкл приехал сюда погостить со своей невестой. Он кузен Гордона по материнской линии, говорит – историк, преподает в каком-то университете. Хотя, я особенно не интересовался им.

– Странно, такой прекрасный сад требует постоянного ухода, но я еще ни разу не видела кого-то, кто бы работал здесь.

– Крис обычно приходит по вечерам и до поздней ночи возится с цветами. Старый садовник умер несколько лет назад. С того момента работники сменяли друг друга очень часто. Но в прошлом году один из рыбаков попросил взять на эту работу его то ли племянника, то ли знакомого. Гордон пошел ему на встречу и не пожалел. У парня просто талант! Жаль только, что он глухонемой и очень этого стесняется. Да и по развитию он конечно не Эйнштейн. Иногда он срезает самые красивые цветы и, когда горничные убирают в доме, ставит их в вазы в комнатах.

– Так вот откуда у меня в спальне появился этот чудный пурпурный цветок. А я голову все утро ломала, думала, кто мог мне его подарить!

– Это очень похоже на него. Наверное, он Вас видел, и Вы ему очень понравились. Кажется, у Вас появился тайный обожатель, – улыбнулся Дэн. Хотите, я вас познакомлю, я как раз видел его в саду перед ленчем?

Я чувствовала разочарование… Цветок мне принес садовник, которого я даже не видела. Очарование тайны пропало.

– Конечно, будет очень интересно познакомиться с таким приятным парнем, – согласилась я и мы вышли в сад.

Молодой мужчина поливал орхидеи, но заметив нас, бросил свое занятие и вопросительно посмотрел на Дэна.

– Познакомься, Крис, это – наша гостья Элейна, а это – Крис, – уже обращаясь ко мне, сказал Дэн. – Он хотя и не слышит, но может читать по губам.

Крис улыбнулся, но как-то странно. Его темные глаза улыбка не тронула. Оценивающий взгляд скользнул по мне, но тут же улыбку сменило безразличное, немного дебильное выражение. Я ожидала увидеть молодого паренька, но возраст садовника перевалил за тридцатник. Его тело было мускулистым и подтянутым, очевидно от постоянного физического труда. Рост его было трудно определить, так как он сильно сутулился, стараясь быть менее заметным. На голове у него была синяя бандана, полностью закрывающая волосы и лоб. Его можно бы было назвать даже симпатичным, если бы не явный налет слабоумия. Я опасаюсь психически неполноценных людей, потому что не могу просчитать, что может быть у них на уме в следующую секунду. Покинула я сад с облегчением.

Гордон и Линда все еще не вернулись, и я решила прогуляться по острову. Дэн объяснил мне, как добраться до городка, и что можно посмотреть по дороге, и я отправилась в путь по асфальтовой дороге, ведущей вдаль от особняка. Угомонившаяся было обида на Гордона вновь подняла голову, но теперь к ней присоединилась злость. Я принципиально решила найти ближайший бар в городке и накачаться там текилой или скотчем по самые уши.

Вскоре я уже увидела цель – небольшой бар «Таверна Джона». Внутри него был приятный полумрак. Барная стойка посередине бара кольцом огибала полки со спиртным и столики с бокалами и рюмками. В баре практически никого не было, только в дальнем углу за столиком сидели двое мужчин, судя по их виду, приканчивающих далеко не первую бутылку пива. За барной стойкой находился пожилой бармен, деловито протиравший и без того сверкающие стаканы. Очевидно, ему было скучно, и он с искренней радостью подошел ко мне, когда я умостилась на высоченном стуле возле стойки.

– Чем я могу Вам помочь?

– Скотч со льдом, пожалуйста, – улыбнулась я, кладя на стойку десятку. А Вас, наверное, зовут Джон?

– Нет, – рассмеялся бармен. Джоном звали моего отца, это он открыл этот бар. А меня зовут Брэд, но я не стал менять привычное всем название. Зато каждый новый посетитель задает мне этот вопрос. Это забавно, да и позволяет завязать беседу – здесь иногда так скучно!

Я была совсем не против поболтать с разговорчивым барменом.

– Вы здесь живете всю жизнь? Правда, что в истории острова много тайн? Я приехала сюда в гости и хотела бы побольше узнать об этом замечательном месте.

– Остров и правда замечательный, хотя и немного скучный. Я прожил здесь всю жизнь. Сначала помогал отцу в баре, а после его смерти и сам занял место хозяина. В прошлом здесь была совсем небольшая деревенька. Здесь селились люди, которые работали в особняке. Кстати, не к Гордону ли Вы приехали в гости?

– Вы проницательны. Мой жених учился с ним в университете, и Гордон пригласил нас погостить недельку.

– Гордон славный парень, хотя и живет здесь совсем недавно. Его отец не любил это место. Да и неудивительно – его мать увезла его отсюда после трагической смерти мужа. Если честно, напрасно Гордон стал восстанавливать особняк. Нехорошая слава идет об этом доме. И прадед, и дед его погибли в нем загадочной смертью.

– Это как? – ощутила я азарт исследователя и заказала еще порцию скотча.

– Мне отец рассказывал, а тому – его дед. Говорили, что прадед Гордона, его звали Джеймс, много путешествовал и где-то узнал формулу заклинания, которое вызывало самого дьявола. Он и ведьму с собой привез, которая ему помогала. Только дьявол человеческих жертв требовал, и стали в деревне мужики пропадать. Сначала люди в ужасе по домам прятались, а потом взяли факела и к особняку пошли, чтобы расправиться с нечистью. Испуганный прадед вызвал опять дьявола для защиты, да только что-то у него не получилось, и сожрал дьявол его самого и ведьму его. А особняк-то народ подпалил… Легенда это конечно, чтобы туристов привлекать. Да только прадед Гордона действительно в пожаре погиб.

– А в легенде о дьяволе говорится, или это дух какой был?

– Легенды людьми создаются, а людям дьявол понятнее. А на самом деле – кто знает…

– А что потом было?

– Лет двадцать особняк обгорелый и заброшенный стоял. Прабабка Гордона с ребенком на родину сразу же после этого уехала. А потом его сын Алан вернулся. Особняк практически заново отстроил. Всю жизнь клад, зарытый где-то в подвалах его отцом, искал, даже помощника нанял. Отец-то его, говорят, много золота из своих странствий привез. Помощник его и сгубил. Как нашли они клад, так он и грохнул Алана, и золото забрал. Так и не нашла полиция парня этого.

– Зловещая история, я бы, наверное, ни за что не поселилась бы в этом доме после этого, – приканчивая пятую порцию скотча поделилась я.

– Чего только не бывает! Гордон образован, в легенды и семейные предания не верит, а особняк и остров действительно хороши.

В это время между мужиками в дальнем углу завязался нешуточный спор, отвлекший нас от беседы.

– Да пойми ты наконец! – орал один, – Ну не мог он вот так пропасть! Я же сам видел, что он улов на берег повез, катер под завязку был. Потом он жене своей, по мобильнику позвонил, сказал, сдал улов, домой направляется. И как сквозь землю провалился. Не утонул же? Погода прекрасная, да и рация у него, если что – сообщил бы о проблемах.

– Загулял небось. Сам говоришь, улов сдал – деньги появились, вот и решил бары обойти.

– А через три дня Барт пропал. Тоже загулял?? Точно говорю тебе – разбудил кто-то нечисть, что более ста лет спала. Не врет легенда – жди теперь беды! Мне еще дед говорил, жаль, что особняк с землей тогда не сровняли.

– Да что ты мелешь! Мозги совсем пропил, пойди, проспись, а то тебе нечисть уже на каждом углу мерещится.

– Это я пропил? Да я тебе сейчас башку откручу!

– Господа! Мне очень жаль, что я отвлекаю вас от столь интересной беседы, но не могли бы вы продолжить свой спор снаружи? – подал голос бармен.

Мужики сразу же стушевались и поковыляли наружу, поддерживая друг друга и забыв о распре.

– О чем это они говорили? Правда, что ли, кто-то пропал на острове? – поинтересовалась я.

– Странно конечно, но действительно за неделю два рыбака пропали. Они и раньше загуливали, но хоть семье звонили. Да и на берегу их видели, как они по барам отправлялись, а тут все как сговорились, утверждают, что на остров они отчаливали. Наверное, к другому причалу ушли. На старом причале их уже в каждом баре знали, без охоты пускали. Наверное, решили сменить место. Найдутся, куда же они денутся! Кстати, история, которую я рассказал про Алана – это официальная история.

– А есть еще и неофициальная?

– Дед рассказывал, что он очень хорошо знал его. Никакого клада не было, да и помощник здесь его ни при чем. Из записей Алан узнал, чем отец занимался и понял, что демон, им вызванный, никуда не ушел, а затаился и ждет только подходящего момента, чтобы полностью вырваться на свободу. Ну и решил его Алан обратно в преисподнюю загнать, да силенок не хватило. Уничтожил демон его, а помощника с собой забрал, потому его и не нашли.

– Похоже на продолжение легенды для туристов.

– Конечно, легенда она и есть, – улыбнулся бармен, протягивая мне очередную порцию.

Бар стал заполняться людьми, и бармен занялся своими непосредственными обязанностями. А я стала раздумывать, как мне добираться до замка. Такси, как я понимала, здесь не вызовешь, а тащиться пешком километра два с половиной загруженный скотч не позволял. Раздумывая о создавшейся сложной ситуации, я окончательно расплатилась с барменом и вышла на свежий воздух, проклиная себя, что не обдумала пути отхода.

Снаружи давно стемнело, и, хотя в центре городка было светло от горевших фонарей, асфальтная дорога, ведущая к особняку, утопала в кромешной тьме. «Вот так задачка…» – подумала я, с сомнением оглядывая свои босоножки на шпильке. После недолгого раздумья я сняла их и босиком пошла по дороге. Через несколько минут мимо меня на огромной скорости пронеслась машина. Не успела я удивиться такому явлению, как визжа тормозами, машина остановилась и, развернувшись, подъехала ко мне.

– Господи! Как ты меня напугала! – схватив меня за плечи, словно пытаясь убедиться, что это действительно я, хрипло сказал выскочивший из нее Гордон. – Я целый вечер искал тебя по всему острову! Садись в машину, все тебя ждут к ужину.

Я решила не сообщать, где я конкретно была, ибо и так было видно, а села в машину, раздумывая, как бы отвертеться от ужина. Что-то мне не хотелось, чтобы Линда видела меня в столь «приподнятом» настроении.

– Ну, чем занималась я – понятно, а как прошел ваш день? – подразумевая его и Линду, спросила я.

– Не столь приятно, как твой, – почему-то разозлился Гордон, но вдаваться в подробности не стал. Достала его, видно, Линда до самых печенок.

– Извини, но я не голодна, думаю, лучше мне отправиться спать. Устала я что-то.

Гордон пожал плечами и уговаривать меня не стал.

Поднявшись в свою комнату, я убедилась, что поступила довольно мудро, отказавшись от ужина. В помещении меня стало неудержимо развозить, и я поняла, что пьяна в стельку, не особенно помог даже ледяной душ. Наплевав на всех и вся, я забралась под одеяло и стала сражаться с крутящимися в голове «вертолетиками». Наконец, «вертолетики» пошли на посадку, и я блаженно уснула.

– Да где же эта проклятая дверь?? – чертыхнулась я, нащупав ногой новый пролет ступенек. Кажется, я шла уже целую вечность. Даже темнота, окутавшая меня почти осязаемым покрывалом, после того как, удушливо закоптив, погасла свеча, перестала раздражать. Спичек конечно у меня не было. Да и откуда им взяться, если на мне была только тончайшая шелковая ночная рубашка, карманы в которой дизайнер почему-то не предусмотрел. В голове комариным звоном меня терзала какая-то мысль, которая никак не желала оформиться в нормальные слова. Зато робкий внутренний голос противно ныл всю дорогу:

– Ну что тебе тут нужно? Давай повернем назад? Ведь сама знаешь, ничего хорошего ты тут не найдешь!

– Заткнись, без тебя тошно! – грубо оборвала я его, обхватив себя руками за плечи. Сырой холод подземелья пробирал уже насквозь. Я же точно знаю, что дверь здесь есть, и мне отчаянно нужно туда попасть! Идти вперед можно было только на ощупь. Со вздохом я снова коснулась ладонями ледяных каменных стен. Проход был довольно узким, руками я свободно доставала до противоположных стен, но я чувствовала себя замурованной и была уже недалека от паники. Я слышала шорохи, шепот, вздохи, как будто бестелесные невидимые призраки пытались о чем-то меня предупредить.

Вдруг стены резко оборвались, и я поняла, что вышла в какой-то зал. Темнота немного рассеялась, и я увидела чуть приоткрытую дверь, из которой сочился слабый тусклый свет. Вернее, это была не дверь, а каменная плита, закрывающая вход в следующее помещение и немного повернутая по оси. Я нажала на край плиты, и она послушно стала отъезжать вовнутрь, открывая проход. За дверью была довольно большая мрачная комната. На стенах ее горели факелы, а в дальнем углу спиной ко мне стояла человеческая фигура в черном плаще и накинутом на голову капюшоне. Услышав мои шаги, человек повернулся и подошел ко мне.

– Я ждал тебя! Я знал, что ты придешь! – прошептал он и откинул капюшон.

– Гордон!! – протянула я к нему руки. Я не удивилась, я поняла, что спешила именно к нему. По телу пробежала дрожь возбуждения, а дыхание вдруг стало тяжелым и неровным. Безумное желание огнем охватило меня, и я утонула в его объятиях. Его руки скользили по моей спине, и я чувствовала жар его тела. Его лицо непереносимо медленно склонялось ко мне, но наконец его прохладные губы коснулись моих, и от прокатившегося по моему телу наслаждения я прикрыла глаза.

Но неожиданно мое тело обожгла ледяная волна холода. Вздрогнув, я открыла глаза, и беспредельный ужас захлестнул меня. Прямо перед собой я увидела нестерпимо яркое плещущееся в бездонных глазницах зеленое пламя. Существо оттолкнуло меня, дико захохотав, факела запылали, словно взорвавшиеся звезды, задрожали и с оглушительным грохотом стали трескаться стены. Я заслонилась руками от падающих камней, и меня окатило ледяными брызгами. «Боже, сейчас подземелье зальет водой. Наверх!» – но плита позади глухо захлопнулась.

Я сидела на кровати, обхватив себя руками. Тело мое сотрясала крупная дрожь от пережитого ужаса и холода, и я не могла понять, что происходит. За окном бушевал бешеный шторм. От порыва ветра тяжелая створка окна распахнулась и теперь билась о стену. Открытое окно заливали потоки дождя, а каждые несколько секунд небо раскалывали гигантские молнии. Непрекращающийся ни на минуту грохот грома довершал сюрреалистическую картину. Кое-как закрыв окно и надев халат, я попыталась успокоиться, но приснившийся кошмар смешался с реальностью, и я поняла, что буквально схожу с ума от страха.

Я попыталась включить свет, чтобы разогнать мрак в комнате и в душе, но свет не включался. В панике я стала бешено щелкать выключателем, уже понимая, что сумасшедшая гроза повредила генератор, и электричества нет во всем доме. Темнота шевелилась и подступала ко мне со всех сторон, в углах комнаты клубились какие-то тени, успевая каждый раз спрятаться перед очередной вспышкой. Мне показалось, что я единственная живая душа во всем особняке.

Находиться в комнате стало невыносимо, и я вышла в коридор, надеясь разыскать хоть кого-нибудь и попросить свечу или фонарь. А еще мне требовалось немедленно что-то выпить, и покрепче, чтобы утихомирить совсем разыгравшиеся нервы. Припоминая, что бар находится на противоположной стороне периметра, я стала потихоньку пробираться к цели. Тьма стояла непроглядная, и мне приходилось дожидаться очередной вспышки молнии, чтобы сориентироваться. Пройдя несколько анфилад, я вдруг ощутила спиной леденящий взгляд.

– Нет… пожалуйста, нет… – прошептала я и, вопреки всяким доводам рассудка, оглянулась. Очередная вспышка молнии разорвала мрак, и крик, полный ужаса заглушил раскат грома.

Очнулась я резкого запаха бурбона. Кто-то насильно пытался залить его в меня. Я сделала приличный глоток и сфокусировала свой взгляд. Я сидела в кресле в курительном салоне. Вокруг горели свечи, заливая комнату мягким светом. Рядом стоял встревоженный Гордон с бокалом бурбона, который он пытался снова влить в меня, и Дэн, а я никак не могла сообразить, как я здесь оказалась.

– Кто-нибудь мне объяснит, что произошло? – попыталась я завести светскую беседу. Голос почему-то меня не слушался и напоминал агональный хрип.

– Не знаю… Я проснулся от раскатов грома и обнаружил, что электричества нет, наверное, что-то с генератором. Я сразу подумал, что ты одна в другой половине здания и решил пойти к тебе, чтобы узнать, все ли у тебя в порядке и принести фонарик, но нашел тебя лежащей на полу в одной из анфилад. Вид у тебя был, честно, не очень. Кажется, ты потеряла сознание. Помнишь, как там оказалась?

– Конечно, помню. Меня разбудила гроза, и увидев, что света нет, я пошла поискать свечи. Но было так темно, что по дороге я за что-то зацепилась или споткнулась и грохнулась, очевидно приложившись головой обо что-то… – озвучивала я наспех придуманную легенду, отчетливо видя отпечатавшуюся в мозгу картину.

Вспышка молнии. И призрачная фигура шамана в медвежьей шкуре. В дверном проеме. За моей спиной. С мертвенно-бледным лицом, искаженным дьявольской улыбкой. И дикий крик, полный ужаса… Мой крик.

– И где, конкретно, я валялась? – спросила я, еще надеясь, что меня опять напугал портрет.

– В соседнем зале, рядом с салоном, – ответил Гордон, и я поняла, что мое объяснение не вызывало особого доверия.

Нет, это была не картина… Определенно, что-то происходит, галлюцинациями я никогда не страдала. Или все когда-то случается в первый раз?

Гордон проводил меня в мою спальню. Идти туда мне не хотелось, но предлога, чтобы остаться в уютном салоне, я не нашла.

– Может быть, мне посидеть с тобой? Мне кажется, ты чем-то напугана, и вряд ли просто грозой. Я не помешаю твоему сну, но тебе будет спокойнее.

– Спасибо, но я уже в полном порядке. Гроза уже закончилась и свечи у меня есть. Иди спать, я действительно чувствую себя нормально, – попыталась я его успокоить. Не могла же я сказать, что ни за что я больше не усну, а поддерживать светскую беседу весь остаток ночи мне не по силам.

– Хорошо, – без особого восторга ответил Гордон. – Тогда утром я тебя разбужу и, может быть, ты составишь нам кампанию в конной прогулке?

– Обязательно! – улыбнулась я и легонько подтолкнула его к двери, потом подошла к окну и до самого рассвета смотрела на светлячок маяка на другом конце острова и слушала рев бушующих волн. И только когда горизонт окрасился первыми розоватыми лучами солнца, я легла в постель и мгновенно уснула.

Разбудил меня осторожный стук в дверь. Открыв глаза, я увидела в приоткрытой двери Гордона. Комнату заливал яркий солнечный свет, а лазурное небо было без единого облачка.

– Прекрасная погода для верховой прогулки! Дэн уже приготовил лошадей, так что после завтрака сразу же в путь! Я жду тебя в столовой, – сказал Гордон с мягкой улыбкой и испарился, закрыв за собой дверь.

Я с удовольствием потянулась и почувствовала, что просто зверски проголодалась. Жизнь прекрасна и удивительна! На столике в вазе стоял свежий цветок, и я с наслаждением вдохнула его запах. На секунду перед внутренним взором пронесся сон и жуткий шаман. Но после выпитого вчера в баре и не такое могло еще привидеться. «Пить надо меньше!» – в который раз решила я и, быстро приведя себя в порядок, поспешила в столовую. Мне просто не терпелось увидеть лошадей, обнять их за шелковистые холки и помчаться на них навстречу ветру.

– Привет! – поздоровалась со мной Линда. – Какая ужасная ночь! Я глаз не могла сомкнуть, казалось, что следующий разряд молнии разрушит весь особняк!

Несмотря на бессонную ночь, настроение у нее было довольно приподнятым, да и выглядела она свежей, в отличие от Майкла, который действительно был утомлен. Под его глазами пролегли черные круги, сами глаза покраснели, а на лице проступили морщинки. Он как всегда жаловался на похмелье, но казалось, он не пил, а махал киркой в забое всю ночь, или от компьютера не отходил. Или сутки от книг не отрывался? Что-то мне показался немного показным его «запой».

– Сегодня я покажу вам местный дольмен. Лошади уже жду нас, – стал всех воодушевлять Гордон, заливая пушистые с хрустящей корочкой вафли ежевичным джемом. Дольмен конечно не настоящий, просто огромные валуны, стоящие на краю острова, но там замечательный пляж!

– Ну уж нет – я с детства лошадей боюсь! Как представлю эту громадину с зубищами и копытами, так у меня икота начинается, да и голова у меня что-то болит, как бы ночью не простыл, – стал отнекиваться Майкл.

– Не удивительно, после двух бутылок виски не только голова заболит! – подколола его Линда. – К сожалению, я тоже не смогу составить вам компанию. Просто умираю – спать хочу. А после обеда нам с Майклом в Бостон надо, у меня встреча с моим агентом. Он говорит, у меня есть шанс попасть на кинопробы в начале сентября, и этот вопрос нужно решить немедленно. Кстати, мы можем воспользоваться Вашим катером?

– Жаль, конечно, что прогулка состоится в усеченном варианте, но я понимаю, что прежде всего – дела. Дэн, ты не мог бы помочь гостям?

– Конечно, я отвезу вас на берег, не беспокойтесь, – вежливо ответил Ден, хотя особой радости не выказал. Гордон же напротив, кажется, был доволен, что Линда сегодня оставит его в покое. Странно, я была почти уверена, что они просто поглощены друг другом.

Пожелав всем приятного дня, мы с Гордоном пошли в конюшню, где нас ждали чудесный гнедой конь Дракон и изящная белая кобылка Ангел. Я с первых секунд просто влюбилась в нее! По-моему, я вызвала у нее ответное чувство – она озорно подмигивала мне сливовыми глазами и терлась мордой о мои руки, нетерпеливо пританцовывая. Мы взобрались в седла и выехали на тропу, ведущую сквозь небольшую рощу к океану.

Я заново привыкала к забытому ощущению восторга, когда чувствуешь себя с лошадью единым существом, не переставая удивляться, что она понимает каждое твое движение и даже читает мысли. Я трепала рукой шелковую гриву, чесала кобылку за ухом, как кошку, говорила ей всякую чушь и счастливо смеялась абсолютно без причины, полностью впав в детство.

Тропа тем временем вывела нас на песчаный пляж с плотным после шторма песком. Почувствовав простор, лошади понеслись галопом, и я немного угомонилась, так как пришлось вцепиться двумя руками в поводья – практики в такой скачке у меня было маловато. Ветер бил в лицо, развевались гривы лошадей, копыта глухо стучали по песку и когда попадали в набегавшую волну, миллионы брызг окутывали нас радугой.

Лиственные деревья, отделяющие пляж от острова, сменились большими пушистыми соснами. Пахнуло прохладой, и мне вдруг показалось, что мы совсем одни на необитаемом острове. Впереди я увидела вдающийся в океан скалистый мыс, а возле него в беспорядке стоящие огромные вытянутые вверх валуны. Пляж заканчивался уютным тупиком, укрытым от посторонних глаз скалой и соснами. Мы спешились, и Гордон повел лошадей в тень, где изумрудный травяной ковер отвоевал жизнь у песка.

Я сняла кроссовки, завернула джинсы, подошла к самой воде и ступила в прохладные волны. Я была почти счастлива, но душа противно ныла. Скоро вернется Вадим – такой родной и простой, которого я читала как открытую книгу, но почему-то мне хочется оттянуть время встречи. Почему-то он не рождает во мне электрический шторм, почему-то, смотря в его глаза, я не вижу бездны, в которую мне хочется прыгнуть. Я знала причину. Ею был загадочный, блистательный, недоступный Гордон, один только взгляд которого заставлял сердце падать в пропасть…

Я стояла неподвижно, смотря на волны, погруженная в свои мысли, и не заметила, что ко мне подошел Он. Я вздрогнула и посмотрела на него, когда он положил мне руку на плечо. На губах его играла усмешка, но вдруг она исчезла, а в его глазах я увидела какую-то борьбу. Гордон дотронулся до моего лица, скользя кончиками пальцев по щеке, и я почувствовала, что мое дыхание почти остановилось. «Это невозможно…», – промелькнула у меня мысль, а он, почти не дотрагиваясь до меня, коснулся губами моих губ.

Я ощутила их прохладный горьковатый вкус, дрожь пробежала по моей спине, и осколки последних сомнений разлетелись в прах. Его руки на секунду сжали мои плечи, скользнули вниз по спине, прижимая к его груди, и его властные губы заглушили мой рвущийся наружу стон, прорвавший последнюю преграду. Его поцелуй становился все глубже, жестче и настойчивее, пробуждая первобытное желание. Я еще пыталась сопротивляться, упершись руками в его грудь, пыталась остановить сметающий все на своем пути шквал.

Почувствовав мое сопротивление, Гордон почти оттолкнул меня.

– Прости… нам, наверное, пора домой, – голос его был глухим и хриплым. Он уходил к лошадям. А на меня вдруг навалилась опустошенность и жуткое разочарование, в котором я была сама виновата. «Нет, подожди! Просто все получилось так неожиданно, быстро… Я, кажется, действительно до помрачения влюблена в тебя, но мне страшно разрушить все, что было раньше, превратившись просто в трофей. Я хочу тебя, и боюсь этого желания… Я просто не верю тебе!» – мысленно кричала я, надеясь, что он вернется. Я ощущала противную слабость, идя через пляж. Голова кружилась, и я остановилась у пологого камня, прислонив пылающий лоб к его прохладной поверхности.

Сначала я ощутила его властные руки сзади на моих плечах, а потом он резко развернул меня, прижав спиной к камню. Его глаза, совершенно темные и пугающие встретились с моими, и я растворилась в этих омутах. Рывком он поднял мои руки, заведя их мне за голову, а через мгновенье я задохнулась от его обжигающего поцелуя. По моему телу прокатилась волна дрожи, и увидев это, он сжал меня в объятиях.

Наши дыхания слились, ожидая единения. Сначала беззвучно и тихо, но в нас уже проник ветер желания. Но это всего лишь легкий бриз по сравнению с тем ураганом, что обрушился на нас через несколько мгновений – с ураганом страсти. Его руки заскользили по моей спине, и я сквозь одежду почувствовала его тело, сильное и горячее, услышала бешеные удары его сердца. Скользнув еще ниже, он сильнее прижал меня к себе, и я ощутила его пульсирующую возбужденную плоть.

Поцелуи стали настойчивее, его язык глубоко проникал в меня, лаская и возвращаясь обратно к губам, заглушая мои стоны, которые я уже не могла сдержать. Жар начинался в голове, растекался по всему телу, опускался куда-то вниз… От безумного желания меня сотрясала дрожь, перед глазами стояла багровая пелена, а Гордон уже расстегивал пуговицы моей блузы, одновременно лаская грудь сквозь тонкую ткань. Через секунду блуза полетела на песок, а я содрогнулась от наслаждения, когда его ладонь коснулась соска. И мы закружились в спирали потока, смотря друг на друга широко раскрытыми глазами.

Приподняв меня, он унес меня от камня, положил на траву и снял свою рубашку. Теперь я касалась его кожи, и мои руки чувствовали мышцы его спины. Его губы стали ласкать шею, спускаясь все ниже, пока я не ощутила их на своей груди. Он покусывал мои соски, от которых обжигающие волны разливалось по телу так, что я теряла голову, как будто уплывала куда-то, полностью отдавшись нахлынувшим ощущениям. Я почувствовала его обжигающие руки на своем теле и поняла, что совершенно обнажена.

И в этот момент он приподнял мои бедра и резко полностью вошел в меня. От неожиданности я вскрикнула, но его губы заглушили мой крик, а через несколько мгновений острое возбуждение затопило меня. Темп все больше и больше ускорялся, мои стоны уже невозможно было заглушить поцелуями. В бешеном экстазе я вонзала ногти в его спину, пытаясь слиться с ним еще глубже. Напряжение достигло предела, и вдруг сильнейший спазм сотнями солнц взорвался во мне, заставляя выгибаться и пульсировать оба тела в непереносимом наслаждении.

Я качалась на волнах, несущих прохладу и расслабление, обвив ногами Гордона и склонив голову на его плечо. Он прижимал меня к своему все еще разгоряченному телу и что-то шептал. В голове у меня приятно шумело и не было ни единой мысли. Мысли придут потом, а пока полный покой окутал меня…

ГЛАВА 4

Мы возвращались в полном молчании с другой стороны особняка, обогнув остров по периметру и проехав через сосновый бор. Солнце перевалило через зенит, все сильнее накаляя воздух. Только отдохнувшие и повеселевшие лошадки то и дело пускались в галоп. Устав придерживать свою кобылку, я вцепилась в ее холку, пытаясь удержаться в седле. Вдруг Ангел резко затормозила и с диким испуганным ржанием взвилась на дыбы, выбив меня из седла. Понятно, удержаться на взбесившейся лошади я не смогла, и, перелетев через круп, грохнулась прямо под копыта Дракона. Хотя Дракон благополучно перескочил через меня, а песок смягчил падение, удар оглушил меня, вогнав в состояние «грогги».

– Что за идиотизм…, – прохрипела я сквозь накатывающую дурноту и попыталась встать. Попытка провалилась, и я с размаху вновь плюхнулась пятой точкой на песок.

– Сиди, ради Бога! Голова кружится? На сотрясение похоже. Глотни, – сунул мне Гордон фляжку. Я послушно сделала приличный глоток и меня сотряс кашель от обжегшего горла виски. Кое-как прокашлявшись, я зашипела:

– Ты меня алкоголичкой сделаешь своим лечением! И вообще, что в конце концов происходит??

– Я посмотрю, лошадь испугалась чего-то, – принял решение Гордон и прошел немного вперед по кромке воды. Мне не понравилось его затянувшееся молчание, да и сквозь аромат виски, порядочную часть которого я выплюнула на свою бывшую когда-то белоснежной блузу, стал проступать запах еще более мерзкий, но очень знакомый.

– Не тяни, что там? – я попыталась все-таки встать на ноги. Это получилось, хотя меня сильно штормило.

– Я бы не советовал сюда подходить, – тихо процедил Гордон.

– Да, ладно, что я, трупов не видела?

– Утопленника штормом ночью вынесло. Или пьяный в воду свалился, или самоубийство. Такое нередко случается. В полицию надо звонить. Извини, сама доберешься до особняка? Мне придется кого-нибудь дождаться. Сейчас Дэну позвоню, – стал он набирать номер мобильника.

У воды лежало лицом вниз полу занесенное песком мужское тело в одежде.

– Подожди, странный какой-то утопленник. Смотри, у него веревка на шее, – откинула я довольно длинные волосы с шеи тела. – Очевидно был привязан груз, да веревка о камень перетерлась в шторм. Дня три в воде пробыл, если не больше. Давай его перевернем, может быть ты знаешь, кто это.

– Да оставь ты его, это забота полиции, – проворчал Гордон. Очевидно, мое предложение ему не понравилось, но увидев, что я уже переворачиваю тело, мне помог.

– Черт… Очень на тот свет желал попасть утопленничек… Сначала харакири себе сделал, а потом груз на шею привязал и за борт прыгнул, – показала я Гордону на развороченную грудную клетку тела.

– Да ведь это же Сэм! Может быть это акулы его так уже в воде?

– Тот который пропал? Да уж, загулял так загулял!

– А ты откуда про Сэма знаешь?

– Не зря же я в баре полдня просидела, все местные легенды услышать успела. Кстати, не харакири это, и даже не ножевое ранение. Грудная клетка буквально разодрана и сердца нет. Не думаю, что здесь живут акулы-мутанты, предпочитающие человеческое сердце на завтрак. А ведь не один Сэм пропал?

– Барт тоже. Через три дня после Сэма…

– А что там говорится в местной легенде про твоего прадеда? В баре болтали, что и тогда люди стали пропадать. А трупы их не находили?

– Да это же просто легенда, притягательная страшилка для туристов. И труп якобы один нашли. Как раз после этого деревня с факелами к особняку и пришла. Говорили, вызванный моим прадедом злобный дух сердцами питался. Но, я не думаю, что ты веришь в злобных духов-людоедов.

– Я не верю ни в черта, ни в дьявола, ни в духов. Зато я верю в свихнувшихся мудаков, что рождены, чтоб сказку сделать былью…

– Ты это о чем??

– Да так. Мысли вслух. Поеду-ка я домой, а то голова кружится, не свалиться бы еще раз где-нибудь под кустом. Ищи потом меня.

– Я Дэну позвонил, он выехал тебя встречать и врача вызвал. Тебе нужно выйти на дорогу. Я вернусь, как только смогу, – коснулся он губами моей щеки и помог сесть на Ангела. Лошадка, подавленная случившимся, понуро поплелась домой. Вскоре показалась асфальтовая дорога, и я увидела машину со стоящим рядом Дэном. Он помог мне спешиться и усадил в салон машины.

– А как же Ангел?

– Не беспокойся, она сама дорогу домой найдет.

Я облегченно вздохнула, ибо продолжать поездку на лошади или за рулем, я явно не могла. Голова жутко болела и кружилась, да и дурнота накрывала меня уже нешуточная.

Через несколько минут я была уже в своей комнате и приняв душ, свалилась в кровать. Приятный старичок-доктор осмотрел меня, пощупал пульс, сделал какой-то укол и сообщил, что у меня небольшое сотрясение и шок. Хорошо бы меня отвезти в больницу, но так как больницы на острове нет, лучше мне пока полежать в кровати. Дэн пожелал мне приятного отдыха и уехал к Гордону, оставив меня наконец одну, и я задремала.

Долго валяться в кровати я не смогла. Укол подействовал, головокружение и тошнота отступили, и я решила, что это подходящее время ознакомиться наконец с особняком получше. Тем более, как я знала, в доме остались только повар с помощницей и может быть, кто-то из горничных. Майкл и Линда еще не вернулись.

Наскоро одевшись и подкрасившись, я вышла в каминный зал. Этот зал располагался в южной части особняка и изгибался буквой «Г» вокруг моей комнаты. Вход в мой будуар был в узкой части зала по соседству с аркой в зал с портретом, находившийся в юго-восточном углу дома. Из него вела восточная галерея, из которой дверь, очевидно, вела в комнату Майкла и Линды.

В Северо-восточном углу был курительный салон, а следом, через короткую галерею – обеденный зал с балконом, прямо через сад напротив каминного зала. В Северо-западном углу были расположены покои Гордона, соединявшиеся с каминным залом длинной западной галереей. В этой галерее находилась огромная мраморная лестница сквозь все четыре этажа. Никаких помещений и дверей в этой галерее не было. Таким образом восточная часть была раза в три шире западной, а южная часть стояла на скале, круто обрывающейся в океан.

Обойдя весь второй этаж по периметру, я подошла к картине шамана. Рама очень плотно входила в неглубокую нишу в южной стене, то есть в общую стену с ванной, примыкающей к моей комнате. Интересно, зачем нужно было выдалбливать в стене специальную полость для портрета? Очевидно, при пожаре южная часть особняка не пострадала, да и портрет появился здесь намного позже, если это Алан на нем изображен.

Ну да, жители деревни поджигали замок со стороны входа. С южной стороны не подобраться – обрыв. А как же тогда так быстро затушили пожар, что он не успел добраться до южной части? Навряд ли в то время здесь существовала пожарная команда… Интересно, есть ли на острове библиотека – может быть хоть кто-то записывать основные события на острове?

Стоп… Библиотека есть в особняке, и Майкл говорил, что она буквально завалена старинными книгами. Может там и записи самого прадеда есть? Если он был археологом и много путешествовал, то записи должны быть! Теперь нужно отыскать эту библиотеку и молиться, чтобы она была в южной части и не сгорела в пожаре. И вообще, что там раскопал Майкл, что сутками не вылезает оттуда? Начну-ка я с самого начала.

Наметив план, я спустилась по лестнице на первый этаж. Прямо посередине северной части дома открывался роскошный вестибюль с мраморными колоннами, устланный коврами, огромными зеркалами и изящными диванчиками. Из вестибюля, огибая сад, направо шла северная крытая аркада, а прямо – восточная. Слева от вестибюля находилась уютная светлая комната в желтых тонах с креслами. В домах новорусских такая комната обычно предназначалась для отдыха охраны. «Может быть в прошлом веке старые хозяева тоже имели охрану?» – иронично подумала я. Справа из аркады был вход в огромную кухню, к которой примыкали кладовые, холодильник, подсобные помещения. Они занимали почти всю западную часть. Я даже заметила мини лифт, на котором еда из кухни подавалась прямо в обеденный зал второго этажа.

– Хай! – поздоровалась я с поваром – пожилым симпатичным итальянцем с огромными черными усами и внушительным животом. Он гремел кастрюлями, насвистывал какой-то мотив и давал указания своей помощнице – приятной черноглазой и темноволосой девчушке лет восемнадцати.

– Хай! Как дела? Решили ознакомиться с домиком? Правильно, а то тут заблудиться можно в три счета! Извини, я сейчас занят очень, но ты заходи как-нибудь, поболтаем, удачи! – и он сосредоточенно стал помешивать какой-то соус, распространяя умопомрачительные запахи. Не став ему мешать, я продолжила свой осмотр.

В восточной части параллельно аркаде располагалась комната отдыха с камином, диванами, вместительным баром, стереосистемой и телевизором, массажным столом и шкафами с простынями, полотенцами, спортивными принадлежностями. Сначала я немного ошалела от такого набора, но заглянув в выходящие в этот зал двери, увидела просторную сауну, небольшой бассейн, тренажерный зал и душ. Понятно – эта часть была посвящена здоровому образу жизни, надо бы в сауну наведаться вечерком.

В южной части я обнаружила несколько закрытых комнат для прислуги. Наверное, там и жили сейчас повар, его помощница и садовник.

Не найдя ничего особенно интересного на первом этаже, я спустилась в сад и села на лавочку перекурить.

– Привет! Я – Софи, работаю здесь со своим дядей Румо. Он отличный шеф-повар, а я ему летом помогаю, заодно опыта набираюсь – планирую свой ресторанчик открыть после колледжа. Ты сюда в гости приехала? Я слышала, ты из России? Очень хочу увидеть Россию! – затараторила она, не давая мне открыть рот. – Мой дядя приехал сюда из Италии со своей сестрой лет двадцать назад, а я уже в Массачусетсе родилась. Тебе нравится здесь?

– Очень! Чудесный остров и потрясающий особняк – такой старинный и шикарный.

– Мне остров тоже нравится, а вот особняк я ненавижу.

– Почему?

Софи впервые немного помолчала, как бы думая, стоит ли мне говорить, но потом тряхнув челкой ответила:

– Ему не нужны люди… Он сам живой и только ждет случая, чтобы напакостить. Мне даже страшно иногда бывает. Здесь живут души погибших хозяев, они стонут ночами, стучат в стены, но особняк их не выпускает. Я сама видела привидение, – прошептала она. – Это был старый хозяин в своем шаманском наряде, прямо как на портрете, но словно живой… Я думаю, его душа заключена в той дьявольской картине.

– Где же ты его видела? – заинтриговано спросила я.

– Он иногда бродит по второму этажу, неподалеку от портрета. Я в ту ночь решила бренди немного выпить, уснуть не могла, и пошла на второй этаж в бар. Ну тот, что в курительном салоне. Ой! – прикрыла она ладошкой рот. – Только ты не говори никому. Хозяин конечно не запрещает пользоваться баром, но как-то неудобно, да и двадцати одного года мне еще нет… Дядя если узнает, голову мне оторвет!

– Конечно не скажу, тем более бессонница – повод серьезный, – еле сдерживая смех сквозь серьезную физиономию, заверила я.

– Так я прошла через каминный зал, через следующую комнату с чертовым портретом. Свет не зажигала, луна из сада светила, тишина. Уже почти зашла под арку в следующую галерею, как чувствую, кто-то на меня смотрит сзади. Я обернулась, а шаман посередине комнаты стоит. Правда темно, вижу только расплывчатые очертания его медвежьей шкуры, зато глаза, как сейчас помню, лютым огнем горят. Я еле крик сдержала, крестясь и поминая всех святых, со всех ног помчалась в бар. Там и просидела всю ночь, запершись.

– И ты никому об этом не рассказала??

– Конечно, нет – тебе первой. Как бы я объяснила, что ночью на втором этаже делала? Пришлось бы и о бренди рассказывать, тогда точно дядя бы мне голову оторвал. Самое обидное, что от ужаса я даже забыла, зачем в бар шла. Так и не выпила, не до того мне было. Всю ночь в страхе тряслась, – закончила свою историю Софи. – Ну ладно, пошла я. Дядя, наверное, меня уже ищет. Приятно было познакомиться! Приходи, если скучно будет. Я практически никуда не выхожу отсюда, моя комната самая дальняя от сауны. Пока!

Софи убежала, а я, немного посмеявшись, задумалась. Кажется, не одну меня здесь галлюцинации преследуют. Не нравится мне это. Не нравится… Затушив сигарету, я по лестнице поднялась на балкон второго этажа. Осталось обследовать еще два.

На третьем этаже балконов в сад уже не было, да и окна в галереях, хотя и огромные, но до пола не доходили. Западная узкая галерея была пуста. Кое-где на стенах висели картины современных мастеров. В северо-восточном углу располагалась большая комната. Дверь была не заперта, и, заглянув туда, я решила, что здесь обосновался Дэн. За комнатой Дэна был большой холл с кожаной мягкой мебелью и бильярдным столом. Северо-западный угол занимал уютный домашний кинотеатр, а из западной галереи был вход в огромную светлую студию, во всяком случае, я бы заняла этот зал под студию. Комната была практически пуста, а на полу стояли еще не распакованные большие ящики.

Далее галерея вела в огромную мрачную часовню с темными гобеленовыми стенами и выложенным черной смальтой полом. Там же висели старинные иконы, стояли огромные серебряные подсвечники и канделябры, а в центре рядами располагались скамьи. Свет еле пробивался сквозь цветные витражи и падал на пол кровавыми лужами. Часовня подействовала на меня угнетающе, и я поспешила уйти оттуда.

Зато следующая за часовней комната оказалась библиотекой, которую я и искала. С трудом открыв тяжелую, осевшую резную дубовую дверь, я застыла в немом изумлении. Понятно, что, находясь в южном крыле, она не пострадала от огня, но оказалось, это было единственное место, которое осталось неизменным со дня постройки особняка. Даже пыль, лежавшая повсюду, казалась столетней. Плотно прикрыв за собой дверь, я вошла в это застывшее во времени царство.

Стеллажи из красного дерева, плотно заставленные книгами, уходили под самый потолок. К верхним полкам вели легкие приставные лесенки. Судя по корешкам, книги были на самых разных языках, я увидела даже арабскую вязь, но большинство, ясное дело, на английском. Посередине стоял огромный дубовый стол, на котором в беспорядке валялись книги. Очевидно, это была уже работа Майкла.

Усевшись в удобное кожаное кресло, я попыталась разобраться, что он здесь искал. Я начала перебирать толстые фолианты. В основном это были книги по истории Америки и описания индейских племен, но меня привлек большой старый альбом, лежавший обособленно. Открыв его, я поняла, что это дневник путешествий прадеда Гордона.

Рукописные страницы сменялись зарисовками, какими-то чертежами. Бегло пролистав его, в конце на отдельном листе я увидела знакомый рисунок – шаман, очень похожий на того, что на картине. На тщательно прорисованном его наряде некоторые детали имели пояснения, а на обнаженном торсе как раз напротив сердца я рассмотрела татуировку, но понять, что она изображает, не смогла. Рисунок от старости смазался и потерял четкость.

Отдельно была карандашная зарисовка какого-то предмета, похожего на подвеску или амулет. В нем я угадала медведя с оскаленной пастью, опутанного сетью или заключенного в клеть из тонких прутьев. Рисунок был очень натуралистичным. Медведь злобно рычал, стоя на задних лапах, готовый к атаке, но дотронуться до прутьев боялся. Смесь ярости и испуга были на его морде. Присмотревшись, я обнаружила эту подвеску и на шамане.

Под рисунками была приписка: «Не каждому дано при жизни пройти узкими вратами через кошмарное испытание ритуальной смерти, чтобы взойти на высшую ступень, но не потерять душу, завороженную потусторонним зовом, не стать безвольным исполнителем воли темных сил, а почувствовать зов Могущества, услышав его не на собственную погибель…» Далее шло несколько строк, которые я не смогла разобрать и, тем более, перевести. А потом – «…дух существует независимо, но не имеет материальной силы, пока не будет вызван. При посредничестве людей, которые в него верят и которые его понимают, он будет действовать магически, а воплотившись в проводника, и материально. Но до тех пор дух обитает в бездне…» Вот интересно, человек, писавший эти строки, действительно верил в эту чушь, или это интерпретация индейских легенд?

Я поежилась от прохладного сквозняка и подняла голову от дневника. За окнами спустились сумерки, и в библиотеке стало почти темно, а я так увлеклась, что даже свет не включила. И вдруг у меня по спине побежали мурашки. Сквозняк… Какой к черту сквозняк в почти герметичном помещении?? Я замерла. В углах библиотеки и за моей спиной окончательно сгустился мрак, только впереди из окна падал слабый свет. А из темноты кто-то внимательно за мной наблюдал – я затылком это чувствовала! Насколько я помнила, выключатель находился возле входа, а до него надо еще добраться. Кажется, взгляд сзади исчез. А может, я просто взяла себя в руки, и никакого взгляда не было, просто на меня так подействовала темнота?

Пытаясь не шуметь, я встала из-за стола и, практически на ощупь, стала пробираться к выходу. Зрение немного адаптировалось к полумраку, и я увидела, что створка двери приоткрыта. Сама распахнуться она никак не могла, так как я помнила, с каким трудом ее открывала. Значит, кто-то действительно неслышно заглянул в библиотеку, но увидев меня, так же тихо ушел. Кто это мог быть? Не думаю, что Софи или ее дядюшка, а ведь больше никого в особняке нет. Или есть?? Закрыв за собой дверь библиотеки, я быстро пошла к лестнице и спустилась вниз, изо всех сил стараясь не смотреть по сторонам и не перейти на бег.

Возле кухни я снова встретила Софи.

– А я тебя искала с полчаса назад, стучала в твою комнату, но ты не ответила, и я решила, что ты уснула или ушла на прогулку. Звонил Гордон, сказал, что очень занят, и чтобы мы его не ждали к обеду. А Дэн поехал на катере за Майклом и Линдой. Они здесь будут с минуты на минуту, так что ты можешь идти в столовую – я начинаю накрывать обед.

– Спасибо! Я подожду Дэна в саду, – не могла же я ей сказать, что меня охватывает страх только от мысли опять одной очутиться на этаже. – А кроме нас и твоего дяди сейчас в доме никого нет?

– Конечно нет, а что случилось? – ответила Софи и подозрительно уставилась на меня. Точно считает, что я тоже с привидением встретилась! Ну уж нет, в привидения я не верю, хоть пусть табунами вокруг меня ходят.

– У меня что-то голова разболелась, думала, может быть кто-то из горничных еще здесь, аспирин попросить.

– Нет, горничные работают только утром и к полудню уже уходят, – поскучнела Софи, – но я сейчас принесу тебе аспирин.

В ожидании таблетки я присела на лавочку и закурила. Как я и ожидала, в доме никого больше не было, а Софи в библиотеку не заглядывала. Глупо бы было предположить, что, увидев меня, она забыла кого искала. Только вот о том, что привидения могут двери открывать, я никогда не слышала. На то они и привидения, чтобы сквозь стены проходить, а уж двери им – вообще раз плюнуть.

У входной двери задребезжал колокольчик, и Софи, сунув мне пилюлю, побежала встречать прибывших. Наверное, это Дэн – пойду и я поздороваюсь с народом.

– Привет! Как прошел день? – поздоровалась я с Майклом и Линдой.

– Отлично! Я даже не ожидала – мой агент действительно нашел для меня роль! Он обещал прислать сценарий на этой неделе, а пробы начнутся дней через двадцать. Я так рада! – защебетала Линда, и я поняла, что они с Майклом успели уже отметить знаменательное событие. – Мы привезли шампанское, нужно обязательно за это выпить!

Все вместе мы пошли в обеденный зал, где Софи уже расставляла столовые приборы. Майкл откупорил шампанское, и мы поздравили Линду с будущей ролью. Этажи озарились светом, и тьма отступила. Во всяком случае, на этот вечер.

Следующий час мы провели практически в полной тишине, с аппетитом проголодавшихся волков поглощая под белый Совиньон нежнейшего северно-атлантического лосося, запеченного под луком, лимоном и укропом в белом вине, украшенного латуком и фаршированными красным перцем оливками, со щавелевым соусом. Гарниром к нему прилагался картофельный салат с беконом и зеленым луком, приправленный белым винным уксусом и оливковым маслом. На десерт были свежие ягоды ежевики, малины и земляники на колотом льде из шампанского, залитые сиропом из розовых лепестков.

После кофе я решила немного расспросить Майкла об его изысканиях:

– Кажется, Вы очень заинтересовались библиотекой? Там действительно можно найти что-то интересное?

– О, да! Я нашел записи прадеда Гордона о своих путешествиях, особенно меня заинтересовал дневник о его экспедиции к Скалистым горам. Вы, наверное, знаете, что я историк, и, хотя моя область немного не совпадает с его исследованиями, я нашел много потрясающего, но правда и спорного, в его заметках. Жаль, его записи носят отрывочный характер, да и обрываются они неожиданно. Должно быть где-то продолжение, но я пока не смог его найти. Если Вас это интересует, я с удовольствием завтра поделюсь с вами своими находками, а сейчас, извините, мы очень устали, – сказал он и покинул нас под руку с Линдой. Верно, под впечатлением встречи с агентом, она сменила гнев на милость. Ну что же, спокойной ночи.

– Дэн, я хотела бы с тобой поговорить, ну и покурить заодно. Не составишь ли мне компанию?

– Конечно, пойдем в курительный салон.

– Мне хотелось бы узнать, чем все сегодня закончилось. Я говорю о нашей с Гордоном находке.

– Я понял. Но к сожалению, пока ничего не известно. Приехала полиция с материка, забрала тело, Гордон уехал с ними. Он кстати звонил, сказал, что задерживается. С ним поехали несколько рыбаков с острова, так что возвратится с ними на их катере. Погибший – действительно Сэм, что пропал несколько дней тому назад. Полиция нашла его бот, затопленный неподалеку от острова на мели. Это было чистым везением, очертания его увидели с полицейского вертолета сквозь воду. Буквально через несколько метров мель обрывается, а на глубине бот ни за что бы не нашли. Есть еще одна плохая новость – вчера пропал еще один рыбак, но его бот, как, впрочем, и бот Барта, пропавшего после Сэма, находятся в доке. Парни или покинули остров на рейсовом катере, что маловероятно – они ненавидели им пользоваться, предпочитая свои, или вообще остров не покидали…

– Значит, Сэм может быть не последним трупом?

– Вероятность найти остальных, если конечно они не живы, очень мала. Сэма утопили в океане с грузом. Это случайность, что во время шторма веревка перетерлась и тело попало в течение, идущее к острову… От нас сейчас все равно ничего не зависит, хотя Гордон слишком близко к сердцу воспринял эту трагедию.

– Ты называешь сбрендившего маньяка, охотящегося за рыбаками, трагедией??

– Ну зачем сразу «маньяк»? Ничего еще не известно, может и вправду, Сэм сам утопился, а остальные загуляли…

– Ага, предварительно всю грудь себе искромсав, чтобы уж наверняка. Чушь какая-то собачья. Ладно, не будем гадать. Дождемся Гордона, может быть он что-то прояснил.

– Действительно. Кстати, как ты себя чувствуешь? Доктор недавно звонил, он придет проверить твое состояние.

– Это еще зачем? Я нормально себя чувствую.

– Вот и прекрасно – скажешь об этом доктору, – улыбнулся он. – Тебя проводить до твоих покоев, или ты хочешь здесь еще остаться? Извини, но я тоже просто с ног валюсь от усталости.

– Хорошо, пошли, буду изображать умирающую лебедь.

Минут через пятнадцать после того, как я улеглась в постель, в комнату, предварительно постучав, вошел уже знакомый доктор. Убедить его, что я абсолютно в порядке, не удалось, и он вкатил мне в вену какую-то дрянь, от которой я сначала поплыла, а потом полностью вырубилась, не забыв предварительно попросить не выключать ночник. Темнота почему-то в последнее время стала меня нервировать.

Мне снилось, что в комнату зашел Гордон и, подойдя к моей кровати, долго смотрел на меня. Потом он присел на край постели и достал из кармана рубашки какую-то вещицу. Осторожно приподняв мне голову, он застегнул у меня на шее цепочку, на которой была та штучка. Из-под прикрытых век, которые я так и не смогла до конца разомкнуть, я увидела белую фигурку медведя с разинутой пастью. Заточенный в ажурную золотую клетку, он был совсем не страшным. Поцеловав меня, Гордон встал.

– Не уходи, – попыталась прошептать я, но сон разорвался сверкающими нитями, и я провалилась в забытье.

Часть 2. Скалистые горы 187…год

ГЛАВА 1

Мертвенно-бледная луна неохотно вышла из-за грозовых туч, плотным покрывалом затянувших небо до самого горизонта, осветив небольшую долину между высокими холмами. Вдалеке жалобно завыли койоты, им отозвалось совиное уханье и затихающие раскаты грома. В каменном распадке лежали пять тел, залитых кровью. Но не на все лица смерть успела поставить свою печать.

Джеймс очнулся от тяжелого забытья. Его тело сотрясал озноб, хотя вся левая сторона горела чудовищным огнем. Кое-как разлепив веки, он увидел глубокую кровоточащую рану чуть ниже левой ключицы. Оторвав лоскут от рубахи, Джеймс попытался остановить кровь. Сквозь накатывающие боль и слабость ему грезились прекрасное лицо Лауры – его жены и счастливый смех годовалого первенца Алана. Он обещал, что вернется через несколько месяцев, но застрял здесь на долгих три года, которые теперь превратятся в вечность…

Джеймс был археологом, геологом и путешественником по призванию. Получив огромное наследство, он стал исследовать мир, отправившись в далекое путешествие через океан. Он бродил по узким улочкам Мадрида и видел роскошь Парижских дворцов, говорил с китайскими мудрецами и сражался с тигром в индийских джунглях, познал величие арабского Востока и коснулся бессмертных египетских пирамид. А на обратном пути в Италии встретил свою Лауру. Он мечтал прожить с ней всю жизнь, но загадочный и непокорный Запад манил его своими просторами. Через год после рождения сына он задумал последнюю экспедицию к Скалистым горам – вглубь страны, за фронтир, невидимую границу, где умирало в страшной агонии индейское прошлое.

Немногочисленный отряд ему составили шестеро его друзей, но поход оказался нелегким. Перейдя Миссури, они вышли на неорганизованные территории, где незадолго до их экспедиции в 1876 году индейцы одержали крупную победу над американскими войсками в битве у реки Литл Биг Хорн. Сиу и шайены под предводительством легендарных вождей Неистовый Конь и Сидящий Бык полностью разбили конный отряд генерал-майора Джорджа Кастера. Победа подняла воинственный дух индейцев, разразилась настоящая партизанская война. И хотя Неистовый Конь ко времени экспедиции уже погиб, продвижение на Запад по индейским землям было очень рискованно.

Но не только тяга к изучению индейской цивилизации вела Джеймса к Скалистым горам. Серебро – огромные еще не разработанные и не застолбленные залежи были истинной целью экспедиции. Серебро они нашли, потеряв в стычках с индейцами двоих своих друзей. Теперь они возвращались домой, но нелепая случайность привела к гибели и остальных.

После изнуряющего перехода через перевал Биг Хорна, они разбили лагерь в небольшой долине. Лошади были измучены, а Джеймс с друзьями падали от усталости. Территория в районе этой долины была почти полностью очищена от индейцев. Не ожидая опасности, отряд расслабился. Распрягли лошадей и, стреножив их, отпустили пастись. Повозку поставили вблизи костра, сложив рядом седельные сумки. Трещал огонь, из котелка распространялся аромат чили, на земле был разложен нехитрый ужин – вяленое бизонье мясо, маисовые лепешки, после которого друзья забылись крепким сном, выставив часового.

А ночью разразилась лютая гроза. Под прикрытием непогоды вплотную к лагерю подобралась конная группа индейцев и практически без всякого сопротивления вырезали всех, после чего забрав лошадей, повозку, оружие и припасы, скрылась в горах. Последнее, что видел Джеймс, озаренное вспышкой молнии искаженное злобой лицо индейца, всаживающего огромный нож в его грудь.

Джеймс с огромным трудом приподнял голову. Не осталось никаких сомнений – все были мертвы, а это означало, что ему предоставлена лишь небольшая отсрочка. Ближайший форт Вильямсон находился за священными для индейцев Черными холмами на расстоянии около двухсот миль по высокогорным тропам. Трудная и долгая дорога даже на лошадях. Джеймс попытался пошевелиться. Кажется, кровотечение остановилось, а глоток виски из притороченной к поясу фляжки немного прояснил мысли. Пока он еще в состоянии двигаться, надо идти на восток.

Черные холмы ему, конечно, не одолеть, но попытаться обойти их с севера можно, а там есть шансы встретить золотоискателей, наводнивших этот район последние несколько лет. Или, если не повезет, самих индейцев, которые до сих пор лелеют надежду отбить священную территорию у белых обратно. Безусловно, он не надеялся дойти до форта, но сдаваться пока жив, не собирался. На востоке уже появилась заря. Пока есть еще силы, надо идти вперед. Как можно туже перевязав рану остатками рубашки, шатаясь от слабости, Джеймс побрел навстречу солнцу, удаляясь от небольшого каменного кургана, под которым навсегда остались не погребенными его друзья.

Солнечный свет слепил глаза, каждый шаг огненной вспышкой отдавался в ключице. Джеймс пытался считать шаги, чтобы отогнать боль и горечь, но начавшаяся лихорадка туманила мысли. Он сбивался со счета, начинал заново, но все чаще видел своих друзей. Они печально смотрели на него с немой укоризной. И только Чарльз, самый младший, тихо шептал: «Ты оставил нас, и теперь койоты рвут кожу и мышцы, грызут нашу плоть и пьют кровь… Нам больно и страшно, а ты бросил наши тела под палящим солнцем и холодным дождем… Вернись и дай нам покой…». Эти видения и шепот терзали душу, и жгучие слезы застилали его глаза, но он шел вперед к спасению или мучительной смерти, потеряв счет времени, заблудившись между мраком и светом, иллюзией и реальностью.

К концу второго дня, окончательно сраженный лихорадкой он набрел на небольшой ручей. Оторвав от раны запекшиеся полоски рубахи, он выполоскал их в воде, осмотрел и промыл воспаленную и сильно покрасневшую ключицу. Джеймс лег в густую траву и понял, что дальше идти он не сможет. Битва проиграна… Он смотрел на темнеющее небо и ждал, когда его сознание окончательно померкнет.

Стали зажигаться первые звезды, и одна была особенно яркой. Она приковывала взгляд, сияя неземным голубым светом. Потом она стала приближаться, увеличиваясь и меняя цвет на бирюзово-зеленый, потом желтый, пока не превратилась в огромный немного вытянутый вверх огненный шар, зависший над ближайшим холмом. В полной тишине он вращался и рассыпал спиралями огромные искры, таявшие в воздухе. Через некоторое время из нижней его части появился слепящий голубой луч, который коснулся его, и Джеймса окутало сверкающее холодное пламя. Но не испуг, а покой и умиротворение охватили Джеймса – он понял, что видит ангела, спустившегося с небес за его душой. Шепча молитву, он закрыл глаза, смирившись с судьбой.

Джеймс видел Лауру. Она присела рядом с ним на траву и осторожно провела кончиками пальцев по его лицу, потом прикоснулась к ране. Приятная прохлада ее руки остудила жар, и он впервые вдохнул полной грудью. «Очнись, еще не пришло твое время …», – услышал он тихий голос, родившийся в его сознании. С трудом приподняв отяжелевшие веки, он увидел нечеткий силуэт жены. Только ее волнистые каштановые волосы стали темными и прямыми, а голубые глаза были чернее ночи.

Борясь с оцепенением, Джеймс попытался привстать, но застонав от приступа боли, вновь откинулся на траву. «Странно, – подумал Джеймс, – никогда не думал, что боль не оставляет и после смерти. И почему Лаура встречает меня здесь?», – вдруг похолодел он. Сознание медленно возвращалось к нему, и только через несколько мучительных минут, растянувшихся для него на целую вечность, он понял, что все еще жив, а рядом с ним совсем не его жена.

– Кто ты? – едва слышно спросил Джеймс, рассматривая молодую индианку. Она была поразительно красива. Светлую кожу лица покрывал легкий загар, высокие скулы подчеркивали огромные темные миндалевидные глаза, нос был тонкий и изящный, а губы четко очерченные. Роскошные черные волосы, прихваченные только красной головной повязкой, свободно спадали на спину. Одета она была в шерстяную рубаху, вышитую по вороту и по низу, кожаные штаны и мягкие мокасины. С первого взгляда – обычная индианка, но весь ее облик дышал внутренней силой, а взгляд проникал в самые сокровенные уголки души.

Ничего не ответив, девушка поднялась и отошла к ручью, где стоял, перебирая копытами, потрясающий гнедой жеребец. Она подвела к нему коня и, почти прижавшись к мохнатому уху губами, что-то прошептала. К его изумлению, жеребец, вдруг став на передние колени и согнув задние ноги, почти лег на землю, после чего индианка жестом попросила Джеймса взобраться на лошадь. Он попытался приподняться, но тело практически не слушалось его. Тогда девушка с трудом втащила его на лошадь, положив его поперек спины лицом вниз и закрепила ремнями. Жеребец резко поднялся на ноги, и от оглушительной боли Джеймс потерял сознание.

Индианка осторожно вела на поводу коня со странной поклажей все выше и выше в Черные холмы. Сквозь забытье Джеймс иногда стонал, по его телу катились большие капли пота, но стоны становились все тише и слабее, а по лицу стала разливаться восковая бледность. Несколько раз индианка останавливалась и прикладывала руку к его голове. От этого, кажется к Джеймсу возвращалась жизнь, но ненадолго. Женщина стала заметно волноваться и подгонять коня на нелегкой крутой каменистой дороге.

Через несколько часов за очередным поворотом рядом почти с вертикальной скалой показалась небольшая ровная площадка, скрытая среди больших сосен и покрытая густой травой. Индианка подошла к скале и, сдвинув в сторону искусно сделанную деревянную решетку, обвитую зеленой травой, открыла проход и завела туда лошадь.

Ад был непереносим. Его тело и плоть рвали железными клещами, огонь лизал его кожу, а внутрь лился расплавленный свинец. «Почему я здесь? Ведь я видел ангела! Или он только показался мне?» – возникла первая мысль, и инстинктивно Джеймс попытался приоткрыть глаза, ожидая увидеть бушующее пламя. Но было темно. И тихо. Его окружали каменные стены пещеры, и только поодаль горел небольшой костер, у которого склонилась неясная фигура.

Фигура поднялась от костра и подошла к Джеймсу. Он узнал индианку и вспомнил, как она грузила его на лошадь, потом в его памяти был полный провал. Девушка поднесла к его рту глиняную чашку с резко пахнущей жидкостью и влила ее ему в рот. И снова жидкий огонь опалил его изнутри, но через несколько мгновений боль стала затихать, и Джеймс впал в глубокое забытье.

В этот момент в центре пещеры, как будто ниоткуда, появилась слабая тень. Она стала уплотняться, обретая очертания огромного медведя, стоящего на задних лапах. Огонь в костре затрещал, зачадил, окутывая фигуру дымом, а когда он рассеялся, на месте медведя стоял пожилой индеец, в накинутой на его плечи медвежьей шкуре – ритуальном наряде вичаша-вакана, шамана. Он был высокого роста, седеющие волосы, заплетенные в косу, капюшоном прикрывала медвежья голова с обнаженными клыками. Лицо его избороздили глубокие морщины, но темные глаза излучали силу и острый ум. Он был обнажен по пояс, и на его могучей груди прямо под сердцем находилась татуировка – медвежья лапа с загнутыми острыми когтями, покрытая орнаментом.

– Ниуи!¹ – бросилась к нему девушка, обняв мужчину за плечи, но потом почтительно склонилась и отошла в сторону.

Шаман подошел к Джеймсу и осмотрел рану, потом обнажил его грудь и стопы, развернул его головой на восток и сел рядом с ним на колени. Лицо его стало серьезным и сосредоточенным. Он прикрыл глаза и стал тихо что-то бормотать, раскачиваясь всем телом. Шепот, слетавший с его губ, был полон муки, как будто он испытывал жестокую боль. Постепенно его голос становился громче, четче, превращаясь в тихую мелодию.

– Хе-га хей-я хе, хей-я хе, хей-я хе, – пел шаман. Слова эти повторялись снова и снова, обретая силу, привлекая, приглашая, заставляя прийти духов – вакан, которые уснули в далеких горах, или притаились совсем рядом в ночи.

– Дум, дум, Дум, дум, Дум, дум, Дум, дум – монотонно вторил им водяной барабан², появившийся в руках индианки. От этих вибрирующих ударов сердце, казалось, замирало и останавливалось, а с новым звуком вновь оживало и билось уже в унисон с барабаном. Треск костра стал совсем неслышным, и даже воздух застыл в пещере, внимая странной мелодии. Шаман в глубоком трансе закрыл глаза, вслушиваясь в тишину. Его лицо исказилось от напряжения, тело покрылось крупными каплями пота, чувствуя появление духа – он летел к нему сквозь ночной воздух, среди деревьев, под землей, везде, повинуясь велению. Едва заметная туманная паутина зависла над его головой, и вдруг резко втянулась в его ноздри.

Шаман резко хлопнул в ладоши, остановив песню на середине фразы, а потом заговорил громко, быстро, отрывисто, монотонно, все глубже входя в состояние экстаза, обращаясь к своему вакану и постепенно полностью сливаясь с ним. Монолог превратился в диалог – дух ответил шаману.

Индеец поднялся с колен и закурил трубку. Сделав три затяжки, он сначала медленно, потом все быстрее и быстрее стал обходить костер по ходу солнца, потом вернулся к Джеймсу и, затянувшись, с силой выпустил дым ему в лицо. В этот момент Джеймс открыл глаза и увидел в клубах дыма склоненную к нему оскаленную медвежью пасть, но не двинуться, ни крикнуть он не смог, парализованный гипнотической силой. Шаман же, встав на колени и склонившись над ключицей, стал высасывать черную кровь из раны, вытягивая яд и сплевывая рядом в небольшую ямку. Потом он вновь, втянув дым из трубки, закружился вокруг пламени, и опять склонился над раной, выплюнув на этот раз вместе с кровью какой-то черный предмет. В третий раз пройдясь кругом костра и высосав кровь, он сплюнул ее на ладонь, окрасив алым. Теперь его уставшего и разгоряченного вакана мучила жажда. Последний раз шаман приник губами к ране и сглотнул горячую соленую жидкость. Удовлетворенный дух успокоился, прозрачным облачком вышел из тела и скрылся, а изможденный шаман упал на каменный пол.

Индианка поднесла ему чашу, и он долго большими глотками пил воду, потом засыпал ямку с черной кровью песком и, пошатываясь, вышел из пещеры. Затем девушка напоила Джеймса, наложила какую-то мазь на его рану и туго перебинтовала. Не в силах разобраться, где явь, а где видения измученного лихорадкой мозга, он почти мгновенно впервые уснул тяжелым, но несущим облегчение сном.

Проснулся Джеймс от солнечного света, щедро лившегося в пещеру от входа. Он приподнялся и сел, опершись спиной о стену. Слабость сковала все его тело, но боль и жар отступили, что было чудом. Джеймс ясно помнил, что края раны побагровели, а сильнейшее воспаление и инфекция вызвали жестокую лихорадку. Судя по всему, жить ему оставалось совсем недолго, не сейчас он чувствовал себя намного лучше. Ключицу стягивала тугая повязка, и Джеймс постепенно стал вспоминать прошедшую ночь – индейца, одетого в шкуру медведя, его странный танец и гулкие удары барабана. Конечно, за время странствий он слышал немало рассказов о могущественных индейских шаманах – говорящих с духами, но считал это суеверием, а теперь, кажется, он воочию встретился с одним из них и получил от него дар – жизнь…

В пещеру вошла индианка и стала вытаскивать из кожаной сумки еду – свежие кукурузные лепешки, фрукты и пеммикан³. Потом она подошла к Джеймсу, дотронулась до повязки и впервые улыбнулась. От ее улыбки у него вдруг перехватило дыхание, она была похожа на яркий луч света, наполнивший его истерзанное тело покоем, теплом и счастьем, разгладивший его лицо и прояснивший мысли.

– Как тебя зовут? – спросил он, нежно дотронувшись до ее руки.

– Тахисши Монивапутс – Лунный Цветок, – ее голос был глубоким и бархатным, с небольшим акцентом.

– Ты говоришь по-английски? – удивился Джеймс.

– Немного. Когда я была маленькой, вождь моего трайба⁴ в битве с американцами захватил белую девушку. Она жила с нами много месяцев. Мы подружились, и она учила меня говорить.

– И что с ней стало потом?

– Она сбежала во время нападения белых. Тогда погиб почти весь мой трайб… Остались только мы с отцом. В тот день мы собирали травы в горах.

– Значит меня спас твой отец? Но почему он помог мне, ведь вы должны ненавидеть белых?

– Я попросила его. На тебя указал Отоке Ниуи – Звездный Шаман. Я увидела, как он спустился с небес и позвал меня. Я долго шла на его зов, пока не нашла тебя. И только тогда он исчез. Я должна была выполнить его волю, иначе его гнев будет велик…

– Кто такой Звездный Шаман? Откуда он узнал обо мне? Я точно помню, что меня никто не видел – не было ни единого человека вокруг.

– Он знает все. И обо всех.

– Как Бог?

– Нет. Очень давно он был человеком и очень могучим шаманом. Его могущество равнялось могуществу пяти шаманов, но все равно ему этого было недостаточно. Он не мог вылечить всех, не мог оградить от опасности весь индейский род. И тогда он взошел на Наакво-Вос – Медвежью Гору и попросил Махео, Великого Духа, дать ему еще большую мощь, чтобы каждому человеку досталась его помощь. И впервые Махео спустился на Землю в виде огромного огненного шара, испускающего огромные сияющие искры, таявшие в ночном небе. Тронула его забота шамана о каждом человеке, и коснулся Махео его своим огненным покрывалом, и подарил ему невиданное могущество.

Вернулся шаман к своим людям и стал он для них Великим. Его могущество протянулось от океана до океана. Он мог своим взглядом двигать горы, наполнять водой реки и воскрешать мертвых к жизни. Со всех концов Земли люди приходили к нему за помощью, и никому не было отказа. И только Черный Колдун затаил на него злобу, завидуя его мощи. И стал он говорить людям, что мощь шамана не от Махео, а от злого духа. Много лун он уговаривал их убить шамана, пока не коснулся он их всех своим темным колдовством. Немногие, но ему поверили. Они пришли ночью в его типи и убили шамана.

Но дух шамана был бессмертным. Вышел он из его тела золотым облаком, и сказал: «Я хотел вам помочь, но вы оказались неблагодарными и завистливыми. Теперь я ухожу, но не могу я вас оставить без помощи, поэтому иногда я буду приходить, предупреждать о бедах и делиться своей силой с достойными. Но только самый достойный сможет удержать данную мною силу. Тогда он станет почти равным мне по могуществу. Но если нечистый душой человек коснется меня, сила изгонит из его сердца зло, и выйдет зло, покрыв его тело ужасными язвами, от которых не будет избавления».

Золотое облако превратилось в огненный шар, который поднялся в небо, затерявшись среди звезд. С тех времен, если появляется Звездный Шаман, никто и ничто не может противостоять его зову. Но только самый достойный может подойти близко к нему и получить силу. Остальные, дотронувшиеся до его светящегося одеяния, умирают в ужасных мучениях, и никто не в силах им помочь. Иногда он начинает свою огненную пляску. Тогда жди беды. А если он спокоен, то это знак… Это он привел меня к тебе и заставил помочь, – закончила свой рассказ Лунный Цветок.

В этот момент Джеймс вспомнил свое видение – меняющую цвет огромную звезду, спустившуюся с небес и превратившуюся в огненный шар, от которого пролегла голубая светящаяся дорожка. Тогда, в лихорадке ему почудился ангел, пришедший за ним. Значит, это было реальностью. Он тоже видел Звездного Шамана, даже не зная ничего о нем… Что же это тогда могло быть??

– А Звездный Шаман действительно давал кому-то могущество?

– Последним получил силу от него мой отец Ишкоти Наакво – Огненный Медведь. Он и до этого был хорошим шаманом, но однажды собирая травы на Медвежьей горе, он встретил Отоке Ниуи, который коснулся его своим светом. Трое суток он лежал без сознания, а когда очнулся, понял, что его могущество возросло во много раз. Он не может воскресить мертвого, но в остальном его силе нет предела. Теперь ты вне опасности. Здесь еда, а мы с отцом должны скоро покинуть Черные холмы.

– Но почему? И куда вы уйдете?

– Черные Холмы священное место. Здесь очищаются сердца, здесь живут Великие и бессмертные духи. Воины ехали сюда через Великие равнины, чтобы назвать друг друга братьями. Сюда приходили шаманы, чтобы видеть пророческие сны или говорить с предками, а на Медвежьей Горе появлялся сам Махео. А потом белые нашли здесь желтый металл. Они пришли сюда, словно огромное стадо бизонов, сжигая деревья, захватывая и раня землю, разгоняя и уничтожая зверей.

И тогда мы поняли против них оружие – в последний раз. Молодые воины выслеживали тех белых, кто приходил в Черные Холмы, подстерегали на переправах их фургоны и нападали на них. Мы делали это, чтобы отбить у белых охоту приходить на нашу землю без разрешения и убивать ее. Казалось, победа совсем близко, и Черные Холмы навсегда останутся нашими, но белые приходили и приходили, росла их сила, громче говорили их ружья. Они мстили и уничтожали всех. А однажды они пришли и в мой трайб… Теперь нам нет здесь места, мы уходим на запад, – девушка отвернулась от Джеймса, скрывая слезы, и вышла из пещеры.

Джеймс знал, что она права. Не было больше места для этих сильных, гордых, но таких необычных людей из другого мира, с их полным несовпадением мировоззрений, абсолютной духовной и нравственной несовместимостью с белой цивилизацией. Их было жаль, но что-то исправить уже было невозможно.

Впервые за несколько дней Джеймс подкрепился принесенной едой. Увидев в глубине пещеры небольшой источник, подполз к нему, напился и освежил лицо. Он был еще очень слаб и опасался, что лихорадка может вернуться в любой момент. Память сохранила ему совсем немного из того, что случилось после того, как он увидел огненный шар. Забавный конь, опустившийся перед ним на колени, прохладное прикосновение ко лбу чьей-то руки, адский огонь сжигающий его изнутри, исполинский медведь, с горящими глазами и огромными клыками прямо у его лица. А еще путешествие по прерии в сумеречном свете, где не было ни животных, ни птиц, ни деревьев, ни звуков, ни красок. Одна мертвая трава серого цвета, не сминающаяся под ногами.

Он шел к огненной реке на чей-то зов, все дальше и дальше удаляясь от света. И когда до реки оставалось несколько шагов, прозрачный силуэт заслонил от него бушующее пламя. Он пытался пройти сквозь этот туман, но фигура толкала его назад. Из реки стали подниматься черные тени, обволакивая его и затягивая в пучину, но призрачное очертание вдруг разделилось на два. Одно из них обволокло черный туман и столкнуло его обратно в огонь, а второе стало живой неприступной стеной, которая вдруг резко толкнула его назад. На месте, где он только что стоял, остался черный контур, который постепенно таял, а Джеймс вдруг увидел яркий свет и склоненного к нему шамана в медвежьей шкуре.

В пещере становилось темно, но развести костер у него не хватало сил. Он прислонился к камню и попытался уснуть, но увидел посередине около кострища какой-то свет. Он становился все ярче, освещая пещеру голубыми отсветами, и вдруг Джеймс понял, что внутри светового конуса он видит шамана. В этот раз он был в кожаных штанах и грубой шерстяной рубахе. Его сверкающие глаза смотрели прямо на Джеймса. Он слышал его голос, хотя губы шамана не шевелились:

– Бледнолицый странник, ты видел конец жизни. Я и мой вакан вывели тебя на свет, но ты преступил линию, и жизнь теперь дана тебе взаймы. Сейчас твоя воля в моих руках, и ты исполнишь свое предназначение. Ты последуешь за мной и забудешь прошлое, ты встретишь Мокетахво и станешь его плотью. Отныне, моя воля – твоя воля, потому что я всемогущ. Я бессмертен. Если ты выстрелишь в меня из ружья, пуля не долетит до моего тела, а если ты вонзишь мне в горло нож, он не причинит мне вреда… Я – всесильный. Если я захочу кого-либо убить, то мне достаточно протянуть руку и коснуться его, чтобы он умер. Мое могущество равно могуществу твоего Бога. Я говорю правду. Верь мне. Иди за мной…, – и видение растаяло туманом, оставляя веру в каждое слово, сказанное шаманом, желание повиноваться его велениям и отдать свою волю и жизнь в его руки, запорошив пылью его прошлое и изменив будущее.

ГЛАВА 2

Проснулся Джеймс еще до рассвета. Тело, неудобно прислоненное к камню, затекло. Он пошевелился и почувствовал уколы злобных игл, пронизывающих его руки и спину. Что-то беспокоило его, что-то снилось ему – странное и страшное, но вспомнить, что именно, он не мог. Лихорадка окончательно прошла, и рана лишь немного саднила. Он помнил, что Тахи – так он стал называть про себя индианку по имени Лунный Цветок – сказала, что они уходят с отцом на запад, но почему-то знал, она еще придет к нему.

Что-то изменилось прошлой ночью, но что – он не мог понять. Голова разболелась от попытки проникнуть в тайну, но нечто полностью блокировало память. Джеймс стал думать о доме, о жене, но воспоминания покрылись дымкой. Он удивился, что не помнит лицо жены, а еще была уверенность, что она думает, что он давно погиб. Разум ему говорил, что нужно как можно скорее отправляться на восток, но на сердце черной паутиной разрастались горечь и гнев – она не ждет его…

Солнце начало всходить, и первый его луч протянулся от входа в пещеру. В солнечном свете появилась гибкая грациозная фигура.

– Тахи! Я ждал тебя, я знал, что ты вернешься! – обрадовался Джеймс.

– Отец сказал, что мы не можем оставить тебя, пока темные духи окончательно не покинут тебя. Ты избран Отоке Ниуи, и мы повинуемся ему.

– Какое дело Звездному Шаману до меня? Я ведь «бледнолицый», а значит, враг…

– Будет время, и ты поймешь, ведь он коснулся тебя…, – в словах Лунного Цветка сквозила горечь, но ее причина была непонятна. Он мог решить, что огненный шар лишь привиделся его умирающему сознанию, но ведь Тахи видела его тоже, и именно поэтому пришла к нему.

Согнав грусть со своего лица, молодая индианка поменяла мазь и повязку на ране, заставила его выпить какую-то жидкость, жар от которой окутал все тело, и он понял, что адский огонь, сжигавший его в бреду, и был той самой настойкой. А потом она разожгла костер и стала что-то варить в котелке. Джеймс почувствовал запах вареного мяса и впервые ощутил зверский голод. Покормив его, девушка ушла, а он опять уснул почти здоровым без сновидений сном.

День сменялся ночью, и снова наступал рассвет. В часы одиночества Джеймс пытался воскресить в памяти свою прошлую жизнь. Он помнил долгие странствия, женитьбу, помнил выстроенный им дом, но как будто что-то умерло внутри него, что-то ушло навсегда в те жуткие часы между жизнью и смертью. Его больше не манили ни его остров, ни роскошный особняк, ни когда-то любимая жена. В душе было пусто, тревожно и холодно.

– Тахи, только ты не покидай меня…, – вдруг прошептали его губы, и Джеймс в ужасе от этих слов открыл глаза – он, потомок английских лордов, думал о дикой индианке…

Дня через три Джеймс решил, что поправился окончательно. О былой ране напоминал только свежий розовый шрам. По утрам он выходил из пещеры, прогуливался по лесу, любовался горами и пытался понять, что же ему делать. При одной мысли о возвращении домой в душе поднимался темный, противный, почти физически ощущаемый ком, лишавший всяких желаний, и просыпались ничем немотивированная злость и противодействие. Такие ощущения ему не нравились, но причину их он найти не мог, как ни пытался. Пока он собирался добраться до ближайшего форта, оформить заявку на найденные им залежи серебра и разобраться в себе.

На закате в пещеру вдруг вошел Огненный Медведь – старый индеец, которого он не видел с той сумасшедшей шаманской ночи. Только сейчас Джеймс смог его рассмотреть – высокий, могучий и прямой как столетняя корабельная сосна. Глубокие, но редкие морщины прорезали его темное, дубленое ветрами и солнцем лицо, окружили тонкий с горбинкой нос, а большие темные глаза светились мудростью и силой. В когда-то иссиня-черных волосах, заплетенных в косу, блестели серебряные нити. Почему он называл шамана стариком? У него не было возраста.

– Здравствуй, Джеймс. Вижу, твое тело и душа исцелились.

– Вы знаете мое имя?

– Мне многое открыто, многое известно… Твое имя – не самая большая тайна. Настало время, и я пришел говорить с тобой, – голос Ишкоти Наакво был чистый, глубокий, но как будто припорошенный пылью времени. Говорил он по-английски вполне внятно, но певуче растягивая слова. – Это дело твое, но мне кажется, ты не особенно торопишься на восток. Мы с дочерью не можем дольше здесь оставаться, но я стал стар, и дальняя дорога с пожитками будет для нас очень трудной. Не мог бы ты нам помочь добраться до Биг Хорна, где у меня старое стойбище? Потом я отдам тебе коня, и ты быстро сможешь вернуться к своим.

Джеймс немного растерялся от неожиданной просьбы. Путь на запад означал горькую память о погибших, отдалял его от цивилизации, но эти люди спасли ему жизнь, несмотря на то, что он из стана врагов. Да и добираться обратно на лошади будет намного быстрее и безопаснее. И, самое главное, у него действительно теперь нет цели, и он никуда не спешит…

– Да, конечно. Я обязан вам жизнью, и помочь вам теперь мой долг, – ответил он и склонил голову в знак благодарности, поэтому не заметил, как глаза шамана в этот момент сверкнули торжеством, зато понял, что отказаться ему нет никакой возможности. Просьба шамана не предусматривала отказа.

– Мы выедем на рассвете, – сказал Огненный Медведь и вышел из пещеры.

Утром Тахи принесла ему немного еды, а также чистую шерстяную рубаху, мягкие кожаные штаны и мокасины, какие он видел на шамане. Джеймс вымылся в источнике, поел и оделся, после чего вышел из пещеры, которая давала ему приют, и увидел неподалеку ожидавшую его индианку. Она провела его через заросли, и они очутились на небольшой поляне, где был большой земляной круг, очевидно от стоявшего здесь типи.

Там же паслись три лошади, одна из которых была запряжена в обычную повозку, очевидно похищенную когда-то у белых. Индейцы быстро перенимали блага цивилизации, которые помогали им сражаться. Даже захваченные ружья метко заговорили у них. Понравилась им и идея колеса, позволявшая быстрее передвигаться с грузами. До этого они использовали специальные волокуши, которые оказывались практически бесполезными в горах.

В повозке были сложены жерди и шкуры от типи, глиняная посуда, припасы еды и воды, и еще много незнакомых вещей непонятного предназначения. Индеец жестом указал ему на место на козлах в повозке, а он сам и Лунный Цветок вскочили на лошадей. Без единого звука они покинули поляну и долго кружили по лесу по одной Огненному Медведю известной тропе, по которой могла проехать повозка. Иногда деревья смыкались впереди вплотную, но индеец уверенно вел маленький караван вперед. Было понятно, что он хорошо знает дорогу и не раз ею пользовался. Иногда он останавливался и к чему-то прислушивался, иногда жестом заставлял поторопиться.

Так, в полном молчании они к вечеру достигли подножия Черных Холмов. Впереди простиралась открытая равнина до самого Биг Хорна, около ста миль и минимум три дня, которые им предстояло преодолеть. Солнце зашло за горизонт, когда они остановились. Тахи приготовила незамысловатый ужин, после которого все измученные трудной гористой дорогой уснули вокруг потухшего костра.

На равнине стало легче, быстрее шла повозка, да и кони то и дело срывались в галоп. Каждый день, еще до восхода солнца, индеец просыпался первым и уходил далеко вперед на разведку. Возвратившись, он о чем-то беседовал с дочерью, и его лицо становилось хмурым и озабоченным. Джеймс инстинктивно понимал его недовольство.

Белые люди продвигались на запад гигантскими шагами. Было очевидно, что они нацелены на Скалистые Горы – последний индейский оплот, где их ждали новые еще не открытые залежи драгоценных металлов, где уже побывал Джеймс и потерял в стычке с индейцами своего друга. Та смерть была первой в их экспедиции. Наверное, Огненный Медведь во время этих вылазок встречался с другими индейцами, и новости, полученные от них, делали его жестче и решительнее. Было видно, что им движет какая-то цель – жестокая и оправданная с его стороны.

Джеймс не раз пытался вызвать его на разговор, но шаман лишь молча смотрел на него тяжелым взглядом. И только доброжелательность и жизнерадостность Тахи сглаживали неприятное предчувствие Джеймса. Он не верил в дружеское отношение шамана к нему, а чувствовал, что под маской невозмутимости клокочет лютая ненависть, которую Огненный Медведь держит под строгим контролем. Но почему тогда у Джеймса не хватает воли просто уйти? Из чувства благодарности, или ему мешает что-то другое? Ему необходимо было найти ответ на этот вопрос, ибо это был вопрос его жизни…

Осень истаивала последними красками. Густая трава потеряла свою зелень, стала ломкой и сухой. С деревьев облетали последние листья, ночи стали холодными, ветер пронизывающим, а однажды утром, Джеймс увидел первый иней. Если он задержится, дорога назад будет намного трудней. Лошадь будет увязать в сугробах, а ледяной ветер, бьющий в лицо, замедлит продвижение.

От Биг Хорна до его дома более шестнадцати сотен миль, почти три месяца пути на лошади, если ничего не случится в дороге, самый разгар зимы. Правда, трансконтинентальная железная дорога была уже построена, но поезда еще ходили вяло, и Джеймс больше доверял проверенным выносливым животным. А еще нужно оформить заявку в ближайшем форте, связаться с банком и закупить провизию. Как бы его обратный путь не затянулся на все полгода, тем более, что все его существо протестовало против этого возвращения.

Он невеселых размышлений Джеймса отвлек громкий конный топот. Оглядевшись, он понял, что Огненный Медведь снова отлучился на разведку, а теперь возвращался чем-то очень возбужденный, не скрываясь, не соблюдая тишину, как обычно. Он жестом остановил лошадей Джеймса и Тахи и стал что-то говорить дочери. Лицо Лунного Цветка резко покрылось бледностью, на нем читался сильный испуг.

– Что произошло? – спросил Джеймс.

– Мы не можем идти этой дорогой, нужно поворачивать на север в обход, впереди большая опасность, – тоном, не терпящим возражения, ответил шаман.

– Да что, черт побери, случилось? Дорога в обход займет еще минимум два дня! Здесь, так далеко на запад не может быть военных патрулей, а какая еще опасность может подстерегать вас? – возмутился Джеймс, ощутив ликующую дрожь. Если действительно впереди патруль, то он будет свободен, и ему окажут помощь. Ему нельзя упускать эту возможность, это его единственное спасение.

Кажется, шаман прочитал его мысли, и впервые невозмутимость индейца дала трещину. Его глаза вдруг сверкнули неприкрытой злобой.

– Кажется, ты изменил свое решение и теперь сожалеешь, что решил помочь нам в знак благодарности? Ты абсолютно свободен в своих поступках и, если хочешь, можешь прямо сейчас оставить нас. Только как далеко ты уйдешь пешком по индейской территории? В следующий раз нож краснокожего не позволит себе промахнуться. Ты зря надеешься на военный патруль. Опасность, о которой я говорю, намного страшнее.

Джеймс вдруг ощутил стыд за свои идиотские мысли. Индеец прав, не так уж они и нуждаются в его помощи, но, наверное, просто не могут бросить его на произвол судьбы, после того, как вернули с того света. Действительно, без лошади ему далеко не уйти, если поблизости нет патруля. Скорее из чувства противоречия Джеймс все-таки спросил с ехидцей:

– И какая же тогда страшная опасность может грозить такому могучему шаману?

– Сомневаешься в моей силе? Хорошо, я покажу, только эта опасность не для меня, а для тебя, – и Огненный Медведь пришпорил коня, понуждая следовать за ним прямо на запад.

Тахи не проронила ни слова, но было видно, что она еле справляется со страхом. Индианка даже не реагировала на попытки Джеймса приободрить ее, а на вопрос, что именно ждет их впереди, она вдруг прикрыла рот ладонью и резко увеличила между ними расстояние, пресекая все разговоры. Где-то через милю впереди показался слабый дым костра. Солнце только начало всходить, и серый вязкий туман смазывал и искажал очертания предметов. Ишкоти Наакво остановил коня далеко впереди, поджидая спутников. Догнав его, Джеймс не сразу понял в предрассветной мгле, что предстало его глазам. И только спрыгнув с повозки он осознал весь ужас произошедшей здесь трагедии.

Это был бивуак военного отряда из шести человек. И все шестеро были мертвы. Они даже не успели оказать сопротивления нападавшим. Но не это больше всего поразило Джеймса. Гибель их была чудовищна – у всех них, еще живых, были вырваны сердца. Тела лежали на земле, зияя огромными черными провалами в груди, а на их лицах застыл смертельный ужас. Края ран были неровными, рваными, со свисающими наружу обрывками мышц и кожи, а внутри виднелось крошево из раздробленных ребер. Кровь залила все вокруг, одежду, траву, землю, костер. Кровавые потеки были даже на ближайших деревьях.

Сдерживая подступающую тошноту, почти ослепший от ярости, Джеймс рывком стащил шамана с лошади и мертвой хваткой вцепился в его шею.

– Вы преступили все человеческие законы! Вы превратились в стадо сошедших с ума от кровожадности диких животных! Вы нелюди, которых мы уничтожим до последнего. Земля будет гореть у вас под ногами, и ничто не спасет вас, – кричал он, задыхаясь от бешенства. Но индеец вдруг зло усмехнулся, и легко отбросив от себя Джеймса, прошипел:

– Ты сам потерял разум от злости! Оглянись, неужели ты думаешь, что их убили краснокожие, что это вообще дело рук человеческих??? Посмотри, смерть настигла их мгновенно, они даже не поняли, что происходит. Где ты видел, чтобы индеец оставил оружие мертвому врагу и допустил, чтобы все лошади в панике сбежали?

Еще не веря ни одному слову Огненного Медведя, Джеймс подошел к бивуаку поближе и действительно обнаружил, что все оружие и припасы нетронуты, а вокруг дерева обмотаны обрывки поводий, которыми были привязаны кони. Кожа была перегрызена лошадиными зубами, а вокруг на земле лежали хлопья пены. Лошади долго бились на привязи, обезумев от ужаса, пока не смогли вырваться на волю. Да и тела лежали в спокойных позах, будто смерть застала их в разгар беседы и была молниеносной.

– Я никогда не слышал о звере, который смог бы сотворить подобное, – прошептал Джеймс, только сейчас ощутив тяжело нависшую тревожную тишину. – Он может быть рядом? Я не слышу ни птиц, ни насекомых, даже ветер, по-моему, затаился…

– А я и не говорил, что это зверь. Нам нужно немедленно уходить отсюда.

– Я не уйду, пока не похороню их, – упрямо возразил Джеймс и наклонился над ближайшим телом, чтобы поискать какие-нибудь документы или бумаги, по которым можно бы было опознать погибших, но вдруг резкий крик шамана буквально заморозил его:

– Назад!! К ним нельзя прикасаться, нельзя трогать их вещи, иначе ты обречен! Мокетахво услышит тебя и найдет даже на краю света.

– Кто такой Мокетахво?

– Сама Тьма…, – аккуратно объехав тела, индеец погнал лошадь вперед на запад, а за ним умчалась и Лунный Цветок.

Джеймс был озадачен поведением шамана. Он мог поклясться, что заметил в его глазах тщательно скрываемый страх, и не мог понять, кто или что могло так убить шесть взрослых, обученных самой войной людей. Ему также жизненно необходимо было оружие, но даже Огненный Медведь не притронулся к новым, начищенным, аккуратно лежащим рядом с телами винтовкам. Что-то подсказало Джеймсу, что ему лучше тоже их не брать, а быстрее убираться с этого кошмарного места. Лошади заметно нервничали и стали тихонько ржать. Подавив последние сомнения, Джеймс забрался в повозку и отправился вперед.

Взошедшее солнце осветило заснеженную вершину Биг Хорна, и она заиграла алыми бликами. К вечеру они должны достигнуть ее подножия, потом еще день пути по горной тропе к старому индейскому стойбищу. Джеймс задумался о том, что ожидает его после. Мысль о дороге назад угнетала его. Клонился к концу ноябрь – Месяц, Когда Вода Чернеет От Листьев. Здесь, в предгорьях скоро наступит настоящая зима – Месяц, Когда Волки Бегают Вместе. Холодный ветер трепал волосы Джеймса, а на одежду опускались первые снежинки.

Прислушавшись, он удивился наступившей тишине – затих шорох травы, журчание далекого ручья, поскрипывание деревьев, но зато появился новый звук – нежный шелест, прерываемый мягким тягучим звоном. Он огляделся и увидел, что контуры горы стали намного четче, а над ее вершиной появилось холодное зеленое сияние. И в этот момент вдруг все вокруг брызнуло сияющими красками.

Новый звук стал нестерпимо оглушительным, а очертания скачущих впереди Огненного Медведя и Лунного Цветка постепенно размылись и превратились в колышущиеся тени. Голова вспыхнула огненной болью, и Джеймс вдруг понял, что терзающий его уши шелест и звон – звуки падающих снежинок и стон срывающихся с далеких деревьев листьев.

Он зажал уши руками и услышал внутри мерные удары тамтамов, от которых боль разрослась до размеров континента. Радужные бликующие краски вокруг стали меркнуть, а на их месте появились странные темные туманные фигуры, которые окружив его, стали бешено вертеться в дьявольской пляске. Сердце зачастило вслед тамтамам, подстраиваясь под их ритм, который ускорился до предела, и стало разрастаться в груди, разрывая мышцы и прокладывая себе дорогу наружу. Джеймс попытался закричать, но не смог разомкнуть сжатые с нечеловеческой силой губы. Фигуры стали смыкаться вокруг него, и он увидел их искаженные лица, похожие на морды диких зверей. Инстинктивно Джеймс дернул поводья, испуганные лошади заржали и взвились на дыбы, и голова его взорвалась огненными молниями.

Тахи, услышав ржание лошадей, окликнула отца. Повозка остановилась, и лошади стали нервно пританцовывать на месте. Обеспокоенная девушка поскакала назад. Шаман нагнал ее и знаком приказал остановиться. Джеймс лежал навзничь на полу повозки. Лицо его залила восковая бледность, по лбу стекал ледяной пот, из закушенной губы показалась тонкая струйка крови, смешанная с пеной, глаза закатились, оставив неприкрытые полоски белков, а тело сотрясала мелкая дрожь.

– Джеймс! – закричала девушка и рванулась к безвольному телу. Ее руки дотронулись до его лица, а по ее щекам заструились слезы.

– Нам надо спешить, – Огненный Медведь мягко взял дочь за плечи. – Повозку поведешь ты. Не бойся, он сильный, духам не овладеть его телом – я знаю, – и впервые в его голосе появилась тень сочувствия.

Лошади мчались во весь опор. Но вскоре дорога стала круче, уже, и животные перешли на шаг. Ишкоти Наакво спешился, тщательно осматривая тропу и ведя двух лошадей под уздцы. Тахи иногда с тревогой посматривала назад на Джеймса. Бледность немного отступила, дрожь прекратилась, но он был все еще без сознания. Спустилась ночь, но луна ярко освещала путь, и караван медленно, но верно поднимался к вершине.

И только далеко за полночь они вышли на небольшую ровную площадку, которую окружал густой лес, а немного дальше гора вздымалась, как норовистый конь, открывая частые скалистые проплешины. Пройдя через поляну, они углубились немного в лес и остановились перед скалой, в которую вел узкий проход. Оставив лошадей снаружи, старик и девушка подхватили Джеймса под руки и затащили его внутрь.

Джеймс проснулся от запаха пищи и треска костра. Открыв глаза, он долго вглядывался в потолок пещеры. Странно, но он практически ничего не помнил, хотя какие странные обрывки воспоминаний кружились в его голове. Повозка, лошади, равнина… Всего лишь сон, а он по-прежнему лежит в пещере? Джеймс привстал. Все его тело ныло, как после тяжелой физической работы. Он увидел костер и сидящую возле него Тахи. Над огнем свисал глиняный котелок, в котором что-то булькало, разнося восхитительный запах. Сознание прояснилось, и он понял, что пещера совсем другая. Память стала возвращаться к нему рывкам – дорога от Черных Холмов к Биг Хорну, чудовищная смерть военного патруля, страшная боль черной стрелой вонзившаяся в мозг, а дальше – полный провал.

– Доброе утро, Тахи! Что случилось? Я не помню, как оказался здесь, – слабым непослушным голосом позвал он девушку.

Тахи обернулась и улыбнулась радостно и счастливо.

– Наконец ты очнулся! Я так боялась, что духи заберут тебя, но ты оказался сильнее них. Мы очень спешили и добрались до стойбища уже за полночь. Твой дух покинул твое тело, но потом нашел дорогу назад.

Слабость постепенно прошла. Джеймс почувствовал себя почти нормально и вышел из пещеры на поляну, которая казалась совсем крошечной в окружении могучих, засыпанных снегом гор. Утро было кристально прозрачным, тихим и свежим. Солнечные лучи золотили серебряные шапки вершин, а воздух бодрил легким морозцем. Умывшись в ручье, он увидел шамана, который вытаскивал из повозки поклажу – шесты и шкуры для типи, утварь, одеяла и одежду.

– Доброе утро, Огненный Медведь. Кажется, моя жизнь снова была в твоих руках?

– Нет. Ты сам справился с духами. В этот раз.

– Могу ли я чем помочь, раз уж ты привез меня сюда?

– Да, ночью будет сильная метель. Мы должны успеть поставить типи. Пещера не очень надежное укрытие от холода зимой. Лунный Цветок накормит тебя, а я подготовлю все к установке, – голос шамана был ровным и ничего не выражающим.

Пожав плечами, Джеймс пошел в пещеру, где Тахи колдовала над едой. Подкрепившись похлебкой и вареным мясом, они вышли на поляну, где их уже ждал индеец. Посередине поляны были аккуратно разложены семнадцать одинаковых прошлогодних шестов, очищенных от коры и сучков, длинных прямых, заостренные шнуровальные булавки из речной ивы, на концах которых, скорее для красоты, было оставлено немного коры, гора колышков, ну и, конечно, покрышка в виде неправильного полукруга, сшитая из бизоньих шкур. Под руководством старого индейца Джеймс впервые ставил типи.

Тщательно отобрав четыре шеста, Огненный Медведь поставил один посередине и три вокруг, потом он аккуратно стал приставлять кругом остальные шесты. Установив их, индеец стал закреплять их веревкой из бизоньих жил, обвив их по ходу солнца четыре раза и спустив конец по северному шесту. Следом Джеймс стал помогать накрывать полог, оставляя вход в типи на востоке. Равномерно раздвинув шесты, они натянули покрышку, прибили край колышками к земле, оставляя пространство над землей около двух дюймов, и зашнуровали верх входа булавками.

Уставший Джеймс с восхищением смотрел на это творение, вытянутое впереди и более короткое сзади, но оказалось, что это еще не все. Огненный Медведь с усмешкой показал ему еще один полог – внутренний, из более тонкой кожи. И Джеймс, в котором снова проснулся ученый и исследователь, удивился гениальной конструкции типи. Внутренний полог шел по всему кругу жилища. Он предотвращал сквозняки и сырость, обеспечивал вентиляцию, очищая помещение от дыма.

Теплый воздух, поднимавшийся внутри типи, встречался с холодным наружным, проникающим между покрышкой и пологом, поднимал его выше, создавая дополнительную тягу для костра и унося дым вверх в отверстие, а воздушная прослойка служила надежным изолятором, обеспечивая зимой тепло, а летом прохладу. В последнюю очередь индеец оборудовал очаг – яму продолговатой формы около двенадцати на двадцать пять дюймов и глубиной четыре дюйма.

Солнце почти зашло за вершину горы, когда возведение типи было окончено. Невероятно, но Джеймс испытывал чувство гордости, что был приобщен к этому почти священному действу. Огненный Медведь пригласил его в жилище, и Джеймс вошел, наклоняясь, отвешивая поклон типи. Он оказался в совершенно ином, отличном от его понимания мире, полном спокойствия и достоинства, уважения и слияния с природой, пространстве, уходящем в небо.

Он стал частью этого моста, между землей и звездами, между прошлым и настоящим. Он слышал пение ветра и шепот тумана. Он дышал полной грудью, ощутив себя снова дома после всех этих утраченных лет. Магия типи окутала его, чуть изменив, чуть приблизив к бесконечному Великому Кругу Жизни. Поглощенный нахлынувшими на него чувствами, он не заметил, как настороженно и оценивающе смотрел на него шаман.

Огненный Медведь позвал Тахи, и та стала заносить в типи вещи, одежду, укладывать в очаге хворост. Шаман с помощь кремня зажег огонь, и типи наполнилось покоем и уютом. Все подкрепились пеммиканом и холодными лепешками. Индеец засыпал огонь холодной золой, и все, закутавшись в теплые шерстяные одеяла, уснули – Ишкоти Наакво в западной части напротив входа, Тахи в южной, а Джеймс – в северной.

Джеймсу снился кошмар. Он снова видел тела с развороченными грудными клетками, но почему у всех них были лица его давно покойного отца. Потом его окружили призрачные тени со злобными лицами, они старались дотронуться до него, и каждое их прикосновение пронизывало Джеймса могильным холодом. Он пытался бежать, но ноги словно приросли к земле, он пытался кричать, но был нем.

А потом он снова, как когда-то в кошмарном бреду, шел к огненной реке. Жар становился все невыносимее, но теперь не было никого, кто мог бы вывести его из вневременья. Из реки пламя вырывалось языками, которые тянулись к нему, и вот один ударил его прямо в грудь, полоснув оглушительной болью.

Джеймс проснулся от собственного стона. Было еще темно. Огненный Медведь и Лунный Цветок по-прежнему спали. Странно, но сон не отпускал его. Грудь продолжала полыхать огнем, вся кожа нестерпимо чесалась, а к горлу подступала тошнота. Джеймс выпутался из одеяла, но жар становился все сильнее. Обливаясь потом, он попытался встать, но изнуряющая слабость сковала его. Тогда он с трудом пополз к выходу, откинул полог и выбрался наружу. В лицо ему ударили ледяной ветер и колючий снег, который таял, едва коснувшись его пылающей кожи. Джеймс попытался вдохнуть поглубже, но острая боль в груди пронзила его, и он снова потерял сознание.

Перед рассветом сквозь откинутый полог сквозняк выстудил типи и разбудил индейца с дочерью. Они затащили вовнутрь Джеймса, находившегося в глубоком беспамятстве. Тахи разгребла золу в очаге, раздула угли и подкинула хворост. Огонь осветил помещение, наполняя его теплом. Огненный Медведь подошел к Джеймсу и внимательно на него посмотрел. Потом, нахмурившись, снял его рубашку и увидел на груди багровые пятна, как будто от ожогов, кожа на которых превратилась в струпья и пылала жаром. Лицо его потемнело от гнева.

– Его коснулся Отоке Ниуи! Ты видела это и не сказала мне! – грозно сказал он Лунному Цветку.

– Да, я видела и не сказала, потому что бы тогда не стал его лечить, – потупилась Тахи.

– Только безумец может решиться лечить того, кого коснулся Звездный Шаман – ты знаешь это. Он белый, но его сердце черно от рождения. Ты видишь, теперь яд выходит наружу. Через один восход солнца на его теле откроются страшные язвы, и он умрет в ужасных мучениях, – лицо Ишкоти Наакво вдруг побледнело, заострилось и как-то враз постарело. – Он был моей последней надеждой…, – почти про себя добавил шаман.

ГЛАВА 3

Джеймс не умер ни через один день, ни через три. Его по-прежнему мучил жестокий жар. Красные пятна на груди покрылись волдырями, которые лопались, сочились и причиняли ему нестерпимую боль, но глубокие язвы так и не образовались. Практически все время он был без сознания, только иногда открывая глаза и прося пить. Но жидкость не задерживалась в его организме, отторгаясь неукротимой рвотой. Волосы его потускнели и стали ломкими, на белках глаз выступили кровавые склеры, лицо посерело и осунулось.

Тахи практически не отходила от него, меняя холодные компрессы и насильно вливая в него воду. Она похудела, от бессонных ночей вокруг ее глаз пролегли черные круги, но не сдавалась, день и ночь шепча молитвы духам, прося их исцелить Джеймса. После разговора с ней Огненный Медведь ушел в пещеру и больше не выходил из нее.

На четвертое утро жар немного отпустил терзаемое им тело, и забытье Джеймса перешло в глубокий сон. Среди ночи он проснулся, но открыть глаза у него не было сил. Он чувствовал рядом с собой чье-то присутствие, чей-то женский голос что-то истово шептал, а потом на его лицо стали падать горячие капли. Собрав всю волю, он немного приоткрыл веки и увидел рядом индианку – осунувшуюся и измученную. Она смотрела на него, а по ее щекам струились слезы. И вдруг неожиданные чувства буквально захлестнули его. Ему захотелось прижать к себе ее хрупкое тело, защитив от всех невзгод, осушить ее слезы и увидеть ее улыбку. Он осторожно накрыл ее руку своей ладонью и снова уснул.

Тахи вздрогнула, почувствовав его прикосновение, и только теперь заметила, что Джеймс смотрит на нее. Боясь поверить чуду, она не шевелилась, а потом будто солнце озарило ее лицо, прогоняя усталость и даря надежду, но Джеймс уже не видел этого, погруженный в исцеляющий сон. Кризис прошел, и он снова стал возвращаться к жизни. Лунный Цветок самоотверженно ухаживала за ним, и однажды утром Джеймс впервые поднялся и пошатываясь вышел из типи, с наслаждением вдыхая морозный воздух.

Но по мере того, как физический недуг отступал, его душевное состояние становилось все хуже. По ночам он видел кошмары, кто-то терзал его, звал за собой, настаивал и угрожал. Да и днем он все чаще стал слышать незнакомые голоса и звуки тамтамов. Иногда вдруг все вокруг вспыхивало тысячами красок, обострялись слух и ощущения, как тогда в первый раз на равнине, и накатывала оглушающая головная боль.

Он стал сонливым и раздражительным, часами сидя без движения на одном месте, или уходил на несколько дней далеко в горы, без еды и оружия, но что он там делал, совершенно не помнил. Его стали преследовать галлюцинации, он перестал ощущать реальность и однажды понял, что все глубже и глубже уходит в безумие. Он уже не видел, как испуганно плачет Тахи, стараясь не попадаться ему на глаза, и как темнеет лицо Ишкоти Наакво, когда он исподтишка наблюдает за ним.

Каждый раз, впадая в транс, Джеймс уходил все дальше и дальше по призрачной дороге своего подсознания, он убегал от злобных теней, раздирающих его рассудок, хотя сознавал, что в следующий раз он просто не сможет возвратиться. Однажды, его сознание оказалось на абсолютно гладкой песчаной равнине, которую окутал вечный сумрак, и только далеко на горизонте слабо сиял призрачный свет. Не было ни звуков, ни шорохов, ни ветра, ни красок. Преследователи отстали от него, и он измождено опустился на песок, понимая с каким-то облегчением, что это конец его пути. Он стал бездумно смотреть вдаль, когда заметил приближающуюся к нему туманную фигуру. Его нашли, но двигаться дальше не было сил, и он обречено он закрыл глаза.

Слабо зашуршал песок, когда кто-то сел рядом с ним. Джеймс ждал новых мучений, но ничего не происходило, и он обратил взор на того, кто нарушил его недолгий покой.

– Как ты нашел меня? – спросил он шамана.

– Мне ведомы многие пути… Ты знаешь, где ты? – голос Огненного Медведя был глухим, звучащим как бы внутри Джеймса.

– Нет, я даже не знаю, что происходит, как я сюда попал, но кажется, пути отсюда мне все равно нет…

– Ты на Краю Мира. Там за горизонтом – переход в Нижний Мир. Ты здесь уже был, но дальше, у огненной реки. Ты помнишь?

– Помню. Ты остановил меня и вывел к свету… Но почему я снова здесь, и почему безумие захлестнуло меня?

– Это не безумие. Новый мир рождается внутри тебя, и новый вакан просится в жизнь. Пойми его и прими, слейся с ним, выпусти его наружу, и ты обретешь покой. Это дар тебе от Звездного Шамана. Дар, от которого нельзя отказаться. Или принять, или умереть…

– Но как?

– Останови свой бег. Тени, преследующие тебя – не злобные чудовища, рвущие твой мозг, а духи, требующие ответа. Прислушайся к ним, открой им твой разум, подчинись их выбору и обрети силу.

– Но я не хочу!

– Духов не волнуют наши желания… Твоя жизнь и смерть только в твоих руках…, – Огненный Медведь поднялся и растворился легким туманом.

– Я выбираю жизнь, – уже в пустоту сказал Джеймс. И в этот миг черный смерч закружил его, поднял ввысь и бросил на землю.

Его окружал ночной лес, тихий и зачарованный, из глубины которого к нему двигались тени, обретая постепенно форму и плоть. Он стал различать очертания зверей с почти человеческими лицами, но в этот раз он загнал свой ужас в самый дальний угол сознания. Он стоял, сконцентрировав свою волю, без страха и сомнения. И тогда он услышал их голоса, и вдруг понял их, и распахнув им свой разум сказал: «Да».

Джеймс открыл глаза и увидел себя на берегу ручья. Как он пришел сюда и сколько просидел здесь в трансе, он не помнил. Ледяной воздух обжигал его лицо, но все тело взмокло от пота. Он оглянулся и понял, что кошмары отступили навсегда. Сознание было чистым и ясным, как и понимание того, что он должен теперь сделать. Он выбрал свою судьбу, хотя и под жестоким напором, но выбрав ее, теперь осознал ответственность этого шага и свою готовность к нелегкому призванию – стать новым Вичиша Ваканом и получить дар великого предвидения. Решительно поднявшись с земли, Джеймс пошел обратно к стойбищу. Там, увидев Огненного Медведя, он коснулся своей правой рукой места на груди, где билось его сердце, и смотря ему прямо в глаза, сказал:

– Спасибо тебе, Ишкоти Наакво, что нашел меня и вернул свет разума. Я прошу тебя поделиться знаниями и мудростью и провести меня по пути посвящения.

– Ты пойдешь дорогой духов – я буду с тобой. Ты заговоришь на языке зверей и деревьев – я буду с тобой. Ты подчинишь себе огонь и воду, землю и воздух – я буду с тобой. Ты вызовешь ливни и молнии – я буду с тобой. Ты разгонишь тучи и очистишь солнце – я буду с тобой. Ты умрешь и воскреснешь – я буду с тобой. Ты увидишь недоступное – я буду с тобой. Я сказал, – лицо шамана стало торжественным и просветленным, а глаза засветились внутренней силой и одержимостью, и Джеймс понял, что пути назад нет.

Взволнованный, но опустошенный Джеймс зашел в типи, где у очага сидела Лунный Цветок.

– Тахи! Я помню, как долгие ночи ты сидела около меня, поддерживая во мне жизнь. Я помню твои слезы и твои молитвы. Твоя вера спасла меня. Но потом безумие охватило меня… Прости, я даже не смог сказать тебе слов благодарности.

– Не надо просить прощения. Отец сказал мне, что тобой завладел шаманский недуг – болезнь, через которую проходят все, обретающие дар. Когда-то через это прошел и мой отец. Так рождаются все шаманы. Теперь ты вернулся, но другим. Завтра ты уйдешь с отцом далеко в горы и вернешься, только став ваканом. Ты прошел испытание Звездного Шамана… Я буду ждать тебя, – уже почти прошептала она последние слова. И Джеймс коснувшись ее щеки кончиками пальцев, ответил:

– Я вернусь… К тебе…

На рассвете, погрузив на лошадей маленькую палатку, одежду, одеяла и еду, Джеймс и Огненный Медведь по заснеженным тропам ушли высоко в горы.

– Вичаша Вакан должен быть только самим собой, вне людей, вне каждодневных дел. Закрыв глаза, он ясно видит многие вещи, знает все о деревьях и скалах, чувствует движение Земли и звезд. Он говорит с растениями, и те отвечают ему, он слышит тишину и говорит с ней. Ему дана свобода, как дереву и птице. Но такая свобода может быть прекрасной, а может быть страшной и уродливой.

У каждого шамана свой путь. Великий дух хочет, чтобы люди были разными, он заставляет любить каждое животное, дерево, травинку, капли росы, раскаты грома. Тело человека – это сама природа. Воздух, земля, трава, камни – все это частицы нашего тела. Но мы должны учиться быть разными. Все существует для какой-то цели, но эта цель – не ум, а что-то другое. Человек не знает, для чего живет. Он не понимает собственного разума, забыл секреты своего тела, чувств и мыслей. Он бредет словно слепой.

В детстве я слышал одну легенду. Создатель собрал все создания и сказал: «Я хочу спрятать кое-что от людей, пока они не готовы для принятия этого. Это осознание, что они создают свою собственную реальность». Орел сказал: «Дай это мне, я отнесу это на Луну». Создатель сказал: «Нет, однажды они отправятся туда и найдут это». Лосось сказал: «Я спрячу это на дне океана». «Нет, они отправятся и туда». Бизон сказал: «Я захороню это на великих равнинах». Создатель сказал: «Они разрежут кожу земли и найдут это». Бабка-крот, которая живет в груди Матери Земли, и у которой нет физических глаз, но которая видит духовными глазами, сказала: «Вложи это в них самих». И Создатель сказал: «Это будет сделано так».

Поэтому шаман старается пробудить свой дух, достать ту спрятанную тайну. Быть им – это особое состояние разума, понимание природы и своего места в ней, но это не дар, а бремя, – голос Ишкоти Наакво проникал в самое сердце, сливаясь с треском костра, мягким светом звезд и шелестом падающего снега.

– Слушай всех учителей в лесу. Наблюдай за деревьями, животными и всеми живыми существами – от них ты узнаешь больше чем от книг. Но, чем умнее становится человек, тем больше он нуждается в Духе, чтобы Тот защитил его от мысли, что он знает все.

Джеймс потерял счет дням, которые он провел с шаманом на этой затерянной в горах поляне. Индеец учил его шаманскому искусству, делясь своими знаниями и мудростью, готовя к последнему посвящению. И оно началось, мучительное и исцеляющее.

Пятый день он находился в маленькой палатке, предаваясь самому суровому посту, не беря в рот ни пищи, ни воды, опекаемый Огненным Медведем. Он лежал с пеной на губах, его суставы вспухли и превратились в сплошные синяки, а по телу расползлись трупные пятна. Его разум отделился от тела, он заживо переживал свою смерть, видя со стороны, как духи рассекают его плоть на куски и варят их в котле. Ему выкололи глаза и вставили новые, способные видеть невидимое, ему пробили уши, чтобы он смог слышать голоса духов, его превращали из человека в трикстера⁵ – существо, способное жить на грани между мирами.

Гигантская птица с железными перьями вознесла его отделенную от тела душу на вершину Мирового Дерева и засунула ее в яйцо в своем гнезде. Она стала высиживать его, пока дух не приобрел сакральную зрелость. А потом душа нового шамана вылупилась из яйца и вошла в обновленное и воссоединенное тело. Джеймс воскрес и внезапно ощутил в теле и голове таинственный свет, подобный сияющему огню, и стал видеть в темноте даже с закрытыми глазами, и понял, что ему подвластно будущее. Он стал Вичаша Ваканом, готовым к своему служению. Но это был еще не все. Ему предстояло путешествие в подземный мир.

В его видениях появились злые духи, подобные всепожирающему огню. Он видел горящие леса и ручьи крови, отблески молний и свирепую бурю. Земля стала содрогаться, горы шататься, как пьяные, реки бурлить, а деревья сгибаться под натиском ветра. Ошеломленный и полный ужаса, он услышал твердый голос Ишкоти Наакво, который, оказывается, был постоянно рядом с ним:

– Это испытание твоей стойкости. Ты не должен пугаться. Если ты встанешь, то не увидишь этих картин, но если ты сейчас не преодолеешь страх, то они вернуться снова и снова, иначе оборвется ткань реальности. Возможно, ты увидишь идущих к тебе мертвых и стук их костей. Прими это без боязни, и ужас больше никогда не вернется к тебе. И ты станешь сильным и могущественным, и духи умерших станут тебе помощниками.

И отступил страх, и захлебнулся вой злобных псов, и истаяли видения. Снова Джеймс стоял на Краю Мира. Пережив смерть заживо, он перешел границу между живыми и мертвыми, и теперь он видел серебристую дорогу – через настоящее к прошлому и к будущему. Огненный Медведь вложил ему в рот плоский камень, и Джеймс очнулся от транса – обновленным и полным сил.

Наступал первый в жизни рассвет нового шамана. Ему предстояло еще многому научиться, обрести опыт и мудрость, испытать силу и разум. Но он выдержал все испытания и прошел посвящение.

– Я исполнил свой долг. Теперь ты пойдешь своей дорогой знаний, – придерживая Джеймса за плечи, сказал Ишкоти Наакво, выводя его из палатки на свежий воздух. – Ты можешь взывать к духам, просить у них совета и помощи. Они откликнутся, придут на твой зов. Они будут являться к тебе во снах, ты услышишь их в шорохе листвы и в реве водопадов, в вое койотов и шипении змей. Ты – их повелитель… Завтра на рассвете мы отправимся в обратный путь к стойбищу.

Путь домой оказался еще труднее. Подходил к концу январь – Месяц, Когда Снег Ломает Ветви Деревьев. Тропы практически не было видно, и приходилось то и дело спешиваться с лошадей и брести в глубоких сугробах. А к вечеру разразилась бешеная буря, и они практически сбились с пути. Лошади ржали и отказывались идти вперед, а ледяные порывы ветра не давали поставить палатку.

Кое-как они переждали ночь, закутавшись в шкуры, но утро не принесло облегчения – метель не стихала. И тогда Огненный Медведь, ориентируясь только по ему одному известным приметам, решил идти вперед, чтобы окончательно не замерзнуть. Постепенно Джеймс стал узнавать местность и понял, что до стойбища осталось совсем немного, да и метель стала утихать, но в этот момент они услышали вой стаи волков, который становился все ближе и ближе. Голодные звери учуяли легкую добычу.

Индеец вытащил две винтовки, передав одну Джеймсу, но тот понимал, что это ненадежная защита от целой стаи, и все сильнее стал подгонять лошадей. Животные хрипели и упирались, дрожа всем телом, приходилось изо всех сил натягивать поводья, направляя их в нужную сторону. Вдруг, справа вой раздался совсем близко. Обезумевшая от ужаса передняя лошадь, которую вел Огненный Медведь, взбрыкнула и не разбирая дороги стала ломиться между деревьями, уже не обращая внимания на попытки индейца удержать ее.

Неожиданно споткнувшись о невидимый в снегу камень, она оступилась, упала и заскользила вниз к обрыву, быстро увеличивая скорость и увлекая за собой Огненного Медведя, который еще пытался за что-то зацепиться, чтобы остановить ее. Но та, ударившись на скорости о большой валун, перевернулась через круп, запутывая в поводьях индейца, и рухнула в обрыв. В последнюю секунду Ишкоти Наакво отбросило на дерево, и на мгновение лошадь повисла на поводьях, опутавших шамана, а потом кожаные ремни лопнули, освобождая обоих.

Когда к нему подбежал Джеймс, то увидел, что дерево, спасая Огненного Медведя от падения в пропасть, тем не менее не уберегло его от не менее страшной участи. Под тяжестью лошади индеец был буквально насажен на острый сук, который разодрав кожу, проник между ребрами в тело. Осторожно освободив его, Джеймс разорвал рубаху и увидел глубокую уродливую рану, из которой потоками струилась кровь. Разрезав ножом нижнюю одежду на полосы, он туго забинтовал грудь индейца, но повязка мгновенно намокла. И тогда Ишкоти Наакво, не потерявший сознания, но крепко сжимавший до этого губы тяжело и медленно заговорил:

– Оставь меня здесь и уходи. Моя рана смертельна. Это воля духов. В трайбе должен быть только один шаман, и я уступаю место тебе. Спеши, один ты сможешь еще добраться до стойбища, оно совсем недалеко. Иди строго на восток. Когда буря утихнет, ты возьмешь волокуши и вернешься за моим телом. Скажи дочери, чтобы она уходила на юго-запад в резервацию к шайенам. Теперь это для нее единственный выход, одной ей не выжить… – индеец закашлялся, и губы его окрасились кровью.

– Нет, – тихо, но твердо сказал Джеймс. – Слишком часто я оставлял умирающих и умерших… Нет, я не отпущу твою душу, у меня хватит силы.

– Ты слишком слаб, тебе не спуститься одному в подземный мир, и я не смогу теперь тебе помочь. Воля духов священна, я должен уйти, они зовут меня…

– Моя воля сильнее их, – упрямо возразил Джеймс, поднял Огненного Медведя и понес его к своей лошади.

Вой волков затих. Привлеченные предсмертным лошадиным ржанием, они спустились с обрыва и теперь рвали еще горячую плоть. Завернув шамана в шкуры, Джеймс привязал его к лошади и пошел строго на восток. К ночи он все-таки добрался до типи, где его встретила обеспокоенная Тахи. Огненный Медведь был совсем плох. Губы его посинели, дыхание стало тяжелым и прерывистым. Он был без сознания, и жизнь стремительно утекала из его тела.

– Я видело плохой сон. Что случилось? Где отец?? – на глазах ее появились слезы.

– Он ранен. Мне нужна горячая вода, прочные тонкие нитки из бизоньих жил, игла. И да, еще мне нужно все необходимое для камлания, все, что было у твоего отца…

– Ты? – она не закончила свой вопрос, но в ее глазах он прочел, что она все уже поняла.

– Да. Я прошел инициацию, и теперь должен оправдать выбор духов и твоего отца.

– Но после посвящения должны пройти годы, пока новый шаман наберется достаточно знаний и опыта, прежде чем он станет настоящим лекарем.

– Я знаю. Но у меня нет времени… Спеши, – и он, пройдя в западный конец типи, сел там на шкуры и замер, смотря в огонь очага.

Через несколько минут, когда все было готово, Джеймс развернул Ишкоти Наакво головой на восток и размотал повязку. Он промыл горячей водой рану и аккуратно стал зашивать ее, плотно сдвигая края. В его сознании вдруг возникло забытое прошлое. Джунгли Индии, и он также зашивает рваную рану проводника, которого задрал тигр-людоед. Того тигра он подстрелил в последний момент, прежде чем тот перегрыз горло старику. Как же давно это было… Да и было ли?

Прервав свои воспоминания, он подождал, пока Тахи вольет в рот отцу приготовленный ею противовоспалительный отвар, такой же, каким она поила раненого Джеймса. Кровотечение почти прекратилось, но к тому времени Огненный Медведь уже потерял очень много крови, и его душа неотвратимо покидала тело. Здоровый закаленный организм еще сражался со смертью, но дух уже шел к Нижнему Миру. Старый шаман сам отказался от жизни, и заставить его вернуться было почти невозможно.

– Мне нужна твоя помощь. Приготовь барабан и трубку.

Закрепив уже ставшие длинными волосы головной лентой, он снял рубаху и, оставшись в одних кожаных штанах, сел на колени подле индейца. Прикрыв глаза, он стал погружаться в транс, колышась всем телом и что-то бормоча. Постепенно бормотание перешло в неразборчивый шепот, а потом в тихое пение. Разум Джеймса раскрылся, и в нем родилась мелодия – простая, но завораживающая, зовущая и вибрирующая. Никогда раньше он не слышал этого напева, но понял, теперь – это его песня силы. Потом появились слова, странные и как будто непонятные. В них был вой койота, уханье совы и клекот ворона, журчанье ручья и шепот ветра. Молодой Вакан звал своих духов.

Барабан Тахи все громче отбивал ритм, и его звуки отдавались во всем теле. Джеймс стал раскачиваться все быстрее и быстрее, сотрясаясь всем телом. Глаза его закатились, а на губах выступила пена. И вдруг он умолк и замер – духи пришли к новому повелителю. И разослал он их по всему Среднему и Нижнему Миру – найти бредущую в бесконечность душу Ишкоти Наакво. И устремились духи сквозь реальность и пространство на ее поиски.

Джеймс все глубже и глубже погружался в транс, уходя в иную реальность. Уже почти не слышно биение барабана, расплылись очертания типи и раздвинулись границы. Он увидел свет и тьму, день и ночь, соприкоснувшиеся друг с другом. А между ними на самом стыке зиял холодным светом вход в Подземный Мир, в который, не зная сомнений, проник Вакан. Тахи видела, что Джеймс раскурил трубку, вдохнув дым, поднялся с колен и закружился вокруг огня, по ходу солнца, извиваясь, словно втискиваясь в узкий лаз.

Вход постепенно превратился в тоннель, и Джеймс стал словно проваливаться в трубу, плотно охватывающую его тело, так что он мог остановить движение просто слегка надавив на ее стены, не падая стремительно вниз. Он знал, что труба останется открытой ему для обратного пути – все духи-помощники будут заботиться об этом до тех пор, пока он не вернется назад.

Сознание его разделилось как бы на две половинки. Одна прокладывала путь к Нижнему Миру, а вторая четко контролировала реальность, соблюдая последовательность ритуала, плетя особый рисунок магического танца и подбрасывая ароматические травы в костер, дым от которых отгонял злых духов, жаждущих проникнуть в лишенную души плоть Огненного Медведя.

Внимательно наблюдая за его телом, он видел, как посерело и заострилось его лицо, а дыхание стало хриплым и поверхностным. Плохо… Значит, его дух уже перешел мост, ведущий от Края Мира в Подземелье. Еще немного, и он затеряется в первозданном Хаосе, и никто уже не сможет его найти и провести назад. Оттолкнувшись от стенок туннеля, Джеймс ускорил свое падение.

И снова серая песчаная равнина, ставшая уже такой знакомой. Остановившись на серебристой дороге, связывающей прошлое и будущее, Вакан призвал своих помощников. Нет, никто не видел Ишкоти Наакво… Все напрасно… Поздно. Но хлещущая через край сила не давала вернуться назад, и Джеймс пошел к самому краю, к огненной реке, через которую нависал грязно-белый ажурный мост, сплетенный из человеческих костей.

«Я знаю, где он. Я видел его. Я приведу тебя к нему», – прошептал запоздавший дух и белесым туманом поплыл над пламенем, увлекая за собой шамана. Нестерпимый жар обрушился на Джеймса, проник в него, но слившись с его силой, признал его господство и окутал мощной стеной, пробивающей мрак Подземного Мира до самой его середины и отгоняющей жутких чудовищ. Словно гигантский факел прошел он через рубеж и углубился в плотный мрак, следуя за своим проводником. Это была страна мертвых. Только духи могли идти этой дорогой. И еще сильные шаманы – им, прошедшим сквозь смерть и воскресенье, этот путь был уже известен.

Тьма рыдала и рычала, стонала и хохотала сотнями демонов, оскаленные морды тянулись к нему со всех сторон, низкое небо рвалось тысячами молний. Но постепенно Нижний Мир узнал нового шамана, вспомнил и затих, рассосавшись черным туманом. И вновь Джеймса окружила песчаная равнина, но уже другая, черная и немая, холодная и враждебная.

– Зачем ты пришел за мной? – спросил его дух Ишкоти Наакво, бесплотный и почти неузнаваемый. – Я покинул Средний Мир по своему желанию, пока его воля спит. Оставь меня, и может быть тогда беда обойдет мир стороной… Разум Огненного Медведя подчинил меня себе, и этот разум полон яростной мести… Уходи, пока не стало поздно…, – голос затихал, превращаясь в шелест. Но Джеймс, не слушая его, обхватил дух своим огненным коконом и взмыл в черное небо без звезд, откуда вдали за горизонтом увидел серебристую дорогу. Обратившись в белого орла, он устремился сквозь тоннель к ускользающему свету.

Шаман остановил свою бешеную пляску, на его теле выступали капли пота, но почти мгновенно испарялись с его разогретой магическим жаром кожи. Он снова присел на колени около Огненного Медведя, выпустил ему в лицо дым от трубки, и наклонившись над раной, стал ее сосать, выплевывая черную кровь на землю и окуривая ее дымом трубки. Высасываемая кровь становилась все светлее и ярче, а к лицу индейца возвращались краски.

Последние капли крови – чистой и алой, Джеймс проглотил, давая напиться своим помощникам. Потом, взяв огромное орлиное перо, он провел им по ране индейца, и ее края, кое-где не схваченные швами, сомкнулись, посветлели, а продолжавшая сочиться кровь остановилась и запеклась. И в этот момент Ишкоти Наакво открыл глаза.

Обессиленный и изможденный Джеймс опустился на землю возле костра, погрузившись в глубокий сон. Он не чувствовал, как Тахи вливает в него ледяную воду, не видел он и взгляда Огненного Медведя, в котором было немного удивления, немного торжества и удовлетворения, только не было в том взгляде благодарности.

Только на третьи сутки Джеймс очнулся от забытья. В очаге весело трещал костер, и что-то булькало в котелке. Он понял, что зверски голоден. Поднявшись, он подошел к Ишкоти Наакво. Тот хоть был еще слаб, но было видно, что опасность отступила. Все три дня Тахи меняла ему повязки и поила отварами.

– Кажется, мы теперь в расчете…, – смотря прямо в глаза сказал старый шаман. – Вижу, ты получил великую силу, не каждый смог бы пройти ужасы Нижнего Мира сразу после посвящения.

В типи вошла Тахи:

– Ты очнулся!! – радостно вскрикнула она и, подбежав к Джеймсу, обняла, прижавшись к его груди. И в этот момент он окончательно понял, что в этом мире для него существует только один человек, ради которого он готов отдать жизнь, ради которого он пройдет все испытания, но с которым его не разлучит даже смерть.

– Тахи, я вернулся… К тебе… Навсегда, – и он сжал ее в объятиях, поклявшись себе никогда не размыкать этот священный круг.

ГЛАВА 4

Шел к исходу последний месяц зимы. Огненный Медведь совсем поправился и теперь часто уходил на охоту один. Казалось, он о чем-то напряженно думает, и эти думы его не радуют. Джеймс днем тоже часто бродил по горам, а ночью он видел сны, в которых он воссоединялся с подлинной святой жизнью, восстанавливал контакты с духами и душами индейских предков, которые стали теперь и его предками. Он был везде и нигде, он видел начало и конец мира, он слышал духов, которые учили его нелегкому шаманскому искусству.

Часто, оставив свое тело в типи, он воспарял в небеса белым орлом и поднимался на одинокие снежные вершины, откуда с тоской смотрел на мир. Но все чаще он летал над серебристой дорогой, связывая нить настоящего и будущего. И будущее оказывалось еще более страшным, чем прошлое… Долгими вечерами он сидел возле очага с Тахи, рассказывая ей о новой эпохе, о далеких странах. Глаза ее загорались любопытством и восхищением, сжимая сердце Джеймса жгучей болью, ибо в той жизни не было ей места, как и ему, застрявшему по воле духов меж двух враждебных друг другу миров.

Однажды Ишкоти Наакво вернулся с охоты с богатой добычей – подстреленной косулей. А потом вдруг надел свой шаманский наряд из шкуры медведя и рассадил всех вокруг очага. Он сделал богатое жертвоприношение предкам и духам, раскурил трубку и сказал, обращаясь к Джеймсу:

– Ты стал могучим шаманом, Великим, какие рождаются раз в столетие. Тебе подвластно настоящее и будущее. Ты можешь повелевать животными и стихиями. Ты вывел меня их царства мертвых, обратившись белым орлом, и ты испил моей крови. Теперь она течет в твоих жилах, давая поддержку всех моих предков. Теперь ты стал индейцем и членом моего трайба по праву крови. Как шаман и старейшина моего трайба я нарекаю тебя индейским именем Вокуми Вуакван – Белый Орел, – и Огненный Медведь протянул ему свою трубку. – Это достойное имя, не каждому по силам его нести.

У индейцев есть древняя легенда. Вначале Махео, сотворив первых людей, вдохнул в них жизнь, а когда они умирали, спустя четыре ночи он оживлял их. Но прошло совсем немного времени, и Великий Дух отказался от такого порядка. Люди стали храбрыми до безрассудства, не ценили жизнь ни свою, ни чужую и совершали огромное количество убийств. Вот почему, сейчас люди умирают однажды и навсегда. В отличие от белоголового орла, которого ты можешь поймать и убить, утащить его в лагерь, вырвать его перья, но спустя четыре дня, если ты вернешься к тому месту, где накануне убил его, ты снова увидишь белоголового орла гордо и храбро взирающего на мир с высоты, напоминая нам о нашей давней дурости. Поэтому, твое имя означает бессмертие…

– Я принимаю это великое имя и буду носить его с честью всю жизнь, охраняя и оберегая мой трайб, – затянувшись дымом ответил Джеймс, с горечью подумав, что никогда еще в истории индейской цивилизации трайб не был столь мал. – И как индеец по праву крови, прошу тебя, Ишкоти Наакво, отдать твою дочь Тахисши Монивапутс мне в жены.

– Дочери моего племени сами вправе выбрать себе мужа, и ты должен спросить ее согласия.

Повернувшись лицом к Лунному Цветку и накрыв ее руки своими ладонями Белый Орел спросил:

– Тахи, берешь ли ты меня своим мужем?

И девушка, залившись краской, прильнув к его груди, прошептала:

– Да, Вокуми Вуакван, я с радостью стану твоей женой и матерью твоих детей, – в ее глазах заблестели слезы радости.

– Хорошо, в день весеннего солнцестояния моя дочь станет твоей женой, а завтра я сделаю тебе татуировку, которую имели все мужчины моего трайба. Придет время, и ты узнаешь, что она означает…

На следующий день на груди Джеймса красовалась татуировка черного цвета, изображающая стилизованную медвежью лапу с острыми когтями – такая же, какая была у Огненного Медведя. Накалывалась она иглами дикобраза, обмакиваемыми в краску из каких-то пережженных орехов или плодов. Процедура была довольно болезненной, но Джеймс практически не замечал боли. Он ждал весну и всеми силами хотел ее приблизить.

В начале марта – Месяца, Когда В Лужах Стоит Вода, они с Ишкоти Наакво отправились на охоту. Зима была суровой и скудной на дичь, и теперь нужно было пополнить запасы и добыть жертвенное животное для свадебной церемонии. Рано на рассвете они покинули типи и направились на восток в долину. Снег стал подтаивать и иногда тяжело проседал под лошадиными копытами. Джеймс радовался теплу и солнцу, звонким ручьям и первой прозелени на деревьях. К вечеру они почти спустились к подножию Биг Хорна и расположились на ночлег.

Ночью они проснулись от неясной тревоги. Лес как будто замер, не было ни шорохов, ни ветра. Обеспокоенный Огненный Медведь дал ему знак сидеть тихо, а сам пошел на разведку. Его не было довольно долго, а когда он вернулся, лицо его было встревожено.

– Я не видел опасности, но у подножья горы старательский отряд белых разбил лагерь. Утром они пойдут на Биг Хорн. Этого нельзя допустить – там моя дочь, одна. Но и сражаться мы не можем, их слишком много, и у них оружие.

– Может быть, мне пойти к ним и поговорить, чтобы они оставили нас в покое?

Огненный Медведь вдруг хрипло рассмеялся.

– Ты давно видел себя в отражении воды?? Духи изменили тебя, и не только твою душу, но и твой облик. Ты еще не индеец, но уже и не совсем белый. И дело не в цвете кожи. Бледнолицые не примут тебя. Ты еще не понял, но ты сделал свой выбор, и твоя цивилизация уже отвергла тебя, узрев в тебе врага…

И Джеймс застыл пораженный вдруг открывшейся в словах старого шамана истине.

– Но что нам тогда делать? – растерянно спросил он.

– В тебе теперь сокрыто много знаний, ты сам еще не видишь, что тебе подвластно. Но в критический момент ты всегда отыщешь нужное решение. Ты забыл, что шаманам подвластны не только духи, но звери и птицы, ветра и стихии…

У подножья горы на уютной поляне вокруг почти потухшего костра спали старатели. Они шли все дальше на запад, куда их манило золото. И ничто не могло остановить их, ни воинственные индейцы, ни невзгоды и голод. Они были хорошо вооружены, закалены суровыми трудностями, не верили никому и предпочитали разговорам огонь винтовок, так как золото давно стало намного дороже жизней. Только один из них, самый молодой, не спал. Он охранял покой своих товарищей, борясь с дремотой и чистя ружье при мерцающем свете углей.

Он первым и услышал странный звук, идущий из-под земли: «Таммм… Таммм… Таммм…», – словно гигантский барабан отбивал медленную монотонную дробь. Вернее, он даже не слышал этот звук, а скорее ощущал своим телом сильную вибрацию, идущую от очень тихого, но мощного источника. В затылке появилась боль, которая разрасталась, подобно пламени, захватывая все новые участки тела.

На него стал наползать страх, не поддающийся никаким доводам разума. Из последних сил подавляя панику, он разбудил товарищей, и уже, не справляясь с охватившим его ужасом, помчался назад от горы, не разбирая дороги. Остальных иррациональный страх захватил еще во сне, и они, даже не проснувшись толком, не пытаясь разобраться, что происходит, оставив все имущество, ринулись вслед за своим сторожем.

Звук нарастал, давя на барабанные перепонки, раскалывая мозг. Люди зажимали руками уши, размазывая по лицу сбегающие струйки крови. К ударам барабана добавились завывания койотов, уханье сотен сов, шипение змей. Небывалой силы раскаты грома заглушал демонический хохот. Небо разорвалось гигантской молнией, ударившей в ближайшее дерево, которое вспыхнуло как спичка. От него огонь перекинулся на другие деревья и сухую прошлогоднюю траву.

Паника гнала людей дальше от жара, но пламя, не повинуясь уже никаким законам, лизало землю и оставшиеся островки снега, воспламеняя воду в ручьях и лужах. Сатанинский смех перекрывал грохот сошедших с ума небес. Горящие деревья, поддавшись всеобщему безумию, вдруг выпростав из земли свои корни, сначала медленно, но потом, освоившись, все быстрее и быстрее пускались в погоню за убегавшими.

Небо заволокло огромной черной тучей, которая стала опускаться на землю маслянистым туманом, издающим жуткий запах. Касаясь земли, он уплотнялся, превращаясь в огромную фигуру получеловека-полумедведя с горящими холодным зеленым пламенем глазницами, которую обтекали потоки мерцающего тумана. Обессилевшие и оглушенные, потерявшие человеческий облик от накрывшего их кошмара, старатели падали на землю. И в эту же секунду адское существо с визгом набрасывалось на них, разрывая их плоть, кроша кости, и вырвав еще бьющееся сердце, с утробным рычанием пожирало его, заливая все вокруг кровью.

Солнце нехотя поднималось над горизонтом. Казалось, оно хочет оттянуть момент встречи с землей. Первые лучи осветили алые лужи, которые на несколько мгновений заиграли, засверкали багровыми искрами, будто живые, но потом потухли и почернели, разнося по округе приторный запах смерти…

– Что здесь произошло? – спросил побледневший Джеймс шамана, осматривая лежащие на земле развороченные тела, с застывшими на лицах масками нечеловеческого ужаса. Они, казалось, даже после смерти руками скребли землю, пытаясь убежать от кошмара.

– Их убил страх…

– Но страх не может рвать плоть! Они умерли так же, как тот военный патруль, который мы видели прошлой осенью.

– Разум уже покинул их, когда пришел Мокетахво…

– Кто он?

– Злобный дух Нижнего Мира – Мисисетс Эштах… Пожирающий Сердце…

– Но духи нематериальны, они не имеют тела и не в состоянии причинить физический вред!

– Мокетахво может принять любой облик, став человеком или зверем, деревом или рекой. И с каждым сердцем он становится могущественнее.

– Это ты его призвал?

– Нет. Но он стал слишком силен и вышел из-под контроля, пройдя в открытый мною проход между мирами, почуяв запах страха… Нам надо уходить отсюда, – и Огненный Медведь не оглядываясь пошел в сторону склона.

Джеймс был поражен. Как человек образованный, он понимал, что возможности человеческой психики еще далеко не изучены, и допускал, что пара нормальные силы Ишкоти Наакво, да и его собственные, лишь проснувшиеся и вышедшие наружу резервы подсознания. Он видел в Индии йогов, которые тоже поражали чудесами, и в реальность духов все же не верил, хотя полностью принимал правила «игры». Духов, которых он видел в своих трансах он ощущал вполне реально, но считал, что это всего лишь образы, посредством которых проявляется его обретенное могущество. И вдруг, его вера в силу разума пошатнулась.

Он считал, что ужас, охвативший старателей, лишь наведенный шаманом гипноз, но гипноз не в силах убить людей. Какая-то реальная злобная сущность настигла их, предав жуткой смерти и изуродовав тела. А что он действительно знает об индейских религиях? И вообще об этом новом мире, оторванном от других цивилизаций? Какие тайны может хранить эта древняя земля? Впервые Джеймс чувствовал страх перед неизведанным, перед силами, которые нельзя понять и усмирить.

Вернувшись на место привала, Огненный Медведь завернулся в шкуру и утомленный уснул, а Белый Орел долго сидел, прислонившись к дереву, горько усмехаясь своим думам.

Ишкоти Наакво проснулся перед закатом, отдохнувшим и полным сил.

– Я видел во сне, что в часе пути отсюда у горного ручья отдыхает большой лось. Мы должны спешить, чтобы не возвращаться домой с пустыми руками перед свадьбой. Лось – хорошая жертва для духов, они будут довольны, хотя это и не бизон. Но бизонов уже давно нет в этих местах.

Погрузившись на лошадей, они шагом двинулись вверх по склону к одному старому шаману известному месту, где он во сне видел дичь. Джеймс уже ничему не удивлялся. Где-то через час они вышли на пологую поляну, окруженную соснами, по которой протекал небольшой ручеек. Они спешились. Индеец и Джеймс проверили свои винтовки и осторожно ступая по прошлогодней листве, словно тени скользнули под кроны деревьев.

Там, в глубине у большого валуна стоял роскошный лось с большими ветвистыми рогами, и слизывал с камня соль. Прозвучал выстрел, и огромная туша завалилась на бок. Несколько мгновений животное било копытами, пытаясь встать, еще не веря в то, что жизнь его уже оборвалась, потом затихло. Глаза его, глядящие в небо, потухли, и их заволокло дымкой…

Ишкоти Наакво сноровисто разделал тушу, аккуратно сняв шкуру. Вытащив внутренности, он вгрызся в еще дымящуюся сырую печень, протягивая половину ее Джеймсу. Тот понял, что это обязательная традиция, и ему пришлось ее есть, не обращая внимания на стекающую по рукам кровь. А несколько минут спустя, уже трещал небольшой костер, на котором жарились ароматные куски мяса. После ужина индеец остался сторожить мясо от диких зверей, а Джеймс уснул тревожным сном.

Рано утром, срубив два молодых деревца, Огненный Медведь переплел их ветками ивняка. Соорудив простые волокуши и привязав их к своей лошади, он переложил на них мясо. Выбирая пологую дорогу, они двинулись в обратный путь к дому. Когда солнце зашло за вершину горы, два шамана – молодой и старый подошли к типи, где их встречала радостная Тахи. Обняв сначала отца, потом Джеймса, она пригласила их к очагу, где их ждал сытный, но немного надоевший за зиму пеммикан.

Ночью, надев шкуру медведя, Ишкоти Наакво начал камлание, испрашивая духов благословения на свадьбу своей дочери. Богатое жертвоприношение из свежего мяса лося понравилось духам, и они дали свое разрешение на свадебную церемонию. Но лицо шамана было печальным.

– Я знаю, что тебе любить меня не за что, но свадьба твоей дочери не должно быть таким траурным событием, – сказал Джеймс индейцу с досадой.

– Я вижу будущее.

– И что там нас ждет?

– Ты сам можешь это увидеть, но знание иногда лишает воли… А воля может изменить все… Тебе незачем смотреть вперед – ты сам творец своей жизни.

– А Тахи?

– Она будет с тобой всегда. Вы вместе пойдете по дороге Вечности. Великие шаманы бессмертны, а ей бессмертие даст любовь.

– Я не верю в бессмертие…

– Плоть – всего лишь оболочка, которая изнашивается и приходить в негодность. Когда приходит время, душа, сбросив ее, как змея сбрасывает шкуру, обретает свободу и целую Вселенную…

Догорел огонь в очаге, старый шаман и Лунный Цветок давно уже спали, укрывшись толстыми шерстяными одеялами, а Джеймс все сидел и думал о словах Огненного Медведя. О бессмертии и о любви, о Вечности, в которую он войдет с Тахи. И он хотел верить мудрости индейца.

Утром начались суматошные приготовления к свадьбе. Тахи вялила мясо и шила свадебные одежды из тонкой шерсти для себя и жениха, а Джеймс и индеец устанавливали новый типи для молодоженов, части которого шаман вынес из пещеры, где он хранил все что удалось спасти после разгрома его трайба. Всю следующую неделю они вдвоем уходили высоко в горы, где Огненный Медведь собирал весенние травы, показывая их Джеймсу и объясняя, как и для чего их использовать. Однажды, когда они сидели у ручья, отдыхая от особенно трудного перехода, Ишкоти Наакво сказал:

– Вчера на равнине опять появились старатели. Их стало еще больше. Они видели тела и испугавшись, вернулись, забирая с собой погибших. Но скоро они придут снова, сразу как похоронят убитых. Они возьмут с собой солдат и много оружия. Меньше, чем через две недели они появятся здесь на Биг Хорне.

– Ты сможешь их снова отогнать?

– Нет. Мокетахво бродит поблизости. Будет снова кровь. Тьма разрастется еще больше. Но главное – они решат, что эти жестокие убийства – дело рук индейцев. И тогда белые начнут настоящую охоту на нас. Нужно уходить дальше на запад, вглубь Скалистых Гор. Там еще можно затеряться на какое-то время. Белый Вождь сгоняет всех краснокожих в резервации вдали от исконных территорий. Там индейский дух задыхается и умирает в страшных мучениях. Остатки непокорных индейцев будут уходить все дальше и дальше на запад, пока впереди не останется только океан…

– Когда мы должны покинуть стойбище?

– Сразу после свадебной церемонии. Путь в Скалистых Горах опасен и тяжел, но мы должны уйти отсюда как можно дальше.

Наконец наступил долгожданный день весеннего солнцестояния. Утро играло всеми красками, вдали звенели ручьи, деревья набухли клейкими почками, а земля покрылась нежной травой. С утра Тахи украсила свежими зелеными ветвями оба типи, а Ишкоти Наакво ушел в пещеру готовиться к церемонии. Джеймс светился радостью, но его одолевали мрачные думы.

Хотя его прошлое и подернулось дымкой забвения, но он конечно помнил, что у него есть жена, с которой он связан перед Богом. Да, для нее он давно погиб, но это не разорвало брачных уз, а значит Тахи, даже после соблюдения всех индейских священных обрядов, не станет ему настоящей женой. Когда-то он, наверное, любил Лауру, хотя теперь он забыл даже ее образ, но Лунный Цветок стала не только его любовью. Она придала смысл его жизни, она была подарком небес, центром мироздания, покоем его души, и ничто на свете не было в состоянии разлучить его с ней. Он хотел подарить ей весь мир…

Джеймс выбрал свою дорогу, и знал, что никогда не вернется в Вотворд, но мысль о том, что церемония будет фикцией в глазах закона не давала ему покоя. Видя его терзания, старый шаман сказал ему:

– Прошлое всегда уступает дорогу будущему. Для индейца главный закон – закон природы, который будет главенствовать независимо от законов, созданных людьми. Ваши души едины, ваши сердца бьются в унисон, сияние вашего счастья видят Великие духи, вы должны быть вместе. Законы предков древнее и правильнее тех, которые записаны на бумаге. И ничто не может заставить отвергнуть свою половину, как и не может сделать любовь вечной. Она либо есть, либо ее нет, и когда она уходит, оставляет только безжизненный пепел. Не думай о прошедшем, к нему нет возврата. А Тахи станет тебе настоящей женой…

И настал счастливый день для Джеймса и Тахи. Они надели вышитые бисером рубахи из тонкой шерсти, и красные головные повязки. Ишкоти Наакво надел свой церемониальный жреческий наряд из медвежьей шкуры, развел священный костер и начал камлание, чтобы позвать в свидетели свершающегося обряда духов. Снова гудел барабан и поднимался ввысь ароматный дым, а шаман пел песню-напутствие.

– Женщина подобна утренней звезде, она наполнена духовной красотой, мудростью и знанием. Мужчины и женщины – наиболее могущественные из противоположностей. Муж и жена должны идти рядом как равные партнеры. Это приведет их к уважению и любви друг к другу, к счастливой долгой жизни в объятиях Отца-Неба и Матери-Земли.

Духи согласились поддержать этот союз, и Огненный Медведь передал Тахи и Джеймсу священную трубку. Эта свадьба была и счастливой, и грустной. Была любовь, но не было дорогих подарков. Белый Орел не владел конями, которых он должен был привести в дом отца невесты, не было у него и украшений для будущей жены. А у Тахи не было тетки, которая дала бы важные советы и сопроводила новобрачную в типи мужа. Была радость в глазах молодоженов, но не было шумного веселья и угощения для всего трайба, ибо как не было уже самого трайба.

Огненный Медведь, великий и мудрый старик, понимал, что пришло время, когда традиции и обычаи растаяли в дыму сражений, которые индейцы проиграли. Не было больше бескрайних земель, уничтожен был последний бизон, основа всей жизни индейца. Оставшиеся краснокожие были согнаны в резервации на бесплодные земли, где не было даже дичи. Древняя и самобытная цивилизация билась в предсмертных конвульсиях.

Но он также знал, что прошлое не вернуть, как не заставить старого пса превратиться в щенка. А еще он был отцом, ответственным за жизнь своего последнего ребенка, и он надеялся, что бледнолицый странник, непостижимым образом ставший членом его трайба и мужем его дочери, сможет уберечь Тахи от агонии гибнущего народа.

После обильного праздничного ужина, когда взошли первые звезды, Джеймс ушел в свое новое типи. А через несколько минут Огненный Медведь, на правах единственного родственника, привел к нему его жену. Смущенная Тахи переступила порог и задернула за собой полог. Белый Орел обнял ее за плечи и усадил к пылающему очагу. По традиции платье Тахи было перехвачено поясом, который должен был оберегать ее целомудрие в течение нескольких первых дней после свадьбы. Муж не должен был касаться жены до тех пор, пока она не снимет его. Молодые обычно сидели вместе у очага длинные ночи и рассказывали о себе, о своих думах, мечтах и сомнениях, узнавая друг друга, становясь ближе и понятнее.

Джеймс помнил об этом обычае и не торопил Тахи, он знал о ней практически все, так как они провели вместе много долгих месяцев, но Лунный Цветок не ведала ничего о его прежней жизни. И Джеймс стал говорить. О своих путешествиях и о Вотворде, где он построил чудесный особняк, о своей прежней жене и о гибели товарищей в Скалистых Горах. Огонь в очаге почти погас, когда Тахи, обняв его за шею, прошептала:

– Я видела тебя во снах, задолго до того, как встретила. В них духи мне рассказывали о тебе. Я знаю и люблю тебя всю свою жизнь.

С легким шорохом упал развязанный ею пояс на пол, и Джеймс подхватив ее на руки, отнес и положил на свое ложе, даря первый поцелуй.

Как один час, безмятежно пролетели три дня. Они резвились в ледяных ручьях, бродили по лесу, долго сидели вечерами над обильным ужином, слушая забавные истории старого шамана, а звездными ночами они любили друг друга как будто в последний раз. Но на рассвете четвертого озабоченный Огненный Медведь сказал Джеймсу:

– Я не хочу быть вам помехой в ваш медовый месяц, но я предупреждал тебя, нам нужно уходить. Белые слишком близко, они будут здесь через два-три восхода солнца. Сегодня мы должны собрать всю поклажу, загрузить повозку и постараться не оставить явных следов стоянки. Завтра на рассвете мы покинем это место.

И враз потухло волшебство, пропала без следа беззаботность, и навалилась уже ставшая привычной тревога. Весь день прошел в разборках типи, выравнивании дерна. Огненный Медведь, знавший, что сюда они уже не вернутся, погрузил на телегу все, что мог из пещеры, а остальное завалил камнями. Ночь практически никто не спал, прислушивались к каждому шороху, ожидая незваных гостей.

А рано утром они ушли дальше на запад, в кажущиеся неприступными Скалистые Горы, оставляя последний рубеж, последнюю надежду, землю бывшую родным домом, прошлое ставшее горькой историей. Они шли и знали, что это только отсрочка, не скрыться им, не затеряться в туманных вершинах. Когда-нибудь наступит момент, что идти будет некуда…

Часть 3. Проклятье

ГЛАВА 1

Тяжело груженые лошади шли медленно, то и дело спотыкаясь на горных тропинках. С повозкой было еще хуже. Она постоянно застревала между деревьями, и приходилось буквально прорубаться сквозь чащу, но к концу второго дня они одолели перевал и спустились к реке Биг Хорн, где распрягли лошадей, напоили их и сами искупались в прозрачном быстром и холодном течении. Отдохнув, Огненный Медведь сказал Джеймсу:

– Пойдем, я покажу тебе место, где огненная река Нижнего Мира выходит наружу, – и повел его вниз по течению по хорошо протоптанной индейской тропе.

Через некоторое время они добрались до ключа в устье Оул-Крик, где Джеймс увидел огромные залежи серы, протянувшиеся более чем на четыреста ярдов, разделенные рекой Биг Хорн. Большая часть на востоке включала огромный ключ, который с силой бил из холма в семидесяти пяти ярдах от реки. Месторождение шло отлого на север и юг от его середины, вдоль которой был проложен искусственный акведук. Его северную и восточную стороны образовывал высокий обрыв из красной и белой глины, а над кратером нависали большие глыбы песчаника, чудом державшиеся на краях ключа.

Ступив на одну из этих глыб, Джеймс оказался над огромным котлом с кипящей, бурлящей водой, плевавшейся струями обжигающего пара. Казалось, она хочет вырваться из адского пекла, выплескиваясь иногда ввысь шипящими гейзерами. Сам котлован был круглой формы диаметром около тридцати футов и, очевидно, очень глубокий. Вода казалась прозрачной и чистой, переливаясь необыкновенным изумрудным оттенком, но с неприятным запахом серы.

Ишкоти Наакво спустил на веревке в ключ глиняную бутыль и набрал воды. Когда она немного остыла, он глотнул немного и передал ее Джеймсу. На вкус вода оказалась приятно-кисловатой и отдавала минералами.

– В этом месте огненная река соприкасается с водами Биг Хорна, превращая их в кипящий котел. Наши предки приходили к этому священному источнику за исцелением, везя больных и немощных. Вода делает тела молодыми, а глаза зоркими, она сглаживает шрамы и дает силу, – сказал старый шаман, затыкая бутылку пробкой.

В этот момент Джеймс увидел, что одна из гремучих змей, которые во множестве грелись на камнях вокруг ключа, сорвалась в котлован. Раздосадованный индеец палкой выловил ее, но она уже была мертва, заживо сварившись в кипятке.

К заходу солнца они вернулись к стоянке, где Тахи уже ждала их с ужином. На следующий день они пересекли невысокое плато, и начался трудный и опасный подъем в горы. Конечно, через серьезный перевал лошади пройти не могли, не говоря уже о ставшей вдруг здесь в горах громоздкой повозке. Поэтому, вскоре индеец повел свой немногочисленный отряд все больше заворачивая к югу. К полудню третьего дня они уже ушли далеко на юго-запад от ставшего опасным Биг Хорна, и перед ними открылся вид на перевал Бьюканан, через который им предстояло пройти. Отсюда тропа поворачивала снова на запад, а потом сливалась с другой более заметной и широкой, ведущей через речку Кони прямо на перевал.

Подойдя к седловине, Джеймс увидел, что наиболее его крутая часть с восточной стороны покрыта плотным слежавшимся снегом, а с гребня свисает что-то похожее на остатки снежного карниза. Под карнизом по снежной полке, ведущей налево вверх, была протоптана узкая тропа. Очевидно, не только Огненный Медведь уходил на запад, но по этой тропе повозка пройти не могла. Пришлось огибать карниз справа и идти наверх прямо по снегу. Хотя наст был довольно плотный, под грузом колеса глубоко увязали в белом крошеве. Приходилось сначала протаптывать колеи, а потом изо всех сил толкать повозку, помогая лошадям. Только после захода солнца они стали спускаться с перевала, где на верхней границе леса поставили палатку.

Спускаться с перевала на следующий день было намного легче. Хорошо утоптанная довольно широкая тропа шла вдоль ручья Бьюканан, а потом полого стала подниматься вверх. Часа через три они увидели горное озеро Гоурд Лейк⁶ с прозрачной неожиданно довольно теплой водой, но не останавливаясь направились дальше в сторону Айленд Лэйк⁷.

Тропы практически было уже не видно, но индеец уверено вел лошадей все дальше. Подъем становился все круче, тяжелее, но неожиданно закончился, лес исчез и перед ними раскинулось Айленд Лэйк, окружённое почти со всех сторон снежниками, над которым возвышался пик Купера⁸. Хотя бывший до этого в Скалистых Горах Джеймс не проходил в этих местах, но отлично помнил карту и теперь узнавал местность с причудливыми названиями озер и вершин.

Спустившись к озеру, они разбили стоянку на площадке, окруженной озером с трех сторон. Вода в озере была очень холодной, но Джеймс первым вошел в ледяную кристально-чистую воду и с наслаждением поплыл, разминая затекшие уставшие мышцы, смывая пыль и пот после изнуряющего перехода. Его примеру последовали Тахи и Огненный Медведь.

Позже индеец выудил из поклажи костяные крючки и соорудил простейшие удочки, которыми они вскоре наловили форели и зажарили ее на костре. После уже надоевшего пеммикана еда была просто божественной. Перед сном старый шаман сказал, что им остался последний переход до Индейских Пиков, у подножия которых они и обоснуют новое стойбище. На следующий день они стали подниматься к озеру Кратер⁹ – настоящей жемчужине Индейских Пиков.

Они шли по тропе вдоль Каскадной реки, вдруг разбившейся на множество водопадов, осыпая все вокруг водяной пылью, в которой плескалась радуга, а спустя некоторое время вековые сосны расступились, открыв величественный пик Одинокого Орла¹⁰, а немного дальше бликовало в ярком солнечном свете и цель их долгого пути – озеро Кратер. Некоторое время потребовалось им обогнуть водную гладь, чтобы вплотную приблизиться к Индейским Горам, но к вечеру они достигли ровного удобного плато, покрытого яркой зеленой и сочной травой, укрытого с одной стороны неприступными горами, а с другой – озером.

– Я никогда раньше здесь не был, но мой дед много рассказывал об этом месте. Эта старая индейская земля, хранящая сотни тайн, и станет нам очевидно последним приютом – сказал Огненный Медведь. Освободив лошадей от поклажи и отпустив их пастись, утомленные до предела, завернувшись в одеяла, они уснули прямо под могучими деревьями.

Их окружала торжественная тишина еще не оскверненной земли. Природа спала, не пробужденная человеческой речью, озеро катило свои волны так же, как и тысячи лет назад, сосны тянулись к бездонному небу, а вдали возвышались пики, засыпанные вечным снегом – могучие и старые, застывшие во времени, неприступные и гордые, как индейское племя.

Весь следующий день ушел на обустройство. Устанавливали типи, делали загон для лошадей, разбирали поклажу. После полудня Тахи отправилась осмотреть окрестности, а Джеймс ушел ловить рыбу. В последнее время он уже смотреть не мог на вяленое мясо. Ну, а Огненный Медведь аккуратно раскладывал в своем жилище шаманские принадлежности и проветривал медвежью шкуру, служащую ему церемониальным нарядом.

Тахи вернулась уже поздно, очень довольная и возбужденная. Она принесла охапки каких-то лечебных трав, съедобных кореньев, дикий лук и чеснок, а еще небольшую горсточку еще не совсем созревшей первой земляники. Лунный Цветок пожарила на костре свежую рыбу, приправив ее свежими травами, и все снова с удовольствием поглощали роскошный ужин, а утром мужчины решили отправиться на охоту за свежей дичью. Потом была ночь, полная любви для молодых, соскучившихся по жарким объятиям за время долгого перехода.

Ишкоти Наакво разбудил Джеймса рано на рассвете. Взяв лошадей и ружья, они отправились в густой лес, окружавший Пик Одинокого Орла. Утро блистало всеми красками. Лазурное небо радовало своей чистотой, а нарядная зелень деревьев манила под свой кров.

– Мы еще успеем поохотиться. Дичи здесь много, и она непуганая. Индейцы давно ушли отсюда. Но сначала я хочу показать тебе одну пещеру. Не уверен, что найду ее. Описание пути к ней давал мне мой дед, но с тех пор прошло много времени. Лес вырос и изменился, ручьи поменяли свои русла, а камни обросли мхом, но я постараюсь, да и духи помогут мне. Иди за мной, – сказал индеец и тенью скользнул в полумрак леса.

Скоро начался очередной подъем. Лошади осторожно ступали по каменным осыпям, тропы давно уже не было видно, но шаман уверенно шел вперед. К полудню они поднялись на небольшую седловину. Огненный Медведь все чаще останавливался и, закрывая глаза, долго к чему-то прислушивался. Несколько раз они возвращались на несколько сот ярдов назад и меняли направление. Потом Джеймс увидел одинокую сосну возвышающуюся над лесом. Она была заметна только сверху, видно, росла на довольно высоком холме.

Индеец засек направление на нее и уже увереннее направился к ней. Вскоре, они действительно нашли возвышение. Ишкоти Наакво стал внимательно осматривать окружающие деревья и нашел первую зарубку. Она была очень старой и почти скрылась под наросшими кольцами и корой. Потом обнаружилась еще одна, указав примерное направление.

Пройдя около полумили, они наткнулись на огромный замшелый валун, от которого шаман повернул прямо на север. Часа через два Джеймс впереди увидел довольно крутой скалистый уступ, который вверху плавно переходил в подъем на пик. Обойдя его с восточной стороны, индеец стал тщательно ощупывать покрывающие его камни.

– Здесь не так давно был обвал, который засыпал вход в пещеру. Нам надо его очистить, – и он стал оттаскивать каменные глыбы в одном месте, где они действительно казались насыпанными в беспорядке.

Джемс стал ему помогать, и вскоре перед ними открылся небольшой лаз, ведущий вовнутрь, в который мог протиснуться крупный мужчина. Старик прекратил свою работу, жестом показывая, что пора отдохнуть и подкрепиться. День действительно уже клонился к закату. Пожевав вяленого мяса с сухой лепешкой и запив водой из ручья, который вытекал из расчищенного ими входа в пещеру, Огненный Медведь подошел к лошадям и вытащил из седельной сумки что-то наподобие небольшого глиняного горшка.

Отыскав толстую сухую палку, он стал наматывать на нее прошлогоднюю траву, переплетая ее тонкими кожаными веревками, нарезанными из шкуры буйвола. Джеймс с интересом наблюдал, как он ловко изготавливает факел из подручных материалов. Вытащив из горшка глиняный пласт, заменявший крышку, индеец достал из него топленый бизоний жир и щедро смазал им свой факел.

– Собери побольше хвороста. Нам нужен будет свет в пещере, а факела надолго не хватит, – велел он, и сам тоже стал собирать сухие сучья.

Через несколько минут, уложив сушняк в две большие вязанки, скрепленные все теми же веревками, Огненный Медведь, выбив искру кремнем, зажег свой факел и пролез в дыру. Джеймс пропихнул ему хворост и сам тоже последовал за ним. Через несколько ярдов от входа, пространство немного расширилось, и они смогли встать на ноги.

Вглубь в кромешную тьму вел узкий проход, в который и направился индеец, освещая перед собой путь факелом, который нещадно чадил и трещал, но давал достаточно света. Под ногами тихо журчала вода. Завал застопорил воду, и она стала просачиваться в почву, но разобрав камни, они освободили и ручей, который теперь весело вырывался на свободу, радуясь солнечному свету.

Проход все более расширялся и ярдов через шестьдесят вдруг превратился в небольшую пещерку с довольно высокими сводами и вертикальными складками на стенах. Ручей здесь образовывал небольшое озерцо, глубиной до колена, с другой стороны которого виднелся снова сузившийся проход. Но, осмотревшись, индеец резко повернул направо. Догнав его, Джеймс увидел между складками узкую щель, откуда вытекал ручей питавший озерцо, в которую и протиснулся шаман.

Джеймс был крупнее его и чуть не застрял, но выдохнув весь воздух, все же сумел пролезть, оказавшись в более просторном естественном коридоре. Казалось, они шли целую вечность в полной тишине, нарушаемой только шуршанием их мокасин и журчанием воды. Но потом своды снова стали расширяться, подниматься, и, наконец, они вышли в настоящую большую округлую пещеру, диаметром около тридцати ярдов, где индеец сбросил хворост на каменистый пол.

– Разожги огонь, а я пока посмотрю, что изменилось с тех времен, как здесь был мой прадед. Я-то сам сюда еще не приходил, но он описал это место довольно подробно.

Джеймс разложил костер и не столь умело стал высекать кремнем искры. Но хворост был сухим, и с третей попытки ему это удалось. Увидев пылающее пламя, Огненный Медведь затушил факел, чтобы использовать его на обратном пути, и позвал Джеймса, указывая куда-то вверх. Подойдя к нему, тот увидел, что в одном месте потолок обвалился, зияя теперь большой дырой, откуда шумно срывался миниатюрный водопад.

Очевидно, прямо над сводом залегали слабые известковые породы, которые столетия растворялись подземным ручьем. В конце концов, истончившаяся порода просто провалилась в пустоту расположившейся под ней пещеры под тяжестью воды. «Интересный, конечно, природный феномен, но зачем было меня тащить сюда, очередная легенда?» – подумал Джеймс, но вдруг его взгляд привлекло тусклое сияние у него под ногами.

Наклонившись, он погрузил руку в воду и не поверил своим глазам… Небольшой водопад проложил русло ручья, сделав вымоину в полу пещеры глубиной около десяти дюймов и длиной в три ярда. Далее напор воды снижался, дно повышалось и ручей мелел, иногда находя уже естественные углубления. Но дело было в том, что прямо над обрушившейся известковой породой пролегала невероятно богатая золотая жила, часть которой тоже рухнула в провал.

Столетия текущая вода промывала просачивающийся с ней золотоносный песок, осаживая золотые крупинки в глубокой части русла. Зачерпнув со дна, Джеймс вытащил из воды полную пригоршню чистейшего золота, среди которого попадались даже небольшие самородки. По всему выходило, что тут под ногами его несколько десятков фунтов.

Пока Джеймс пытался осознать увиденное, Ишкоти Наакво пристально следил за ним, незаметно положив руку на рукоятку ножа, висевшего у него на поясе. Слишком хорошо он знал бледнолицых, и слишком ясно понимал, что такое обилие золота может свести с ума любого из них, превратив в полного идиота, жаждущего единолично владеть им.

Джеймс, конечно, и в прежней жизни не стал бы душить индейца, чтобы завладеть этим богатством, но происшедшая метаморфоза полностью изменила его мировоззрение. Он понимал ценность находки, но Белому Орлу золото не было нужно.

– Зачем ты привел меня сюда? Это что, очередная проверка тупого бледнолицего на жадность?? – с горькой иронией спросил Джеймс. – И не сжимай ты так нож, я не собираюсь бросаться на тебя, как безмозглая собака, отстаивающая свое право на кость. Но ты удивил меня, я никогда не слышал, чтобы индейцы интересовались желтым металлом, – сплюнув с видимой досадой, он вернулся к костру и сел на камень.

– А что ты вообще знаешь об индейцах? Или думаешь, что, прожив с нами полгода и невероятным образом став членом трайба, все узнал?? Годы должны пройти, чтобы незнакомые люди стали доверять друг другу, да и тогда есть вероятность, что человек, которого ты знал всю жизнь, в один момент воткнет тебе нож в спину, ослепленный злобными духами. А уж жадность и есть самый мерзкий и кровавый дух, караулящий золото, сводящий с ума и заставляющий хвататься за оружие.

– Ну так что, прошел я проверку?

– Уймись, не за этим я тебя сюда привел. Ты прав, индейцы никогда не интересовались золотом, оно не было товаром или ценностью для нас. Но мы понимали его красоту и эластичность. Иногда мы находили его в реках, и тогда шаманы делали из него амулеты и украшения для жен, так как духи не любят железо, но не имеют ничего против золота. Но когда пришли белые, мы поняли, что этот проклятый металл погубит нас и избавились от его большей части, спрятав его в тайники или выбросив в реки.

Много лет тому назад мой дед, тоже Великий шаман, нашел это место. Описание его передавалось от шамана к шаману. Я стал стар, и мой долг передать это знание новому шаману трайба, которого практически теперь нет. Остался только ты. Индейцам золото не нужно, но оно нужно бледнолицым. И не злись, ты никогда не перестанешь фактически быть белым. Считай, что это мой тебе подарок, как мужу моей дочери. Теперь я вижу, ты сможешь им распорядиться, не сейчас, но позже, когда меня призовут духи в Нижний Мир. Этого не долго ждать. Запомни это место, чтобы вернуться…

– Не рано ли тебе в Нижний Мир? Ты полон сил, твои глаза зорки, слух остер, а мудрость безгранична.

– Не все решает мудрость и сила. Я все-таки могу видеть будущее. Все. Я сказал, – и индеец снова зажег факел, затушил костер и не оборачиваясь пошел назад.

Джеймс последовал за ним, погруженный в невеселые размышления. Впервые он задумался о том, что произойдет, если Огненный Медведь действительно покинет этот мир. Невозможно скитаться всю жизнь. У Ишкоти Наакво просто нет выхода, но ведь у Джеймса это выход есть. Он понял, что, указав ему золото, шаман получил уверенность в будущем Тахи.

Когда они вышли из пещеры, уже стояла глубокая ночь. Тихо паслись привязанные к деревьям кони, ухала сова, шуршали в траве мелкие зверьки. Не зажигая костра и не проронив больше ни слова, они закутались в одеяла и уснули, думая каждый о своем.

На следующий день они подстрелили у ручья горного козла и направились к своему новому дому. Джеймс старательно запоминал дорогу к пещере. Да, сейчас она ему ни к чему, но время – жестокая штука. Возможно, придет момент, когда желтый металл ему пригодится. К ночи они уже разделывали дичь. Тахи стала готовить похлебку, а Джеймс отправился поплавать в озере. Для него оно стало настоящей радостью, и, хотя вода была ледяная, он с удовольствием плескался, смывая пот, грязь и невеселые думы о будущем, которые все чаще навещали его.

Разговоры старого шамана о том, что он скоро их покинет, тревожили его. Он понимал, что знает слишком мало, чтобы выжить без всякой помощи в поединке с грозной природой. А еще он был не уверен, что полная изоляция от мира когда-нибудь ему не надоест. Конечно, он богат и образован, а теперь у него есть еще и золото. Он может вернуться в цивилизацию, но что там станет с Тахи? Он ее очень любил и сомневался, что в новом мире она будет счастлива.

Существовала еще одна проблема, о которой он пока не хотел серьезно задумываться. Индианка не могла войти в общество, тем более он ему все-таки не законная жена. В лучшем случае ее ожидали оскорбления, угрозы, ненависть белых. В худшем – полное изгнание. Мир, в котором он вырос, был нетерпим и враждебен к индейцам.

Стало совсем темно, когда он услышал, что его с берега зовет Тахи. Он вышел из воды, натянул рубашку и, нежно ее поцеловав, вернулся в типи, где его уже ждал горячий ужин. Шаман, наскоро поев, вернулся в свое жилище, оставив молодых наедине.

– Тахи, ты всегда была очень близка с отцом. Не кажется ли тебе, что в последнее время, он стал слишком мрачным? Сегодня он сказал, что скоро настанет время, когда его призовут духи. Что это означает? Ведь он сильный и не старый.

– Великие Шаманы сами решают, когда настало время уйти в Нижний Мир. И если они приняли это намерение, ничто их уже не остановит. Я люблю своего отца, но я не смогу его отговорить, когда придет этот час. Я не смогу даже спросить причину, по которой он решил уйти. Он сам все скажет в последний момент. Может быть, он еще и ничего не решил, и это тоска по прошлым временам говорит в нем?

– Я тоже на это надеюсь, потому что нам придется очень тяжело без него, ведь я не настоящий индеец, впитавший все секреты жизни с молоком матери.

Тесно прижавшись к мужу, Тахи уснула, а следом за ней задремал и Джемс. Тяжел и неспокоен был его сон. Он видел кровь и черные тучи, огненные молнии, потоки холодного колючего дождя и грохот грома, сквозь который он слышал обрывки слов. Кто-то пытался прорваться к его сознанию – злобный и чужой.

– Ты слишком силен сейчас… Но мы еще встретимся…, – Джеймс открыл глаза. Холодные капли пота стекали по его лицу, а его губы шептали: «Мокетахво».

Он вышел из типи и поежился от утреннего липкого тумана. Ему снилось что-то ужасное, но сон мгновенно выветрился из его головы, как только он проснулся. Он пошел к озеру и умылся. Страх, охвативший его, стал уходить. Он не заметил, как к нему подошел Огненный Медведь.

– Бессонница мучает? – с иронией спросил он.

– Нет, сны дурацкие. Какой-то кошмар, а что конкретно – не помню…, – не оборачиваясь ответил Джеймс.

– Не дурацкие, и не сны это. Темный идет по нашему следу.

– Это еще кто??

– У Зла много имен, но главное имя Мокетахво – Мисисетс Эстах, Пожирающий Сердце. Или ты уже забыл?

– Наконец-таки просветил. Я думал, Мокетахво и есть одно из его имен, а это оказывается просто обозначение зла. Но зачем мы ему, ты же говорил, что для твоего трайба он безопасен?

– Я такого не говорил. Он опасен всему живому, но мой трайб в давние времена заключил с ним договор. Жуткий и опасный, но в какой-то мере охранявший моих людей.

– Что же это за договор?

– Ты узнаешь, когда придет время.

– И сколько мне ждать этого момента? Неужели ты не понимаешь, что я как слепой брожу во тьме среди всех этих ваших тайн? Я как ребенок, которому вручили волшебный меч Эскалибур. Огромная мощь, но воспользоваться им нет ни сил, ни знаний! – с гневом развернулся Джеймс к шаману, но индейца рядом с ним уже не было. – И так всегда, только намеришься поговорить нормально, а его и след растаял, или такого намутит, хоть святых выноси! – раздраженно пробурчал он, возвращаясь в типи.

До рассвета он так и не уснул, ворочаясь с боку на бок. Нарастающая тревога почти физически давила на него. И он не мог найти ей причину.

С первыми лучами солнца проснулась Тахи. Она нежно обняла его и с сияющими счастьем глазами прошептала:

– У нас будет ребенок. Мальчик. Сегодня я видела его во сне – он так похож на тебя!

– Тахи! Любимая! – горячая радость затопила сердце Джеймса, и он, подняв на руки закружил ее по типи.

ГЛАВА 2

Лето подходило к концу. Джеймса переполняла радость, кажется все тревоги отступили. Он заботился о Тахи, как ни заботился ни о ком до сих пор. Они долго плавали в озере, гуляли, валялись в зеленой траве в высокогорных долинах. Джеймс даже освободил свою жену от тяжелой домашней работы, что было не в индейских традициях, и Огненный Медведь иногда с неодобрением посматривал на них. Тихими и счастливыми вечерами Тахи обучалась чтению и письму, этикету и, подобно губке, впитывала необычную науку выживания в цивилизации. У нее был острый ум, цепкая память и огромный интерес к этим занятиям.

Ишкоти Наакво не поощрял, но и не препятствовал процессу обучения. Казалось, он перестал воспринимать все окружающее. Все чаще он сидел целыми днями в своем типи, перестав даже ходить на охоту с Джеймсом. Лицо его осунулось, посерело, тяжелые думы отпечатались на нем глубокими морщинами. Старый шаман угасал… Однажды, не выдержав, Джеймс зашел в его жилище и спросил:

– Что происходит? Ты как будто хоронишь себя заживо. За эти месяцы ты постарел лет на двадцать! Конечно, мое мнение тебя не очень-то интересует, но ты же знаешь, что твоя дочь ждет ребенка, и ты поступаешь эгоистично, заставляя ее волноваться. Ведь ты ее единственный близкий человек!

– Это она тебя послала ко мне??

– Нет. Она уважает твои решения, но это не значит, что от этого ее боль становится меньше. Объясни мне, в чем проблема, может я смогу тебе помочь?

– Помочь мне уже никто не сможет… Вот уже несколько месяцев я держу охранный круг над вами с Тахи, но силы мои иссякают. Мне нужно принять окончательное решение. Близится время последнего камлания. Сегодня ночью я буду говорить с духами и проникну в будущее в последний раз. Хотя я и так все знаю, но может быть есть еще какая-то надежда… Я буду ждать тебя завтра на рассвете, а сейчас уходи, – и шаман отвернулся, вновь уставившись немигающим взглядом на огонь в очаге.

Тревога с новой силой охватила Джеймса. Он видел, что шаман что-то недоговаривает, что-то скрывает. И это «что-то» ужасно, оно вытягивает из него жизнь и силы. Если Ишкоти Наакво не устоит, то Белому Орлу придется самому защищать себя, жену и его еще не родившегося ребенка. В его сознании всплыл предрассветный разговор с индейцем возле озера: «У Зла много имен, но главное его имя – Пожирающий Сердце…». С нетерпением Джеймс ждал утра, когда он должен получить ответы на все вопросы.

– Что такое последнее камлание? – спросил он ночью у Тахи.

– Это камлание, которое устраивает шаман перед тем, как уйти в Нижний Мир. Он вызывает духов, которые его проведут туда. Это ритуал смерти вакана, когда он решил, что время пришло, – ответила она, казалось, совсем не удивившись. Дочь шамана и смерть воспринимала по-другому, как стадию перехода, ведь Великие Шаманы бессмертны.

Джеймс так и не уснул, и еще задолго до рассвета выскользнул из типи, стараясь не разбудить Тахи. В воздухе уже чувствовалось приближение осени. Туманы стали гуще и холоднее, ветер – пронизывающ. Сбросив одежду, он вошел в воду и медленно поплыл от берега. Первый луч солнца застал его почти на середине озера. Как будто очнувшись, он поспешил обратно. Наскоро одевшись, отгоняя вдруг охвативший его страх, Джеймс направился в типи индейца.

Ишкоти Наакво как будто не сдвинулся с места со вчерашнего дня. Он также сидел возле очага, который все еще испускал горьковатый дым. Глаза его покраснели, руки подрагивали, а сам он едва заметно раскачивался взад и вперед. Увидев Джеймса, он знаком указал ему место напротив него возле огня.

– Я видел будущее… Придет шаман Вовока и принесет новую религию индейцам, – говорил он, с трудом подбирая слова. – Все индейцы должны плясать, где бы они ни были, плясать, не переставая. Совсем скоро приходит Великий Дух. Он возвращает всю дичь любой породы. Все мертвые индейцы воскресают и живут вновь. Они снова сильны и молоды как юноши. Старый слепой индеец вновь видит, и помолодел, и веселится. Когда приходит Великий Дух, индейцы поднимаются в горы, высоко в горы, где нет белых. Там белые не смогут причинить индейцам зла. И тогда, пока индейцы высоко в горах, большой поток приходит, и весь белый народ умирает, тонет. После этого вода уходит и никого, кроме индейцев, нет нигде, и дичь обильна…

Шаман Вовока говорит индейцам, чтоб те сказали всем индейцам, чтоб те плясали, не переставая – тогда придет к ним добрая пора. Индейцы же, которые не пляшут, которые не верят в это слово, не вырастут высокими, а будут чуть выше фута ростом и такими пребудут всегда. А иные станут деревом и будут преданы огню.

Многие индейцы поверят Вовоке и пойдут за ним. Они будут плясать и взывать к духам, пока озлобленные белые не испугаются и не пошлют на них солдат…

Они просят сохранить им жизнь, а белые люди решают, что они покушаются на их жизнь. Они слышат, что идут солдаты. Они не боятся. Они надеются, что смогут рассказать об их бедах, и ждут помощи…

Часть индейцев убита сразу. Погиб великий вождь Сидящий Бык. Большая Нога и его племя бегут, но конные солдаты окружают, их много, их туча… Зима суровая и снежная, люди больны и слабы, но племя не сдается. И тогда их накрывает оглушительный грохот ружей и пушек, наполняя воздух удушливым пороховым дымом. Среди умирающих, распростертых на мерзлой земле лежит и Большая Нога.

Потом звуки выстрелов на время стихают. Индейцы и солдаты сходятся в рукопашную, пустив в ход ножи, дубины и пистолеты. Так как мало у индейцев оружия! Они пытаются бежать, но большие пушки открывают по ним огонь, выстреливая почти по снаряду в секунду, кося огнем индейский лагерь, раздирая шрапнелью вигвамы, убивая мужчин, женщин, детей.

Пули рвут тела, окрашивая снег алой кровью невинных. Тяжелый снег падает с неба на землю и засыпает общую могилу мертвых женщин и детей, рядом с заветным местом, где лежит сердце Неистового Коня¹¹… – лицо Огненного Медведя было бледным, по его щекам стекал холодный пот, голос дрожал от едва сдерживаемых слез. Кажется, он заново переживал свое видение, находясь в самой гуще кровавой резни. – Тогда я узнал, сколь многому пришел конец, – продолжал он. – Я смотрю с высокого холма, я все еще вижу зверски убитых женщин и детей, лежащих грудами вдоль узкого извилистого ущелья, я вижу их так же ясно, как будто нахожусь рядом с ними. И еще я вижу нечто иное, что умерло там, в кровавой грязи, и похоронено в метели. Там умерла мечта народа. То была прекрасная мечта… Обруч, скреплявший народ, разбит, и куски его разбросаны. Лишенное сердцевины священное дерево мертво. И мне осталась только месть…, – голова Ишкоти Наакво свесилась на грудь под невыносимой тяжестью, но в глазах загорелся фанатичный огонь.

– Погоди! Ведь это всего-навсего твое видение! Все иногда совершают ошибки, даже ты. То, что ты увидел, не может быть правдой!!

– Ты не понимаешь. Это не просто видение. Я был там…

– Значит, ты решил мстить за то, что еще не произошло?

– Для настоящего Вакана нет понятия прошлое или будущее. Когда я подхожу к Краю Мира, для меня остается только настоящее. И это настоящее вбирает в себя все – момент, когда рождалась в муках Земля, мои предки, раскат грома, который ты слышишь сейчас, высохшее озеро, каким оно будет через тысячу лет. Я был там, я видел кровь, и для меня все что произойдет, уже произошло… Надежды на земле больше нет, и, кажется, даже духи забыли нас.

– И как же ты будешь мстить, один всем белым?? Начнешь на них охоту и истребишь по одному? – в словах Джеймса слышался сарказм, но сарказма он не чувствовал. Это просто была последняя попытка разбудить в Огненном Медведе голос разума. Джеймс был уверен, что, если бы шаман решил начать отстрел бледнолицых, он бы сделал это без раздумий, но сердце его уже стальным обручем сжал ужас. Каким-то шестым чувством он знал, что месть будет ужасной, изощренной, не щадящей никого. И он не мог упрекнуть в этом старого индейца, потому что понимал, что тот прав в этой своей мести.

Шаман вдруг рассмеялся сухим, горьким, жестким смехом и ответил:

– Стар я уже стал для такой охоты, хотя охота бы получилась великая, но ты узнаешь все в свое время. Я буду готовиться к последнему камланию, на котором ты будешь моим помощником. А теперь уходи.

– Я не понимаю, что может заставить человека умереть по своей воле. Неужели тебе не страшно? Может, душа твоя и бессмертна, но ведь тело – нет, оно испытывает боль, ужас, отчаянье перед последней чертой.

– Когда придет время умереть, не будь подобен тем, чьи сердца наполнены страхом смерти, так что, когда приходит их время, они плачут и молятся, чтобы прожить еще немного и по-другому. Пой свою песню смерти, и умри как герой, идущий домой…

Джеймс вышел из типи, аккуратно затворив за собой полог. В душе его ядовитым соком плескалось отчаянье.

В типи его ждала Тахи.

– Он принял решение и готовится к последнему камланию? – спросила она.

– Да, и я не мог ничего сделать.

– Я знаю, – она вышла из жилища и медленно пошла к озеру. Глаза ее были сухи, но душу разрывало безграничное горе.

На первый взгляд в жизни крохотного трайба ничего не изменилось. Даже Огненный Медведь вышел из своего добровольного заточения. Он снова ходил на охоту с Джеймсом и передавал ему свои знания. Но Джеймс понимал, что старый шаман всего лишь пытается в эти последние дни завершить все свои дела и помочь по мере сил подготовиться им к зиме, сделать запасы.

Тахи тоже часто уходила в горы, где собирала лечебные травы и специи, съедобные корни и ягоды, которые потом сушила в тени под специальным навесом. Иногда она ловила рыбу и тут же вялила ее на солнце, а долгими вечерами она шила одежду и вышивала бисером сумку-конверт из мягкой кожи для ребенка. Постепенно печаль ушла из ее глаз, она смирилась и посвящала все свое время ожиданию первенца.

Наступил сентябрь – месяц высыхающей травы. Ночи стали довольно холодными, наполненными дыханием близких снежных вершин. Джеймс стал чувствовать, что их стойбище часто окружает непонятная странная тишина. Замолкают птицы, затихает ветер, озерная гладь превращается в зеркало. Сначала он не обращал особого внимания на это, но эти замирания природы происходили все чаще, оставляя невнятную тревогу.

Огненный Медведь в такие моменты уходил в свой типи и долго говорил с духами. Однажды поздно вечером, когда Джеймс и Тахи уже укладывались спать, к ним вбежал Ишкоти Наакво и со сверкающими глазами, в которых светился страх, потребовал срочно уходить из типи. Ничего не понимая, они выбежали из жилища, и Джеймс заметил, что их окружает снова дикая тишина, но в этот раз она была гнетущей и жуткой.

Они едва успели зайти в типи шамана, как над вершинами пронесся ураганный ветер. Со стороны озера послышался оглушительный вздох, и оно вдруг засветилось мертвенно-зеленым светом. Ветер усиливался, набирая ураганную силу. Джеймс не мог понять, как здесь, в котловине, защищенной со всех сторон горами, он мог так бушевать. Небо мгновенно заволокло тяжелыми тучами, скрывшими луну и звезды, потом буря на миг затихла, и неожиданно на землю обрушились потоки дождя. Ураган, как будто набравшись силы в короткой передышке, снова налетел как коршун на небольшой участок ровной земли.

Ливень превратился в стену дождя, и тут прямо над озером, которое потеряв всякую ориентацию, пыталось выплеснуться вверх, вспыхнула гигантская молния, ядовито-фиолетовым канатом разорвав черное мохнатое небо, и обрушилась чудовищной мощью прямо в середину пенящегося водяного котла. Тут же от раската грома, полностью оглушившего людей, вздрогнула земля, задрожали непрочные стены типи и погас огонь очага. А над озером уже вспухал огромный пузырь, переливающийся бесовским светом. Он вырастал выше деревьев, заполнив собой уже почти половину площади воды. Шаман в ужасе смотрел на этот водяной холм, его лицо покрылось смертельной бледностью.

– Зашнуруйте полог, быстрее!! – пытался он перекричать взбесившуюся стихию. Джеймс бросился к выходу и стал дрожащими руками застегивать булавки, пока Огненный Медведь тщетно старался разжечь огонь. И в этот момент ужасающей силы взрыв потряс вся округу, сбивая всех с ног. Земля застонала, разрываемая на части, огромные деревья стали рушиться, не находя под собой больше опоры, а с вершины пика Одинокого Орла сорвалась и понеслась, сметая все на своем пути гигантская снежная лавина.

Разорвавшийся водяной нарыв хлынул водяной стеной на берег, вмиг снеся ближнее типи и накрыв волной жилище старого шамана. Но прочные шесты устояли, и вода ушла в лес. Оглушенный и почти ослепленный Джеймс увидел, что везде на шкурах появляется снежная изморозь. На его глазах вода, попавшая вовнутрь и теперь стоявшая лужами на полу, стала затягиваться ледяной коркой, затрещали раскалываемые лютым морозом деревья, а озеро отозвалось стеклянным звоном падающих и разбивающихся вдребезги мгновенно заледеневших в воздухе волн.

Отброшенный в угол типи старый шаман не сгибающимися от холода руками вернулся к очагу и высек кремнем несколько искр. Казалось, покрытый инеем хворост не воспламенится, но он разгреб верхний слой, и пламя испугано вспыхнуло, освещая окружившие его бледные лица. И смертельная стужа стала отступать. Огонь все больше разгорался, растапливая лед, согревая воздух, но до утра никто не сомкнул глаз.

Взошедшее жаркое солнце подняло плотный туман от растаявшего озерного льда, который быстро разогнал ветерок. Ничто не напоминало о пронесшейся буре, только вдалеке в уже поредевшей зелени деревьев белели свежие разломы поваленных деревьев, сочащиеся как кровью соком, а на вершине пика зияла огромная проплешина, откуда сошла лавина, завалив большую часть склона, но к счастью не добравшаяся до котловины.

– Что это было? – спросил у Огненного Медведя Джеймс, уже зная ответ.

– Мокетахво подошел совсем близко. Это было его последнее предупреждение.

– Но что ему нужно от нас?? Если бы он хотел просто сожрать нас, то не устраивал бы тут представление, а он тупо бредет за нами, как будто других людей на свете не существует.

– Ему не нужна добыча… Ему нужна ритуальная жертва. Духи очень сильны, во много раз сильнее всех белых богов и демонов вместе взятых, но им нужны люди, которые в них верят и которые их понимают. Правда, они существует независимо, но не имеют материальной силы на земле, пока не будут вызваны из Нижнего мира, сознательно или нет. И тогда они становятся всемогущи и здесь. Но когда никто не верит в конкретного духа или никто его не понимает, он удаляется все дальше и дальше из Среднего мира снова в Нижний. И если дух будет полностью забыт, то он никогда уже не сможет вырваться оттуда.

Мокетахво один из самых сильных и злобных духов-людоедов, пожирающий не только плоть, но и питающийся ужасом, который делает его еще более чудовищным. Ему нужна горячая кровь и живые эмоции, чего нет в Нижнем Мире. Он боится, что когда-нибудь он будет там запечатан, поэтому требует жертв, которые означают веру в него, память о нем. Такую жертву не дано забыть целому поколению. И час этой жертвы наступил.

– Я тебя не совсем понимаю, – произнес побледневший Джеймс. – Что это за жертва?

– Все ты понимаешь… Жертва человеческая…

– Но это невозможно!!

– Поэтому я готовлюсь к последнему камланию. Все, мне нужно посоветоваться с духами. Уходи. Я позову тебя, когда настанет время.

Пораженный Джеймс вышел из типи и направился к Тахи, собирающей пожитки из их разрушенного жилища. Весь день он работал, устанавливая снова типи, поправляя навес для лошадей. Они, напуганные бурей, вырвались из загона, но хорошо прирученные, скоро вернулись и теперь паслись возле озера. Разбирая вещи, он наткнулся на кожаный мешок, в котором оказались его старые брюки, заботливо выстиранные Тахи, его сапоги и, главное, карта, где было отмечено место залегания найденной им серебряной жилы.

С удивлением он обнаружил и свою небольшую записную книжку и карандаш, всегда лежавшие до этого у него в кармане штанов. Там он описывал свое путешествие к Скалистым горам. Поздно вечером, дико уставший, он наскоро перекусил и мгновенно уснул, едва коснувшись постели, а на утро, усевшись возле берега озера, торопливо стал записывать в дневник все, что произошло с ним после последней стычки с индейцами, когда все его друзья были убиты, а он сам – смертельно ранен.

Странно, все произошедшее вполне логично укладывалось в его голове, но перенесенное на бумагу напоминало бред свихнувшегося – шаманы, духи, Мокетахво. Джеймс в раздражении захлопнул блокнот и хотел зашвырнуть его в озеро. Не для кого ему писать свою эпопею. Но вдруг передумал и, вернувшись в типи, бережно спрятал его в карман старых штанов.

Он не находил себе места, пока не понял, что его накрывает животный страх. Жертва… Кто будет ею? Ответ был очевиден. Жертва – он… Нужно немедленно бежать от сумасшедшего индейца, но оставить Тахи он не может, и взять ее с собой тоже. Она не поймет и не согласится. Она не поверит, что над ним уже занесен жертвенный нож.

Джемс сидел перед очагом, лихорадочно соображая, что он может сделать. В одном он был уверен – сопротивляться он будет до последнего. Это будет поединок двух разумов – старого шамана и его. Победит сильнейший, но в том, что это будет он, Джеймс сомневался. Индеец был намного сильнее, его могущество выковывалось многие десятилетия, его поддерживала непоколебимая вера.

И тогда у Джеймса появилась идея. Ишкоти Наакво говорил ему не раз, что он в состоянии видеть будущее, но после ранения Огненного Медведя, Джеймс ни разу не входил в транс, не камлал и не вызывал духов. Духи к нему приходили сами во сне, продолжая его обучение. Почему он до сих пор не воспользовался своими новыми возможностями?

Теперь уже Белый Орел сидел возле огня. Превращение было почти незаметным. Чуть прищурились глаза, нахмурился лоб, но выражение лица полностью изменилось. Теперь это был непоколебимый, уверенный в себе и сильный шаман. Никто ему не мешал в подготовке к камланию. Тахи ушла в лес, а индеец вообще не появлялся уже второй день.

Достав связки сушеный трав, Джеймс стал бросать небольшие щепотки в пламя – полынь, чтобы отогнать злых духов, шалфей, чтобы привлечь добрых. Потом он положил в рот несколько листьев дурмана и стал их жевать, погружаясь в транс, одновременно готовя церемониальную трубку. Постепенно окружающее стало расплываться в тумане, и он услышал далекий шум.

Он призывал духов, голос его изменился, исторгая как будто бессмысленное бормотание, потом появилась мелодия и зазвучала песня силы. Услышав ее, духи устремились со всех сторон к нему, пронизывая время и пространство. Дым трубки наполнял типи, окружая молодого шамана кольцами, зависавшими у его головы. Транс полностью завладел им. Широко открыв глаза, уставившись в одну точку, Белый Орел говорил с духами, уходя из реальности по безжизненному песку к Краю Мира, к серебряной дороге, повисшей в небе, связавшей прошлое и будущее.

Тело его засветилось призрачным светом, силуэт стал таять, размываться, превращаясь в сверкающий туман, стягиваясь в одну точку. Вдруг он вспыхнул ослепительным пламенем, и к небу, расправив крылья, взмыл белый орел, стрелой понесшийся к небесному мосту. Джеймс как будто не заметил перемены, его сознание разделилось. Одна его половина все также сидела у очага, а вторая, изгнав человеческие эмоции, устремилась в будущее.

Звезды застряли в его крыльях, а солнце опалило перья. Временами он проваливался в густой фиолетовый туман, заполненный золотыми искрами, пронизывающими острыми иглами тело. Его окружали звуки, которые нарастали, оглушая, заставляя вибрировать тело. Серебро дороги под ним ослепляло, а крепнувший ураган пытался сбить с пути, остановить, развернуть назад. Но орел сопротивлялся и летел вперед из последних сил.

Неожиданно дорога кончилась. Он оказался один в черном небе. Далеко под ним сияла голубая звездочка, указывая направление, маня пульсирующим светом. Птица, на мгновенье застыв и сложив крылья, стрелой стала падать вниз. Звезда увеличивалась, разрасталась, вспухала, превращаясь в гигантский сверкающий шар, рассыпавшийся вдруг миллиардами осколков. От невыносимой вспышки света орел закрыл глаза, а когда он их открыл, то увидел под собой остров, на южной оконечности которого стоял огромный четырехэтажный особняк, казавшийся таким родным и знакомым.

Была тихая ночь, но в воздухе пахло тревогой. Птица подлетела к освещенному окну на третьем этаже, села на подоконник, и в ее глазах появился огонь разума. Джеймс вспомнил свой дом и увидел библиотеку, где за столом сидел мужчина и что-то торопливо писал в большом альбоме. Медленно, с трудом он узнавал в том мужчине самого себя. Он практически не изменился, может быть появилось немного больше седых волос, а морщинки стали немного глубже. Видно открывшееся будущее было совсем не далеко.

Дверь библиотеки отворилась и в комнату вошла женщина. Лицо ее было довольно миловидным, но уставшим. Изо всех сил пытаясь скрыть злость, она что-то сказала мужчине, на лице которого появилась мука, но не дождавшись ответа, ушла, едва сдерживая слезы, громко хлопнув дверью. Память нехотя возвращалась к Джеймсу. Это была его жена – Лаура. Но что стало с ней? От нее веяло злобой, страхом и ненавистью, черты ее лица исказились. Странно, увидев ее, он почувствовал только жалось и немного раскаяния. Он помнил, что безумно любил ее, но понял, что любовь ушла. Совсем.

Видение постепенно истаяло, но стали возвращаться звуки. Бушевала неистовая гроза. Дождя еще не было, а зарницы уже раздирали небо огненными вспышками, от адского грома сотрясалась земля. Джеймс снова увидел особняк. Он был погружен в кромешную тьму, и от него веяло злом. Прямо над ним зависла огромная туча. Молнии подбирались все ближе и ближе к стенам, и вдруг одна ударила прямо в крышу.

Невероятно, но перекрытия мгновенно загорелись, окутанные зловещим пламенем, лизавшим камни, оплавляя их как стекло. Через несколько мгновений вся северная часть дома была накрыта бушующим огнем. И тут небеса разверзлись ливнем, стеной окутавшим здание. Пламя словно живое сопротивлялось стихии, выплевывая языки огня прямо в льющиеся потоки, но борьба была неравной.

И снова видение покрылось туманом. Тишина окутала Джеймса. Впереди он заметил едва мерцающий огонек. Приблизившись к нему, он увидел догорающую свечу стоявшую на каменном полу странной пещеры, созданной человеческими руками. С трудом он понял, что это незнакомое помещение вырублено в скальном основании его дома. Но потом его взгляд наткнулся на человеческое тело, ничком лежащее на полу. На нем была медвежья шкура, закрывающая лицо, а на груди проступала татуировка медвежьей лапы. Мужчина был мертв…

Сердце Джеймса сжалось от ужаса и почти остановилось. Потрясение было настолько сильным, что его дух рывком вернулся назад, оглушив его. Белый Орел, сидевший у огня затянулся трубкой, но вдруг вздрогнул, в глазах его вспыхнул серебряный свет, и он, захрипев, упал ничком на пол, полностью потеряв над собой контроль. Но духи берегли его, держа проход, и вытянули его обратно на Край Мира.

И снова перед ним была дорога. Чуть помедлив, орел повернул назад, устремляясь теперь к прошлому сквозь кромешную тьму, и только серебро пути тускло светилось внизу. Через несколько мгновений мрак рассеялся, открыв перед ним пещеру, ту самую, где старый шаман вернул его к жизни. Джеймс снова увидел себя лежащим на каменном полу с широко открытыми безжизненными глазами. Перед ним в зеленоватом тумане стоял индеец.

Белый Орел отложил в сторону трубку, лицо его побледнело, а губы шептали слова, произнесенные тогда Ишкоти Наакво:

– Сейчас твоя воля в моих руках, и ты исполнишь свое предназначение. Ты последуешь за мной и забудешь прошлое, ты встретишь Мокетахво и станешь его плотью. Отныне, моя воля – твоя воля, потому что я всемогущ. Я бессмертен…

Огненная вспышка озарила его разум, и дымка, запорошившая память, рассеялась. Но выйдя из транса, он понял, что ничего не изменилось. Огненному Медведю не удалось подчинить его себе. Джеймс сам выбрал свой путь и отрезал путь к прошлому. Теперь он понял, почему старый шаман вылечил его и повел за собой. Индеец действительно готовил жертву, но жертва вышла из-под контроля, случайно обретя могущество. Страх ушел, но осталась горечь – он знал теперь свою судьбу.

ГЛАВА 3

С первыми лучами солнца Джеймс зашел в типи старого шамана и, глядя прямо ему в глаза, сказал:

– Этой ночью духи показали мне будущее. Я видел свое мертвое тело, но мой дух покинул его по своей воле. И я смирился с этим, хотя не представляю, что может меня заставить сделать это. Ты не обманул меня, сказав, что Тахи станет мне женой навечно, только ты не сказал мне, что вечность наступит так скоро… Ты говорил, что знание будущего лишает воли, но только не меня. Я буду бороться, я изменю судьбу, я не хочу оставить Тахи одну так быстро. Но это не все, что я хотел тебе сказать. Я также видел и свое прошлое, то, что ты пытался стереть из моей памяти. Я видел тебя в пещере, и теперь я услышал и запомнил, что ты сказал.

– Тогда ты понял, что у меня ничего не получилось. Ты обрел дар и стал неподвластен мне, а потом я увидел, что судьба моей дочери связана с тобой.

– Да, я знаю, что все, что я сделал, было моим выбором, без всякого принуждения. Но значит, оказывается, что ты отказался от меня в роли жертвы?

– Я не знал, что тебя коснулся Звездный Шаман, и когда увидел у тебя на теле его отметины почувствовал горечь поражения. Жертва должна быть сильным здоровым и понимающим, что происходит, воином. А ты вообще не должен был выжить. Но Великие духи вмешались в твою судьбу, и ты стал Ваканом, освободившись от моей власти. И я не жалею об этом, ты дал моей дочери счастье.

– Но ведь жертва все равно должна быть принесена?

– Да. Но этот путь я пройду сам.

– Зачем? Неужели мы вдвоем не сможем уничтожить какой-то сумасшедший дух?

– Духи бессмертны, их невозможно уничтожить. Да я и не хочу этого. Моя жертва послужит беспощадной Мести, в которой я поклялся.

– Что ты задумал?

– Я расскажу тебе историю моего трайба и историю рокового договора с Мокетахво. Давно это было, во времена прадеда моего прадеда. Мой трайб тогда был многочисленным и могущественным, а неисчислимые бизоньи стада покрывали равнины. Люди тогда не знали войн, и всеобщий мир объединял народ. Незнакомцы почти всегда встречались, как друзья и расходились в хороших отношениях. Ни у кого не было врагов. Потом белые люди завезли могучих животных – лошадей, которые стали огромной ценностью.

Единственной причиной, побуждавшей мужчин вступать в сражение с противником, было желание отомстить, и как только это желание удовлетворялось, обо всем предшествующем стычке забывали. С появлением лошадей, однако, у всех племен прерий появился новый мощный повод к войнам, так, как только на военной тропе мужчине предоставлялась возможность получить эту некую особую награду. С тех пор целью почти каждого взрослого мужчины было овладеть как можно большим числом этих животных, они обменивали лошадей на любые другие вещи, и в то же время процесс обмена не позволял кому-либо завладеть слишком большим количеством так высоко ценимых помощников.

Индейцы знали всего два способа добыть лошадей: одних, которые дикими бродили по равнинам, вылавливали, а других захватывали во время рейдов на соседние племена. Но и тогда было предостаточно храбрых и удачливых воинов, которые никогда не ступали на тропу войны, чтобы убивать и не стремились проливать кровь врагов. Но иногда появлялись и такие, которым нравился вкус крови, нравилось брать пленников.

В то время в моем трайбе появился очень сильный колдун, который посягнул на власть шамана. Он призвал себе в помощники самого злобного, кровожадного черного духа Нижнего Мира – Мокетахво, который в обмен на обретенное от него колдуном могущество и власть над всеми силами природы потребовал кровавых человеческих жертв. Колдун настолько был ослеплен открывшимися перед ним возможностями, что согласился на это без колебаний.

Вскоре он заменил в трайбе шамана, но сила власти стала разъедать его сердце. Вначале колдун захватывал воинов соседних трайбов, беря их в плен в сражениях, и втайне приносил их в жертву Мокетахво. Это породило многочисленные кровавые стычки – соседи всеми силами старались отомстить за погибших сородичей. Обладая нечеловеческим могуществом колдун без труда выигрывал эти битвы, насылая на воинов кошмарные бури и убивая врагов силой взгляда.

Но потом он настолько обезумел, что стал публично приносить в жертву неугодных ему членов своего же трайба. Ужас поселился в сердцах людей, никто не мог ему перечить. Упиваясь своим господством, колдун не учел одного – хитрости и злобности Мокетахво, который с каждой жертвой становился все сильнее, пока его мощь не возросла настолько, что он перестал нуждаться в колдуне.

И тогда он вырвал его сердце и освободился от него, полностью перейдя в материальный мир, где мог уже принимать любую форму. Ему стали не нужны жертвоприношения, теперь он сам охотился на людей, вырывая из их груди и пожирая еще бьющееся сердце. Долгие десятилетия мой народ, обнаружив тела погибших, побелевшими от страха губами шептал: «Мисисетс Эстах…» – Пожирающий Сердце.

Мокетахво сеял ужас и панику на равнинах и горах, черпая силу в предсмертной агонии и потоках дымящейся крови, впитывая в себя вместе с ними эмоции, несбывшиеся желания, чувства и безнадежность людей, сами их души, безумными кошмарами укрепляя веру в себя, пока его могущество стало безграничным. Мой народ днями и ночами взывал к добрым духам и предкам с просьбами избавить их от ужаса, но и они были бессильны.

В то время в Черных Холмах жил Великий Наакво¹² – Священный Медведь, в котором обитал дух отца-прародителя трайба. Это было гигантское мудрое и старое животное. Когда он вставал на задние лапы, то его голова касалась облаков. Сильные шаманы приходили к его жилищу испросить совета и помощи. Ему поклонялись и приносили богатые жертвы. Охота на всех медведей была нерушимым табу, и тяжкое наказание налагалось на трайб, член которого нарушил его.

И пришел к Священному Наакво шаман, и постился у его норы девять дней, а потом просил у него защиты. Сжалился Отец над своими детьми и вступил в схватку с коварным Мокетахво. Не хватило у него сил справится с ним, но он заманил его в медвежье тело и лишил возможности из него выбраться, отрезав связь с природой и миром духов, ограничив его могущество рамками материального мира.

Сначала Мисисетс Эстах ничего не подозревал. Ему понравилось приобретенное им могучее тело, он стал крушить деревья, вырывая столетние сосны с корнем и скидывать с вершин огромные валуны. А огромными когтями было намного легче вырывать сердце из своих жертв. Но однажды он понял, что, не имея связи с миром духов, он теряет магическую силу. Ему наскучили жесткие рамки, он решил покинуть их, снова обретя свободу, и обнаружил, что прочно запечатан в сильном, но несовершенном и старом теле.

Ярости и гневу Мокетахво не было предела. От его оглушающего рева качались горы и замертво падали летящие птицы. Он вызвал ураган, какого не бывало еще на памяти моих предков. Много лун хлестал ледяной дождь, заливая равнины, а смертельные молнии мгновенно сжигали огромные деревья. Казалось, сама природа сошла с ума от его неистовства. А потом он стал мстить жестоко и изощренно, истребляя целые деревни, развешивая истекающие кровью трупы на деревьях, разрывая прочными когтями типи, вламываясь в жилища и вырывая спящих людей из их постелей. И тогда люди поняли, что в тело почитаемого ими Отца-медведя вселился кровожадный Мокетахво.

Много лет самые мудрые воины трайба решали, что им делать. Необходимо было убить медведя, пока он не истребил весь род, но этим они бы нарушили табу и навлекли несчастье на всех. Однако, угроза от взбесившегося животного была намного опаснее и реальнее, чем от нарушенного табу. Однажды ночью они принесли богатые жертвы, и шаман призвал в помощь духов, которые научили, как уничтожить медведя. А на следующее утро на Медвежью гору отправился самый удачливый и сильный воин и охотник трайба Хитрый Лис, чтобы убить Наакво. Шаман дал ему великую ценность – магический железный нож, ручка которого была изукрашена изображениями священных духов-животных, покровителей трайба.

Нелегко пришлось Хитрому Лису. Много дней копал он по совету духов яму-ловушку, на дне которой установил острые колья, а потом закрыл ее хворостом и дерном. Только приманкой для Мокетахво пришлось стать ему самому. Тут и понадобилась вся его отвага и хитрость. Медведь сам по себе – очень умное животное и никогда не попадется на эту уловку, но Пожирающий Сердце был слишком уверен в своей силе, слишком ослеплен жестокостью, злобой и гневом, которые полностью отключили инстинкт животного.

Рано на рассвете, когда ловушка была полностью готова, индеец пришел к норе Наакво и выманил его из нее. Почувствовав рядом человека, Мокетахво рассвирепел, представляя вкус свежей крови, и встав на задние лапы, медленно двинулся на охотника, зная, что тому от него не уйти.

Никогда еще в своей жизни Хитрый Лис не бегал так быстро. Ветер свистел в его ушах, а ветви хлестали по лицу, оставляя багровые полосы. Зловонное дыхание медведя было все ближе и ближе, а сил оставалось все меньше. Казалось, что уже нет надежды на спасение, когда он увидел знакомый ствол большой сосны. С нечеловеческим усилием он оттолкнулся от земли и перелетел через замаскированную яму.

Гигантский медведь тоже взмыл в воздух в последнем прыжке, и на мгновение Лису показалось, что тот учуял ловушку и тоже перепрыгнул через нее, когда задние ноги проломили дерн и хворост и, не находя больше опоры, провалились вниз. Какое-то время Мокетахво передними когтями еще пытался зацепиться, прочерчивая в земле глубокие борозды и еще не понимая, что происходит, потом его лапы соскользнули, и он ничком рухнул в яму на острые колья, разорвав тишину предсмертным яростным ревом, от которого задрожала земля.

Хитрый Лис, у которого перед глазами плыли багровые круги от усталости, заглянул вниз и увидел, что колья пронзили медведя насквозь, но он и не думал издыхать. В его глазах зажегся зеленый огонь, а шкура засветилась мертвенным огнем. Немного вытекшей из ран крови мгновенно запеклось, а жизнь возвращалась в тело вместе с чудовищной яростью.

Тогда, не мешкая, охотник прыгнул вниз на тушу и глубоко в сердце вонзил священный нож. Дикий вой оглушил Хитрого Лиса, и тот, увидев, что меркнет свет в глазах Наакво, вырезал его сердце и сжал в руках, заливая свою одежду кровью победы. Но в последнюю секунду Мокетахво успел ударить его лапой в грудь, разорвав рубашку, прочертив когтями кровавые полосы и оставив черный ожог на груди охотника, как раз напротив сердца.

Погасли последние искры жизни в глазах животного, ушла злоба, погиб Священный Медведь, отец-прародитель, пожертвовав собой ради людей и оставив последний подарок. Из его пролитой крови в Черных Холмах родилось розовое золото, из его слюны – белое, а из мочи – желтое¹³. В память об этой жертве все мужчины моего трайба с того момента делают у себя на груди татуировку, в виде медвежьей лапы с когтями, которая украшает теперь и тебя, – на минуту отвлекся от своей истории Ишкоти Наакво, обращаясь к Джеймсу.

– В этот момент Хитрого Лиса накрыл маслянистый тошнотворный туман, выплывший из развороченной груди мертвого животного, и безумный хохот разорвал тишину. Освобожденный от магических оков, вырвался из многолетнего плена торжествующий Мокетахво и взмыл вверх, принимая очертания гигантского получеловека-полумедведя, – продолжил он.

– Глупый кусок мяса! Неужели ты всерьез рассчитывал уничтожить меня, бессмертного и самого могущественного Духа не земле? Ты не только ничего не добился, но и нарушил страшное табу – убил священное животное, отца-прародителя, и навлек кару на весь свой трайб! – сквозь приступы смеха хриплым каркающим голосом заявил Мисисетс Эстах. – А теперь я вырву твое такое храброе, но никчемное сердце и высосу из тебя вместе с ужасом и раскаянием твою душу, – саркастически продолжал Мокетахво.

Но не даром охотник получил свое имя. Разыграв гневное негодование, он упрекнул Пожирающего Сердце:

– О чем ты говоришь? Ради тебя я нарушил табу, убив медведя, в теле которого ты был заточен, подарив тебе свободу. Я поверил в твою силу и власть, но оказывается, ты просто кровожадный, да еще и неблагодарный…

– Да?? Хорошо, я сыграю в твою игру. Хоть какое-то развлечение, а то я чуть со скуки не подох в этом старом мешке с костями, – и он с силой пнул ногой тушу животного, отчего та вылетела из ямы, и ломая деревья грохнулась ярдах в тридцати от них.

– Я не знал, что ты можешь говорить с людьми, да еще и нуждаешься в забавах…

– Ну не так уж я и туп. Не забывай, что во мне хранится память тысяч и тысяч людей. Это их души, очищенные мною от дурацких эмоций, дают мне силу. Так что твоя уловка не прошла, я ведь могу читать твои примитивные мысли, но она мне понравилась. Ты действительно освободил меня, хотя хотел совсем не этого. И я покажу тебе свою благодарность. Я не трону тебя, и даже весь твой трайб. Но ты нарушил священное табу, и твой род понесет за это наказание.

Раз в поколение вы должны приносить в жертву самого сильного воина, отдав мне его еще бьющееся сердце, до тех пор, пока землю не покинет последний мужчина трайба. И если он взойдет на жертвенный алтарь добровольно, я исполню одно любое желание твоих людей. Но если вы забудете об этом, то я просто вас уничтожу. Всех сразу. И, кстати, первая жертва должна быть принесена не позже, чем через двенадцать восходов луны. Это скрепит наш договор, – и не ожидая ответа Мокетахво с хохотом черным торнадо взмыл в небо и растворился в его синеве.

Не сразу Хитрый Лис решился возвратиться в свой трайб и принести ужасную новость. Но потом он все-таки понял, что одна жертва в поколение все же лучше, чем жить в постоянном страхе потерять своих близких. Пусть теперь шаман думает, как избавиться от этого договора, а он сделал все, что смог. Охотник аккуратно с благоговением снял шкуру с туши медведя и вытащил его клыки, после чего погрузив все на смастеренные им волокуши, побрел домой.

Его встретили как героя, ведь он убил материальное воплощение Мокетахво. Но никто не радовался. Шаман не смог придумать достойный трюк, способный обмануть Мокетахво. Предстоял ужасный момент – добровольная смерть одного из членов трайба, здорового и сильного воина и охотника.

В типи шамана собрались старейшины и трое суток пытались сделать выбор. Все женщины – матери, сестры и жены ожидали их решения, сидя на земле у своих жилищ с распущенными волосами. На исходе третьей луны, раскурив трубку, шаман начал камлать и говорить с духами, прося совета. И он получил ответ – жертвой должен стать он сам…

Горе черной пеленой накрыло трайб, который должен был лишиться своей защиты и надежды – своего шамана, который охранял и лечил их многие годы, ведь новый шаман, который должен был занять место старого после его смерти только что прошел инициацию и был еще очень слабым. Но втайне каждый, кроме жены и дочери избранной жертвы, радовался такому решению, ведь опасность обошла их стороной.

На двенадцатую ночь шаман со своим помощником удалился в тайную пещеру, где, призвав в свидетели духов, совершил кровавый ритуал, на целое поколение выкупая жизни своих сородичей и озвучивая первое желания трайба. Он потребовал, чтобы целое поколение не знало голода и лишений, чтобы стада бизонов были тучными, чтобы леса были полны дичи, чтобы пополнялись табуны лошадей, чтобы стычки были удачными, чтобы никто не умирал от болезней и ран.

Нет, жертва не была напрасной. Наступившие годы стали годами процветания и увеличения целого племени. Никогда до этого не было такого удачливого, богатого, здорового и могучего трайба. Стали забываться ужас и горечь потерь, а договор с Мокетахво превратился в легенду. Но ничто не может быть вечным. Через одно поколение Пожирающий Сердце вернулся за очередным приношением…

Много долгих лет прошло с того времени. Люди жили одним днем, воспринимая дары Мисисетс Эстаха как должное, но каждый раз расплата была ужасной – уходили лучшие. А теперь пришла моя очередь. Когда Тахи нашла тебя, я решился на обман. Приняв в челны трайба, я хотел принести тебя в жертву, но от судьбы не уйдешь. Как тогда, в первый раз, я должен взойти на алтарь сам, добровольно, выкупив жизнь моей дочери и еще не рожденного внука.

– А что будет потом, когда придет время очередной жертвы?

– Не знаю… Мой внук вырастет вдали от индейской религии и традиций. Он не должен ничего узнать об истории его рода. Когда настанет время, уже умрет последний человек, помнивший и веривший в Мокетахво, и злобный дух будет навсегда низвергнут в Нижний Мир. А может быть ты найдешь способ расправиться с ним. Мне это не удалось, но вскоре ты станешь намного сильнее и могущественнее меня.

– Значит, ты все уже решил?

– Да, это единственный выход. Я не боюсь смерти. Это лишь перемена состояния, ведь Великие Ваканы бессмертны. Мы продолжаем свой путь в мир духов, достигая единения с нашей Матерью-Землей, и тогда нам становятся подвластны Вечность и Вселенная. До жертвоприношения осталось три захода солнца. Если я этого не сделаю, то мы погибнем все. Мокетахво зол и раздражен, слишком долго не было жертвы, слишком мало осталось людей, верящих в него, боящихся его.

– Но если он убьет нас всех, то что же останется от веры? Ведь он тогда и сам погибнет.

– Нет, сразу столько свежей крови, душ и сердец надолго подпитают его могущество. Он хитер. Он проникнет в резервации, в другие трайбы, найдет шамана или колдуна, который польстится на его обещания, и вся история повторится. А теперь оставь меня одного. Уходить в Нижний Мир тяжело даже шаману…

Джеймс вышел из типи Ишкоти Наакво глубоко пораженный. На первый взгляд от всей истории веяло дикостью и суеверием, но он видел результат «охоты» Мокетахво, и у него еще слишком мало было знаний, чтобы придумать какой-нибудь другой выход. Он боялся за Тахи и будущего ребенка и смирился с решением Огненного Медведя.

Наступил вечер прощания. Все сидели за очагом в жилище шамана, поглощали обильную пищу и пытались отогнать гнетущую боль. Лунный Цветок была бледна, хотя и старалась не показывать вида, как надвигающееся горе острыми когтями рвет ее сердце. Старый шаман давал последние наставления. Джеймс должен был стать помощником в ритуале и провести душу Ишкоти Наакво в Нижний Мир, а дочери он запретил наблюдать последние мгновения его жизни. Будущий внук даже в утробе матери мог понять происходящее и закрепить в подсознании знание о Мокетахво. А этого нельзя было допустить. Потом разговор коснулся будущего.

– После моих похорон вы должны покинуть это место. Забирай золото и уходи на восток к людям, к цивилизации. Вы не можете больше здесь находится. Здесь все пропитается злом и болью. Мисисетс Эстах будет напоминать о себе каждый миг, – обратился он к Джеймсу. – Ты сможешь вернуться в свой мир, ибо другого пути у тебя нет. Позаботься о Лунном Цветке и ее сыне. Это моя последняя просьба.

Потух очаг, сгустилась тьма, затихла беседа. Каждый думал о том, что счастье было слишком коротким, а будущее так туманно и тревожно. Ишкоти Наакво погрузился в медитацию, а может быть в воспоминания. Стараясь не тревожить его, Тахи и Джеймс ушли в свой типи. Оставался последний день жизни старого индейца.

Всю ночь Тахи тихо плакала, уткнувшись лицом в грудь мужа, а Джеймс не мог найти слов, чтобы успокоить ее. Да и могло ли что-то ее успокоить? Практически на ее глазах погиб весь ее трайб – мать, сестры, братья, жених, друзья, а теперь она должна потерять последнего близкого человека, ее отца, и довериться бледнолицему. Да, она любила Джеймса, не представляла жизни без него, она носила его ребенка, но он был так чужд всей ее жизни и традициям. А теперь она должна была покинуть привычный мир и войти в новый – пугающий, агрессивный, непонятный и глубоко враждебный. Ей казалось, что сама ее душа умирает в муках.

Наступал рассвет, хмурый и дождливый. Сама природа оплакивала Великого Вакана. Замолкли птицы, замерла листва на деревьях, озеро превратилось в зеркальную гладь. Земля прощалась с шаманом – мудрым и справедливым, сильным и любящим. Тахи надела простое траурное платье и, распустив волосы, вышла из типи и села на землю на колени у его входа. Джеймс в страхе ожидал зова шамана. На своей жизни он повидал много ужасов, но то что ему предстояло, пугало неизвестностью.

Ему предстояло нелегкая, а главное, во многом незнакомая работа. Он готовился к камланию, чтобы помочь исполнить обряд жертвоприношения, потом нужно было похоронить шамана по древним традициям, а следом проводить его душу в Нижний Мир, но все валилось из его рук. Предстоящее виделось ему чем-то ирреальным, неправильным, как дурной сон, из объятий которого нет сил вырваться.

Только на закате Ишкоти Наакво, обнаженный по пояс, вышел из своего типи. Его лицо было серьезным и бледным, а на плечах красовалась древняя, переходящая из поколения в поколение шаманов шкура когда-то убитого Хитрым Лисом медведя – Священного Наакво. В руках у него был кожаный мешок, в котором находились трубка, амулеты и травы, а также ритуальный барабан, а на шее висел увиденный Джеймсом впервые талисман, в виде фигурки медведя, вырезанной из клыка Наакво, заключенной в ажурную сеть из золотой проволоки. Огненный Медведь приготовился к последнему камланию. Он подошел к Тахи и, подняв с земли, молча обнял ее, даря отцовское благословение. Слова были лишними. Знаком позвав Джеймса за собой, он решительным шагом направился в лес.

Вскоре солнце совсем скрылось за горами, уступая место недолгим сумеркам, и уже через несколько минут лес погрузился в полную темноту. Но старый шаман уверенно шел вперед. Как будто чтобы облегчить им путь, из-за тучи вышла полная луна и осветила землю призрачным нереальным светом. Сами духи сопровождали его, ведя по последней дороге.

Джеймс потерял счет времени, когда Ишкоти Наакво вдруг остановился у темного проема в скале, ведущего в тайную пещеру. Не останавливаясь, Огненный Медведь шагнул во тьму, перейдя последний рубеж, разделяющий его жизнь и смерть.

ГЛАВА 4

Джемс услышал щелчок кремния, и пещера осветилась пламенем небольшого костра, разложенного посередине довольно обширного помещения округлой формы.

– Здесь, только в этом месте приносились жертвы Мокетахво многие века. Мой трайб ушел отсюда два поколения назад, но стены еще хранят отпечаток Зла. Ты должен будешь потом замуровать вход сюда, – сказал Ишкоти Наакво, развязывая свой мешок и раскладывая церемониальные принадлежности.

– Что мне нужно будет делать?

– Ты поддержишь меня, когда я вызову духов, и убедишься, что Мисисетс Эстах уйдет. А когда все закончится, унесешь мое тело.

Джеймс с содроганием увидел, что последним предметом вытащенным из сумки индейцем был огромный железный нож, с костяной рукояткой, богато украшенной изображениями животных, покровителей рода.

– Это тот самый нож, которым был убита материальная сущность Мокетахво?

– Да, это старинное оружие, заговоренное лучшими шаманами, талисман нашего трайба. Пожирающий Сердце знает его силу и не посмеет нарушить договор.

Костер медленно разгорелся, на каменных стенах заплясали багровые отблески, и Джеймс увидел, что индеец снял с шеи амулет на кожаном шнурке в виде медведя и протянул ему.

– Когда был убит прародитель нашего рода, Хитрый Лис вынул его клыки, из которых потом были изготовлены эти амулеты. Один был утерян, а этот я передаю тебе. Он обладает огромным могуществом. Мокетахво никогда не посягнет на того, у кого он в руках. Помни об этом всегда. Мне он теперь не нужен, – сказал Огненный Медведь, надевая на шею Джеймса реликвию.

Надвинув на лицо голову медведя, шаман опустился на колени возле пламени и раскурил трубку. Вдохнув дым, он передал ее Джеймсу. Камлание началось. Ишкоти Наакво бросил в огонь щепотку полыни, и воздух наполнился горьковатым ароматом. Потом он стал жевать листья дурмана, постепенно погружаясь в транс и что-то тихо бормоча. Его тело стало раскачиваться вперед и назад, а его руки почти касались огня, который уже не мог причинить вреда разогретому магическим жаром телу. На его лице и теле обильно выступили капли пота, бормотание стало громче.

Спохватившись, Джеймс взял барабан и стал выбивать простой ритм: «Там-там, Там-там, Там-там…». Этот звук очистил его сознание, давая дорогу Великому Вакану – Вокуми Вуаквану. Белый Орел вдруг осознал, что понимает слова Огненного Медведя – тот вел рассказ об истории трайба, о жестоком соглашении, о своем выборе. Монотонный монолог превратился в песню – шаман призывал духов. И они откликнулись на его зов, окружив двух мужчин плотным кольцом. Теперь Джеймс мог их видеть. Ишкоти Наакво просил поддержать его, дать ему дополнительную храбрость и мужество, быть свидетелями исполнения договора с его стороны и со стороны Мокетахво.

Песня индейца набирала силу, возвращаясь эхом и заставляя вибрировать камни. Почувствовал уверенность, Вакан стал призывать своего врага:

– Мисисетс Эстах, Темный Дух, я готов к встрече и зову тебя принять мою добровольную жертву! – трижды грохотом разнесся по пещере его голос, и Джеймс почувствовал, как замирает от ужаса его сердце. Воздух вокруг него сгустился и наполнился зловонием, а в дальнем углу появился черный маслянистый дым, который постепенно уплотняясь, превратился в искаженную гигантскую фигуру полумедведя-получеловека. Его глаза, полыхавшие злобным холодным огнем, излучали гипнотическую силу, из пасти торчали уродливые клыки, с которых падала хлопьями слюна, а по шкуре змеились зеленоватые молнии, образовывая причудливый завораживающий узор.

Джеймс не мог оторвать взгляда от этого исчадия ада, вызывающего одновременно омерзение, тошнотворный страх, но в то же время и мистический экстаз. Завороженный зрелищем, он в трансе поднялся с земли и медленно стал подходить к Мокетахво, пасть которого оскалилась в усмешке, а лапы с удлинившимися когтями потянулись к его груди. Но в последний момент Пожирающий Сердце увидел у него на груди мерцающий слабым светом амулет, и злобно заревев, отбросил его воздушной волной от себя.

Ударившись о стену, Джеймс очнулся от наваждения, и сжал в руке костяную фигурку, спасшую ему жизнь.

– Не посягай на то, на что не имеешь права! – гневно крикнул Ишкоти Наакво. – Он член моего трайба и находится под защитой договора.

Глаза Пожирающего Сердце полыхнули зеленым пламенем, но он промолчал, предвкушая кровавую жертву. Медленно Огненный Медведь снял медвежью шкуру со своих плеч и бережно положил ее на пол.

– Я призываю в свидетели духов, что исполню часть договора моего рода. Клянешься ли ты, Мисисетс Эстах, выполнить свою? – голос шамана отдавал металлом.

– Твоя душа наполнена горечью разочарования и пылает жаждой мести. Да, я выполню твое желание! Каждый индеец будет отомщен! Я утоплю всех бледнолицых в океанах крови, они будут жалеть о своем рождении, когда я буду вырывать их сердца и пожирать их жалкие души, – с хриплым смехом ответил Мокетахво. И только тут огненной молнией Джеймса пронзило прозрение. Вихрем в его голове пронеслись воспоминания о разговоре с духом Огненного Медведя в Нижнем Мире, его рассказ о видении и желании отомстить белым за смерть всех индейцев.

– Неет!!! – закричал он, бросаясь между шаманом и Пожирающим Сердце, но новый толчок опрокинул его на землю. Скованный невидимой силой, он лишился способности двигаться и говорить, только немое рыдание разрывало его мозг: «Не надо!!! Я готов сам стать жертвой, чтобы искупить зло, посеянное белыми!», – и жгучие слезы бессилия катились по его щекам. Но Ишкоти Наакво уже взошел на жертвенный камень, сжимая в руках нож. В его глазах плескалось фанатичное безумие. Подняв клинок вверх и направив его лезвие на свою грудь, Огненный Медведь, вибрирующим от торжества голосом провозгласил свою волю:

– Пусть мое проклятие настигнет всех бледнолицых, осквернивших мою землю, и за каждую жизнь краснокожего будет пролита кровь десятков. Пусть земля горит под их ногами, а чудовищные бури уничтожат их жилища. Пусть невиданные ливни снесут их посевы и сады, а болезни, принесенные ими, чтобы уничтожать индейцев, найдут их самих. Пусть они не знают ни покоя, ни мира, ни счастья, пока не погаснут звезды!

С ужасом смотрел Джеймс как нож медленно коснулся обнаженной груди, и практически не встретив сопротивления, погрузился в живую плоть, делая ровный разрез наискось под ребрами с левой стороны. Ни единый мускул не дрогнул на лице шамана, когда он вытащил нож из груди. Отбросив его в сторону, он засунул в хлещущую кровью рану свою правую руку. Раздвигая мышцы, он продвинул ее вверх под ребра и мощным рывком вырвал собственное сердце. Несколько мгновений Великий Вакан еще стоял, как бы раздумывая, а потом на каменный пол рухнуло его лишенное искры жизни тело, так и не издав ни малейшего предсмертного звука.

В эту секунду с диким визгом Мисисетс Эстах кинулся к окровавленному, еще спазматически сокращающемуся куску некогда живой плоти, вырывая его уже из мертвой руки, и с захлебывающимся утробным рычанием запихнул его себе в пасть. Скалы вокруг содрогнулись от оглушающего грома, осыпаясь сотнями осколков. Шкура твари вспыхнула ослепительным светом, и фигура Мокетахво скачком выросла до самых сводов пещеры, а потом стала истаивать туманом, оставляя черные маслянистые капли на камнях.

– Я все равно до тебя доберусь…, – донесся затухающий зловещий шепот Пожирающего Сердце.

Джеймс не помнил, сколько времени он просидел в пещере, уставясь перед собой невидящим взглядом. Только когда солнечный свет сквозь вход пробрался вовнутрь, он очнулся и автоматически зажег давно погасший костер. Его знобило, и он долго сидел у огня, стараясь не смотреть на распростертое на каменном полу тело. Противоречивые чувства раздирали его душу.

Бледнолицего Джеймса буквально трясло от бешеного гнева на шамана, пытавшегося навлечь неисчислимые беды на всю цивилизацию Америки, а Белый Орел благоговел перед ним и восхищался его мужеством и стойкостью. Снова и снова перед его глазами вставала дикая, нереальная картина, как рука индейца погружается в его собственную плоть и вытаскивает сердце. Большое человеческое Сердце, вместившее в себя огромную любовь к семье, людям, земле и всему живому, и в то же время лютую ненависть к пришельцам, отнявшим у него все это.

Наконец, найдя в себе силы, он завернул тело Ишкоти Наакво в медвежью шкуру и вынеся его наружу, положил на землю возле могучего дуба. Весь день он трудился, заваливая огромными глыбами и маскируя вход в древнюю пещеру, скрывая следы кровавой трагедии, пропитавшей ее стены черным Злом. Тяжелая работа отгоняла впервые посетившее его одиночество и чувство оторванности от мира. Почти год индейской жизни казался дурным сном, только вот проснуться он не мог.

На закате он вернулся на свою стоянку, спотыкаясь под тяжелой ношей. У его типи на земле босая все также сидела Тахи, по лицу которой катились слезы. Аккуратно уложив тело на траву, Джеймс вошел в типи Огненного Медведя и разобрав его постель, вынес ее из жилища. Постелив на землю на том месте шкуру бизона, он положил на нее мертвого шамана, вытянув его в длину. Потом вместе с Тахи они нарядили его в лучшие одежды, ничего не завязывая. Лунный Цветок острым ножом обрезала свои волосы и одну прядь положила на грудь покойного, а Белый Орел запел над телом древнюю песню. Он молился Великому Духу, сотворившему людей – Маака Маи Йотсим Анстом Аи – Великому Духу, Занимающему Творением.

С первыми лучами солнца они плотно завернули тело в шкуру, обвязав веревками. Тахи, выдернув колышки, приподняла покрышку типи, в образовавшееся отверстие Джеймс на руках вынес Ишкоти Наакво и погрузил его на волокуши, привязанные к лошади. Огненный Медведь был великим шаманом, и по обычаю его должны были хоронить множество людей, но теперь только два человека могли это сделать. Джеймс хотел бы похоронить Вакана на поляне, где когда-то он сам прошел инициацию, но то место было слишком далеко. Пришлось искать отдаленное и дикое место в горах, где должен был найти последний приют в неприкосновенной шаманской могиле старый индеец.

Тахи шла впереди, ведя лошадь на поводу, а Белый Орел шагал сзади, тихо стуча в ритуальный барабан в такт лошадиным шагам. Он указывал дорогу духам-помощникам старого шамана. Дорога казалась знакомой. Кажется, целую вечность назад он брел так же вслед за Ишкоти Наакво по заснеженному горному лесу, не представляя, что его ждет впереди. На секунду ему даже показалось, что он увидел вдали дерево, пропоровшее своим суком грудь старого шамана.

Неужели он совершил ошибку еще тогда, вернув индейца из Нижнего Мира? Наверное, нет. Без жертвы Мокетахво без жалости убил бы и его, и Тахи, не дав испытать радость любви и нежность к зародившейся жизни. Судьба – есть судьба… Торжественная тишина окружала их, только вековые сосны тяжело вздыхали, провожая в последний путь Огненного Медведя.

Поздно ночью траурная процессия вступила на поляну, очень похожую на ту, где когда-то изменилась жизнь Джеймса. При свете луны они опустили тело на траву у кромки леса. Положив рядом с ним ружье, лук и стрелы, топор и ножи, а также трубку, табак, магическую связку амулетов и вещи, которыми при жизни он дорожил больше всего, они завалили его камнями. Понимая расточительность этого шага, но не смея отходить от ритуала, Белый Орел оседлал коня, набросил уздечку, и погладив по морде, шепча ласковые слова, в упор выстрелил ему в сердце из винтовки. Последняя жертва духам была принесена. Оставив зверям кровавое пиршество, они с Тахи молча ушли с шаманской могилы.

Скоро волки, койоты, орлы, канюки и другие животные разроют и съедят тело, разнеся его кусочки по всем прериям, по всей земле, которую покойный так любил. И в смерти он соединится со всем живым. Дух умершего встал на тропу, следы ног на которой говорили о том, что она ведет к Млечному Пути и дальше, к лагерю среди звезд. Там он встретит своих друзей, родственников и любимых, ушедших из жизни ранее, чтобы уже ничто их не разлучило.

Ориентируясь по звездам, которые были особенно яркими в эту ночь, Джеймс вел жену домой. Он никогда не испытывал дружеских чувств к Ишкоти Наакво, особенно после того, как узнал, какую участь тот ему готовил, всегда помня об его коварстве, и хитрости. Не по своей воле шаман отказался от своего плана, и не всегда мог скрыть свою неприязнь к бледнолицему. Но он был его учителем, хоть и вынужденно. Он посвятил его в Ваканы, открыв безграничную мудрость, он учил жить в согласии с природой, он внес в его душу терпимость и равновесие, он открыл тайны духов и научил пользоваться проснувшейся в нем силой. И теперь Джеймс чувствовал щемящую пустоту.

Вернувшись на рассвете в стойбище, уставший Джеймс уложил Тахи спать, а сам разобрал типи шамана. Отобрав нужные им вещи, магические талисманы, амулеты и травы, остальное сложил в кучу. Не было больше родственников, чтобы отдать им имущество Огненного Медведя, поэтому он просто зажег огромный костер, взметнувшийся к самому небу, а сам ушел к озеру, где лег в густую траву, смотря на причудливые облака и готовясь к камланию – нужно было еще проводить душу индейца в Нижний Мир.

Уже поздно ночью Джеймс наконец набрался мужества приступить к церемонии. Все-таки, слишком глубоко засело в нем христианское понимание смерти, и столь кощунственной казалась сама мысль встретится с духом умершего. Но было просто необходимо отдать последний долг. Заунывно гудел барабан под пальцами Тахи, и тоскливо звучала песня силы, собирая духов-помощников.

– Я ждал тебя, хотя и не надеялся, что ты придешь. Мне не нужен провожатый – слишком хорошо я знаю дорогу туда, откуда нет возврата смертному, – глухо сказал Белому Орлу, сидевший на мертвом песке Ишкоти Наакво.

– Мне странно видеть тебя, после того, как я похоронил твое тело, – опустился рядом с ним на корточки Джеймс.

– Я же говорил, что Великие Ваканы бессмертны. Я мог бы возродиться в новом теле, но моя душа устала и стонет от безысходности. Она превратилась в камень. Неподъемный от печали за мой народ; холодный от знания, что ничто не удержит белых в стороне от нашей земли; тяжелый от решения сопротивляться так долго, пока я мыслю. Люди стали слабы и напуганы. Но послушай меня: одна ветка ломается, но связка веток сильна. Однажды я обниму племена наших братьев и свяжу их в связку, и вместе мы отвоюем нашу страну.

Ты не принял моего поступка, я слышал твой гнев, но ты не индеец. Ты никогда им не станешь и не поймешь нашу боль. Я хотел сказать тебе «прощай». Тебе теперь предстоит твоя битва. Ты был слишком хорошим учеником, чтобы смириться с тем, что не приемлешь. Твоя Тропа находится прямо перед тобой. Иногда она не видна, но она здесь. Ты можешь не знать куда она идет, но ты должен следовать Тропе. Это Тропа к Судьбе, и это единственная тропа, которая существует. Я не знаю, на чьей стороне будет победа, но желаю тебе удачи. Береги Тахи, так мало осталось вам счастья…, – Огненный Медведь поднялся с земли и пошел к Краю Мира, туда к мосту, ведущему в Вечность. Силуэт его поблек, истончился и растаял в туманной дали.

Погасла священная трубка, смолк ритм барабана, а Белый Орел все сидел у очага, уставясь немигающим взглядом в огонь. Увидев, что он давно вышел из транса, Лунный Цветок присела с ним рядом и обняла его за плечи.

– Скажи мне, что произошло в пещере? Почему твоя душа разрывается от скорби? – тихо спросила она.

– В минуту смерти твой отец проклял белых людей, выразив свою волю Мокетахво. И я не представляю теперь, к чему это приведет.

– Проклятье Великого Вакана ужасно даже без поддержки Темного Духа. Ничто не в силах его предотвратить. Оно будет вечным, пока не погаснет последняя звезда. Ненависть и жажда мести отравила его сердце. Теперь ничего нельзя изменить.

– Я буду бороться до последнего, я уничтожу Мокетахво!

– Я верю в тебя, но победа потребует огромной цены. Будешь ли ты в силах заплатить ее?

– Я не знаю…

Джеймс не спал всю ночь, бережно прижимая к себе Лунный Цветок и думая об их будущем. К утру он принял нелегкое решение. Нужно было возвращаться на восток, к людям. Жить одни вдали от цивилизации они не могли. Беременность Тахи была уже довольно заметна, и он не хотел рисковать жизнью и здоровьем ребенка. Разбудив утром жену, он сказал:

– Тахи, любимая, ты должна довериться мне. Мы не можем больше здесь оставаться, мы уедем ко мне домой, на восточное побережье, на мой остров. Примерно через месяц, взяв только все необходимое для дороги, мы направимся в форт Вильямсон, где переждем зиму, а потом по железной дороге доберемся до Массачусетса. Мне нужны прочные небольшие мешки из бизоньей кожи.

– Я верю тебе и пойду за тобой, куда бы ты ни сказал. Мне страшно, но я справлюсь.

Джеймсу необходимо было перенести золото из пещеры, промыть его от песка и упаковать. Как только Тахи сшила мешки, он отправился знакомой дорогой, ведя последнюю лошадь на поводу. Джеймс всегда гордился своей визуальной памятью. Она была у него феноменальной и не раз спасала жизнь в его удивительных путешествиях, когда даже проводники теряли все ориентиры, но в этот раз она его подвела.

Целый день он кружил по лесу, и не мог найти холм, от которого к пещере вели зарубки. Видно, старый шаман оставил охранную завесу. И только когда солнце почти закатилось за вершины, Джеймс вспомнил, что может воспользоваться помощью духов. Все-таки его разум так и не принял появившейся в нем силы, и пользоваться ею он мог только когда вспоминал о ней, а не так как Ишкоти Наакво, совершенно не задумываясь.

Только призвав духов и попросив у них помощи, Джеймс увидел невдалеке ориентир, вокруг которого он бродил весь день, совершенно не замечая. Едва различая в темноте зарубки, он вскоре добрался до пещеры, но утомленный, стреножив коня, свалился под деревом и крепко уснул.

Ему снился океан – безбрежный, зеленоватый, сверкающий на солнце. Его волны ласково гладили прибрежный песок, на котором он лежал и бездумно глядел в синее небо. Рядом сидела Лаура, нежно перебирая пряди его волос.

– Ты уже все решил? Мне будет так тоскливо одной на этом острове. Может быть, ты возьмешь меня с собой?

– Милая, я вернусь очень скоро! Это моя последняя экспедиция, я обещаю. Я привезу нашему сына Алану огромное наследство, но нужно спешить, пока запад еще не полностью колонизирован, пока не захвачены все богатые залежи серебра. Может быть я найду и золото. Я думаю о нашем будущем. Прости, но взять с собой я тебя не могу. Это очень опасно, да и Алан очень мал, ему нужна ты, а не кормилица. Я люблю тебя и не смогу быть долго вдали от тебя…

– Я тоже люблю тебя и буду ждать столько, сколько нужно, – Лаура коснулась его губ легким поцелуем.

Джеймс резко проснулся, чувствуя, как бешено колотится сердце. Он все еще чувствовал пряный вкус губ жены, а перед глазами его стояла картина прощания, когда он держал на руках его первенца. Алан… Тоска ледяным обручем сжала его сердце. Не дожидаясь рассвета, он соорудил факел и вошел в темный провал. Найдя пещеру, из которой вытекал золотоносный ручей, он зажег фитили в принесенных с собой глиняных горшочках с бизоньим жиром, и принялся за работу.

Целый день он засыпал золото в кожаные мешки и выносил их наружу. Только к вечеру он решил, что набралось достаточно, и покинул окончательно пещеру, пока золотая лихорадка не завладела его разумом. Рано утром, закрепив мешки на спине лошади, он направился домой, завалив вход в скалу, еще полную сокровищ, способных свести с ума любого.

Тахи ожидала его с горячим ужином – зажаренной свежевыловленной форелью. Ели они молча, окруженные мрачной тишиной. Джеймсу стало казаться, что окружающие лес, озеро, и даже небо давят на них, пытаясь вытеснить из себя чужеродный предмет, и он понял, что этот период жизни окончился, его связь с природой ослабла.

– Тахи, нам нужно уходить… Я знаю, как трудно тебе это слышать, но другого выхода нет. Без твоего отца будет очень непросто выжить здесь одним, ведь я так и не стал индейцем, – горько усмехнулся Джеймс. – Завтра будем готовиться к переходу на восток. Возьмем только самое необходимое – оружие, еду на две недели, талисманы и амулеты шамана, шкуру, барабан, лекарственные травы, которые ты собрала. Остальное придется оставить здесь. Дорога будет тяжелой, но нам нужно добраться до форта до первых заморозков.

Лунный Цветок молча кивнула, пряча глаза, полные слез. Они уснули, и всю ночь Джеймс сжимал ее в объятиях, будто боясь потерять навсегда. Будут ли они еще когда-нибудь так счастливы, как были здесь, в небольшой котловине, окруженной горами, под защитой добрых духов и мудрого индейца? Сможет ли он когда-нибудь забыть горящие глаза Мокетахво и проклятье Огненного Медведя, принесшего себя в жертву во имя священной мести и любви? Отпустят ли его духи, или последуют вслед за ним? У него не было ответов на эти вопросы.

С первыми лучами солнца, загрузив повозку, они отправились на восток, оставляя опустевшее типи, могилу старого шамана и частицу своих душ. Они шли по индейской дороге, сулившей им когда-то надежду и счастье, но теперь ставшей тоскливым путем в неизвестность. Джеймс не тревожился за себя, но Тахи стала его болью. Сердце его разрывалось, когда он смотрел, как бледностью и страхом покрывается ее лицо с каждой прошедшей ими милей. Нелегко ей было смириться с мыслью, что они направляются в страну врагов, уничтоживших всех ее близких. Она практически перестала выходить из повозки, так как ей было уже тяжело идти – беременность ее перевалила далеко за половину.

Джеймса мучил неразрешимый вопрос – что делать дальше, когда родится ребенок и закончится зима. Разумом он понимал, что он не должен возвращаться к себе на остров, но сердце его рвалось домой, ко всему тому, что он так любил. Он хотел видеть своего первого сына, которого оставил столько лет назад, хотел сказать «прости» Лауре. Он соскучился по своим книгам в библиотеке, где вечерами уютно трещал камин, по шуму океана, по соленому ветру, легким шорохом влетающему в окна. Это был его дом, в который он вложил свою любовь. Там остались его записки о путешествиях, его исследования, неопубликованные рукописи. Он должен был вернуться туда, но как, и в качестве кого он приведет туда Тахи? Поймет ли его Лаура и примет ли его незаконнорожденного сына? Он очень в этом сомневался.

Дни проходили один за одним, дорога приближала его к новой жизни, от мысли о которой сердце его трепетало в радостном предвкушении и сжималось в неясной тревоге. Через несколько дней, преодолев перевал Биг Хорна они встретили первый военный американский патруль. К этому времени Джеймс переоделся в свои старые брюки и сапоги, острым ножом подстриг волосы и надел перешитую Тахи рубаху. Попросив Тахи не показываться из повозки, он представился сержанту и с удивлением узнал, что его имя ему знакомо. Полтора года назад его поверенный и друг Роджер Хэррис, оставшийся на острове управляющим имением, разослал запросы в западные форты с просьбой разыскать его.

До форта Вильямсон оставался день пути. Они заночевали в повозке, а проснувшись утром увидели, что вся равнина покрыта свежевыпавшим снегом, искрившемся на солнце. Наступала зима. К вечеру они въехали в форт, и не привлекая внимания остановились в небольшом довольно грязном, но единственном в городе отеле с очень шумным баром, где праздновали наиболее удачливые старатели. Тем, которым не повезло, заливали свое горе дешевым пойлом в салуне поблизости. Устроив лошадь на конюшне, Джеймс перенес мешки в комнату, уложил Тахи в кровать, запер дверь и ушел в банк поменять немного золота на деньги и оформить заявку на найденное им новое месторождение серебра.

Когда он вернулся в отель часа через полтора, Тахи стояла у окна, обхватив свой уже большой живот руками, а по ее лицу текли слезы. Увидев входящего в комнату Джеймса, она бросилась к нему и прошептала, всхлипывая:

– Я думала, что ты бросил меня, и уже никогда не вернешься…

– Тахи, я люблю тебя больше жизни, и всегда, уходя, буду возвращаться к тебе. Никогда никто и ничто не сможет разлучить нас, – поцеловав ее заплаканные глаза, сказал Джеймс.