Read the book: «Битва за Балканы. В лабиринтах дипломатии»

 
Иль нам с Европой спорить ново?
Иль русский от побед отвык?
 

А.С. Пушкин. Клеветникам России

Русская история

© Щелкунов А.В., 2024

© ООО «Издательство Родина», 2024

Несколько слов в начале

Свою книгу «В лабиринтах дипломатии» А.В.Щелкунов обозначил, как историческое повествование. По сути – это так. Но мне представляется, что точнее её можно было бы определить как исторические хроники, каждый эпизод которых не просто связан с предыдущим, но самоценен, а в целом они скреплены непрерывностью происходящего и создают законченный сюжет мировой драмы, последствия которой отзываются и в наши дни.

«Концерт великих государств Европы», на который уповал канцлер Российской Империи А.М. Горчаков, разыгрывает сложную по своей интриге «Балканскую партию». Каждый его участник – в своих интересах: Сан-Стефанский, Берлинскиий договоры; но для читателя занимательными и новыми покажутся и некоторые ранние всполохи вовлечённости в европейские дела только ещё обозначающегося интереса США. Они также отмечены в книге.

Нельзя пройти мимо и не отметить абсолютно выверенную автором логику событий, приведшую к вооруженному вступлению России в защиту славянских единоверцев на Балканах от геноцида, лишения их гражданских прав и гуманитарного суверенитета, проще говоря, самого существования православных народов на этой части Европы от османского рабства. Неоднократные попытки российской дипломатии найти обоюдно приемлемое мирное решение вопроса блокировалось англосаксами и германцами, которые просто вынудили Россию вступить в войну.

Разве не подобное мы видим сейчас? Какие ещё требуются доказательства гносеологических корней неоколониалистской политики Запада в мировых конфликтах?

Рассматривая ход исторических событий через призму больных вопросов на Балканах, автор усматривает в них сегодняшнюю и, наверно, завтрашнюю тенденцию к объединению малых государственных образований, когда это отвечает их географическому и экономическому положению, вокруг крупных центров силы, так сказать, формирующуюся своеобразную геополитическую многополярность.

Эта научная наблюдательность автора, подкреплённая скрупулёзной опорой на архивные документы, причём, и это следует особо отметить, ранее с такой полнотой не приводившиеся источники британского Форин-офиса, выводит на страницы исторического труда главные фигуры политической жизни того времени, со всеми их достижениями и просчётами. Описанные нетривиальными красками их личные, порой житейские, семейные обстоятельства, характеры их самих и их окружения представляют знакомые имена живыми, переживающими, сомневающимися людьми.

На этом фоне выпукло и с нескрываемой симпатией представлена центральная фигура, связующая всё повествование, Николая Павловича Игнатьева – выдающегося российского дипломата. Его роль в нашей дипломатической и государственной истории несправедливо замалчивалась, и ещё ждёт своей достойной оценки. Так же, как и впрочем, роль всей дипломатической службы Российской Империи, Советского Союза а, может быть, и современности.

Книга не урок по истории страны. Её основополагающая мысль, скорее, о неразрывности судьбы государства во временном измерении, трезвый, критический взгляд на главенство интересов русской цивилизации в контексте мирового развития, которые могут быть полезны для общественного осмысления выбора дальнейшего существования России, и в этом смысле – быть подспорьем в образовательном процессе молодого поколения дипломатов и политологов.

Сергей Щербаков, Чрезвычайный и полномочный

посланник Российской Федерации

Предисловие

 
Как свет былого
в грядущее нам озаряет путь
 

Новое историческое повествование автора «В лабиринтах дипломатии» возвращает читателя во времена, когда Россия, испытавшая поражение в Крымской войне 1853–1856 гг., пытается преодолеть унижение, навязанное ей условиями мира, и добиться внутреннего обновления, чтобы вновь стать одним из самых мощных и влиятельных государств Европы.

Мировая политическая сцена в эту переломную эпоху представляла собой впечатляющую картину драм, трагедий и личных страстей, бушевавших в жизни правящих династий великих держав, которые непосредственным образом отражались на политико-дипломатических решениях.

Для России эпохи царствования Александра II необходимо было главное внимание сосредоточить на внутреннем преобразовании, обеспечить проведение реформ в общественной сфере (отмена крепостного права), экономической, правовой и военной областях.

Внешняя политика, возглавляемая канцлером Александром Михайловичем Горчаковым, была направлена на то, чтобы создать благоприятные возможности для внутреннего развития. Ему приходилось проявлять чудеса дипломатического искусства и лавировать, чтобы найти оптимальные пути преодоления тех препятствий, которые создавали для возрождения России Великобритания, Франция, Австрия, Пруссия, а затем и Германская империя. Власти этих стран изощрёнными дипломатическими приёмами сумели использовать подъём национально-освободительного движения угнетённых народов в Османской империи для того, чтобы понудить Россию объявить войну Турции и тем самым ослабить её, не допустив прогрессивных преобразований.

Канцлер Александр Горчаков

При этом для политиков и военных западных держав все методы были хороши. Провокации, шпионаж, похищение важных бумаг, фабрикация фальшивых документов а, когда они приходили к убеждению, что надо кого-то устранить физически, то в ход пускались клевета, подкуп и убийство. Как правило, чужими, руками. Главное для них – только бы результаты получились благоприятные, только бы ослабить возрождающуюся Россию и обманом, лестью, фальсификациями и обещаниями, многоходовыми действиями, включающими военные и дипломатические средства, остановить нарастающий вал освободительного движения славян на Балканах, не допустить их объединения в этой борьбе.

Русско-турецкая война 1877–1878 гг. вызвала подъём в российском обществе. На полях её сражений проявился эпический талант русских полководцев. Результатом войны стало освобождение Болгарии, Сербии, Румынии и Черногории.

Но нерешительность и непоследовательность российских царедворцев были причиной того, что российская дипломатия не сумела преодолеть интриги турецких и западных политиков на Берлинском конгрессе летом 1878 года. Его решения разорвали единое тело освобождённой Болгарии, стали причиной резкого недовольства в российском обществе политикой царского правительства. Это привело к антиправительственным выступлениям в России (конечно, не без завуалированного участия западных стран), которые завершились убийством Царя-Освободителя Александра II.

У любознательного читателя, как думает автор, события, о которых рассказывает повествование, не могут не вызвать определённых сравнений и ассоциаций с происходящими явлениями нашего времени не только в балканском регионе, но и в мировой геополитике.

Тем более, что в современной Болгарии марионеточное правительство по подсказке заокеанских кураторов развернуло кампанию замены национального праздника 3 марта как Дня национального освобождения (в этот день в 1878 году Болгария появилась на политической карте Европы) на 24 мая, когда в стране отмечается День болгарского просвещения, культуры и славянской письменности.

По признанию ряда известных болгарских историков, эта акция болгарских русофобов предпринята с целью искусственного противопоставления двух исторических дат с тем, чтобы стереть из исторической памяти народа всё, что связано с освободительной миссией России.

Отметим кстати, что подобное происходит в Болгарии всякий раз, когда её отношения с Россией испытывают серьёзное напряжение.

Для восстановления широкой панорамы прошлого на геополитическом пространстве нескольких континентов автор использовал богатый исторический материал российских и зарубежных источников, позволивших выявить сложный механизм создания легенд и мистификаций, направленных против России и её политических деятелей, снимающих завесы тайн над многими секретами, которые длительный период служили корыстным целям её недругов.

Имея в виду неразрывную связь прошлого и современности, автор надеется, что его повествование будет интересно широкому кругу читателей и полезно всем, кто сегодня защищает интересы нашей страны на международной арене как в сфере профессиональной, так и народной дипломатии.

Глава 1
Посол её величества

Появление в Санкт-Петербурге нового посла королевы Великобритании вызвало оживлённый интерес. Поездка от границы в императорском вагоне с особым комфортом вселило в него чувство исключительности своей миссии в Российской Империи. Оно подогревалось сознанием того, что три года назад он был удостоен чести войти в Тайный совет Соединённого королевства, состоящий из высокопоставленных политиков и консультирующий суверена по наиболее важным вопросам. Лорда Лофтуса (полное имя – Август Уильям Фредерик Спенсер) хорошо знали европейские дипломаты по его предыдущим миссиям посла в Берлине и Вене.

На следующий день после прибытия в российскую столицу, 5 февраля 1871 года, он посетил канцлера князя Горчакова, с которым был уже знаком.

В большом светлом кабинете, в котором с высокого потолка спускалась красивая люстра с гирляндой подсвечников, из-за массивного стола со множеством папок с документами, поднялась стройная фигура канцлера. Он шёл навстречу лорду, сияя своей обаятельной улыбкой и отражением свечей на золоте его мундира. После короткого обмена любезностями Лофтус вручил канцлеру копии писем королевы Виктории российскому императору и императрице. Его сиятельство был сама сердечность.

Искусство Горчакова располагать к себе собеседника блеском остроумия и подчёркнутой доброжелательностью очаровало лорда Лофтуса ещё несколько лет назад. В непринужденном разговоре князь взял на себя обязательство обеспечить официальный приём посла её величества императором Александром II.

Посол Великобритании в России лорд Лофтус

Через день посланец английской королевы был приглашён в Зимний дворец. Тонкости протокольного церемониала царской аудиенции своей торжественностью заставили лорда Лофтуса поволноваться.

Но неподдельное радушие его величества и приветливое пожатие руки сняли нервное напряжение посла. Император с первых слов беседы подчеркнул «свою глубокую симпатию по отношению к королеве и к той преданности, которую проявляет к его стране британская нация».

После царской аудиенции посол посетил царицу Марию Александровну, также принявшую его очень тепло, и был представлен членам императорской семьи.

Природа не наделила посла особо привлекательной внешностью. В свои пятьдесят четыре года он имел наружность в меру упитанного человека, с седыми слегка волнистыми волосами и бакенбардами, спускающимися от виска до подбородка. Если присмотреться к его профилю, то в воображении невольно может возникнуть образ бульдога, готового в любую секунду броситься на свою жертву. Но его внимательный взгляд светлых глаз с невинной улыбкой смягчали первоначальное впечатление. Великолепно скроенный фрак и значок в виде лиры на его левом лацкане служили символом творческого вдохновения и художественной натуры его обладателя. С чувствительным обонянием дамы не без удовольствия замечали, что от лорда всегда исходило приятное благоухание.

Довольно скоро лорд Лофтус стал желанным гостем в петербургских «салонах». Слова «British Ambassador» («британский посол» – англ.) едва ли не служили своеобразным паролем предстоящего изысканного светского раута, на котором можно было послушать и находившуюся на гастролях в России блистательную Аделину Патти.

Нанося визиты своим коллегам – послам других стран, лорд Лофтус особое расположение проявил к послам Франции – генералу Ле Фло и Турции – Рустему-паше.

О французском после ему поведали ещё в Форин-офисе, что это весьма опытный политик и ярый антибонапартист. Он повторно исполняет свою миссию в Санкт-Петербурге. Это означало, что он довольно хорошо освоился в аристократических кругах Северной Пальмиры.

В такой же мере своим человеком в этих кругах был турецкий посол – очень искусный дипломат, в совершенстве овладевший восточным обаянием располагать к себе собеседников. Он с подкупающей непринуждённостью умел обходиться с дамами, которым льстило повышенное внимание седеющего брюнета с бронзовым отливом кожи и которые в оживленном, ни к чему не обязывающем разговоре выбалтывали порой сугубо доверительную информацию.

Поначалу сэра Лофтуса активно подпитывали необходимыми сведениями послы Франции и Турции. Общую картину происходящего в российской внутренней и внешней политике дополняли беседы со знакомыми ему по Берлину и Вене немецким и австрийским коллегами.

Первый из них – принц Ройс, пользовался благосклонным отношением к немцам императора Александра II.

Австрийский посол барон Фридрих фон Лангенау был на дружеской ноге с великим князем Константином Николаевичем. Он не отказывал австрийцу в привилегии задавать ему щепетильные вопросы.

Супруга посла Амалия фон Хаффнер была привлекательной дамой c живым темпераментом и обладала искромётным остроумием. Ей удалось завязать теплые дружеские отношения с великими княжнами, которые были в курсе многих дворцовых слухов и сплетен. Она умело использовала свою миловидность и вкрадчивость, скрытую за кокетливостью, чтобы добиться откровенности своих собеседниц и разузнать какие-нибудь интересующие её мужа новости.

Во время ланча в честь британского посла барон Ле Фло признался ему в шутливой форме:

– Думаю, милорд, что по мере знакомства с кругами, близкими ко двору его величества, вы довольно скоро откроете для себя пикантную особенность: источником сведений, которые иногда относятся к категории закрытых или сугубо секретных, могут стать светские дамы, жадные до внимания к ним титулованных особ из европейских держав. В этом смысле не отстают от них и молодые гвардейские офицеры, любящие прихвастнуть близостью к тайнам Генерального штаба.

Вскоре сэру Лофтусу представился случай убедиться в том, насколько прав был французский посол.

Состоявший при Генеральном штабе в невысокой должности щеголеватый граф Бобринский на одном из балов в его присутствии обмолвился, что ему скоро предстоит направиться к генерал-губернатору Кауфману в Среднюю Азию, где будет «горячо не только из-за солнечного пекла».

Британия внимательно следила за всеми передвижениями России в Средней Азии. Для неё подобно страшному сну было продвижение русской армии к границам Индии – самому яркому и самому ценному, если не сказать, бесценному, бриллианту в короне Британской империи.

Поэтому случайно оброненная фраза хвастливым графом, желавшим привлечь к себе внимание, стала для опытного дипломата поводом затронуть на очередной встрече с Горчаковым тему российских интересов в этом, далёком от столицы регионе.

– Ваше сиятельство, – начал лорд, заискивающе заглядывая в спрятанные за стёклами пенсне глаза канцлера, – появились сведения в пользу того, что Россия начала продвигаться в Средней Азии к границам Персии. Так ли это на самом деле?

Рыцарю Туманного Альбиона показалось, что князь с полным равнодушием отреагировал на его вопрос. Но его ответ последовал молниеносно:

– Для нашей дружественной Великобритании не должны представлять никакого беспокойства проводимые временами перегруппировки наших воинских подразделений, находящиеся в Средней Азии, чтобы обезопасить себя от неожиданных нападений степных разбойников.

Подобные заверения канцлера, переданные Лофтусом в Лондон, не сняли напряжения британских политиков. Там по-прежнему подозревали Россию в том, что её заветным желанием было достичь Гиндукуша.

А что это могло означать для Британии? Её королева, умудрённая длительным опытом управления территориями, над которыми «никогда не заходило солнце», и изощрённые британские политики, как огня, боялись возможного пробуждения надежды на помощь России в головах непокорных сипаев.

Французский посол с каким-то затаённым смыслом делился с лордом своими подозрениями, что некоторые из предприимчивых российских офицеров видели практически осуществимым вторжение в Индию.

– Вы знаете, excellency, у меня есть сведения, что генеральный штаб его величества не разделяет эту позицию, – сказал ему с тайным умыслом Лофтус, провоцируя его на более подробные разъяснения.

В холодных глазах француза блеснула ироничная искорка. Подобие улыбки тронуло его тонкие губы. Он оправдал ожидания британца. И в доказательство своего утверждения стал делиться с ним информацией о том, что на состоявшемся недавно заседании министерского совета под председательством императора принято решение предстоящей весной осуществить экспедицию против Хивы, а военному министру поручено подготовить план операции.

Генерал Ле Фло нисколько не сомневался, что переданные лордом в Форин-офис сведения непременно вызовут ответные действия. Именно это и входило в замыслы француза, чтобы не допустить опасного для его страны сближения между Россией и Англией.

Полученная новость потребовала от Лофтуса срочного направления депеши министру иностранных дел Великобритании Дерби о планах Санкт-Перебурга в регионе, который Лондон уже давно считал зоной своих интересов.

Привыкший к мягким европейским зимам британец не сразу адаптировался к трескучим февральским морозам российской столицы, к постоянно свинцовому небу и резким колебаниям температуры в весенние месяцы с пробирающими до костей северными ветрами.

И всё-таки особая красота и масштаб этого города, кипучая светская жизнь на гостеприимных берегах Невы поражали его воображение.

Особое восхищение вызывали у него придворные балы с небывалой для сознания европейца роскошью, которую в письмах на родину он называл «восточным величием».

Его впечатления от первого бала, посетить который он был удостоен чести вскоре после своего прибытия в Санкт-Петербург, были, пожалуй, такими, которые мог бы испытать бушмен, никогда не покидавший песков пустыни Калахари, окажись он вдруг на коронации английского короля в Вестминстерском аббатстве.

Бал проводился 19 февраля по случаю годовщины (десятилетия – авт.) провозглашения Манифеста об отмене крепостного права. В первый момент лорд Лофтус почувствовал на себе обжигающую энергию тысяч глаз, устремлённых на него после объявления его имени.

Его чуть не ослепил свет многочисленных свечей и феерический блеск военных мундиров, золотых позументов, эполетов и орденов, усеянных бриллиантами, знаков отличия с драгоценными камнями.

Здесь можно было увидеть высших офицеров всех полков и родов войск: кавалергарды выделялись красными мундирами – своей бальной формой. Не менее эффектно выглядели рядом с ними гусары в пурпурных доломанах с небрежно накинутыми на плечи ментиками, обшитыми собольим мехом.

Особым шиком на этом многоцветном фоне смотрелись белоснежные кирасирские мундиры и красные черкески казачьих офицеров.

Картину дополняли живописные одеяния членов дипломатического корпуса и черные сюртуки, богато расшитые спереди золотом, высших царских чиновников.

Всё это великолепие своим богатством и разнообразием соперничало с блеском драгоценностей, лёгким изяществом и современной элегантностью женщин. Их оголённые плечи и грудь, были прикрыты вуалями, которые, как и вроде бы простые платья, привезены из Парижа или Лондона и имели цену большую, чем всё золото позументов. Разнообразные причёски украшены сетками из жемчуга или вплетёнными в волосы нитями с несколькими жемчужинами, которые стоили немалых усилий заморским ловцам жемчуга, чтобы достать их из морских глубин.

Русские женщины очаровали английского посла.

Позже он делился своими воспоминаниями, отмечая следующие их качества: «они не только очень красивы, но и привлекательны своими весьма приятными манерами общения. Они грациозны и непосредственны. В них сочетается естественная сердечность и утончённая вежливость, особенно к иностранцам. Это придаёт шарм русскому аристократическому обществу. Многие из светских дам в совершенстве владеют двумя или несколькими иностранными языками».

На этом балу император Александр II был в прекрасно сидевшем на его высокой атлетической фигуре военном мундире белого цвета. Элегантный китель с золотыми петлицами был оторочен по вороту, запястьям и низу мехом голубого сибирского песца. Стройные ноги обтягивали узкие небесно-голубые панталоны.

Императрица Мария Александровна, высокая и стройная, была очаровательной. Красивая причёска пышных волос и светло-голубое платье, живописно усыпанное бриллиантами, подчёркивали её царственную утончённость. Своей нежной улыбкой и сиянием больших голубых глаз она как бы говорила: «Вы же понимаете, что своим присутствием я выполняю предписанный мне долг».

Открылся бал предусмотренным царскими церемониймейстерами полонезом, похожим на процессию. Чтобы освободить середину зала, присутствующие стояли по сторонам. Танцующие образовали две линии в центре.

Под величественную музыку в медленном ритме начинается шествие, ведомое императором с дамой, которой он оказал честь. За императорской семьёй идут высшие офицеры и должностные лица, подавая руки стоящим дамам. К кортежу присоединяются всё новые и новые пары.

Каждый из танцующих старается держаться как можно изящнее и благороднее, чтобы не стать поводом для дворцовых пересмешников, улавливающих любое самое неловкое движение.

Особым испытанием это было для женщин. Им приходилось так нести свои замысловатые наряды, украшенные бриллиантами, бирюзой, сапфирами, цветами и перьями, чтобы сохранить при этом лёгкую непринуждённость своих движений и совершенную невинность взглядов, словно они беспечно фланируют в солнечный день по Летнему саду.

Можно себе представить, скольких усилий, слёз и разочарований им это стоило, чтобы добиться искусства, которое могло соперничать с пластикой талантливых актрис.

Незабываемое впечатление произвёл на лорда Лофтуса «Бал под пальмами». Как он написал в Лондон: «Нет ничего приятнее, поражающее великолепием и роскошью, когда-либо мною виденное, чем бал под пальмами в Зимнем дворце!»

Для его организации зал в Зимнем дворце преобразуется в нечто невообразимое с богатым декором и изысканной сервировкой. Каждый стол, за которым сидят гости, окружен пальмами. Они всякий раз специально доставляются из особого хранилища в Царском селе. Правда, воздействие, которому при этом подвергались экзотические растения за одну ночь такой декорации, стоило им не мене трёх лет восстановления.

Гостям на драгоценной, преимущественно золотой, посуде подавались холодные мясные ассорти, цыплята с салатом и гарниром, большие омары в соусе, жареное мясо со спаржей, супы различных видов, пироги и бисквиты, фрукты и разнообразные вина.

Изысканные интерьеры и замечательная музыка, великолепное исполнение популярных арий из итальянских опер Аделиной Патти создавали у присутствующих настроение волшебства.

Во время бала послов приглашали в специальную чайную комнату, в которой были император с императрицей и члены императорской семьи. Комната находилась в той части Зимнего дворца, которую занимала императрица Екатерина Великая. И как шепнул лорду с лукавой улыбкой генерал Ле Фло:

– Эта комната была местом «утех» Екатерины…

Особое расположение император проявил к английскому послу. Обратившись к нему, его величество с уверенностью, не вызывающей сомнения, произнёс на французском языке:

– J’ espe’re que nos relations seront toujours bonnes… (Я надеюсь, что наши отношения будут всегда хорошими…)

Справившись с охватившим его волнением, лорд Лофтус заверил императора, что приложит все силы к такому развитию двусторонних отношений.

Александр II с улыбкой пожал ему руку и произнёс:

– Vous pouver compter sur moi… (Вы можете рассчитывать на меня…)

Присутствующие при этом послы других держав, замечавшие малейшие нюансы в поведении царя, словно опытные охотники, выслеживающие опасного зверя и знающие все его повадки, не пропустили мимо своего внимания подчёркнуто дружеский жест императора по отношению к англичанину. Для них это было не просто неким намёком, но очевидным сигналом, чтобы попытаться разгадать тайные мотивы такой царской милости.

Преуспевший в обольщении придворных дам Рустем-паша довольно скоро узнал от одной из фрейлин царицы, что у императорской четы были для этого причины сугубо личного характера. На выданье была их дочь – великая княгиня Мария Александровна. По обоюдному мнению царя и царицы, подходящей партией для неё мог быть принц Альфред герцог Эдинбургский, второй сын королевы Виктории и принца Альберта Саксен-Кобург-Готского.

Марии Александровне к тому времени было около двадцати. По обычаю, введённому Екатериной Великой, она сразу после крещения была пожалована орденом Святой Екатерины и обвязана розовыми лентами, так как по уставу, лента этого ордена имела светло-красный цвет. Отец и мать, как, впрочем, и братья, очень любили её. Она платила им взаимностью. Особенно доверительные и нежные отношения сложились у неё с отцом. Об этом, в частности, свидетельствует одно из его писем:

«Ее рождение, – писал он, – стало нашей радостью и счастьем… Когда она занимается в классной комнате, наши расписания не совпадают, и мы можем играть только изредка, но по воскресеньям она вся моя и мы непременно гуляем вместе… Вчера, когда пришло время, я не мог не отправить ей телеграмму о том, как думаю о ней и о наших прогулках».

Жена австрийского посла фрау Амалия фон Хаффнер, знавшая, наверное, все щепетильные тайны петербургского Двора, на одном из раутов поделилась с супругой лорда Лофтуса Эммой Марией Гревилл, что в детстве Марию за переваливающуюся походку в царской семье любовно называли Уточкой. У её братьев тоже были прозвища: у старшего Александра Александровича – Бульдожка или Мопс, у Владимира – Кукса. Сергей удостоился сразу двух – Сижик и Гега.

Домашним образованием Марии сначала занималась няня-англичанка Китти, прозванная на русский манер Екатериной Ивановной. А с пяти лет великую княжну воспитывала гувернантка Анна Фёдоровна Тютчева, старшая дочь великого поэта. Этот выбор для любимой дочери сделала царица, искренне полюбившая за многие достоинства Анну Фёдоровну, бывшую у неё с 1853 года фрейлиной.

К счастью для своей воспитанницы, Анна Фёдоровна была, пожалуй, одной из самых образованных представительниц прекрасного пола тогдашней российской столицы. Великолепное образование она получила в Мюнхенском королевском институте. Её отличали незаурядный ум, тонкая, чувствительная душа и сильный характер. Анна Фёдоровна искренне полюбила великую княжну. И с учётом особого положения своей воспитанницы сумела найти такие формы воздействия, которые позволяли ненавязчиво устранять недостатки её поведения.

Довольно скоро императрица заметила исключительный педагогический талант Анны Фёдоровны. Об этом она поделилась с мужем, который охотно принял её предложение поручить Анне Фёдоровне заботу о воспитании и своих сыновей Владимира и Сергея. Царские дети души не чаяли в своей воспитательнице, которая сумела развить как их интеллектуальный, так и духовный потенциал.

Повзрослевшая великая княгиня Мария Александровна отличалась привлекательностью и русской миловидностью, хотя по крови она более была немецкого происхождения.

Её знакомство с принцем Альфредом состоялось осенью 1868 года в немецком Гейдельберге. Через три года они встретились вновь в Дармштадте. На третий день его королевское высочество «бросился в атаку», предложив великой княжне руку и сердце. Эта стремительность и бесцеремонность в столь судьбоносном деле не понравились Марии Александровне.

Но неудача не сломила герцога Эдинбургского, который и не думал сдаваться. Он сумел убедить свою мать – королеву Викторию, обратиться с официальным посланием к российской императрице по поводу брака её сына и великой княжны.

Ответ незамедлительно был направлен в Лондон, из которого следовало, что выбор остаётся за великой княжной. Император полагал, что этот брак мог бы способствовать развитию межгосударственных российско-английских отношений. По всей видимости, он сумел найти нужные аргументы, чтобы склонить к этому свою любимицу. Летом 1873 года Мария Александровна вновь встретилась с принцем Альфредом в Дармштадте. На это раз принц получил её согласие выйти за него замуж.

Вскоре в Лондон со специальной миссией направляется особо доверенное лицо императора – шеф жандармов и начальник Третьего отделения граф Петр Андреевич Шувалов. Официальным поводом его миссии были консультации по вопросам политики Российской империи в Средней Азии.

Канцлер Горчаков подал царю идею, что именно под таким предлогом следовало командировать графа Шувалова и попытаться внушить королеве и её правительству мысль о вполне мирных намерениях российского императора в чувствительном для Великобритании регионе.

Неоднократные непринуждённые беседы Александра Михайловича с посланцем королевы дали ему основания утверждать, что любая активизация действий России на этом направлении была предметом особой заботы Форин-офиса.

В беседе с лордом Лофтусом канцлер Горчаков постарался донести до его сознания тот внешнеполитический принцип, который он многократно повторял своим иностранным коллегам и подчиненным сотрудникам Певческого моста:

– Прошу, милорд, заверить её королевское величество в том, что политика российского императора основывается как в Средней Азии, так и в других землях на таком безусловном правиле: «любое расширение территории государства ослабляет его могущество».

Пётр Шувалов

И улыбнувшись, он в своей мягкой манере, словно сообщает какую-то тайну, дал понять послу, что не далее, как сегодня, он получил от своего посла в Лондоне барона Ф.И. Бруннова депешу о готовности его высочества принца Альфреда герцога Эдинбургского посетить Санкт-Петербург с неофициальным визитом.

В том и заключалась пикантная тайна миссии графа Шувалова, чтобы конфиденциально довести до сведения королевы согласие императорской четы и их дочери на брак с герцогом Эдинбургским и желание видеть его в своей столице с визитом вежливости. По возвращении на родину, Пётр Андреевич, по совету канцлера, посетил лорда Лофтуса. После тривиальных слов вежливости он с радостным блеском в глазах сообщил:

– Вы знаете, excellency, я получил истинное наслаждение от того милостивого приёма, который мне был оказан её величеством королевой. И хотел бы просить Вас передать мою благодарность за то подчёркнутое внимание, которое мне было оказано правительством её величества…

С особым чувством удовлетворения хочу сообщить Вам, что государь император очень доволен результатами моей миссии и той «примирительной диспозицией», с которой правительство её величества приняло наши дружественные и мирные уверения в отношении политики российского императора в Средней Азии. Государь поручил мне категорически заверить её величество в том, что у него нет никаких намерений – захватить Хиву и расширить свои владения в Средней Азии. Тем не мене, хотелось бы верить, что правительство её величества встретит с пониманием возможные неконтролируемые события, которые вынудят нас принять неотложные военные меры.

Граф посчитал уместным в этой беседе также затронуть и другие темы, которые выходили за рамки его миссии. Он назвал «абсурдным и преувеличенным» пониманием в современной Европе того, что называется «Восточным вопросом» и политики России в отношении Турции.

Тоном, исключающим всякие сомнения, граф продолжил:

– Абсурдно, некорректно и не отвечающим действительности трактуется вымышленное желание Петра Великого якобы завладеть Константинополем. Каждый разумный человек в России разделяет убеждения, что возможное приобретение Россией Константинополя неизбежно и немедленно могло бы вызвать её потери в Европе.

Он только не добавил, не из чувства скромности, конечно, что почти слово в слово повторил мысль императора Александра II.

Завершая встречу, граф с чувством полного удовлетворения самим собой за проведённую беседу по вопросам, которые не входили напрямую в компетенцию руководимого им ведомства, сказал:

– Хочу заверить вас, милорд, что вопрос Средней Азии между Россией и Англией ныне определённо решён на предстоящие двадцать пять лет. А приближающаяся матримониальная связь между королевской и императорской семьями вселяет надежду на длительное и сердечное взаимопонимание между двумя государствами.

Лорд Лофтус оставался, как сфинкс, неподвижным, с непроницаемым взглядом. Чтобы показать гостю своё расположение, он иногда чуть улыбался, слегка изменяя линию, красиво обрисовывающую его губы.

Он-то знал, что королева и её Тайный совет имели другие виды на будущее развитие отношений Соединённого королевства с Российской империей.

В начале 1874 года начался ожидаемый визит в Санкт-Петербург герцога Эдинбургского. Ему был оказан сердечный приём. Улицы города были украшены флагами России и Великобритании. 23 января в Большой церкви Зимнего дворца состоялось бракосочетание великой княжны Марии с его королевским высочеством принцем Альфредом герцогом Эдинбургским.

Венчание проходило сначала по православному, а затем по англиканскому обряду. Великая княжна стала герцогиней Эдинбургской. Но она осталась православной. Мария Александровна получила от отца огромное приданное в 110 тысяч фунтов и ежегодное пособие в 20 тысяч фунтов.

В своей депеше в Лондон посол Лофтус сообщал:

«В Зимнем дворце был дан банкет в рассадку за столами, на котором присутствовало до 700 гостей. Я был удостоен чести сидеть напротив императора. Справа от меня был канцлер князь Горчаков, а слева – германский посол принц Ройс. Гости наслаждались бесподобным исполнением самых популярных арий итальянскими вокалистами Аделиной Патти, Албани и Николини. Невозможно описать восторг, который испытали присутствующие на этом банкете, завершившемся балом с участием не менее трёх тысяч человек. Я был удостоен чести танцевать с венценосной невестой. Бал длился до полуночи. Затем герцог и герцогиня Эдинбургские, сопровождаемые императором и членами его семьи, на специальном поезде отбыли в Царское село».

Через непродолжительное время после этого торжества англичанин имел честь получить аудиенцию его величества императора.

Возможность многократно видеть царя за время своей посольской миссии позволила ему достаточно хорошо изучить, в каком настроении в тот или иной момент пребывал российский император.

У сына Туманного Альбиона во время аудиенции не было ни капли сомнений, что ему представился вполне подходящий случай, чтобы возобновить свои поздравления в связи со счастливым событием, которое, как он выразился, «объединило королевскую и императорскую семьи».

– Я уверен, ваше величество, – сказал он, – что это создаст интимные, подлинно сердечные чувства дружелюбия между двумя народами.

В светло-голубых глазах императора отразилась тень каких-то сложных, непередаваемых чувств.

– Прошу вас, – сказал он с обаятельной улыбкой, – передать её величеству моё искреннее желание развивать дружеские отношения с Англией в интересах мира, цивилизации и гуманизма, а также мои заверения, что мы не проводим агрессивной политики в Средней Азии.

Сделав секундную паузу, царь продолжил:

– Что касается недавней экспедиции в Хиву, то осуществить её нас принудило противозаконное поведение хана в отношении торговых караванов, пересекающих его земли. Поэтому я полагал настоятельно необходимым положить конец грабежам и разбойничьим захватам.

– Да, ваше величество, – удачно вставил Лофтус, – я убеждён, что это войдёт яркой страницей в историю славы вашей империи и положит конец рабству в Хиве и соседних ханствах. Действительно, на мой взгляд, нет никаких других средств, чтобы покончить с практикой похищения людей, к которой в последние годы прибегают туркменские племена.

Далее император коснулся тех опасений, которые появились в английской прессе относительно продвижений России в направлении Индии.

– Эти опасения я считаю несостоятельными, – твёрдо заявил он. – Прошу сообщить правительству её величества, что меры, которые мы предпринимаем, чтобы понудить хивинского хана не допускать жестокого обращения с путешествующими торговцами, не должны волновать общественное мнение в Англии. У нас также нет намерений – проводить экспедицию против туркмен. Но если они будут атаковать русских поселенцев, то непременно стяжают последствия от своих действий.

В заключение беседы император тепло пожал руку Лофтуса и с мягкой улыбкой произнёс:

– По любому вопросу вы можете обращаться ко мне, – и любезно добавил, – я буду счастлив, принять вас всегда, когда вы найдёте это необходимым.

Глава 2
Канцлер князь Александр Михайлович Горчаков

Российский Генеральный штаб и Министерство иностранных дел всё чаще получали от генерал-губернатора Кауфмана сообщения о том, что в последнее время в ханствах Средней Азии значительно активизировались англичане. Особенно пристальное внимание они проявляли к Афганистану, настраивая его правителей против соседних с ним племён и против России. С другой стороны, они снабжали деньгами и современным оружием кокандцев и туркмен.

С помощью английских инженеров на севере Афганистана возводились форты и настоящие крепости.

Об этом знали в российском Генеральном штабе, но тщетно пытались разгадать причины английской активности в этом регионе. Посылали разведчиков из местного населения, чтобы проникнуть в тайны англо-афганских сооружений и военных мероприятий. Однако большинство из них не возвращались или, возвратившись, не могли толком рассказать ничего существенного. Они были до смерти запуганы. Их спутников, схваченных афганцами или англичанами, жестоко пытали, а затем бросали в гигантские котлы с кипящим маслом. Англичане не жалели никаких денег, чтобы, не дай Бог, Россия узнала о кратчайшем пути в Индию.

В одной из депеш в Лондон посол Лофтус писал:

«Россия при завоевании кочующего населения Средней Азии использует два фактора: силу и обольщение. Оба фактора действовали при завоевании киргизов и туркменов. Это создавало постоянную угрозу нашим индийским владениям. Против этого лучшим предохранителем является финансирование работ по укреплению границы между Россией и Афганистаном под протекторатом Англии… Хотя Александр II твёрдо меня заверял, что никакие события в Средней Азии не нарушат отношений с Англией. Но суверены исчезают, как и все смертные. И разве кто-то может отвечать за будущее?»

Канцлер Горчаков убеждал царя:

– Ваше императорское величество, Великобритания в ближайшее время будет наращивать свои усилия по обеспечению безопасности своих владений в Индии. К такому выводу я прихожу в результате бесед с лордом Лофтусом и на основании сведений, полученных от посла Бруннова из Лондона. Британский кабинет опасается нашего возможного продвижения на юг Средней Азии и предпринимает против этого все доступные ему меры.

Доверие императора к своему канцлеру, князю Горчакову, чья родословная линия восходила от потомков Ярослава Мудрого, было безусловным. Князь верноподданническими чувствами и искусством тонкого, но, где это было необходимо для интересов страны, непреклонного дипломата, завоевал у государя непререкаемый авторитет.

Александра II не смутил даже разразившейся в северной столице скандал, связанный с именем Горчакова.

Причиной скандала была любовная страсть, вспыхнувшая у почти семидесятилетнего канцлера к молодой красавице Надежде Сергеевне, которая была младше его на сорок один год, и являлась к тому же женой его внучатого племянника Владимира Николаевича Акинфова. Ко времени скандального адюльтера со своей родственницей Александр Михайлович был вдовцом уже десять лет.

В сорокалетнем возрасте князь Горчаков женился на овдовевшей Марии Александровне Мусиной-Пушкиной. Она в тридцать семь лет потеряла мужа. По материнской линии московская красавица Мария Александровна была внучкой князя Александра Михайловича Урусова, к которому благоволил государь Николай I. Бывая в Москве, император заезжал в гостеприимный дом своего тайного советника, под чьим руководством велось строительство Большого театра и Дворца в Московском Кремле.

Князь Александр Горчаков

Частым гостем в этом доме весной 1827 года бывал Александр Сергеевич Пушкин, которого не оставила равнодушным красота княжны Марии. Её двоюродный брат Д. Соломирский приревновал к ней Пушкина и вызвал его на дуэль. Только усилиями секундантов удалось примирить дуэлянтов.

Кстати сказать, Александр Сергеевич был однокашником и другом Горчакова по Царскосельскому лицею. Руке Пушкина принадлежит набросок профильного портрета лицеиста Горчакова, курносого, с нависающей над высоким лбом чёлкой и в круглых очках. Поэт посвятил ему несколько проникнутых тёплым товарищеским чувством стихотворений.

В «Послании к Горчакову» Пушкин называет его:

 
Питомец мод, большого света друг,
Обычаев блестящий наблюдатель…
А завершает «Послание» такими словами:
… О ты, харит любовник своевольный,
Приятный льстец, язвительный болтун,
По-прежнему остряк небогомольный,
По-прежнему философ и шалун.
 

В другом стихотворении «19 октября» (1925 года) Пушкин напишет о своей неожиданной встрече с князем после долгих лет разлуки:

 
Ты, Горчаков, счастливец с первых дней,
Хвала тебе – фортуны блеск холодный
Не изменил души твоей свободной:
Всё тот же ты для чести и друзей.
Нам разный путь судьбой назначен строгой;
Ступая в жизнь, мы быстро разошлись:
Но невзначай проселочной дорогой
Мы встретились и братски обнялись.
 

Влюблённого до корней своих волос в Марию Александровну Мусину-Пушкину князя Горчакова не смутило ни то, что у неё была дочь и четверо сыновей, ни то, что ему пришлось выйти в отставку и покинуть дипломатическую службу (он был в это время советником посольства в Вене – авт.). Позже родственники жены помогли ему возобновить карьеру дипломата.

Через одного из пасынков князя Горчакова – графа Александра Ивановича Мусина-Пушкина, проходит линия литературной связи от «солнца русской поэзии» до Льва Толстого. В юности граф Александр часто играл с другим графом – с Лёвой Толстым. Великий писатель вывел его в образе Серёжи Ивина в повести «Детство». Вспоминая свои детские ощущения, Лев Николаевич писал: «Его оригинальная красота поразила меня с первого взгляда. Я почувствовал к нему непреодолимое влечение. Видеть его было достаточно для моего счастия; и одно время все силы души моей были сосредоточены в этом желании. Все мечты мои во сне и на яву были о нем: ложась спать, я желал, чтобы он мне приснился; закрывая глаза, я видел его перед собою и лелеял этот призрак, как лучшее наслаждение».

У Александра Ивановича Мусина-Пушкина сложилась блестящая военная карьера. Он был последовательно начальником дивизии, командиром армейского корпуса, командующим войсками одесского военного округа, а в 1901 году удостоен высшей награды Российской империи – ордена Святого Андрея Первозванного.

Отношения Горчакова с детьми Марии Александровны были безоблачными и ничуть не омрачали их семейную жизнь.

После её неожиданной смерти канцлер в течение десяти лет терпеливо нёс тяжёлую долю вдовца, имея двоих собственных уже повзрослевших сыновей.

Но вдруг у стареющего князя вспыхнула любовь к цветущей своей красотой Надежде Акинфовой. Сыновья устраивали ему сцены. Разругавшись, уезжали из дома, пытаясь вином залить позор, о котором судачил весь Петербург.

Мужу соблазнительницы Владимиру Николаевичу было известно о порочной связи жены и двоюродного дяди. Но, будучи человеком слабохарактерным и не чуждым карьеристских устремлений, он делал вид, что ничего не происходит и никаких сцен ревности любовникам не закатывал.

Многие в свете утверждали, что его «лояльность» по отношению к жене-изменнице была награждена избранием «рогоносца» предводителем дворянства родной ему Владимирской губернии и придворным званием камер-юнкера.

Горчаков не скрывал своей любви к родственнице, которая чувствовала себя хозяйкой в его доме. Любители посудачить в свете на темы, волнующие кровь, называли её не иначе, как «всесильная Надин».

Надежда Акинфова

Министр внутренних дел Петр Валуев после одного из приёмов в доме князя записал в своём дневнике: «Вечером был на рауте у кн. Горчакова. Гостей принимала г-жа Акинфоева (так написано в дневнике – авт.), и кн. Горчаков при входе дам с нею незнакомых говорил: «Моя племянница». Дипломатические сердца тают. Кн. Горчаков не на шутку влюблён в свою племянницу».

Некоторые литературоведы полагают, что Надежда Сергеевна вдохновила Фёдора Ивановича Тютчева, не раз становившегося жертвой женских прелестей, написать прекрасное стихотворение «Как летней иногда порою…», в котором есть строки, содержащие легко читаемые намёки и позволяющие представить её образ:

 
При ней и старость молодела,
И опыт стал учеником,
Она вертела, как хотела,
Дипломатическим клубком.
И самый дом наш будто ожил,
Ее жилицею избрав,
И нас уж менее тревожил
Неугомонный телеграф.
Но кратки все очарованья,
Им не дано у нас гостить,
И вот сошлись мы для прощанья, —
Но долго, долго не забыть.
Нежданно-милых впечатлений,
Те ямки розовых ланит,
Ту негу стройную движений
И стан, оправленный в магнит,
Радушный смех и звучный голос,
Полулукавый свет очей,
И этот длинный тонкий волос,
Едва доступный пальцам фей.
 

Читателю, вероятно, будет интересно узнать, как развивалась далее эта любовная интрига?

Чтобы самому догадаться об этом, достаточно вспомнить слова из арии герцога Мантуанского в опере Джузеппе Верди «Риголетто», которые в русском переводе звучат так: «Сердце красавиц склонно к измене и к перемене, как ветер мая…»

Надежда Сергеевна не устояла перед чарами и молодостью отпрыска императорского дома – его высочества князя Николая Максимилиановича Романовского, герцога Лейхтенбергского.

Затухающая в Петербурге сплетня вокруг имени канцлера и его молодой пассии на сей раз своё змеиное жало направила против потомка двух императоров. Герцога Лейхтенбергского называли так, потому что его мать Мария была любимой дочерью Николая I и пасынка Наполеона – сына Евгении Богарне.

Герцог Николай Лейхтенбергский

Великий князь был младше Надежды Сергеевны на четыре года. Он отличался приятным обликом и изысканными манерами. Близкий к цесаревичу Александру Александровичу князь В.П. Мещерский, издававший газету «Гражданин», так описал внешность герцога: «Росту он был выше среднего, лицо бледное, волоса почти тёмные, много изящного и нарядного в манерах и в сложении, и в лице приветливость и оживление; в движениях что-то медленное и небрежное».

Великий князь отнюдь не был прожигателем жизни. «По внутреннему своему миру, – писал В.П. Мещерский, – он был образован, любознателен, восприимчив и предпочитал свою собственную домашнюю жизнь придворной».

Царь высоко ценил его качества, наделив своего племянника множеством обязанностей. Любимым из них для герцога было президентство в Императорском Санкт-Петербургском минералогическом обществе, что отвечало и его научным интересам. Он много занимался исследованиями в области химии и кристаллографии минералов и горных пород, участвовал в научных экспедициях по центральным губерниям России и Уралу. Им опубликован на эти темы ряд серьёзных научных работ. Один из найденных им минералов в его честь носит название лейхтенбергит.

Долгое время плотные завесы тайны окутывали любовную связь герцога и «всесильной Надин». Они удачно использовали чрезмерную занятость делами канцлера и то, что Горный департамент находился на Дворцовой площади, в здании Главного штаба. По счастливой случайности здесь же располагалась и казённая квартира Александра Михайловича Горчакова. Удачно распутывавший злонамеренные происки недругов России на внешнеполитической арене, князь узнал о сопернике лишь спустя четыре года, когда герцог заявил о своём желании жениться на Надежде Сергеевне.

Для канцлера это было потрясением, равносильным шоку от разорвавшегося рядом снаряда.

Но сильный характером Горчаков сумел справиться с мучившими его переживаниями и не только простить измену своей любимой, но даже хлопотать перед императором о разводе Надежды Сергеевны с мужем, чтобы она имела возможность выйти замуж за герцога Лейхтенбергского.

Уговорить мужа согласиться на бракоразводный процесс и, чтобы он взял на себя вину о якобы совершённом им прелюбодеянии, удалось лишь, выплатив ему 120 тысяч рублей (огромная по тем временам сумма). Кроме того, пришлось подкупить и двух свидетелей.

Дальнейшая судьба любовников заслуживает своего захватывающего романа с трагическими перипетиями. Весь царский двор восстал против их женитьбы. Они решают выехать из России. Но последовал секретный запрет: «всесильной Надин» не выдавать паспорт для поездки за границу. Положение усугублялось тем, что Надежда ожидала ребёнка. Наконец, не без помощи канцлера она получает паспорт и выезжает из страны.

Через месяц герцог тайно пересекает границу. Его выезд был необходим, чтобы записать новорожденного на его имя. Но негласное вето, наложенное императором на процедуру развода госпожи Акинфовой, не позволяло оформить всё законным образом. Начинаются мытарства влюблённых по Европе, пока великий князь Николай Лейхтенбергкский не получил от своей тётки в наследство небольшое поместье Штайн в Баварии. Зарегистрировать брак им удалось в Женеве лишь спустя одиннадцать лет после начала любовной драмы. В 1878 году после смерти матери герцога – великой княгини Марии Николаевны, император разрешил развод Надежде Акинфовой.

В это время груз сложнейших международных проблем, как на Европейском континенте, так и в Азии, навалился на хрупкие плечи стареющего канцлера. Шло постепенное освоение Россией территорий в Средней Азии.

Горчаков убеждал царя в необходимости вести дело к миру в конфликте с Бухарским эмиратом. Англичане, пользуясь временным влиянием на эмира, настаивали на продолжении выгодного им конфликта. Канцлера поддерживал и назначенный генерал-губернатором Туркестана генерал-адъютант Константин Петрович фон Кауфман.

В Европе назревало противостояние между Пруссией и Францией. Отто фон Бисмарк, ставший канцлером в 1867 году, сумел по итогам австро-прусско-итальянской войны навязать австрийцам мирный договор, по которому к Пруссии отошли Гессен-Кассель, Нассау, Ганновер и Франкфурт-на-Майне. А по итогам завершившейся три года до этого войны с Данией Пруссия присоединила Шлезвиг-Гольштейн. Столь значительное усиление своего северо-западного соседа весьма обеспокоило Францию.

В назревавшем конфликте Горчаков стремился занять нейтральную позицию. Он отдавал должное той линии, которой придерживался Бисмарк во время восстания в Польше в 1863 году. Тогда из всех европейских держав только Пруссия оказала поддержку России.

Возглавлявший прусское правительство Бисмарк направил в Петербург генерала фон Алфенслебена для подписания двухсторонней конвенции о сотрудничестве в подавлении восстания. Когда Англия, Австрия и Франция выступили с коллективным демаршем в пользу поляков, канцлер Горчаков решительно заявил, что происходящее в Российской империи – это её внутреннее дело, и она сделает всё возможное для восстановления порядка.

Канцлер хорошо понимал, что в тех условиях западные державы воевать за интересы польских повстанцев не будут, их антироссийские демарши сведутся лишь к демонстрации недовольства и отчётливо выявят расстановку сил в Европе.

Ведя дело к отмене Парижского договора, Горчаков стремился заручиться поддержкой Берлина. По предварительной договорённости между российским и прусским канцлерами летом и осенью 1866 года в Петербурге побывали с визитами генерал-адъютант прусского короля Мантейфель и прусский кронпринц Фридрих (неформально его называли «Фрицем»). Стороны договорились о том, что Петербург не будет препятствовать созданию Северо-Германского союза во главе с Пруссией, а Берлин поддержит Россию в отмене ограничительных статей Парижского трактата.

Ещё одной головоломной проблемой для канцлера Горчакова стала судьба Аляски. Её продажу предложил в своей депеше, поступившей в министерство иностранных дел в сентябре 1866 года, российский поверенный в делах в Вашингтоне Эдуард Андреевич Стекль. Он утверждал, что уступка Русской Америки предоставит реальную возможность правительству сосредоточить все свои средства, которые в течение многих лет впустую тратились на колонии в Северной Америке, на развитие Восточной Сибири и российских поселений на Амуре.

Стекль настаивал на том, что этим шагом Россия исключит в будущем какую-либо возможность столкновений с США, поскольку дальнейшая экспансия США в Северной Америке неизбежна и что никто ее от этого не сможет остановить.

«Наша роль заключается в доминировании над Востоком. Роль Соединённых Штатов заключается в осуществлении абсолютного контроля над американским континентом», – писал он Горчакову.

Стекль предлагал даже бесплатно передать Аляску Соединённым Штатам, если их правительство откажется платить за неё. На это он получил категоричный ответ Александра II:

«Прошу не говорить ни единого слова об уступке без компенсации. Считаю опрометчивым подвергать соблазну американскую алчность».

Идею о продаже Аляски перед Крымской войной в секретной записке высказывал императору Николаю I генерал-губернатор Восточной Сибири Николай Николаевич Муравьев. Он на практике убедился, сколь сложно управлять дальневосточными территориями, не имея развитых дорог и оперативных средств связи. У России не было флота, способного конкурировать с английским.

Генерал-губернатор аргументировал свои соображения необходимостью укреплять позиции России в Приамурье, а также на острове Сахалин. К российским заокеанским владениям проявляли интерес Великобритания через свои поселенческие колонии в Канаде, которые граничили с Аляской, а также набирающие силу Соединённые Штаты Америки.

Английская эскадра чуть было не захватила форт Петропавловск на Камчатке во время Крымской войны. Лишь принятые предварительные меры генерал-губернатором по его укреплению, героизм небольшого отряда казаков и жителей Петропавловска помогли отстоять его.

Предложение генерал-губернатора было изучено комиссией с участием великого князя генерал-адмирала Константина Николаевича и правления Российско-Американской компании, которая был создана специальным указом Павла I для ведения торгово-промышленной деятельности на Аляске. Её управление первоначально находилось в Иркутске, затем переехало в Санкт-Петербург. На далёком полуострове проживала небольшая русская колония (около 800 человек), которая занималась пушным промыслом. Российско-Американская компания скупала пушнину и снабжала жителей колонии продовольствием и другими товарами. Постепенно зверь с уникальным мехом – калан – стал исчезать. Компания начала терять прибыль. Освоение природных ресурсов заморских территорий в ту пору не производилось. Никто тогда и предположить не мог, какие несметные сокровища находятся в недрах этих территорий. В российском министерстве финансов нашлись сторонники идеи продажи Аляски.

В сентябре 1866 года министр финансов Михаил Христофорович Рейтерн подаёт записку на высочайшее имя, в которой обосновывал принцип строжайшей экономии государственных средств. Он особо подчеркнул, что для осуществления проводимых в империи реформ, необходим трёхлетний иностранный заём по 15 млн. рублей ежегодно. Продажа Аляски позволила бы получить немалую часть суммы и избавила бы государственную казну от ежегодных дотаций Российско-Американской компании в 200 тысяч рублей серебром.

И вроде бы случайно, в это время подоспела депеша Э. Стекля канцлеру Горчакову о целесообразности сделки с Соединёнными Штатами. Аналогичную записку канцлер получает и от главы Морского министерства – вице-адмирала Николая Карловича Краббе.

Предложение поддержал и великий князь Константин Николаевич.

Стекль был вызван в Санкт-Петербург. Александр II проводит в парадном зале Министерства иностранных дел «секретное заседание» с участием вышеназванных персон для обсуждения судьбы Аляски. Все единогласно высказываются за продажу Русской Америки. Таким образом, её будущее было предрешено.

Посол России в США Эдуард Стекль

Договорились и по цифре – минимальная сумма, за которую Российская Империя была готова уступить свои заморские владения, составила 5 миллионов долларов золотом.

Получив необходимые инструкции, Эдуард Стекль в начале марта убывает в Вашингтон. По дороге он серьезно заболел и почти месяц провёл в постели. Тем не менее, он продолжал вести переговоры с американскими политиками, и прежде всего, с госсекретарем США Уильямом Стьюардом. Помогала Стеклю в работе его супруга Элизабет Говард. Она была американкой. И вполне разделяла интересы своего мужа в том, что касалось миллионов долларов.

После выздоровления Стекль направился с визитом к госсекретарю. Они были давно друг с другом на короткой ноге. И предстоящая сделка сулила обоим определённый выигрыш: кому-то политический, а кому-то финансовый. Как всегда одетый с иголочки, в тёмном смокинге и светлой манишке, с ослепительным воротничком и бабочкой, временный поверенный предстал пред очами государственного секретаря.

Уильям Стьюард занимал внушительный кабинет, большие окна которого были плотно завешаны тяжёлыми шторами, словно хозяин опасался, как бы произнесённое здесь слово не вылетело наружу. Всем своим обликом он походил на зловещую птицу. Скошенный лоб, резкий нос с горбинкою, плотно сжатые губы, небольшой подбородок и седая шевелюра.

После взаимного рукопожатия и принятого в Соединённых Штатах короткого приветствия, Стекль самодовольно произнёс:

– Могу обрадовать вас, сэр: я свою миссию выполнил. Теперь очередь за вами.

Все, кто был близко знаком с этим приятной наружности дипломатом, вначале попадали под обаяние его мягкой улыбки и вкрадчивой жестикуляции. Его умение обволакивать собеседника своей манерой говорить, пристально, почти не мигая смотреть на него, улыбаться, понуждало не сомневаться, что он не имеет никаких злонамеренных мыслей. А между тем, Стекль являл собой весьма и весьма опасного противника. Когда его глаза с зеленоватым оттенком начинали бегать, – а бегали они как-то по-особому, словно дикий зверь, загнанный в угол, – его собеседнику, даже обладателю крепких нервов, становилось не по себе.

Уильям Стьюард

Не давая госсекретарю завладеть инициативой в разговоре, Стекль поспешил добавить:

– Если ваше правительство готово выплатить Российской империи более семи миллионов долларов, то Русская Америка будет ваша…

Стекль произнёс эту цифру с видимым удовольствием. Он намеренно назвал сумму, превышающую ту, которая была согласована с российским императором, потому что хорошо знал местную практику, которая непременно потребует дополнительных расходов, необходимых на подкуп конгрессменов. Он не забыл и о своём личном интересе и интересе госсекретаря.

Уильям Стьюард слушал Стекля с гордо непроницаемым видом. Он воспринимал его слова со смешенными чувствами. У них сложились приятельские отношения ещё с того времени, когда Стьюард был сенатором, а Стекль – начал работать в посольстве десять лет назад. У них друг от друга не было никаких секретов. Стекль хорошо знал, что госсекретарь также, как и президент Джон Адамс, был последовательным сторонником распространения влияния Соединенных Штатов на обе Америки.

Однако, слушая его, госсекретарь думал о том, как добиться от конгресса выделения крупной суммы его правительству. Это было делом довольно трудным в условиях разорённой страны после гражданской войны между Севером и Югом и серьёзного политического кризиса из-за произошедшего год назад убийства президента Авраама Линкольна.

– А русский царь не согласится продать Русскую Америку за меньшую сумму? – попытался он поторговаться.

– Ну, что вы, сэр, – готовый к подобному повороту их разговора и, зная прижимистость Стьюарда, возразил Стекль. – Я вам до моей поездки в Санкт-Петербург говорил о труднейшем финансовом положении России. Канцлер Горчаков поручил мне добиться в переговорах с вами, чтобы ваше правительство также взяло на себя долги совместной Российско-Американской компании.

Госсекретарь задумался. Он предложил гостю сигару. Сам закурил. Насладившись первой затяжкой, удовлетворённо проговорил:

– Дайте мне время на размышления, Эдвард. Я должен на это получить согласие своего президента…

На следующий день он тайно сообщил российскому дипломату, что президент готов запросить у конгресса 7 миллионов 200 тысяч долларов золотом для обговорённой сделки.

Стекль приступил к переговорам с конгрессменами и представителями прессы, которые могли бы оказать влияние на выделение необходимых средств и утверждение соответствующего договора. При этом он не скупился выплачивать им «как вознаграждение» немалые суммы из денег, которые по распоряжению царя ему были выделены «на известное употребление» в размере 165 тысяч долларов.

В Америке это называлось тогда и по-прежнему называется сегодня таким, казалось бы, безобидным словом, как лоббирование, которое в действительности камуфлирует криминальный смысл слова взятка.

Оставалась убедить сенаторов в необходимости покупки Русской Америки. Но рассказывать американскому парламенту о выгодах покупки никто не хотел – сумма в 7 миллионов 200 тысяч была довольно чувствительной.

Когда из Петербурга Эдуарду Стеклю пришёл окончательный текст договора, было уже около полуночи. Он немедленно прибыл с полученным документом к госсекретарю, зная, что тот стремился ратифицировать договор в конгрессе до начала весенних каникул. Уильям Стьюард срочно вызвал в государственный департамент всех необходимых для подписания документов чиновников и политиков.

Но в ходе дебатов в конгрессе для одобрения договора всё равно голосов не хватало. Часть конгрессменов была настроена против покупки новых территорий. Кто знает, насколько искренними были их утверждения? Возможно, они исходили из принципа, что изменение их позиции будет должным образом оплачено.

В прессе начался настоящий ураган. Чтобы его успокоить и найти самый убедительный аргумент для несговорчивых конгрессменов, Стекль приступил к дополнительному «вознаграждению». В газеты просочились сведения, будто бы ему пришлось потратить на это около 400 тысяч долларов. Утверждалось, что парламент США будто «был куплен русским дипломатом». Хотя, впрочем, по мнению некоторых корреспондентов, примерно половина этой суммы оказалась в его личном кармане.

В ходе дебатов в сенате по вопросу ратификации договора сенатор Самнер в своей речи предложил назвать покупаемую территорию «Аляской». Американская пресса подхватила это название, но ироничные корреспонденты прозвали приобретённые территории «холодильником Стьюарда», «глупостью Стьюарда» или «Джонсоновский зоопарк белых медведей».

Договор между Россией и США о продаже Аляски за 7 млн. долларов 200 тысяч золотом был подписан 18 (30) марта 1867 года. Эдуард Стекль получил чек на сумму в 7,2 млн. долларов, выплаченную казначейством США. Таким образом, за эту сумму была продана территория площадью 1519 тыс. кв. км, или менее, чем по 5 центов за гектар. Небезынтересным будет заметить, что, к примеру, трехэтажное здание окружного суда в центре Нью-Йорка обошлось казначейству штата дороже, чем Аляска американскому правительству.

Долгое время в России циркулировали слухи, будто бы эти деньги бесследно исчезли. На самом деле, большая часть денег была потрачена на закупку железнодорожной техники в Англии, а также технологий и принадлежностей для Московско-Рязанской, Рязанско-Козловской и Курско-Киевской железных дорог. Оставшиеся 390 243 рублей 90 копеек поступили наличными в Министерство финансов.

Сведения об этой сделке просочились в Петербург. Эдуарда Стекля стали обвинять в прессе, что он за американские взятки «надоумил царя-батюшку и канцлера Горчакова распродать русские земли». В апреле 1868 года петербургская газета «Голос» писала:

«Продажа за бесценок американцам Аляски – это позор и забвение памяти наших первопроходцев. Мы не можем отнестись к подобному невероятному слуху иначе, как к самой злой шутке над легковерием общества… Неужели трудами Шелихова, Баранова, Хлебникова и других, самоотверженных для России людей, должны воспользоваться иностранцы?»

Травля в обществе Эдуарда Стекля стоила ему дипломатической карьеры. Через год он был вынужден уйти в отставку. Но император Александр II отблагодарил его премией в 25 тысяч рублей, ежегодной пенсией в 6 тысяч рублей и награждением орденом Белого орла. Известна фраза императора в отношении Стекля: «За все, что он сделал, он заслужил особое «спасибо» с моей стороны».

Но в дальнейшем всё-таки ему было отказано пребывание на российской государственной службе. Как утверждает известная пословица – «нет дыма без огня». В Соединённых Штатах Америки в начале прошлого века были обнаружены документы, которые свидетельствуют о получении Эдуардом Стеклем крупных сумм золотом в «Риггс бэнк» (Riggs Bank).

Продажа Аляски не решила финансовых проблем российского государства. Но, по мнению канцлера, она избавила страну от будущих неминуемых столкновений с её могущественными соперниками, что потребовало бы не только денежных, но, самое главное, и человеческих потерь. А последствия были бы непредсказуемые. Этот внешнеполитический акт вполне вписывался в концепцию Горчакова, гласящую, что «любое расширение территории государства ослабляет его могущество».

Понимая, что незавершенность проводимых в государстве реформ потребует значительных финансовых ресурсов, Горчаков в меру своих сил пытался ограничить желания кругов, близких к Генеральному штабу, добиться новых приобретений в Средней Азии.

Военных стимулировали к этому российские предприниматели, желавшие получить новые рынки сбыта своих товаров и доступ к закупкам высококачественного среднеазиатского хлопка. До этого им приходилось из Северной Америки завозить хлопок, производимый рабским трудом.

– Ваше величество, – в который раз князь во время утренней аудиенции при обсуждении международных событий повторял императору свой тезис, – для нашей безопасности, будь то на Востоке, или в Европе, мы приходим к одному выводу – ради своего могущества на внешней арене и в интересах народов, заботу о которых Провидение возложило на ваше августейшее величество, а также в интересах мира и общего равновесия, наипервейший долг России есть завершение внутренних преобразований. От этого зависит будущее России и всех славянских народов.

Этим аргументом, казавшимся ему наиболее убедительным, канцлер рассчитывал побудить императора урезонить амбиции военных кругов.

За почти двадцатилетнюю службу в должности канцлера Горчаков хорошо изучил вкусы и предпочтения своего государя. Он всякий раз являлся на утренние визиты к нему тщательно выбритым, благоухающим тонкими французскими духами, в безупречном фраке, с орденами Святого Александра Невского, Святого Владимира и алмазными подвязками ордена Святого апостола Андрея Первозванного.

Императору импонировало изысканное красноречие своего канцлера. Он высоко ценил знание им до тонкостей всех перипетий международной политики иностранных государств и его умелые внешнеполитические комбинации.

Будучи эстетом, Горчаков и к своей деятельности относился как к искусству. Поэтому в международных отношениях он стремился к гармонии. Добиться же гармонии в полифонии международных отношений является делом исключительной сложности. Канцлеру приходилось добиваться определённого контрапункта, казалось бы, не сочетаемых политических интересов великих держав с интересами Российской империи. Он точно уловил момент в расстановке международных сил для отмены Парижского трактата, подписанного в Париже 18/30 марта 1856 года. Как известно, этот документ «ограничивал верховные права России в Чёрном море» (она обязана была сократить свои морские силы «до самых малых размеров»).

После франко-прусской войны Франция была разгромлена. Великобритания в тот момент находилась в определённой изоляции.

Австро-Венгрия, поигравшая недавно войну Пруссии, без поддержки Франции не рискнула бы начать войну против России.

Как, впрочем, и Османская империя, не могла выступить против неё в одиночку, поскольку была охвачена глубоким кризисом из-за экономических проблем и нарастания национально-освободительных устремлений на Крите (остров в то время назывался Кандия – авт.) и на Балканском полуострове.

В конце лета 1866 года повстанцы на Крите выдвинули требование о присоединении к Греции. Петербург предложил западным державам поддержать кандиотов (так в тот период называли жителей Крита – авт.). Но Лондон и Париж отклонили это предложение. Турки подавили восстание.

В сложившейся обстановке только Берлин в силу собственных интересов поддерживал Петербург. Горчаков понимал, что надо было действовать решительно. Но против намерений канцлера высказали возражения некоторые деятели внутри страны. Министр внутренних дел Александр Егорович Тимашев назвал их «мальчишеским бахвальством». Военный министр Дмитрий Алексеевич Милютин предлагал ограничиться только заявлением об отмене нейтрализации Чёрного моря, но не касаться вопросов о принадлежности Южной Бессарабии и демилитаризации Аландских островов.

Внешнеполитический барометр канцлера показывал «ясно». В итоге дискуссий его точка зрения была принята государем и положена в основу известного циркуляра Горчакова русским послам при правительствах государств-участников Парижского договора, прокламировавшего выход России из Парижского трактата и восстанавливавшего мировой престиж России.

Проведённая в Лондоне весной 1871 года международная конференция после убедительной аргументации российского посла Ф.И. Бруннова на основе указаний Горчакова, всё-таки признала положения, выдвинутые его циркуляром.

Ближайший помощник канцлера Александр Жомини писал по этому поводу:

«Не было случая, чтобы договор был мирно похоронен спустя 15 лет после его подписания».

Это был безусловный успех российской внешней политики.

Фёдор Иванович Тютчев откликнулся стихами на это важное для авторитета России событие:

 
Да, вы сдержали ваше слово:
Не двинув пушки, ни рубля,
В свои права вступает снова
Родная русская земля —
И нам завещанное море
Опять свободною волной,
О кратком позабыв позоре,
Лобзает берег свой родной.
 

За эти достижения император высочайшим указом пожаловал князю А.М. Горчакову, с нисходящим его потомством, титул светлости.

Горчаков напрасно возлагал большие надежды на «европейское равновесие», чтобы закрепить те успехи российской внешней политики, которые наметились после его циркуляра.

Каждая из европейских держав, внешне сохраняя приверженность договорённостям с Россией по тем или иным вопросам, на практике действовала в сугубо эгоистических целях.

Так было всегда и, как известно, так продолжается и в наши дни.

Горчаков считал Францию постоянным и стабильным партнёром России. Об этом он писал в своих закрытых докладах, адресованных императору.

В инструкции новому послу России в Париже князю Н.А. Орлову он указывал на мотивы, которые определяют стремление Российской империи к «согласию с Францией». Две страны, говорилось в письме, вовсе не имеющие неизбежно враждебных интересов, и имеющие, напротив, много схожего, могли и должны были найти взаимную выгоду в согласии, которое способствовало бы их безопасности, их процветанию и поддержанию разумного равновесия в Европе. «Подобные принципы, – подчеркнул канцлер, – имеют постоянный характер. Они выше всех превратностей».

Схожие мысли он высказывал и в своих беседах с послом Франции. Генерал Ле Фло (полное имя Адольф Эммануэль Шарль Ле Фло) своей внешностью отнюдь не напоминал героев новелл Ги де Мопассана и Эмиля Золя. Скорее он походил своей плешивой головой, плебейским носом, жидкими бакенбардами, седыми усами и подстриженной бородкой на провинциального почтмейстера. В его политической карьере перед вторым назначением главой дипломатической мисси в России были должности военного министра в правительстве и депутата Национальной ассамблеи. Хотя на этих должностях он пробыл непродолжительное время.

– Уверяю вас, генерал, – говорил Горчаков ему перед подписанием в июне 1874 года двустороннего российско-французского договора о торговле и мореплавании, – если бы французская империя считалась с нами, она избежала бы тех бедствий, которым она подверглась. Подписанием этого договора мы укрепим традиционные связи, существующие между нами. Как на континенте, так и на морях между Россией и Францией не существует никаких разногласий. Это является залогом и надежной основой упрочения их дальнейшего сближения. По отношению к Франции наш августейший монарх сохраняет доброжелательные чувства. Прошу передать вашему правительству, что Франция всегда рассматривалась его кабинетом как главный элемент всеобщего равновесия. И у нас нет никакого повода отказываться от этой традиции.

Другим спектром интересов светлейшего князя в этот период было укрепление связей между монархами России, Австро-Венгрии и Германии. С его точки зрения, союз трёх императоров позволил бы обеспечить европейскую безопасность и ограничить стремление Великобритании к гегемонии на континенте и мире в целом.

Объединение Германии, осуществленное «железом и кровью» министром-президентом Пруссии Отто фон Бисмарком, который, чтобы польстить Горчакову, называл себя его «учеником», заставило светлейшего князя подумать над тем, как найти способ нейтрализации дальнейших агрессивных планы тевтонцев.

Горчаков сумел убедить российского императора и своих коллег – министров иностранных дел Австро-Венгрии, Германии и Франции пойти на создание новой европейской архитектуры, которая бы отвечала их интересам и содействовала общей безопасности.

Для осуществления своих планов ему предстояло минимизировать неприязнь Александра II к Австрии, предавшей Россию во время Крымской войны, и попытаться исключить наметившееся по инициативе Бисмарка сближение Пруссии и Австрии.

К этому времени на политическом небосклоне Габсбургской империи начала восходить звезда граф Дьюла Андраши. Его отношение к России сформировалось в период событий 1848 года, когда он сражался в рядах восставших (его даже приговорили к повешению, но он успел бежать за границу: вначале в Константинополь, затем в Париж). Амнистия 1857 года позволила ему вернуться в Венгрию. Он принёс присягу верности императору Францу Иосифу I и вновь активно включился в политическую жизнь.

В результате подъёма национального движения австрийская монархия вынуждена была пойти на уступки Венгрии, которая грозила выйти из повиновения. В 1867 году Австрия была преобразована в дуалистическую Австро-Венгерскую монархию.

Произошедшие события выдвинули графа Андраши в ряды весьма влиятельных политиков: он становится премьер-министром Венгрии, но не изменил своего антироссийского настроя. Через четыре года граф получает пост министра иностранных дел Императорского двора.

Это был человек пассионарной натуры, с несомненной харизмой и внешностью франтоватого брюнета, любившего щегольнуть ярким национальным военным мундиром. Такие мужчины не оставляют равнодушными сердца романтически настроенных женщин. Поэтому далеко не случайно супруга австрийского посла Амалия фон Хаффнер поведала одной из фрейлин императрицы Марии Александровны о людской молве, которая сплела легенду о романе графа Андраши с императрицей Австрии и королевой Венгрии Елизаветой, женой Франца Иосифа I, известной как Сисси.

Её образ и необычная, полная романтики и трагедии жизнь вдохновила многих литераторов, живописцев и кинематографистов.

Амалия фон Хаффнер, по-женски завидовавшая очаровательной Сисси, рассказывала фрейлине историю любви австрийского императора и баварской принцессы, абсолютно уверенная в том, что она слово в слово будет передана царице.

– Вы знаете, милая Катенька, – пряча лукавую улыбку, говорила Амалия, – двадцатитрёхлетний император Франц Иосиф пленился красотой пятнадцатилетней Сисси, когда вся её семья по приглашению Габсбургов находилась в их летней резиденции. Императору прочили в жёны принцессу Баварскую Елену, старшую сестру Сисси. Но, увидев Сисси, Франц Иосиф заявил матери, что женится на принцессе Елизавете, а не на Елене. Спустя несколько месяцев, по словам фрау фон Хаффнер, украшенный цветами корабль доставил по «прекрасному голубому» Дунаю счастливых жениха и невесту из Баварии в Вену. Госпоже фон Хаффнер посчастливилось присутствовать на их венчании.

– Мне показалось, – произнесла она уже с искренним волнением, будто вновь переживала эти минуты, – что почти вся Вена любовалась сияющей красотой невестой, которая была в розовом платье, расшитом серебром, с бриллиантовой диадемой на короне необычайно роскошных чёрных волос. От церкви Августинцев до императорского дворца молодожёны ехали в карете с инкрустированными золотом колёсами и дверцами, расписанными два века назад Рубенсом.

Но жизнь оказалась суровее сказочных фантазий бывшей баварской принцессы. Первые мгновения счастья вскоре сменились для молодой императрицы ощущениями птицы, запертой в золотой клетке. Строгий регламент и этикет императорского двора лишил её милой сердцу свободы.

Мать императора София, игнорируя особенности характера невестки, пыталась сделать из неё своё подобие, деспотично контролируя каждый её шаг, досаждая ежеминутными наставлениями.

Сисси находилась на грани отчаяния, она пыталась призвать на помощь Франца Иосифа. Но безуспешно. Будучи мягким по характеру, он оказался между двух огней: безграничная любовь к жене столкнулась в нём с глубоким уважением к матери.

Состояние её души передают стихи, написанные Сисси через две недели после свадьбы:

 
Я проснулась в темнице,
На моих руках оковы.
Мною все больше овладевает тоска —
А ты, свобода, отвернулась от меня!
 

Неожиданно для всех Сисси демонстрирует лучшие качества дипломата – политическую интуицию, дальновидность и врождённый такт, при решении вопросов, касающихся вассальной Венгрии. Она полюбила эту страну и культуру венгерского народа. Начала изучать венгерский язык. Проявила удивительную способность, довольно быстро заговорив на нём свободно. При этом ей помогал граф Дьюла Андраши, который знакомил её с венгерской поэзией, культурой народа и его обычаями.

Они проводили вместе много времени в беседах о путях строительства дуалистического государства. Это и стало питательной почвой для легенды об их любовной связи. Поговаривали даже об отцовстве Андраши дочери императрицы Мари Валери. Лишь, когда та повзрослела, для всех стало очевидным её внешнее сходство с Францем Иосифом.

Граф Андраши довольно быстро становится влиятельной политической фигурой в Австро-Венгрии. Не без его инициативы Бисмарк убеждает своего императора провести в сентябре 1872 года в Берлине двустороннюю встречу с Францем Иосифом по актуальным международным проблемам.

Но об этом по своим источникам узнаёт канцлер Горчаков, который немедленно сообщает о готовящейся сепаратной встрече своему императору. Забавный случай изменил конфигурацию этого события и его результаты.

Во время рыбной ловли Александр II увидел немецкого посла Ройса и, как бы, между прочим, спросил:

– Правда ли, что в сентябре состоится встреча двух императоров: Германии и Австрии?

Канцлер Дьюла Андраши

Посол от неожиданного вопроса опешил. Но не смел лукавить императору и в общих словах рассказал царю о том, что такая встреча предполагается. Он в тот же день доложил Бисмарку о состоявшемся разговоре. Бисмарк срочно направляет от имени императора Вильгельма I приглашение Александру II на эту встречу, опасаясь возможного сближения России с Францией.

Саммит суверенов ознаменовался наметившимся «Союзом трёх императоров». России удалось в тот момент не допустить сближения Австрии и Германии за её спиной.

Стороны достигли устной договорённости поддерживать статус-кво на Балканском полуострове при невмешательстве во внутренние дела Османской империи.

Бисмарк в духе своей тайной дипломатии на встрече тэт-а-тэт с Горчаковым подобострастно уверял «своего учителя», что Берлин поддержит согласованные действия России и Австро-Венгрии на Балканах. А графа Андраши он заверил, что Берлин подставит плечо Вене в её политике расширения немецкого фактора среди славянского населения на полуострове.

О встрече трёх императоров стало известно Лондону. Его беспокоила такая коалиция в центре Европы. Министр Дерби поручил своим послам в трёх столицах выяснить подробности состоявшегося саммита и не носил ли он антибританской направленности.

Посол Лофтус запросился на беседу к канцлеру Горчакову. Он поинтересовался у него итогами встречи в Берлине.

В тот же день Лофтус направил следующую депешу в Форин-офис:

«По данным, полученным мною из разговора с российским канцлером и из закрытых источников, есть основания полагать, что встреча привела к более гармоничным отношениям между российским и австрийским императорами, которые в последнее время носили отчуждённый характер. Императору Вильгельму также удалось восстановить равновесие между Германией и Австрией. Или как остроумно заметил граф Андраши: Cela nous met do foin dans nos bottes (Это засовывает нам сено в сапоги – франц.). На встрече обсуждался подъём национального и революционного движения. «Интернационал» вынашивает революционные планы и замыслы социалистических партий в Европе. По этому поводу должна была состояться австро-германская конференция в Берлине. Но она отложена. Князь Горчаков высказался в том смысле, что вопрос «Интернационала» более касается Австрии и Германии. Стороны заострили внимание и на отношениях трёх империй к Престолу в Риме. Князь Горчаков в беседе со мной представил Россию как проникнутую чувствами религиозной толерантности и готовой с Престолом иметь гармоничные отношения. Но подчеркнул, что до тех пор, пока Папство и Римская католическая церковь будут чётко ограничивать себя в рамках «католицизма», он будет их сторонником и защитником. Но если они будут скатываться к «полонизму» (поддержке польских сепаратистов – авт.), то он будет их определённый враг. Он также заявил, что не позволит, кому бы то ни было втягивать себя во враждебное отношение к Папе и к католической религии в империи.

У меня также имеются сведения, что обсуждались взаимные гарантии территориальных владений сторон и сохранение мира и безопасности в Европе.

Канцлер Горчаков в превосходной степени говорил о графе Андраши. Впервые появившись на большой политической сцене как активное действующее лицо, он приобрёл доверие императоров Германии и России, что впоследствии принесёт свои плоды».

В марте 1873 года состоялся визит императора Вильгельма в сопровождении Бисмарка и фельдмаршала Мольтке в Петербург.

В ходе визита двумя фельдмаршалами была подписана военная конвенция между Россией и Германией. С российской стороны её подписал фельдмаршал Фёдор Фёдорович Берг – наместник Царства Польского, с германской – фельдмаршал Хельмут фон Мольтке – начальник генерального штаба Германии.

Документ предусматривал, что в случае нападения на одного из участников конвенции, другая держава окажет помощь 200 – тысячной армией.

В момент подписания Бисмарк неожиданно для российской стороны заявил, что конвенция не будет иметь силы, если к ней не присоединится Австрия.

Это заявление, конечно, выдавало его предварительную договорённость с Андраши. Именно честолюбивый и не лишённый коварства венгерский граф отговорил Франца Иосифа от поездки в российскую столицу, надеясь на союз с Великобританией.

Но его надежды не оправдались. Опасаясь остаться в изоляции, он по согласованию с императором Францем Иосифом приглашает в Вену германского и российского канцлеров.

В июне того же года состоялся визит Александра II в сопровождении Горчакова в Вену.

В Шенбруннском дворце была подписана двухсторонняя конвенция о совместном образе действий в случае военной угрозы одному из государств.

В октябре к ней присоединилась и Германия. Тем самым завершилось создание «Союза трёх императоров», носившего, по сути, характер консультативного акта.

Но этому «союзу» предстояло выдержать суровые испытания надвигающихся, как неминуемый ураган, национально-освободительных войн на Балканах. Об этом будет рассказано в следующей главе.

Глава 3
«Москов-паша»

Поздним вечером к российскому послу в Константинополе Николаю Павловичу Игнатьеву по срочному делу запросился Христо Карагёзов – его кавас (так по-турецки называли охранника или ординарца – авт.).

Граф Николай Игнатьев

Он был болгарином. Несколько лет назад служил охранником российского консульства в Русе. К нему с криком о помощи бросился молодой болгарин, которого преследовали турки. Христо спас болгарина, но самому пришлось скрываться, чтобы избежать международного скандала. Пробравшись нелегально в Константинополь, он обратился за помощью в российское посольство.

Когда его представили послу, Николай Павлович был поражён грозным видом его мощной фигуры в живописном черногорском костюме. Понимая значение внешней эффектности, которая может произвести впечатление на Востоке, посол после рассказа Карагёзова о своих приключениях и полученных рекомендаций на него, решил принять его на службу в качестве своего каваса.

Появление посла в сопровождении почти двухметровой фигуры болгарина с роскошными чёрными, как смоль, длинными усами, в экзотическом облачении, у которого за широким поясом торчали внушительный револьвер и длинный кинжал, вызывало у каждого, кто видел эту устрашающую сцену, невольный трепет и восхищение.

– Ваше превосходительство, – извинившись за беспокойство, обратился к послу Христо, – мой земляк-болгарин пришёл в посольство вместе с двумя кандиотами, которые просят срочной встречи с вами.

Николай Павлович понял, что, наверняка, это были посланцы восставшего в августе 1866 года греческого населения на острове.

– Христо, проводи их в комнату приёмов и пригласи нашего переводчика греческого языка. Я через десять минут приму их, – коротко распорядился посол, отложив французскую газету.

Ночные посетители, волнуясь, ожидали посла в просторной комнате, ярко освещённой свечами в красивых бронзовых канделябрах. На их загорелых лицах отражались перенесённые испытания, а в больших чёрных влажных глазах теплилась слабая надежда на возможную помощь.

Старший из них, которому можно было дать лет шестьдесят, с крупной, почти лысой головой, назвал себя Микисом Димопулосом.

Он представил болгарского сопровождающего, судя по его возрасту, сверстника Христо, и молодого кандиота, чьи кучерявые волосы прилипли к высокому вспотевшему лбу.

– Ваше превосходительство, господин посол великой России, – волнуясь, начал Микис, – недавно созданное правительство нашего острова поручило нам встретиться с вами и рассказать о том, что восставшие против османских угнетателей жители острова провели ассамблею, которая избрала правительство и провозгласила декрет об уничтожении навсегда на острове Кандия власти османского правительства и о вечном присоединении к матери Греции.

Он перевёл дыхание, пока переводчик переводил заранее заученную им фразу, и продолжил:

– Прошу ваше превосходительство, принять копию этого декрета, – слегка дрожащей рукой протянул он Игнатьеву документы, написанные каллиграфическим подчерком на греческом языке.

Николай Павлович, принял документы, поблагодарил Микиса и попросил его рассказать подробнее о событиях на острове.

– Мы обращаемся к вам, ваше превосходительство, а через вас к великой России за помощью, – чуть не плача, проговорил он. – Если Россия нам не поможет, то османы зальют кровью наш остров.

Ночью Николай Павлович составил депешу канцлеру Горчакову, которая ранним утром была направлена в Санкт-Петербург.

Посол сообщал о состоявшемся разговоре с посланцами правительства, созданного на восставшем острове.

Причиной восстания, писал Игнатьев, явилось усиление турецкого гнёта над православным населением Кандии, отсутствие школ и больниц. Кандиоты не могли более терпеть повышения налогов, административного и судебного произвола турецких властей. Когда турки силой стали принуждать людей к повиновению, то они взялись за оружие и потребовали воссоединения с Грецией. Турки бросили войска на подавление сопротивления.

Игнатьев предлагал объединить усилия стран Европы для оказания давления на Турцию, чтобы её войска прекратили репрессии против кандиотов и чтобы турецкие власти нашли взаимоприемлемое решение в переговорах с образовавшимся правительством острова.

Через несколько дней Игнатьев получил предписание Певческого моста о необходимости сдерживать восставших через своих эмиссаров и одновременно побудить французских и английских коллег оказать совместное давление на турецкое правительство провести на острове реформы в интересах христиан.

Выполняя указания центра, посол поручил российскому консулу на острове Спиридону Ивановичу Дендрино (этническому греку – авт.) попытаться найти способы умиротворения повстанцев.

Игнатьев встретился с французским послом маркизом Рене-Франсуа де Мустье в своей резиденции.

Маркиз был заносчив. Это, вероятно, объяснялось унаследованным им богатым состоянием, благоприятной дипломатической карьерой и тем влиянием на власти блистательной Порты, которого он добился за пять лет своей мисси в Константинополе.

Непринуждённую беседу Николай Павлович начал с рассказа маркизу о своих весьма благоприятных впечатлениях от французского посла в Пекине барона Гро.

– Его императорское величество шесть лет назад поручил мне миссию в Китае урегулировать пограничные вопросы… Как вам известно, там в это время ваши войска совместно с английскими вели боевые действия против китайцев… Посол Великобритании лорд Элджин склонял барона Гро к тому, чтобы уничтожить Пекин и сжечь жемчужину китайской культуры Запретный город. Никакие мои аргументы не допускать этого варварства не возымели действия на англичанина. Лишь с помощью барона Гро удалось убедить лорда и спасти столицу Китая и обе союзные армии от мести китайцев. Если бы этого не случилось, то весь народ Поднебесной, включая и восставших против правящей династии, поднялся бы против иноземных армий.

Франтоватый маркиз, известный своей скандальной связью с дочерью посланника Сардинии в Пруссии Делоне, когда тот возглавлял французскую миссию в Берлине, сделал комплимент Игнатьеву за его блестящий французский язык. При всём своём апломбе и высокомерии, перед которым пасовали другие его коллеги из европейских стран, маркиз чувствовал себя всегда рядом с Игнатьевым неуверенно, зная о том, что он был удостоен императором Франции Наполеоном III ордена Почётного легиона. С наигранным огорчением Мустье сказал:

– Да, и нам, к сожалению, тоже приходится заниматься восставшими на острове Кандия.

«Уловил изощрённый галльский ум, что я веду дело именно к восстанию на острове» – мелькнуло в голове у Николая Павловича.

– Мои дипломаты из различных источников получают информацию о чудовищных зверствах там над христианами, – не теряя время на праздные разговоры, перешёл он к цели своей встречи с маркизом. – И, как мне представляется, без вашего, excellency, влияния на власти Порты, о котором известно всем, – (намеренно сделал он комплимент честолюбивому французу), – не удастся прекратить кровопролитие ни в чём не повинных людей…

Игнатьев сделал паузу, надеясь увидеть хоть какой-то признак сострадания к участи кандиотов в глазах собеседника. Но тщетно.

Француз с полным равнодушием воспринял его слова.

Николай Павлович продолжил:

– Послы всех европейских монархий могли бы выступить с коллективным демаршем и потребовать от Порты провести на острове реформы в интересах христиан.

Холодными глазами маркиз смотрел на Игнатьева с безразличием человека, который старался сохранить видимость почтения к собеседнику.

Николай Павлович понял, что француза совсем не волновали события на острове и судьба его жителей.

– Скажу вам откровенно, excellency, – с фальшивой улыбкой заговорил маркиз, – не все народы имеют право на независимость. Итальянцы и поляки такое право имеют. А угнетённые народы Османской империи исторически лишены такого права. По моему убеждению, у турецких христиан отсутствуют такие факторы, как однородность, сила, единство и способность играть роль в истории…

Маркиз сделал паузу и с некоторой категоричностью добавил:

– Но Египту в таких качествах я бы не отказывал… Его военная монархия смело идёт по пути прогресса.

– Позволю себе, маркиз, возразить вам, – едва сдерживая возмущение столь очевидной дискриминацией, сказал Николай Павлович, – ваш подход, как мне кажется, объясняется тем, что Франция начала строительство Суэцкого канала и в её интересах привлечь в Египет как можно больше европейского капитала.

Мустье начал терять своё обычное олимпийское равновесие и стал резко возражать. Но в его словах не было убедительных аргументов. Осознавая это, он стал злиться. Тем самым ещё более обнажил очевидную несуразность своих утверждений.

В глазах Игнатьева он заметил ироничную улыбку.

Лучшим выходом из этой ситуации маркиз нашёл для себя поблагодарить собеседника за доставленное удовольствие от встречи и, ссылаясь на чрезмерную занятость делами, с извинениями удалился.

«Не случайно говорят: «правда глаза колет», – вдогонку французу подумал Николай Павлович.

– До чего же неприятный характер у маркиза, – поделился Игнатьев с женой после встречи с французом. – Даже скверный… Поэтому-то и побаиваются его здесь другие послы. Никому не хочется стать объектом его вспыльчивости и несдержанности. С такими людьми вообще не хочется иметь дела.

Никаких заверений по итогам встречи Мустье не сделал, лишь пообещал, что проинформирует обо всём своё правительство.

Аналогичную беседу Игнатьев провёл с британским послом лордом Генри Эллиотом.

Подобно французу, английский посол также не поддержал инициативу Игнатьева, суть которой сводилась к тому, чтобы убедить Турцию не направлять войска на остров. Правительство королевы исходило из того, что коллективные действия послов приведут к усилению в регионе, в частности в Греции, позиций России.

Чуткое ухо британских секретных служб уловило циркулировавший слух о намерении греческого короля Георга жениться на русской великой княжне Ольге Константиновне.

К слову сказать, британцами были задействованы тайные пружины, чтобы не допустить этого брачного альянса. Однако вопреки их проискам этот брак состоялся. Ольга Константиновна официально стала «королевой всех эллинов». После смерти мужа она была регентом в Греции и прославилась своим милосердием, покровительством русским морякам и возрождением Олимпийских игр.

Тем временем консул Дендрино докладывал послу, что османское правительство направило войска на остров и организовало его блокаду с моря.

Блокада обернулась голодом и лишениями критян.

В ноябре 1866 года Игнатьев пишет частное письмо директору Азиатского департамента министерства Петру Николаевичу Стремоухову, в котором не скрывает своих эмоций:

«Женщины и дети, уже не говоря о сражающихся инсургентах, с голода мрут, как мухи… Страшно подумать о несчастных жертвах несвоевременной вспышки! Сообщите, что находите возможным сделать для критян и их семейств?… Сердце разрывается у меня. Французы хуже варваров, а англичане в прихвостни попали».

С этим письмом директор департамента пошёл к Горчакову, который ознакомил с ним императора.

Александр II поручил выдать из казны 50 тысяч рублей для закупки хлеба и направить его пароходами из Одессы голодающим жителям Крита.

В пользу критян была объявлена подписка Славянским благотворительным комитетом.

В конце года Игнатьев поручает командиру корабля «Генерал-адмирал» капитану I ранга Ивану Ивановичу Бутакову зайти в какой-нибудь порт острова, будто бы по причине потери якоря или под предлогом непогоды, и начать вывозить страдающее население острова в Грецию. Позже посол получил на это санкцию из Петербурга.

Всего русскими судами было вывезено с острова более двадцати тысяч голодающих. В этом есть безусловная заслуга посла Игнатьева, проявившего находчивость и самостоятельность действий.

Но Европа на запрос Греции о помощи ответила молчанием.

Великий французский писатель Виктор Гюго 17 февраля 1867 года откликнулся на эти события страстной публицистикой. Он пишет «Ответ народу Крита», в котором обвинил правительства великих держав в «заговоре молчания»:

«Хотите знать, каково положение на Крите? – спрашивает он. – Вот некоторые факты.

Восстание не умерло. Оно подавлено в долинах, но держится в горах. Оно живо, оно взывает, оно молит о помощи.

Почему Крит восстал? Потому, что господь создал его прекраснейшей страной мира, а турки превратили его в несчастнейшую страну; потому, что на Крите все есть в изобилии и нет торговли, есть города и нет дорог, есть села и нет даже тропинок, есть гавани и нет причалов, есть реки и нет мостов, есть дети и нет школ, есть права и нет закона, есть солнце и нет света. При турках там царит ночь.

Крит восстал потому, что Крит – это Греция, а не Турция, потому, что иго чужеземца непереносимо, потому, что угнетатель, если он того же племени, что и угнетаемый, – омерзителен, а если он пришелец – ужасен; потому, что победитель, ломаным языком провозглашающий варварство в стране Этиарха и Миноса, – невозможен; потому, что и ты, Франция, восстала бы!

Крит восстал – и это прекрасно.

Что дало восстание? Сейчас скажу. По 3 января – четыре битвы, из которых три победы: Апокорона, Вафе, Кастель-Селино, и одно поражение: Аркадион! Остров рассечен восстанием надвое: одна половина его – во власти турок, другая – во власти греков. Линия военных действий идет от Скифо и Роколи к Кисамосу, к Лазити и доходит до Иерапетры. Шесть недель тому назад турки, оттесненные вглубь острова, удерживали лишь немногие селения на побережье и западный склон Псилоритийских гор с Амбелирсой. Стоило Европе в тот момент шевельнуть пальцем – и Крит был бы спасен. Но Европе было не до того. Тогда происходила пышная свадьба, и Европа любовалась балом.

Название «Аркадион» знают все, но что там произошло – мало кто знает. Вот подробности, правдивые и почти никому не известные. Шестнадцать тысяч турок напали на основанный Гераклием на горе Ида монастырь Аркадион, где находилось сто девяносто семь мужчин, триста сорок три женщины и множество детей. У турок – двадцать шесть пушек и две гаубицы, у греков – двести сорок ружей. Двое суток длится битва. Тысяча двести пушечных ядер изрешетили монастырь; одна из стен рушится, турки врываются в брешь; греки продолжают сражаться; сто пятьдесят ружей уже выбыли из строя, но еще шесть часов идёт жаркий бой в кельях и на лестницах, и во дворе лежат две тысячи трупов. Наконец последнее сопротивление сломлено; победители-турки наводняют монастырь. Остался лишь один забаррикадированный зал, где хранятся запасы пороха; в этом зале, у алтаря, посреди кучки женщин и детей, молится восьмидесятилетний старец, игумен Гавриил. Всюду вокруг турки убивают мужей и отцов; но если эти женщины и дети, заранее предназначенные для двух гаремов, останутся в живых – их ждет страшная участь. Дверь трещит под ударами топоров, она вот-вот рухнет. Старец берет с алтаря зажженную свечу, обводит глазами детей и женщин, подносит свечу к пороху – и спасает их. Вмешательство грозной силы – взрыв – приносит побежденным избавление, агония становится торжеством, и героический монастырь, сражавшийся как крепость, умирает как вулкан».

И далее писатель заявляет: «Монархи, одно слово могло бы спасти этот народ. Европе недолго сказать это слово. Скажите его! На что же вы годитесь, если вы не способны на это?

Нет! Они молчат – и хотят, чтобы все молчали. Выход из положения найден. О Крите запрещено говорить. Шесть-семь великих держав в заговоре против маленького народа. Каков этот заговор? Самый подлый из всех. Заговор молчания».

Эти обжигающие слова обличения в полной мере относились персонально и к маркизу Мустье. Потому что к тому времени он уже почти полгода занимал кресло министра иностранных дел Франции.

В России ширилось движение в поддержку населения острова. В январе в Петербурге на новогоднем балу в присутствии императорской семьи была организована лотерея «в пользу восставших кандиотов». На следующий день газеты опубликовали размеры собранных средств и обращение московского митрополита Филарета «ко всем православным России с призывом помочь кандиотам».

Горячую поддержку киприотам высказывали в своих публицистических статьях русские литераторы. Федор Иванович Тютчев опубликовал стихотворение, в котором писал:

 
Не в первый раз волнуется Восток,
Не в первый раз Христа там распинают,
И от креста луны поблекший рог
Щитом своим державы прикрывают.
Несётся клич: «Распни, распни его!
Предай опять на рабство и на муки!»
О Русь, ужель не слышишь эти звуки
И, как Пилат, свои умоешь руки?
Ведь эта кровь из сердца твоего!
 

События на Кипре, словно запал, взорвали ситуацию и в других провинциях Османской империи.

В Эпире и Фессалии, Албании и Сербии начали действовать вооружённые отряды.

Консул в Янине Ионин сообщал послу, что антитурецкое движение может охватить весь Балканский полуостров. В его обстоятельной записке содержались выводы о том, что не исключена возможность объединения сил Греции, Сербии и Черногории против Порты.

Сербия заключила договор с Черногорией и начала переговоры с Грецией о подготовке совместных выступлений против Турции.

«Пока христиане не усомнились в нашем могуществе, – делал вывод в своей записке консул, – следует спешить с разрешением Восточного вопроса».

Однако собранная Игнатьевым информация из других источников давала ему основания написать в сопроводительном письме к записке Ионина, что содержащиеся в ней выводы преувеличивают возможности объединения христианских народов на Балканах.

Аналогично оценивал ситуацию и Горчаков. Он считал завышенным оптимизм возможного объединения балканских христиан в тот момент. Одновременно канцлер ни на минуту не сомневался в том, что европейские страны всячески этому будут противодействовать.

Его комплексный анализ включал также и неготовность России активно выступить в защиту восставших народов на Балканах по причине незавершённости реформ и серьезных внутриэкономических проблем.

В этом духе Игнатьеву была направлена ориентировка Стремоухова с предупреждением о необходимости сдерживать «горячие головы», ибо без опоры на союзы с европейскими странами России это может грозить войной со всей Европой.

Строительство Суэцкого канала вынуждало Францию искать выгодного для себя решения Восточного вопроса. Беседы Мустье с Игнатьевым помогли ему лучше понять позицию России в отношении подвластных Турции христиан.

Пытаясь заручиться поддержкой своих интересов со стороны Петербурга, Мустье, уже в качестве министра иностранных дел, разработал проект реформ, который предусматривал оказание совместно с Россией содействия Турции при сохранении её целостности в проведении преобразований в христианских провинциях.

Этот проект Горчаков направляет Игнатьеву для того, чтобы посол высказал по нему свои соображения.

Николай Павлович ответил, что документ француза базируется на националистических идеях «младотурок» и «новых османов», предусматривающих ассимиляцию славянского населения или его «слияние», а фактически «поглощение» мусульманами. Проведение такой реформы было бы химерой. Поскольку она не учитывала реального положения дел и отвергала принцип национальной автономии. Предложения Мустье повторяли принятый турками указ, который называется хатт-и-хумаюн. Предлагаемое участие христианских народов в высших органах власти Османской империи не соответствовало количественному составу населения. Невозможно также, считал Игнатьев, формировать из христиан военные соединения, возглавляемые турецкими офицерами, и морскую службу под началом французов и англичан.

Николай Павлович прозондировал отношение других послов к проекту Мустье.

Чувство разочарования вызвало у него их единодушное согласие с французским проектом, а фактически – проявленную ими полную индифферентность к острейшей проблеме – к невыносимому положения христианских народов под гнётом турок.

Из этого Игнатьев сделал вывод, что послы получили соответствующие указания своих правительств.

Он сообщает в министерство, что рассчитывать на какое-либо содействие Англии, Австро-Венгрии, Германии и, разумеется, Франции в переговорах с турецкими властями не приходится.

Нужно сосредоточиться на том, чтобы постараться самим убедить турецкую сторону в необходимости самоуправления в провинциях. Местные органы власти должны формироваться на основе пропорционального представительства всех национальностей.

Одним из принципиальных моментов его предложений было восстановление православных и армянских церквей и создание болгарской церкви, а также обеспечение самостоятельности христианских школ и широкого участия христианского населения в судебной системе.

К своей записки в МИД Игнатьев для усиления аргументации приложил депешу консула в Адрианополе Константина Леонтьева, в которой выражалась надежда болгарского населения на помощь России в уравнении прав христиан с мусульманами.

Настойчивость Игнатьева возымела результат.

Под влиянием его информации Горчаков приходит к убеждению, что надежды на возможное взаимодействие с Францией по урегулированию вспыхнувшего конфликта между христианским населением и властями Турции оказались напрасными.

Светлейший князь приглашает к себе директора Азиатского департамента и диктует ему телеграмму послу в Константинополе.

– Мы слишком расходимся с Парижем в понимании сути реформ.

Канцлер сделал паузу. Дождался, когда Стремоухов закончит записывать за ним. Протёр батистовым платком стёкла пенсне и решительной интонацией, словно убеждал, как будто бы присутствующего при этом Николая Павловича, продолжил:

– У нас на первом плане – выгоды и будущность христиан, а у Франции – упрочение турецкого владычества, но исключительно под её влиянием.

Закончив диктовать, князь уже мягким тоном проговорил:

– Извольте направить депешу срочно с поручением послу провести переговоры с министром Фуад-пашой и твёрдо выразить позицию его императорского величества о необходимости эффективного, серьёзного и гарантированного улучшения положения христиан и обеспечения их безопасности, отмены репрессий, полного соблюдения законности и гуманности.

Раскланявшись, Петр Николаевич Стремоухов направился выполнять поручение Горчакова.

Он отметил про себя: «Князь по-прежнему не называет посла по имени и отчеству, ни его фамилии. Значит, он всё ещё продолжает опасаться его, как бы государь не назначил Игнатьева своим канцлером».

А такие опасения возникли у стареющего Александра Михайловича ещё в ту пору, когда Игнатьев был директором Азиатского департамента. Причём на эту должность он был назначен благодаря настоятельной просьбе самого Горчакова после триумфального успеха Игнатьева во время его миссии в Китае, где он в результате труднейших переговоров проявил блестящий талант дипломата и добился заключения Пекинского договора (ноябрь 1860 г.).

По этому договору были признаны заключенные двумя годами ранее Тяньцзиньский и Айгунский договоры между двумя государствами, урегулированы пограничные споры и к России навечно отошли земли на Дальнем Востоке, равные по площади четырём территориям Франции. Довольно скоро в новой должности Игнатьев проявил твёрдость характера, что не очень импонировало самолюбивому канцлеру.

Игнатьеву благоволил император, чьим крестником был Николай Павлович. Александр II считался с мнением Игнатьева, зная его беспредельную преданность трону, энергичность и умение находить убедительные аргументы в доказательстве своей позиции.

Особенно тревожно почувствовал себя Александр Михайлович, когда его обожгло змеиное жало сплетни об амурных связях с Надеждой Сергеевной Акинфовой. Вот тогда-то и покрывался он холодным потом и бегали по его телу мурашки от предательской мысли: «А вдруг государю однажды покажется, что ему нужен молодой и более решительный канцлер?»

Во время кратких наездов Игнатьева из Константинополя в Петербург для того, чтобы на родине провести свой отпуск, у Горчакова невольно полушутя, полусерьёзно вырывался вопрос:

– Не моё ли место вы приехали занимать?»

Игнатьев, как правило, остроумно возвращал ему шутку.

«Но кто знает, – думал князь, – как всё может повернуться?»

Для конфиденциальной беседы Игнатьев пригласил турецкого министра Мехмеда Фуад-пашу на обед в свою резиденцию в местечке Буюк-дере на берегу Босфора.

Вскоре после своего прибытия в Константинополь Николай Павлович произвёл капитальный ремонт главного здания посольства и резиденции посла.

Запрашивая средства на этот ремонт, он писал: «Российское дипломатическое представительство должно иметь подобающий великому государству вид».

За короткое время российское представительство преобразилось. Расширилась территория посольства за счёт купленного по соседству участка. Над главным зданием был надстроен этаж, где были оборудованы кабинеты для сотрудников. Столь же основательно удалось отремонтировать в стиле русского ампира двухэтажное здание резиденции. На её территории разбили красивый сад. Подобным комплексом не обладала ни одна иностранная миссия.

Игнатьев внешней стороне придавал немалое значение. Вот и сейчас он выезжал из посольства в резиденцию в красивой карете, запряжённой четвёркой аргамаков. На козлах восседал в своём красочном одеянии мощный Христо Карагёзов.

«Москов-паша», «Игнат-паша», – раздавалось в толпе горожан, с любопытством и восхищением наблюдавших за необычной картиной.

Всему Константинополю было известно, какое влияние приобрёл в турецкой столице российский посол благодаря своим добрым отношениям с султаном Абдул-Азизом.

Николай Павлович сумел расположить к себе падишаха с первой встречи. После торжественной речи и вручения верительных грамот он дал знак сопровождавшим его сотрудникам посольства преподнести от имени государя красивый чайный сервиз, изготовленный на императорском фарфоровом заводе.

Султан Абдул-Азиз

От себя лично он вручил картину известного российского художника-мариниста Айвазовского, которая произвела на Абдул-Азиза сильное впечатление.

– Я глубоко удовлетворён, – сказал султан, – что император России направил к нам послом такого известного политического деятеля. Выражаю благодарность за подарки и всегда буду рад быть вам полезным. Вы может без лишних формальностей и церемоний обращаться непосредственно ко мне.

Николай Павлович был приятно удивлён такой любезностью восточного монарха, его доброжелательным тоном, который располагал к доверительности.

– Позвольте заверить вас, ваше величество, – сказал он, – что я сделаю всё от меня зависящее, чтобы практической деятельностью помочь в осуществлении искреннего желания нашего государя, его императорского величества Александра II, открыть новую страницу в отношениях с Турцией и наладить взаимовыгодное торговое сотрудничество.

Игнатьев постарался закрепить наметившееся расположение к нему султана. Он вскоре пригласил его пожаловать на приём в посольство, организованный по случаю своей официальной аккредитации.

Султан удостоил приём своим посещением, что явилось полной неожиданностью для всего дипломатического корпуса и высшей аристократии Османской империи.

Случай беспрецедентный. Другие посольства не удостаивались такой чести.

На приёме падишах не сводил глаз с супруги посла, красавицы Екатерины Леонидовны. Она была дочерью князя Л.М. Голицына и правнучкой великого полководца М.И Кутузова.

На следующий день в посольство нарочным от султана был доставлен подарок – великолепное колье из бирюзовых звёздочек, обрамлённых бриллиантами. В сопроводительной записке на французском языке содержался изящный комплимент, посвящённый Екатерине Леонидовне.

Николай Павлович немедленно отреагировал благодарственным письмом монарху за щедрый подарок с изысканными словами признательности от имени Екатерины Леонидовны.

С тех пор в отношениях между Абдул-Азизом и Игнатьевым установилась столь впечатляющая доверительность, что высшие чиновники Великолепной Порты иногда даже обращались к российскому послу за содействием в продвижении их личных дел.

Игнатьев, осознавая меру в столь щепетильной сфере, действовал с присущими ему тактом и осторожностью.

Графиня Екатерина Игнатьева

Умение налаживать доверительные отношения с людьми, находящимися на различных ступенях государственной власти, с представителями разных социальных слоёв и сфер деятельности в государстве его аккредитации это – свидетельство профессионального искусства дипломата. Николай Павлович Игнатьев постиг его в совершенстве.

Такие отношения султана к главе российской дипломатической миссии не всем были по нраву, как среди представителей турецкой верхушки, так и иностранных посольств.

Кроме того, в Константинополе было немало польских эмигрантов, скрывавшихся от российского правосудия за преступления во время восстания 1863 года. Здесь функционировало польское агентство, преобразованное в так называемый Польский жонд (повстанческое национальное правительство – авт.). Вскоре его возглавил Тадеуш Окша-Ожеховский, получивший прозвище на турецкий манер «Окша-бей».

Власти Порты благосклонно относились к польской эмиграции. Военные с опытом получали титулы беев и пашей. У них были широкие связи в посольствах западных стран и в кругах, близких к власти, в этих странах.

Для турецких специальных служб они представляли практический интерес в проведении разного рода тайных операций.

Игнатьев через верных ему людей сумел получить документы из архива польской эмиграции, находящейся в Турции. Среди них оказались тексты поддельных англо-французского и русско-турецкого договоров, изготовленных агентами Окша-бея. Николай Павлович представил их великому визирю Турции.

Окша-бея выслали из Константинополя. Но через своих подручных он продолжал строить козни против русского посла.

Однажды на Игнатьева было совершено покушение. При выходе из театра на него напали несколько человек. Но чётко сработали Христо Карагёзов и четверо охранников-черногорцев. Николай Павлович не пострадал. Его обращение к турецким властям с требованием провести расследование этого преступления не дали результатов. Кто его организовал, так и осталось неизвестным.

Читатели, конечно, помнят, что уже в наши дни в результате террористического нападения погиб российский посол в Турции Андрей Карлов.

После попытки покушения на Николая Павловича его супруга Екатерина Леонидовна пригласила Христо Карагёзова на разговор:

– Благодарю вас, Христо, за вашу бдительность.

Она попросила принять подарок его супруге Елене.

– Вы можете дать мне слово, Христо, что и впредь будете столь же внимательны, и ни один злоумышленник не сможет причинить вреда Николаю Павловичу?