Read the book: «Наши в ТАССе»

Душа – Богу,

сердце – женщине,

долг – Отечеству,

честь – никому!

(Кодекс Чести русского офицера. 1804 год.).

1968

6 октября
Краткость чья сестра-то?

Я искал работу.

Куда ни залечу на пуле – мимо, мимо, мимо…

Нечаянно меня занесло в одну странную редакцию. Это был какой-то вестник для пенсионеров. Я летел по коридору. Меня как-то шатнуло к двери, на которой я и не успел толком прочитать табличку, и ломанул в ту дверь.

Старичок-сверчок.

Слово за слово.

– Вам, – говорит он, – у нас делать нечего. А вот у меня есть хороший знакомый. В секретариате «Правды» правил бал. Кинули в ТАСС. На укрепление. Собирает команду. Может, сбегаете на Тверской, десять-двенадцать?

– Нам бегать не привыкать.

– ТАСС. Главный редактор редакции союзной информации. Колесов Николай Владимирович. Мне кажется, ему вы можете подойти.

Колесов полистал-полистал мою трудовую, спросил, знаю ли я редактора Кожемяку, с которым я когда-то работал в «Рязанском комсомольце». Позже Кожемяко уехал от «Правды» собкором по Дальнему Востоку. По работе в «Правде» Колесов и знал Кожемяку.

Я ответил утвердительно.

Через два дня я подошёл.

А раз подошёл, так мне выдали удостоверение.

Я внимательно его читать. Странно. На печати в слове агентство не хватает первой тэ. Экономия-с! Ну чего это ещё разбазаривать буквы? На этой фотографии с моего первого тассовского удостоверения чётко видно отсутствие этой первой тэ. Чего по две одинаковые запихивать в одно слово? Можно обойтись одной!

И долго обходились. Экономили!

Все про эту заигранную тэ жужжали на всех углах. Однако печать не спешили менять. Хватит и одной тэ!

Или забыли, что краткость – сестра таланта?

Тассовская изюминка!

Правда, народная молва уверяет, что Лев Николаевич Толстой любил объяснять Антону Павловичу Чехову:

– Краткость – сестра недостатка словарного запаса.

8 октября
Мой причал

Гениев полно, талантов мало.

А. Петрович-Сыров

Рождённый ползать летать не может, но порой заползает о-о-очень высоко.

Д.Глухов

Вот и мой причал.

ТАСС. Редакция промышленно – экономической информации. РПЭИ.

Утро.

Первым вваливается, именно вваливается в работу, а не приходит на работу заведующий нашей редакцией Александр Иванович Медведев.

Ходит он внаклонку торопливо, вприбег. Такое ощущение, что обломный встречный ветер дует ему навстречу, и Александр Иванович, наваливаясь, чуть ли не ложась на ветер, пригибаясь, вламывается в наш кабинет и в приветствии вскидывает руку:

– Здравия желаю!

Пускай никого и не будет в кабинете, Александр Иванович всё равно чинно поздоровается даже лишь со столами, со своими стенами.

Александр Иванович – отставной подполковник. Худой. Бледный. И всегда энергичный. Мотор!

Через три кабинета, в машбюро, настукивает машинисткой его жена Тамара.

Заместителем у Медведева служит Владимир Ильич Новиков. Чувствуете? Владимир Ильич в услужении у Медведева! Это вам не хухры-мухры-духры-шпок. В редакции свой персональный Владимир Ильич! Маленький Ленин! Это как какая бесценная реликвия. Пробеги по всем редакциям. Кажется, нигде ни у кого нету Владимира Ильича, а у нас всепожалуйста!!! Он очень осторожный, тихий. Внешне благопристойный. С броневиков никому не кидает совковыми лопатами лапшу на уши. Больше молчит и часто краснеет. За день можешь и не услышать его голоса. Папка научил молчать? Похоже. Сам его папка заправляет целым одним из столичных райкомов партии.

Владимир Ильич знает английский. Занимается на курсах английского языка. Его голубая мечта выскочить корреспондентом в какую-нибудь зарубежную страну. Для почину побывал в командировке в США.

Владимир Ильич всегда подчёркнуто важен, серьёзен.

– Почему не может быть творческих исканий в ёлочных игрушках? – бормочет он, правя авторскую заметку.

А вообще Владимир Ильич – серенькая, тусклая посредственка. Медведев знает: не бери умнее себя подчинённого. Чем темней ночь, тем ярче звёзды!

Всего в редакции десять столов. По пять в каждом ряду. И в голове первого ряда сидит у окна Медведев, во главе второго, – Владимир Ильич.

Каждый княжит в своём уголке, из сумрака лишь поблёскивают сторожко их очки.

Первым в медведевском ряду стоит стол Татьяны Аккуратовой. Медведевская приближёнка. Дама с большими бзыками. Невероятно высокая. Громоздкая. Неуклюжая. Ходит как-то носками вбок. Как Чаплин. Куряка. Бродячий паровоз. Голос у неё страшно хрипкий.

Татьяне уже под сорок, но детей у неё пока нет. Зато есть мелкие, карманные пёсики. У неё дома своя сучонка, у мужа свой кобелёк. По обычаю, свой трудовой день она начинает восторженно-оголтелыми донесениями сослуживцам о буднях и праздниках ненаглядной собачьей парочки.

При встрече с близкими знакомыми Татьяна иногда не здоровается по-людски, а тявкает.

Вот вошёл ответственный секретарь Беляев. Засмотрелся на Татьянку.

Она вспыхнула:

– Я не такая красивая, не такая и страшная, чтоб так долго на меня смотреть. Гав!

– Гав! – басовито рыкнул Беляев.

Татьянка засияла:

– Всё! Родственная душа. Понял!

– Конечно! В трудную минуту я всегда поддержу тебя анекдотом.

К Татьянке забежала посплетничать из соседней редакции Ленка Хорева с богатейшим банкоматом:¹

– Гав!

– Ав-ав!

– Слыхала? Вчера прошёл съезд художников. В отчётном докладе не упомянули художника Иванова. Расстроился. Пришёл домой и с горя умер.

– Уже слыхала. Вот что думаю. Ульянов и Захаров не выносят друг друга. Получится гремучая бойня, если их смешать.

– Людей нельзя смешать, а скрестить можно. И на дополнительное скрещивание меня толкает моя дочь. Говорит: мамуся, роди мне старшего братика. Я ей: «Это дорого стоит». – «Почему?» – «Дорого стоят кроватка, одежда». – «А ты хорошенько поработай и купи!»

– Умная девочка! Прекрасную цэушку дала. Работай и покупай! Будет что заземлять. У меня вон сосед-академик всего себя заземлил. У него ботинки на резине заземлены, кровать заземлена…

– И карман заземлён?

За спиной у Владимира Ильича сидит Бузулук Олег. Поэт. Окончил литинститут имени Главсокола Горького. Макушка этого института видна из нашего окна. И частенько Олег посматривает на свою альма-матер свысока.

После школы работал прокатчиком на металлургическом заводе в Макеевке. Тогда и появились его первые стихи в «Комсомолке».

Олег – корреспондент-молоток, пробой. Так арбайтен унд копайтен, что аж лысинка на куполке дымится.

Вот курьер, юница в куцем платьишке, принесла ему заметку. Он глянул на подпись и поздоровался с автором:

– Здравствуй, золотко!

Правит заметку и хвалится:

– Эх, бывало, заломишь шапку и загонишь оглоблю в коня!.. Сейчас я эту заметку шустренько сбагрю на машинку.

И, продолжая править, замурлыкал:

 
– Друзья мои! Прекрасен наш союз! –
Сказала дыня, облокотившись на арбуз!
 

Перепечатанную заметку Олег отдал Медведеву и довольно потирает руки. Можно расслабиться.

– Ну, Июшка, – кивает Ие Махровой, – съездила в Венгрию. Что светленького привезла из Буды и Пешта?

Олег и Ия соседи. Их столы рядом. Впереди стол Олега, за ним стол Ии. Ия собирает несоветские монеты. Олег – значки.

– Неважнецкий улов, – кисло морщится Ия. – Привезла всего-то лишь нецензурные карты.

– А монетки?

– Венгерские, конечно. Недавно видела монету – аж задрожала. Пётр Первый в венке!

– А я видел гривну отца Иоанна Грозного и не дрожал.

Пусть монетки отдохнут… Я о другом. Я сегодня полночи не спала…

– В неравном бою отбивалась от горячих притязаний неизвестного гражданина?

– Всё тебя на глупости сносит! Сочиняла. Послушай… Как профессиональный поэт.

 
– За окном стоит туман.
Плещется пелёнка.
Вся любовь – сплошной обман
Окромя ребёнка.
 

– Жизненно. Убедительно.

– А вот это?

 
Как однажды южной ночью
Старик с девушкой гулял.
От волненья этой ночью
Свою челюсть потерял.
 

– Шероховато. Надо б ещё покорпеть… Жалуешься на бессонницу. А ты б почитала, что начирикала, – сразу мертвецки уснула бы! Будь ты мужчиной, я б стеганул тебя по тому месту, где спина теряет своё благородное название. Но, к счастью, ты не мужчина… Июшка, бессонница и меня долбит. Послушай теперь ты моё дитя этой ночи.

 
Лет пройдёт пятнадцать-двадцать
Без тебя и без меня…
Но ещё возобновятся
Наши встречи у плетня.
Посмотри: на перегоне
Посредине января
Вылетают наши кони
В алых лентах – как заря!
Вслед за песенкой простою
Будут новости гурьбой:
Мы ещё чего-то стоим –
Ты со мной, а я – с тобой.
 

Ия в восхищении разносит руки в стороны:

– Выше всяких похвал!

Раньше Ия была референтом в справочной. Сейчас стажёр нашей редакции.

У Ии очень большой трудовой стаж. Ещё в детстве она была уже пробуном у самого Сталина!

– Когда я впервые увидела Сталина, я поразилась, какой он был маленький… Любил очень чай с Родины, из Грузии. Сердился, если недолить стакан. Значит, неполная жизнь. Он очень боялся смерти и был тут даже суеверен.

Пробунка у вождя…

То ли верить этой байке, то ли погодить?

Пробун – такой должности нет в перечне сорока тысяч профессий страны. Для Ии специально придумали?

И чем же занята товарисч пробунка?

Вот приносят товарищу Сталину завтрак. И первой должна попробовать его Июшка. Если попробовала и не померла – можно подавать вождю.

Ия! Вот кто должен постоянно благодарить товарища Сталина за счастливое детство!

Эту байку про пробунку я принимаю как анекдот. И за это Ия всегда на меня в обиде.

Ия кончила сотню аспирантур. А тут за сотню околачивается. Наверняка чья-то «позвоночница».

9 октября
Первый по солнцу

Наша комната самая большая на нашем четвёртом этаже. Поэтому все собрания проводятся именно у нас.

Сегодня открытое партсобрание.

Дверь размахнута нараспах. Заходи любой прохожий! И потом… Народцу битком, свежий воздух пусть тоже заходит к нам на огонёк. Милости просим.

Выступил Медведев и сказал, приглашая к началу прений:

– Саша! Давай первый по солнцу.

Александр Петрухин с квадратной макушкой носа, которому давал слово Медведев, зарделся:

– Александр Иванович! Это на наших летучках вы даёте мне первому слово. А сегодня не летучка. Партсобрание. Пусть выступает кто хочет.

И захотел критикан Калинов:

– Два собрания назад я критиковал Абрамова. Отстег-нул копыта!² На прошлом собрании ругал другого. А итог тот же. Тоже сложился в ящик.³ Сегодня я хочу покритиковать космического обозревателя Романова. Но это вовсе не значит, что я хочу его смерти…

Чинопочитаемый Бузулук своё место за столом великодушно уступил какому-то маленькому хорьку в яме.⁴ Сам торчит у двери, прилёг плечом к косяку и время от времени поглядывает в коридор. Вроде как на шухере стоит. Вот он выглянул за дверь и аврально доложил басисто, сложив пухлявые ладошки рупором ко рту:

– Лобан Лобаныч! Романов, четвёртый лучший человек Смоленщины,⁵ по коридору пропёрся трахтором к себе в стойло.⁶ Пока ещё живой.

И все засмеялись.

Кто-то капризным дискантом выкрикнул:

– А чего это Шишков прячется за столом? Чтоб не прятался – избрать его секретарём! Да единогласно!

Единогласно и избрали.

1969

1 января, среда
«Неправое это дело – ходить налево»

Вчера в семь вечера приплёлся к приятелю. Его не было дома.

Из кулька поел в подъезде кильку жареную, купил в гастрономе на Калининском. Потом постучался к соседям.

Смотрел у них телевизор.

Приятель привёл худенькую коротышку Анну.

– Мой Миша, – тараторила она, – встречает Новый с новой. Я понимаю, «неправое это дело – ходить налево». Но что поделаешь? Я спокойна. «Печаль моя светла: она уже слиняла». Он обязательно вернётся ко мне!

– Зря ты спокойна, – сказал приятель. – Он тебе не нужен. А ты ему не нужна. «Прошлое не завернёшь, как оглоблю». Тебе просто кажется, что ты ему нужна. Мираж! Фантазия, клопик ты несчастный с глазками навыкате!

Приятелю не понравился мой портвейн-33, и он послал меня в гастроном. Но всё уже было закрыто.

В полночь пригасили свет.

В углу я взрывал хлопушки. Жгли бенгальские огни.

Все усердно кидали в себя моё изруганное вино. Всем скорее хотелось упиться.

Анна уже хороша. Она выпрыгнула из-за стола, которым служила откинутая дверца от шкафа, – опиралась на спинки двух стульев – и под радиолу стала одиноко кружиться. Она вертелась и кричала:

– Гы-ыспода граждане-товарищи! Я вес-с-селюся!..

Это было развесёлое самообслуживание.

А всем было тоскливо.

Анне так горелось соблазнить гостя соседей, да она не знала, как к ним завалиться. Вскоре выяснилось, что у него жена, и Анна сникла:

– Мог бы и со мной поспать. Всё оригинальней.

Я спал на раскладушке. Было холодно.

Утром я поехал к себе в Бусиново. Теперь я снимал койку в старой ветхой сараюхе-завалюшке у милого Николая Григорьевича. Он в разводе со своей женой- географичкой. Однако по старой привычке бегает к ней через три дома подкинуть в топку свежих дровишек. Сам согреется и Лидушке не даст замёрзнуть.

В доме все четыре комнаты забиты студентами института культуры.

Моё одеяло слегка мокрое и жёлтое. То ли в вине, то ли в пиве. Пододеяльник с простынёй я тут же простирнул в ведре. А студенты весь день бесились наотмашь.

Одни девахульки хрипло драли песняка, другие с пре-тензией на святую непорочность визжали по тёмным углам.

– А я, пан Анатоль, расплевался со своей маклёвкой,⁷ – грустно пожаловался мне Николай Григорьевич. – Но разве я за тем шёл к своей угарной⁸ Дидоне?⁹ Я бежал на этот митинг¹⁰ с большими надеждами… Думал, всё будёт фонарём…¹¹ Ёшкин козырёк! Не смитинговались… Не срастились… Не успел занести свои заледенелые яйца за порожек, эта скотобаза¹² залопатила рыло¹³ и ну орать: «Ты как тот мальчик Юнь Су…¹⁴ С чем припёрся, преподобный Анохин? С Васей с Кубани?¹⁵ Пш-шёл!» Мда-а… Сорвался гульбарий с игрой на гитаре… Никаких даже макарон поскотски. Ничего не удалось вымутить… На вздохе лишь полюбовался её архитектурным излишеством¹⁶ и выкатился на нулях. Побрёл к себе. В ледяной дворец. Эх-х… Ну «никто так не умеет жить, как мы не умеем».

Со студентами хряпнул он стакашку и кинул кости на диван, уснул на холодной веранде, укрывшись шарфом.

2 января
Владимир Ильич в панике

Аккуратова опоздала в аккурат на тридцать минут.

Владимир Ильич в панике. Паника паникой, а надо что-то решительное предпринимать. Ситуация исторического момента обязывает!

Сегодня у Медведева первый отпускной день. Вся полнота власти, о которой большевики мечтали, перешла наконец-то в новиковские руки. С сегодня ты не заместитель Медведева. С сегодня ты сам Медведь! Действуй! Наводи марафет в редакции!

Наш Ильич, крайне смущаясь, бледнея, то и дело поправляя очки на носу, тихо выпевает Татьяне:

– Как Александр Иванович в отпуске, так у неё автобусы перестают ходить.

Татьяна в изумлении разводит свои грабельки на полкомнаты:

– Вовк! Ну ты совсем оборзел от власти в первый же день! Ну разсовсем одичал! Ты что, не знаешь, что автопублика дура? Увидала бабу-ягу – гогочет. Гы-гы-гы! Я и поехала чуть позжей, чтоб этой публики было поменьше… Под Новый год сломала об курицу передний зуб. Везёт же! После свадьбы братца явилась с синяком. Сейчас без зуба. Хорошо, что хоть муженёк мой Юрка не отрекается от меня. Кстати, он из «Труда» перешёл в «Известия». В отделе пропаганды он. Юрка сказал прямым текстом: «Не плачь! Хочешь, расписку дам, что не брошу»… Ребята, мне теперь смеяться нельзя. Хорошо, что зуб не проглотила, а то один товарищ в ресторане «Баку» съел зуб вместо шашлыка.

Олег компанейски обнимает Татьяну за плечи.

– Не боишься, что пришьют аморалку? – говорю я Олегу.

– После Нового года я уже ничего не боюсь. Это точняк.

– А кто попоит меня кофе до получки? – улыбается Татьяна Олегу.

Олег даёт по лысовичку¹⁷ и Татьяне, и Владимиру Ильичу.

– Где ты такой щедрый был тридцать первого? – спрашивает Владимир Ильич Олега. – Ходили стадами и просили по рублю. Олег вскинул руку:

– Фик им в сало нутряк!

Тут вошла дама из секретариата, и Татьяна повернулась к ней:

– Лида, а где наша лапша?¹⁸ Если столовую закрыли из-за аварии на обед, то это вовсе не значит, что лапша нам не нужна.

– Нет ни лапши, ни макарон.

– Но сегодня же у нас день журналиста!¹⁹

– Всё будет чуть позже.

Обозреватель Иван Павлович Артёмов тряхнул листком:

– У меня анкета, кто сколько выпил на праздник.

Олег тут же отрапортовал:

– Я принял в разном наборе восемьсот граммов.

– Мало! – резнул я. – Иди допей.

Олег просяще уставился на Ивана Павловича:

– У вас была пятёрка. В переводе на русскую мерку – пять стаканов.

Иван Павлович отмахнулся от Олега и сунул руки в карманы:

– Товарищи! Вы знаете, сколько за девять месяцев продано спиртного? На пятнадцать миллиардов рублей! Оборона держится на пьяницах! А знаете, как строятся заборы по НОТу? Пишется три буквы и прибивается доска.

Татьяне не нравится, что Владимир Ильич маринует её авторские заметки. Она решила их забраковать. На согласование подсунула Ильичу. А он держит их уже полдня.

Татьяна тянется через стол взять эти заметки. Новиков отодвигает их подальше. Татьяна не выдерживает и капризно вопит:

– Уступи женщине!

Наконец, она забрала заметки, перечитывает их, бракует и рассказывает:

– Ребята! А вы знаете чудака Чухновского?²⁰ С ним мой отец²¹ на Севере работал. Приехал этот Чу на извозчике домой. Дело в Питере. Назад извозчику не уехать. Мосты развели. Так этот чудик извозчика взял на ночь к себе в комнату, а лошадь втащил на кухню. На пятом этаже! Утром лошадь не хотела уходить.

7 января
Летучка

Столовая.

Фифа с кокетливо вздёрнутой валторной²² просит в кухонное окошко убрать со стола.

Голос из кухни, как из преисподней:

– Уберёте сами. На брильянты не рассыпетесь.

Летучка. Колесов смотрит, как народ набивается в нашу комнату:

– Как в атаку – десять штыков. Как на кухню – полк! Ругаем старые порядки, но не введём новые – партийного отношения к делу не жди. От блондинок не ушли и к шатенкам не пришли.

Артёмов:

– Дежурил в воскресенье на выпуске А. Мало поступило информации. Одна пришла… Всё построено на слове лупинг. Чёрт его знает! Взял словарь на пять кэгэ. Там нет лупинга. Забраковал заметку. Потом было унылое интервью с второстепенным мастером слова. А что пишут непонятные информации – упущение Владимира Степановича.²³

Владимир Степанович – сидел рядом с Артёмовым – отмахивается ладошкой:

– Не-е… Ты брось, Вань, на меня катить.

8 января

Вышла на работу Ия. Она болела.

Сегодня собирались к ней съездить. Испугалась нашего визита и срочно выздоровела.

Прибежала с первополосной новостью:

– Вчера я гуляла со своей подружкой в обществе её важного чёрного кота. Вдруг перед нами перешёл дорогу негр с двумя пустыми вёдрами. Кот в шоке остолбелел и ни с места. Как ни уговаривали – не стронулся, пока не прошёл мужчина, не видевший негра с пустыми вёдрами.

9 января

Аккуратова не успела войти в комнату, с порога хрипит трубой:

– Ой, ребята! Я была вчера в гостях. Силов нету! Я обожрата! Слопала столько селёдки, выдула столько чаю… Глаза на мир не глядят!

Она долго объясняет по телефону Сыроваткину, корреспонденту из Саратова, как переделать ему его заметку. Тот не понимает. Татьяна в сердцах бросает трубку:

– Фу! Дуракам закон не писан, если писан, то не читан, если читан, то не понят, если понят, то не так!

10 января
Партсобрание

Сегодня открытое партсобрание.

«Роль коммунистов в укреплении дисциплины труда».

Докладчик Беляев.

Обычно он приходил в двенадцать. А сегодня прорезался до девяти. Засекает жареные факты для доклада.

Аккуратова опоздала на пять с половиной минут и высказалась:

– А-а! Формализм! Пускай сам Беляев приходит вовремя!

Владимир Ильич, традиционно краснея, попенял ей:

– Когда будешь ответсеком, тогда будешь указывать.

– Противно! – бунтует Татьяна. – Не буду работать.

– А ты забастуй, – советую я. – Сядь на стол.

Травмированная Беляевым Татьяна молча выходит в коридор покурить.

– Слышь, Савуль! Я возьму тебя за пуп! – обещает кому-то по телефону Бузулук.

Он держится петушком.

Ия в рифму режет:

 
– У Олега Бузулýка
Родилось четыре внука.
 

Звонит нормировщик Назаренко:

– У вас информация с волгоградского «Красного Октября» неверна.

– Почему? – спросил я.

– Не могли так быстро сделать баланс и дать премию за шестьдесят восьмой год. У нас ещё нескоро…

– Если у вас расхлябанность, это не значит, что везде.

– Есть кто выше вас?

– По росту? Не мерились. Звоните в Волгоград и уточняйте.

Несколько минут остаётся до начала собрания.

Беляев, потягиваясь, говорит Артёмову:

– Завтра в отпуск.²⁴ Дышать буду во весь кредит!²⁵ Рвану в наш дом отдыха «Озеро».

– Да. Живи потише подальше от людей.

– Я, Вань, не могу без людей. Как выпью, тянет меня на свет, к дружинникам.

– Или дружинников к тебе? Это ж они на хмелеуборочной²⁶ очищают улицы от поддатиков.

Смирнова просит Беляева:

– Отпустите оформить документы в бухгалтерии.

– Оформите завтра! – сердито бросает ей Романов, космический обозреватель.

Смирнова окусывается:

– Это вы, Романов, завтра полетите в космос.

Беляев докладывает:

– Нерационально мы, товарищи, расходуем время. В обед отделы пустуют. Сядут на обед хором, компашкой. Знаете ж нашу столовую, быстро котлету не съешь.

– Даже хором! – подхватывает всё собрание.

Колесов был категоричен:

– Надо свято чтить свою организацию… А Ржешевский хотел на пять дней уехать от «Сельской жизни» в Эстонию делать полосу. А конфуз с алтайским корреспондентом-путаником Карасёвым? Осенью в нашем вестнике был материал из Благовещенки «Живой памятник Ильичу». Жители посёлка посадили аллею в память о вожде. Заметку опубликовала краевая «Алтайская правда». Карасёв переписал и простучал к нам наверх. Через полтора месяца прислал вторично ту же свою заметку, только превратил Благовещенку уже в Благовещенск. Это как же надо упиться? И очь оригинально оправдывался перед нашим сотрудником: «Понимаешь, старик, сволота в «Алтайской правде» сбила под заметкой нашу фирму ТАСС и подвела меня». Кто-то подвёл его, а не он сам себя высек!

– Да слишком мы нянчимся с лодырями! – выкрикнул Романов. – Надо объявлять лентяю самый нормальный человечный выговор.

Парторг Шишков:

– Дисциплина у нас плохая. На днях три наших здоровых дружинника несли дежурство. Несли да несли и устали нести. Со скуки кинулись приставать к девушке. Два цыплёнка – студенты-дружинники – заступились. Началась драка.

– Чья взяла? – заволновалось собрание.

– Наша!

– Молодцы!

– А этим молодцам надо бы не лимонить.²⁷ Правда, при исполнении служебных обязанностей приходится пить. Вот я в редакции международных отношений. Как на приёме не выпить? Политика! Оскорбятся иностранные товарищи, не так поймут. И приходится пригубить. Но пьёшь и помнишь, что водка враг…

– Которого мы, русичи, не боимся! – выкрикнул кто-то подсказку с места.

– А я боюсь, – признался парторг. – И никогда об этом не забываю. А некоторые товарищи забывают.

Стали все требовать перерыва.

И приняли такое решение. Кто хочет курить, пусть выходит в коридор.

– Товарищи, жутко! – на нервах вскочила пламенная Майя Рождественская, бой баба с выпуска Б, куряка с дореволюционным стажем. – В коридоре стада людей торчат под дверями часами! Заведующим надо не стыдиться, выходить и звать своих сотрудников в отдел. Покурил – работай иди!

Из разных сторон просыпались поправки с усмешками:

– Рассказал анекдот – дай другому! Наш конвейер новостей не должен останавливаться!

Всё собрание записал магнитофон.

Я отнёс его в стенографическое бюро.

13 января
Опечатка

Утро. Народ бежит служить Отечеству.

Аккуратова с порога потрясла веником, завёрнутым в газету:

– А у меня вот что есть!

Петрухин похлопал ей:

– Поздравляю тебя с удачной покупкой! Веник – это…

Татьяна махнула на него веником:

– Саньк! Помолчи. Дай мне. Прокричу ослом. Юрка уехал в командировку на десять дней, а приедет уже завтра! Надо уметь оформлять командировки!

В материал «Дочь ГОЭЛРО в ряду великанов», который дали мне отредактировать, влезла опечатка:

«Действительно, «определение газа задом (вместо газом) весьма оригинально и более эффективно в сравнении с ранее употреблявшимися методами».

Олег прочитал этот ляп, ухмыльнулся:

– Беги порадуй Ананьеву и уточни, как это она – скоро ведь будет не вмещаться на двух стульях! Идёт, всех сиськами раздвигает!²⁸ – как это она умудряется что-то определять своим задом.

– Может, это не она печатала.

– Всё равно её это печаль. Она ж заведует машбюро. Маркс умер, остался марксизм. А что останется после смерти машинистки? Горькие очепятки…

– А мне, – вспоминает Ленка Хорева, – раз напечатали «Орехово-Хуево» и «альпинисты взобрались на пис Ленина».

Обозреватель Иван Павлович Артёмов в прощанье вскинул руку:

– Иду писать в библиотеку. Позвонят мне – не зовите. Только разве что Брежнев…

– А если Косыгин?

– Не звать.

Из парткома звонит Колыванов. Я в библиотеку к Артёмову.

– Иду, иду! – кладёт ручку на стол Иван Павлович. – Тоже почти Брежнев.

Бузулуку попенял Медведев:

– Мало пишешь!

Медведев вышел. Бузулук трёт ладошки. Хорохорится:

– Эх, ребята! «Жуть стала лучше, жуть стала веселей…» С поебельника начнём давать информацию. По телефону уже застолбил на ЗИЛе.

– Так сегодня понедельник, – говорю я.

– Так сегодня и начнём! У нас это быстро!

Хорева торопливо шпаклюет щёки, красит губы, глядя в круглое карманное зеркальце. Оправдывается:

– Вызывает главный. Навожу марафет.

Она выходит на середину комнаты, вертит перед моим носом и одной и второй ногой:

– Заметно, что разные чулки?

– Нет. Разве только разглядит Колёскин, когда снимет.

– Пусть попробует… Разные чулки… Эх эта жизнь советской интеллигенции…

14 января

Лена попила воды и жалуется мне на себя:

– В пьянстве не замечена, но по утрам пью много воды.

– Читай газеты. Перестанешь пить.

– Да мне прежде надо помазюкаться. А потом газеты. А я потеряла орудие труда чем мазаться – чёрный карандаш.

Сегодня хоронили шишкаря Носова. Пихнул в могилу рак прямой кишки.

Рак в ТАССе – руководящая болезнь.

15 января
Не гони пургу на одном выдохе

Медведев мне:

– Почему ты не пишешь свои материалы?

– О чём? Дайте объект.

– Сначала покажи себя.

– Да что я информацию не напишу? Я десять лет заведовал отделом в областной газете!

– Чего здесь рекламировать, сколько работал. Ты покажи!

– Закрепите за мной конкретный объект. Сколько свободных объектов! А как показывать? На пальцах? Сидя здесь тему не выдумаешь. С потолка разве содрать?

– Я дал тебе тему.

– О дорогах пятилетки ТАСС уже писал.

– Можно ещё.

– Что об одном и том же талдычить?

Медведева вызвали на выпуск А.

Как только закрылась за Медведевым дверь, Бузулук подлетел меня подвоспитать:

– Анатолий – свалился в крематорий!

– Все будем тамочки! – огрызнулся я.

Он наклонился ко мне, сбоку облокотился на мой стол и положил другую руку мне на плечо:

– Случайно ты в Кащенке²⁹ не лежал в палате президентов? – с ласковой насмешкой спросил он.

– В связи с чем ты вдруг так забеспокоился о моём здоровье?

– Ты как с дорогим товарисчем лимоном³⁰ разговариваешь? – мягко упрашивающе заговорил он. – Конечно, дрожать перед ним, как таракан перед гусем, негоже… «В России три беды: дураки, дороги и дураки, указывающие, какой дорогой идти». Медведев вот такой указун. Не молчи. «Молчание ягнёнка – свидетельство того, что он уже готов стать бараном». Не гнись особо перед ним. Негоже и пи́сать лимонадом.³¹ Но… И всё-таки ты скозлил,³² не так пошёл. Напроломку попёр! Хороша святая правда, да в люди не годится! Запомни. Правда в лаптях, а кривда, хоть и в кривых, да в сапогах. А ты… Ты тут ошибся. А ошибся, что ушибся: вперёд наука! И такая наука… Разговор с началюгой – хитрый дипломатический танец! Начинай с ласки. Ласковое слово пуще дубины. Тебя учить? Запевай так. Я с низким поклоном и персональной просьбой прошу вас, Александр Иванович… А ты? Что ты гонишь пургу³³ на одном выдохе? Ты вдыхай! Ну ты понял? В д ы х а й! Да глубже! А на одном выдохе долго не протянешь… У тебя какая-то отчаянность. Что с тобой?

– Ну… Пошёл ты… Чего он объект не даёт?

– Да так он тебе и не даст. Разве так просят? Ты докажи, что и мы не на руку лапоть надеваем! Будь похитрей. Тихонько подойди, сядь в кресло у его стола и тихим, виноватым голоском скажи: Александр Иванович, может, дали б мне какой самый захудалый объект?

Тут вошла Хорева. С морковкой в руке и во рту. Жуёт.

Бузулук подивился:

– Хорёва! Ты что, прыгнула на заячью диету?

– Врач повелел. Раз жалуетесь на плохое зрение, говорит, больше ешьте морковки. Помогает! Вы видели хоть одного зайца в очках?

Бузулук похвалился ей:

– Слышь, Хорёва! Анатолий хотел рвануть на автономию. Да Алекс Иваныч высочайше не дозволили-с.

– А чего ты не хочешь написать о дорогах? – говорит мне Ленок.

– Да ну его… Позавчера о мостах, вчера о стали, сегодня о торгашах, завтра о дорогах. Чего он подсовывает мне всякую всячину? Пусть даст один объект, я буду изучать одно дело, поглубже буду влезать. А так он ходу не даёт.

– Я-то его знаю. Тот-то я и впала в детство, стала заниматься выпуском «Пионер». Я ушла от Медведева. Не могу на его морду смотреть. Вечно сопли пузырём…³⁴ Знаешь, он тебе ходу не даст. Пиши мне в вестник. Будет потом что показать, на что ты способен, когда зайдёт речь о том, что ты можешь. Вот я открываю рубрику «Рассказы о пятилетке». Напиши о чугуне.

Прискакал в мыле Бузулук с выпуска Б. Тамошняя завша Май Теодоровна Рождественская, рыжая львица в очках, распекла его до белого каления. Кричит наш Бузук:

– Эта Майя Тор-реодоровна!.. И вообще!.. Клюва не дают раскрыть!³⁵ Чего они из-под меня хотят? Аморальные удобрения? Так это ж не моё амплуа! Я из них мартышек поделаю! Зарубили мой репортаж с выставки! Нет, братцы алкаши, время пить! Гм… Надо знать время пить и время выпивать. Или не отчаиваться? Нич-чего. И на мою душу начнут лить елей!

20 января
Лучше не спрашивай!

К Медведеву пришлёпал какой-то глухопердя старый. Сидит в кресле перед Медведевым. Читает газету и трубно поясняет:

– Вот холода! Пятьдесят! Автосцепка не выдержала. Разорвался поезд.

Медведев в ответ кричит:

– Это автосцепка плохая. А мороз тут ни при чём.

Медведевский глухарь – пенсионер Лисин. Раньше работал у Медведева. Теперь этому Лисину разрешается два месяца в году подрабатывать. Приплёлся из морга работун.

Хорева сидит у меня за спиной и тычет ручкой мне в бок. Шепчет:

– Аккуратиха меня обманула. Не написала о космосе.

– Неужели есть люди, которые могут тебя обмануть?

– Это принимать как комплимент?

– Только.

– Это не так грустно, как если бы обманули мальчишки.

Вошёл Терентьев из секретариата, лучший друг Медведева. Вместе ходят по воскресеньям на лыжах.

Поднял лопаточкой ладошку:

– Пламенный привет индустриальной мощи страны Советов!

Медведев делает кислую отмашку:

– Прилетают в среду космонавты. Надо снова телепать-ся к нашим столбам на Ленинском проспекте.³⁶ Флажками запасайся.

Аккуратова забраковала ташкентскую заметку о керамической посуде. Передали переработанную информушку с припиской:

«Взамен расколотой посуды».

Татьяна допытывается по междугородке у автора:

– Ты почему так часто меняешь города?

– Лучше не спрашивай!

– Всё ж! Что тебя сделало заядлым путешественником?

– Алименты.

Бузулук:

– Тань, – говорит Бузулук, – дай мне твоего любушку Таубешланга. Я дам ему цэу и по лбу!

28 января
Проделки ИИ

Пожаловал Терентьев. Увидел пустой тёмный медведевский угол, опало спросил:

– А где ваш вождь и учитель?

– Захворал! – радостно доложил хором отдел.

Кошка за порог – мыши в пляс!

Все в редакции чувствуют себя вольготно и в девять утра устроили вечер воспоминаний о школе.

Ия рассказала, как под её мудрым руководством в девятом классе была предана анафеме нелюбимая училка.

За этот выбрык Ию хотели отправить учиться куда-нибудь в область. Но она хорошо пела. А тут подъезжали праздники. Самодеятельность школы готовила концерт. За Ию вступилась руководительница художественного кружка. Ие вкатили двойку в четверти по поведению и на том закончилось её перевоспитание.

– Вытворяли… – Ия в смехе качает головой. – Откуда что и бралось? Помню, на уроке нелюбимой училки посадили на последней парте чучела двух ребят. «Дали» им по газете. Из-за газет видны только волосы. Училка орёт: «Встать, Симкин с Петровым!» Класс падает со смеху. Училка на ракете улетает жаловаться директору.

И Володя, наш незабвенный Владимир Ильич, не был паинькой.

– Я, – вспоминает он, – не любил черчение. В лицо кидал учителю: «Чертить – здоровью вредить!» Учитель назидательно отвечал: «Черчение – мать учения»… На уроке физкультуры я спрятал брюки одного парня. На следующем уроке его вызвали к доске. «Я не могу» – отвечает парень. – «Не валяй дурака!» И он вышел к доске в одних трусах.

Отсмеявшись, Владимир Ильич запустил глаза в газету.

– Володь, – говорю я, – как дела в Америке?

– Да постреливают…

Припоздалый Бузулук не сразу заметил, что Медведя-то нашего нет. А когда узнал, что тот болен, присвистнул:

– Любит наш бугорок³⁷ погулять! Не завизировал мой материал про донецкий уголёк. Взял отгул за прогул… Ну, братцы, это никуда негожо! Если сейчас, Вов, – глянул на Новикова, – не завизируешь – зар-режу!.. Только ты сильно не пугайся. Это у меня юмор такой деревянный… Сегодня, ребята, мой Димка сказал: «Запрягайся, отец, в сани, поехали в сад. Надоело мне дома сидеть два ваших выходных!» По дороге ко мне пришли хорошие строчки для стихов. Не Суздаль создал этот звон… Идёт верблюд, поёт верблюд…

– Дошли до стихов, – хмыкнул Новиков. – У нас и Ия пишет стихи. Носила в нашу многотиражку «Тассовец». Медведев тогда был там редактором. И он сказал: «Пока я редактор, эта мадам у меня выступать не будет. Это ж убогость высшей марки!» Тогда Ия работала в справочной.

Ия горько повздыхала и смолчала.

Ну как возразишь начальнику?

Хорева подняла руку:

– Расскажу последний анекдот. Тогда и за работу… В детском саду детям дали задание: нарисуйте, кто кем хотел бы быть. Одна девочка не нарисовала. «Почему?» – «Я хочу выйти замуж, но не знаю, как это нарисовать».

3 февраля, понедельник
Кот на операции

Рабочий день начался с воспоминаний о хлопотах минувшего воскресенья.

– Вчера, – рассказывает Аккуратова, – носила в ветлечебницу кота. Зав – старый дядька. Я с ним душевно покурила. А кота носила на операцию. Проглотил пробку от лекарства… Нет лезвий. Ветврач побежал в магазин. Купил. Сделал удачно операцию… Ой, кошки! У нас раньше была кошка Шайтанка. Вся чёрная с белым бантиком на шее. К котам с четвёртого этажа прыгала! А этот мой кот на абажуре катался… А ещё у нас был один кот сибирский. Уехали мы все на юга. Его отвезли к знакомым на дачу. Умер бедняга от тоски по нам… И два слова ой про собачью любовь. У нашего знакомого профессора умерла собака. Профессор не просыхал, ревел по собаке. Похоронил под кустом роз. Положил мраморный камень со стихами.

Сегодня наш Владимир Ильич весь важный. У него на столе сменили зелёное сукно. Надо протирать новое. Появился эпохальный фронт работ.

4 февраля

Медведев невесть к чему заговорил о кофе. Он простодушно покаялся, что знает лишь один его сорт. Триста тридцатый.

Всем отделом навалились убеждать Медведева, что надо покупать кофе в зёрнах и молоть на электродробилке.

– Прямо в сеть воткнёшь и по всей комнате такой запах ароматный! – Владимир Ильич блаженно закатывает глаза. – А триста тридцатый – это хилый кофе, выдыхается сразу.

– Когда я долго не ем, у меня болит голова, – сознаётся Медведев.

Ия предупреждает:

– Вам противопоказаны настойки рябины и чёрной смородины. У вас же давление сто пять на семьдесят. Пониженное! Коньяк хорошо расширяет сосуды.

Принесли сердитый отклик на материал Владимира Ильича. Он писал: «Сверху одевали куртки и брюки». Автор поправляет: «Надо надевали».

Медведев советует Владимиру Ильичу:

– Позвони этому великому знатоку русского языка и скажи, что ты на всю жизнь запомнил.

5 февраля
Мечта Лисина

Аккуратова – она сидит передо мной – повернулась и говорит:

– Ты у нас профгрупорг. Скажи тему сегодняшнего собрания.

– Лобанов рвётся в профсоюз. Надо отбиваться. Он вступает лишь потому, что только членам профсоюза чёрная касса выдаёт деньги. Ему нужна наша чёрная касса, а не профсоюз.

Собрание длилось ровно четыре минуты.

Один вопрос задал лишь Медведев:

– Был ли раньше в профсоюзе?

– Был. При переезде из Архангельска всё потерял.

Приняли Лобаныча и Аккуратова начала нахваливать свои новые значки.

Её перебил Бузулук:

– Вот мне Виталик Пашин³⁸ выдал значок. На стенку от зависти полезешь!

– Не полезу. Ещё посмотрю… Мне бы… Пойду-ка в коридор разок курну. Только сначала надо стрельнуть…

Татьяна вышла.

– А я вот вспомнил забавку, – говорит Артёмов. – Война. Правительство в Куйбышеве. Тассовец из редакции науки, холёный, с бородкой, приехал в Куйбышев. Бегает по магазинам. Кагэбэшники клубком шьются за ним. Он дал в Москву телеграмму: «Из задуманного ничего не вышло. Воздержись».

Но пока задержали его. Позвонили в ТАСС. Да, отвечают, работает. Искал квартиру для переезда. Не нашёл. Просил жену с переездом не спешить.

Вечером Ахметов, Лисин и я идём вместе к метро «Арбатская». Взяли хлеба.

Ахметов Лисину:

– Я ещё с боссом по лампадочке пропущу в автопоилке, – и побежал к кафе.

Лисин мечтательно:

– Вот моя жизнь… На закате… «В юности мы мечтаем проснуться знаменитыми. В старости – просто проснуться…»

7 февраля

Я консультировался в министерстве со специалистом по поводу авторской заметки, в которой шла речь о технической новинке.

– Ничего нового, – сказал спец. – Лжеоткрытие. Не новинка, а старинка. Я против топоров, которые находят под лавкой, и выдают за техническую новинку.

10 февраля
Пришёл попозже, отпусти его пораньше…

Пьяный впополам Лисин с опозданием приполз на работу.

Мужественно постоял на порожке, значительно посмотрел на всех и, шатаясь, побрёл назад купить «Морнинг стар».

Проболтался два часа. Он знает английский, был корреспондентом ТАСС в Великобритании.

К вечеру поближе робко присел на краешек кресла у стола Медведева:

– Саша, отпусти меня пораньше. Костюм купил. Надо обмыть. А то носиться не будет.

– Ха! Пришёл попозже, отпусти пораньше. Давай кончай! Ты в каком состоянии сегодня привалил на работу? Минуту с тобой рядом постоишь и уже надо бежать за закуской. Смотри… А то простимся. Не позорь! К тебе хорошо относятся и ты хорошо относись.

Чтобы дать Медведеву выговориться, я выхожу, давясь смехом.

11 февраля
Кончай заниматься антагонизмом!

Анохин притаранил домой кучу разобранных стульев.

Весь вечер гордо сидит клеит.

– А вы хозяйственный товарищ! – похвалил я его.

– Ну! Я было горячо взялся. Стол сделал, галошницу… Я многое бы сделал, да водка остановила.

Материал он таскает из министерства сельского хозяйства СССР. Там он столяр.

– Вот это скотобаза! – хвалится он. – Я могу не только стружки снимать. Я любого закадыку проведу.

– Как вам удаётся пионерить новенькие стулья?

– Не городи туфту! – сердится Анохин. – Кончай заниматься антагонизмом!³⁹ Я хоть один готовый стул сшушерил? На выходе готовый стул не пронести. А я разберу его, и уже никакая охрана не пикнет. Сор несу!

12 февраля
Один мой день

Политику совка определяет веник.

А.Петрович-Сыров

Никто не делает чего-либо втайне, и ищет сам быть известным; если Ты творишь такие дела, то яви Себя миру.

(«Новый Завет»)

В какое непростое время мы живём!

Особенно с девяти до восемнадцати ноль-ноль.

В.Антонов

Ночью я просыпался.

Сплю я чутко и слышу даже когда мышь на мышь ползёт и от удовольствия попискивает. Я слышу этот писк и просыпаюсь.

Сегодня меня среди ночи разбудил Анохин.

Я лежу на койке, он на диване у окна. Холодно.

– Ну не дом у меня, а форменная расфасовка!⁴⁰ – ворчал Николай Григорьевич.

Он вставал в два ночи и засыпал в печь уголь. При этом бормотал:

– Где тут дождаться маленького Ташкента? Боженька тепла не подаст, если сам ведро угля не саданёшь в печку.

В маленькой проходной комнатке горел свет. Студент Горкин приехал из Алма-Аты. У него кончились каникулы. Теперь он ночами читает и спит при свете, который пробивается ко мне по углам двух матерчатых створок вместо дверей в дверном проёме. Свет мешает мне быстро заснуть после того как я проснусь.

Николай Григорьевич пытался среди ночи зажечь мою электроплитку. Он кряхтел, сопел, дул на неё. Но она не загоралась.

Просыпался я за ночь раза три. Потому и проспал.

Слышу, за стеной детей в сад собирают и требуют от них не хныкать.

Я кричу Анохину, заживо самопогребённому под ворохом одеял, пальто, фуфаек:

– Па-адъё-ём!

Он вскакивает и выговаривает мне:

– Ты специально меня поздно разбудил!?

– Я сам только что проснулся.

Холодина. Нет спасу.

На прошлой неделе у нас потекли трубы при тридцатиградусном морозе. Анохин кликнул каких-то леваков. Я с ними лазил на чердак оттаивать форсункой лёд в трубах. За образцовое моё прилежание Анохин обещал купить мне в подарок тёплые шерстяные носки ко дню рождения.

Бежим по Бусинову с Анохиным к электричке. Холодно. Ветер. Небо чистое.

– Хор-рошо! – кричит Анохин. – От ветра краснеют щёки.

Он розов. На ресницах наледь.

На платформе к нам приближается девушка.

– Распрямитесь! – приказываю я Анохину. – Красавица к нам идёт!

Проскочил красный ленинградский экспресс, свирепо угоняя за собой сердитые клубы московской снежной пыли, и следом явилась электричка.

Трудно открылась дверь. Народу невпрокрут.

С разбегу мы рывком вжимаемся в тепло.

Женщина машинист объявляет:

– Товарищи! Поддерживайте в вагонах порядок. Чего только нет в вагонах! И семечки, и хлеб, и бумага от мороженого. И не забывайте хоть свои вещи при выходе!

От метро я настёгиваю по Герцена к своей конторелле. На этом отрезке я поймал себя на том, что почти всегда меня несёт за теми кадрессами, у которых красивые ножки. Плотные, тугие. Мне приятно на них смотреть. Пышные девичьи ноги я отождествляю с благополучием всей страны. Прочней колени – праздничней на душе. Я за державу не переживаю. Спокоен. Прочно стоим! Твёрдо шагаем вперёд! Значит, прекрасно живём! Меня охватывает чувство гордости. Я никогда не обгоню толстоножку. Зачем же себя обделять?

В двадцать я смотрел девушкам в лицо, в двадцать пять – на их пилястры,⁴¹ а сейчас, в тридцать, – на колени. Моё любопытство к юной особе не подымается выше её праздничных, картинных ах ножек. Вот такая жестокая и сладостная деградация. И во мне гремит гимн соблазнительным королевским женским коленям.

Без четверти девять.

Я всегда стараюсь прошмыгнуть мимо милиционера до девяти. Иногда на опоздунов устраиваются облавы. У прибежавших после девяти милиция отбирает пропуска под расписку. А там такое начнётся… Сущий воспитательный марафон! Затаскают по кабинетам с объясниловками.

Сунул я под нос милицианту своё удостоверение и к лестнице. В лифт я никогда не вхожу. Всегда подымаюсь только по ступенькам.

Вот лифт набился под завязку, тяжко пополз вверх. Дунул и я по лестнице. Наперегонки. Кто быстрей выскочит на четвёртый? Лифт или я?

Ну, конечно же, я!

По глухому коридору иду к себе в 411 комнату.

Тут всё без перемен.

Пять столов в ряд слева, пять столов справа.

Боком у огромного окна – друг против друга столы Медведева и Новикова. Наши-с боссы-с. У них столы двухтумбовые, а у нас, у мелюзги, однотумбовые. Вот в чём разница между начальником и подчинённым.

По-прежнему первой от Медведева сидит Аккуратова. За её могучей спиной – я. С полмесяца назад за мной сидела Хорева. Теперь Петрухин. Дальше Бузулук. Боком у двери стол Игоря Лобанова.

На стенах – огромные четыре карты. Живые памятники! На них уже вписаны имена всех доблестных труженичков нашей комнаты. Да не по разу!

Все в комнате тайком считают, что все населённые пункты на земле, все реки, все вершины, все ямки, все бугорочки носят именно их имена. Вотчина Медведева – пятьдесят населённых пунктов от Медведкова в Москве до Медвежьих островов в Ледовитом океане и до урочища Медвежья Ляга на Севере. А Медвежка? А Медведь? А Медвежа? А Медвежанка?.. Все названы в честь дорогого Александра Ивановича.

У Новикова всё скромней. Всего чёртова дюжина мелконьких населённых пунктиков с его фамилией.

У прошмыгни Бузулука – отрастил пузень, за ремень переливается – есть в Оренбургской области целый город Бузулук. Есть ещё посёлушки: Бузулук-Привокзальный, Буздяк, Буздюк, Бузовка.

Обозревателю Артёмову (обозреватель выше завредакцией) отведено 26 пунктов от Артёма до Артёмовского.

А у Аккуратовой – жирный прочерк. Нет ни одного местечка с её именем. У Махровой наличествует лишь одна Махровка, у Хориной – Хорево.

На долю Петрухина выпало лишь одно Петрунькино. Судьба к Саше несправедлива. Он должен бы иметь побольше. За этого красавца мужчину просто обидно. Он курирует московский дворец пионеров. И, естественно, охотней курирует очаровашек пионерок. И очень плотненько. В угарном служебном порыве он, разведчик эрогенных зон,⁴² нечаянно то ли спионерил, то ли скоммуниздил звёздочку⁴³ у цесарки. А «за райские наслаждения полагаются адские муки». И он их стоически принял. Месяц назад его женили на этой пострадавшей семнадцатилетней янгице. Ка-ак он, бедняжка, брыкался! Но выбора, увы-с, не было.

Силы были явно неравны. У Саши в загашнике ничего другого не было кроме пылкой страсти к молодому роскошному телу. А у папки янгицы, у большого генерала… Я молчу про заряженную пистолетку. Этого не было. И не было того, чтоб генерал плотно тыкал заряженной керогазкой Саше в родной висок. У генерала было другое. Пострашней. Обломный нажим по различным каналам, после чего Саша трупно склеил лапки. В момент спёкся. Согласен! Согласен! Со всем согласен, дорогой папа! Только ж невиноватый я агнец!

Но Саша не смирился с судьбой. Он вздыхает, вспоминая японские нравы. Хорошо в Японии. Там молодые целый год живут, пристреливаются друг к дружке, только потом регистрируются. А если не понравятся друг дружке и наживут ребёнка? Ну и что? Сойдёт за пробного. Я б там, мечтает Саша, никогда б не расписывался, а только бы стажировался, стажировался, стажировался…

Не пойму, почему Бузулук с ухмылочкой навеличивает Саню иногда Александром Моисеевичем.

Саня всё равно разведётся. Исполнится ребёнку год и подаст Саша на развод. Только целый год жди!

– А ты придумай повод для развода, – советуют ему. – Ну что она холодна к тебе.

– Да, холодна! – с сарказмом фыркает он. – Лошадь горяче-жгучая!

– Саня! Всё равно есть выход. Вспомни дорогих тебе япоников. У них муж имеет право потребовать развода, если заметит, что супруга спит некрасиво.

– Она красиво спит!

– Кто докажет? Свидетели, фотографии есть?

– Нет.

– То-то!

Однако женитьба не сломала его вольный дух. Он по-прежнему опыляет своим вниманием лишь пионерочек.

Саша в возрасте Христа, но выглядит на все двадцать. Он высок. А «чем выше рост, тем мозг находится от греха подальше». Он чопорно одет. Важно, с достоинством лорда носит свою единственную голову. Походка уверенная, спокойная. В разговоре всегда конкретен и ясен. Как-то по телефону он сказал новой своей пионерочке:

– Чтобы победить врага, надо его знать. Я хочу вас победить. Где это можно сделать?

У Саши большой чёрный портфель. Без него он был бы ничто. Однажды над ним, над Саней, пошутили: положили в портфель четырёхтомный справочник населённых пунктов, политехнический словарь. Всего десять кило. Саша три дня таскал эти грузы и не догадывался о недозволенных вложениях. Саша ж считает, чем тяжелей портфель, тем весомей, солидней он сам.

Ближе к вечеру Саша забивается в коридоре в будку и начинает телефлиртовать. В эти минуты особенно ярко горят у него блестящие глаза французского обольстителя. Но вот гордый нос, сосед глаз… Нос был бы совсем хорош, если б его пик – кончик – был острым, а не плоским, как высокогорное плато. Правильные черты лица, превосходный рост, строен… Все задатки безотбойного обольстителя.

Игорь Лобанов побогаче представлен на карте. У него и Лобаниха, и Лобань, и Лобаново…

Однако всех выпередил я. У меня больше своих мест, чем у всех трударей нашей комнаты, вместе взятых. Триста пятнадцать моих городов начинаются на Сан! Сан – первый слог моей фамилии. И состоит он из первых букв фамилии, имени, отчества. Да я и расписываюсь вон как. Можете справа посмотреть.

Так что все города в мире, начинающиеся на Сан, я спокойно могу считать своими.

Сверх того. У меня у одного на весь ТАСС два своих персональных телеграфных агентства. Анатолийское!⁴⁴ Это в Турции. И сирийское агентство САНА!

Плечом я упираюсь в Монголию, где в войну бывал мой Николай Григорьич. Монголия ему запомнилась тем, что там он невзначай крепенько натянул антенну одной монголочке. Муж-разведчик как-то опрометчиво отлучился на боевое задание Родины. И наш пострел к моменту поспел. Природа ж не терпит пустоты.

– Всю маклёвку от боли сипела узкоглазка, – котовато припомнил Николай Григорьич.

У всех на столах лампы. На потолке два ряда «жуков». Когда включают дневной свет, сверху слышно шуршанье, будто жуки в банке дерутся.

На стене справа – огромные уличные часы.

Потолок у нас белый, стены коричневые.

– У наших соседей, у крестьян, – Медведев постучал ногтем в стену, – прошёл ремонт. Скоро будет и у нас. Каждый напротив себя покрасит стену в какой желает цвет. Интересно будет. Комната – зебра.

Конечно, Александр Иванович говорил в шутку.

Александру Ивановичу уже пятьдесят пять. Худ. Одни мослы. На затылке лысинка. Тёмные волосы с проседью. Среднего роста. В очках. Типичный рабочий-интеллигент.

На нём серый пиджак в тёмную клеточку сидит как на палке. Тугодум. Всё, что выходит за пределы его ума, считает крамольным. Бузулук называет его тихим неврастеником. Неврастеник в себе. Только когда уже в себе не может что носить, так нелепость перехлёстывает через край по временам и тут кое-что достаётся нам с его стола убогости.

Александр Иванович очень подозрителен. Страшно боится, как бы его в чём не обошли. Мужик себе на уме.

Как-то Аккуратова опоздала на десять минут.

– Честно. Проспала, – покаялась она.

– Пишите объяснительную.

Этот службист номер один может всякий пустяк раздуть в мировую проблему. Всё может так бюрократски обставить, что только ахнешь.

В редакции его никто не любит. Зато все заискивают перед ним, прикидываются овечками.

Он это чувствует и лепит за глаза:

– Горды до первой необходимости. Как со своей заметкой кто подходит – все заискивают!

Он знает силу своей твердолобости, стоит непоколебимо.

Однако он ни разу не уходил в отпуск на весь месяц. Обязательно делил отпуск на два куска по две недели.

– Уйдёшь! А тут заговор и захват рукпоста!⁴⁵ И ты свободен! Вон как Хрущёв!

Медведев долго был в парткоме, замещал секретаря. Этот высокий идейный пост позволил ему слегка обжулить родной ТАСС. По документам он мог рассчитывать только на однокомнатную квартиру. Он же спартайгенносил, скоммуниздил двухкомнатную… Обежал тайной тропкой закон. А бдительные стукачики тук-тук-тук. Настучали в партбюро. Эту весть доставил уже в редакцию в зубах сияющий панок Бузулук.

Все считают Медведева тяжёлым человеком. А он попросту с дуплом. В ТАССе четверть века. Всё меряет на свой кривой аршин. Ненавидит живое слово. Как кто скажет в заметке о чём-то образно, он тут же хаять:

– Распустился народ! Не хотят подумать. Вот и дуют образы. Вон сидит у нас корреспондентом в Херсоне Пробейголова. Всё выкрутасничает! Иногда такое загнёт, что вся редакция не в силах разогнуть. И чего гнать пургу? Ведь для всего ж есть свои готовые формулировки. Ну и пиши по-человечески.

Эти топоры и делают тут погоду. Тот-то тассовские заметки рубятся примитивно. Мне твердили, что до ТАССа надо дорасти. А может, совсем напротив? Надо опуститься?

Медведев молчалив. Угрюм.

Он чувствует себя нормально, когда тиранит кого-нибудь. И тут дело нельзя пускать на самотёк. Жди, когда кто-нибудь оступится. Надо самому раскинуть ловушки!

Он подсиживает своих сотрудников на опозданиях. Часы в нашей комнате перевёл на пять минут вперёд. Придёшь после девяти – косится. Два раза опоздаешь на минуту – обвинит в недисциплинированности.

Но меня поймать трудно. Я причаливаю всегда в восемь пятьдесят. И вовсе не из боязни. Мне не хочется первым с ним здороваться. И он вынужден сам первым здороваться со мной.

И как он подносит себя в качестве образцово- показательного борзовитого труженичка пера?

Жена Тамара ближе к вечеру приносит ему яблоко, завернутое в газету. Кладёт в верхний ящик стола.

Тут же Медведев никогда к яблоку не притронется. Он показушно съест его ровно в шесть ноль-ноль, когда кончится рабочий день. Понимай так и бери пример! Медведев дисциплинирован, дорожит рабочим временем. Будь, мол, и ты таким!

Я торопливо вошёл в свою комнату и кинул глаз на часы на правой стене.

Девять ноль одна!

– Здравствуйте! – ясно сказал я.

– Здр, – выглянула поверх газеты Аккуратова в белом свитере, с косынкой на шее.

И больше никто ни звука.

Все уткнулись в газеты.

Редакция получает все центральные газеты. На столе Татьяны их целый ворох. И день у нас начинается с просмотра газет. Обязательного! Надо же знать, как мы сработали вчера. Что нашего дали газеты. Что не дали.

На мое приветствие Медведев лишь сердито взглянул на часы, молча покосился на меня и сильней обычного плюнул на щепотку и дальше листает страницы.

– Да-а… Нашего ничего, – слышен его скрипучий голос.

И снова молчание.

Тишина. Все завесились газетами.

В комнате свежо. Медведев всегда с утра проветривает. Он и дома сидит при холоде.

Вот он наткнулся на занятную заметку и восклицает:

– О! Зажигалки! Чёрт знает для чего их делают. Разве спичек не хватает?

В знак одобрения этого замечания Татьяна выдаёт своё:

– «Русский смех». Ну и заголовочек!

Лягается в газетах всё, что может не понравиться товарищу Медведёву, как частенько за глаза называет своего начальника Танька.

Медведев всегда стоя просматривает газеты и до сблёва противно посвистывает. Обсасывает зубы. Вылавливает утреннее мясо?

Татьяна принесла ему книжку «Квартира и убранство»:

– Александр Иванович, посмотрите, как сделать домашнюю лестницу.

– Вот пойду на пенсию. Займусь.

– Сейчас хорошо. Потолки высокие. А то были… Переодеваюсь – обязательно огрею люстру рукой. А вам лестницу сделать надо. Вы ж с неё не упадёте. Вы ж не алкоголик, как установлено.

– Установлено и подписано! – мрачно хохотнул Медведев.

В марте он поедет в Лейпциг на весеннюю ярмарку. Собирает все бумаги. Его подозревали в алкоголизме. Сейчас подозрение снято.

Заговорили о высоких чиновниках.

– Я с одним учился в ВПШ,⁴⁶ – хмыкнул Медведев. – Он на экзаменах трёсся больше меня. Шпаргалки везде совал. Сейчас секретарь ЦК профсоюза металлургов. На активе увидел меня, рванул вбок. Испугался. Будто я у него пятёрку попрошу. Это говорит об отсталости, недалёкости ума. Уходя вверх, умные признают прежних друзей…

От приоткрытого окна несёт свежаком.

Татьяна передёргивается:

– Ну и ветрище у нас у университета. Вчера ветром на пустыре меня сдуло. Грохнулась! Думала, лбом землю проломлю. Загудела земля…

– Не голова?

– Не разобрала.

Сидеть слушать утренний пустой перебрёх грустно и я подхожу к Медведеву.

– Александр Иванович, заметки есть посмотреть?

– Сейчас.

Он важно перебирает ворох бумаг. Не спеша. Обстоятельно. А ты стоишь ждёшь. Как милостыньку. Ему это доставляет наслаждение, потому он не торопится. Не тороплюсь и я.

Я поторчал пенёчком минуты две, взял с его стола газету и пошёл на своё место писать дневник.

Ему не нравится, что я занимаюсь чем-то своим.

Если б я сидел без дела, а это угнетает всякого, он бы наслаждался втихомолку – неврастеник в себе! – он бы и не давал работы. А тут этот архарка чего-то своё исподтишка карябает. Надо отвлечь от безобразия! Загрузить!

– Анатолий, – подносит он мне заметку. Я встаю навстречу. – Сделай эту. «Удачный эксперимент».

С заметкой я выхожу в коридор и бреду в его глухой конец. К четырём телефонным будкам.

Хоть у нас на каждом столе стоит по параллельному телефону, звонить из редакции нежелательно, если разговор предстоит обстоятельный.

Ответить на звонок – пожалуйста. Но если предстоит длинный разговор, а тем более, когда надо переговорить по личным делам – пожалуйте в коридор. Там вы никому не будете мешать.

Я консультируюсь в рыбном министерстве.

– Есть здесь что-то новое?

– Абсолютно ничего! Сельдь ловят разноглубинными тралами уже лет десять. Какой же это эксперимент? Что ж тут нового?

Заметку я забраковал и вернул Медведеву.

– Погода с ума сошла, – жалуется Татьяна. – В Алма-Ате тридцать два мороза!

– Сильно за Алма-Ату не переживай, – успокаивает её Александр Иванович. – Надо бы узнать в министерстве речного флота о дне актива.

– Ха! – восклицает Татьяна. – Я могу позвонить начальнику мореплавания Грузинову. Я познакомилась с ним в Архангельске, когда он, Грузинов, был капитаном, а мне было всего-то двадцать два сладких годочка. Только кончила журфак. За критику на вступительном экзамене советских романов меня, медалистку, чуть не приняли в МГУ. Ой… Ну… Было… От «Труда» поехала в первую командировку в Архангельск. Весна. Начиналась навигация. Приходило первое судно. Слетелась куча столичных корреспондентов. Все мужики. Одна я баба. Боялась напутать в материале. Помнила поговорку «Вечёрка» и «Труд» всё переврут. Как-то… Не пойму… Провалилась я в прорубь и проболела в Архангельске две недели. Капитан этого первого судна Грузинов поил меня ямайским ромом. Приятный, не пахнет духами. Теперь Грузинов в министерстве. Так что я ему позвоню. А вы, извините, на планёрку не опоздаете?

Медведев смотрит на настенные часы и хорохорится:

– Ещё три минуты до боя Богов на Олимпе.

Олимпом у нас называют планёрку заведующих редакциями у Колесова.

Звонит местный телефон.

Трубку взяла Татьяна:

– Его нет. Он давно ушёл!

И кивает Медведеву:

– Вас вызывает Таймыр!

– Я понял. Я давно уже там!

Медведев кладёт ей и мне по заметке:

– Ну, я пошёл, – говорит он так, будто вплавь отправляется пересечь океан.

Татьяна постучала ногтем по заметке:

– Что за новостюху подвалил мне товарищ Медведёв? – и поворачивается к входившему Новикову: – А ты где пропадал, тов. Новико́в?

– По очень важному делу.

– И у меня не менее важное. Пойду-ка стрельну папироску.

Странное дельце. В нашей комнате не курит ни один мужчина. Зато курят одни женщины. Хорева с Аккуратовой. Курит даже заходящая к Владимиру Ильичу законная супружница Лидочка, редактриса из отдела культуры.

Татьяна накурилась. Ждёт Медведева, чтоб отпроситься на кофе.

Питьё кофе, обед – очень важные и ответственные мероприятия. О них начинают говорить с утра. С десяти часов прилежно ждут открытия буфета и столовой и говорят о них с таким вожделением, что, кажется, они сюда приходят не работать, а только попить кофе и отобедать.

Без медведевского согласия Татьяна не решается двинуться в буфет. Преданно ждёт начальника.

По радио – здание радиофицировано – объявили об общем собрании в конференц-зале по случаю выдвижения кандидатов.

Кончилось собрание, а Медведева, как и пушкинского Германа, всё нет.

– Сколько они там заседать будут? – ворчит Татьяна. – Офонарели, что ли? Пойду-ка я трахну с горя кофейку!

И она решительно уходит.

А Медведев вернулся только через полтора часа.

– Что так долго? – с вызовом выкрикивает ему навстречу Татьяна.

– Медленно работаем. Побыстрей надо шевелиться.

– А чем мы виноваты? – вскидывает руку Ия. – Мы выдаём нормально…

Медведев бухтит под нос:

– Заколебал всех этот принцип новой метлы…

Это камешек в огород Колесова. Не нравятся Медведеву навязываемые новшества «новой метлы». Не нравятся, но говорит Медведев о них чуть ли не шёпотом.

Медведев быстро надевает бледно-коричневое пальто, шапку-ушанку:

– Володь! Я поеду на площадь Борьбы в седьмой диспансер. За справкой.

– Между прочим, там проверяют шофёров, – говорит часто болеющий дедушка Кошельков с выпуска Б. – Я рядом там живу.

И он переводит взгляд на окно, расписанное морозом.

– Любуетесь зимним пейзажем? – улыбается ему Ия.

– Я на больничном. Пришёл погреться. А то дома холодно…

Выходя, Медведев начальственно, с подкриком советует:

– Работать! Работать надо!

Держащий нос по ветру Бузулук уставился на Новикова:

– Слушай, Володь! Ты наравне с Медведевым протираешь штаны. Почему вы не даёте ходу старшим редакторам Аккуратовой и Сану? Два дня в неделю надо давать им возможность бывать на объектах. Пусть пашут. Пусть показывают нам, как надо писать. Переймите опыт соседней, крестьянской редакции. У Бори Бажанова нет зама. Боря держит на месте лишь одного редактора, он перелопачивает всю шизофрению телетайпного потока. А второй редактор у Бори бегает по объектам и делает конфетки. Разве у нас так нельзя?

Обо всём этом Колесов только что твердил на планёрке. Бузулук обеими лапками за:

– Ну чего мы стадом сидим на корреспондентском самотёке? Один-двое спокойно справятся!

– Ну, лектор, проквакал – брысь с трибуны! – машет Татьяна на Олега. – Меня больше беспокоит, чего такой злюкой сидит Лобанов. Игорь, ты чего такой злой? У меня зуба нет, желудок пустой, и я не такая злая, как ты.

– А как не злиться? – ворчит Игорь. – Только что Медведь угробил мою тему об оснащённости геологов. Говорит: нет повода. А что ты, говорит, нового скажешь? Будет День геолога, тогда и дашь свою статью. Я говорю: «Напишет статью член коллегии министерства геологии» – «Он скучно напишет». – «Я за него напишу. Он подпишет».

Татьяна выставляет свой довод:

– Ты сделай статью. А потом и говори.

Я впихнулся в разговор:

– Чужую беду пальцем разведу, а свою и пятернёй не растащу… Игорь не день и не два вынашивал свою тему. И без согласия бугра пиши? Глупо. Не до каждого всё сразу доходит. В минуту всё не укладывается в Медведе.

– В его голове ничего не укладывается! – говорит Татьяна. – Плюй на всё. Спокойно делай. Выдашь через редакцию науки или Бориса Прохоровича. Злой… Тебе тоже надо в психдиспансер. Иди догони тов. Медведёва и топайте вместе!

Да… Стоит начальнику отлучиться в психарню – начинается крутая критика. Не глядят на то, что Медведев вытиран (ветеран) ТАССа.

Татьяна и Игорь уходят в столовую.

Звонит Калистратов:

– Гоните Бузулука на выпуск. Волосы будем выдирать!

Пять минут назад Бузулук сиял. Сейчас он мрачен. Наполеон побит!

– Этот Калистрат-кастрат… – опало шепчет Олег. – Я ему сколько надиктовал. А он дал только десятую часть. Посчитаемся мы с Севушкой… Ничего… Обкашляем это дельце в свете бутылки…

Бузулук бежит на калистратовский эшафот. Приглашён срочно!

Входят Татьяна с Игорем.

– Вот, – отдаёт она мелочь Игорю, – получи. Ты ж меня кофе поил… А теперь… – Она берёт со своего стола какой-то листок, треплет им. – Где этот Бузулучина. Я без него соскучилась. Материал есть, Бузулука нет. Гм…

Она подходит к Новикову:

– Володь, а Володь! Дай таблицу умножения с твоей тетрадки. А то я забываю, сколько будет пятью пять. Положу себе на стол под стекло…

Татьяна ликующе суёт мне под нос таблицу:

– Глянь, что у меня есть. Таблица!

Отредактированную заметку я несу в машбюро.

Тамара, жена Медведева, мне говорит:

– Сколько вы носите заметок! Вороха! От вас к нам надо проложить трубу. Положил, дунул – заметка у нас! А раньше была труба имени Вишневского. Был такой заместитель генерального директора. По трубе материалы летели с выпуска на четвёртом этаже на первый этаж, где стояли телетайпы. Трубу убрали. Сейчас заметки курьеры носят.

Потягиваясь, Татьяна спрашивает:

– Ребя! Где достать шестьдесят рублей?

Бузулук выворачивает карманы:

– Я сейчас пустотелый.

Свой вопрос Татьяна бросает и входившему Беляеву.

Он расшибленно разносит руки в стороны:

– Какие деньги у гулёны? Первый же день на работе после отпуска.

– Нет денег. Так зато как вы загорели!

– Ну да. На лыжах ходил. Подгорел.

– И ещё вас интересно постригли.

Беляев осмотрелся и душевно выговорился Татьяне:

– Стригла меня старая клизма в доме отдыха. Стригла не глядя. Говорю ей: «Вы хоть посмотрите». – «Я чувствую». Начувствовала… Ребята! Всех велено свистать наверх. В конференц-зал. Будем всем собором выдвигать кандидатов в депутаты райсовета. От вашей комнаты будет выступать ваш товарищ Новиков.

Через пять минут Новиков заунывно пробубнил с трибуны:

– Я предлагаю выдвинуть Пименова Василия Сергеевича. Вы все его знаете. Он секретарь парткома ТАССа. Честный в работе. Неплохой семьянин.

По залу пробежался в разминке ехидный смешок.

Поддержал кандидатуру ещё живой обозреватель Романов. Говорил с места. Из рядов:

– Я хорошо знаю Пименова. И он меня знает. Вместе бултыхаемся в ТАССе двадцать лет.

Потом молодой патлатик выдвинул какого-то Лёшу.

Шум из рядов:

– Лёша! Покажись народу! Какой ты, наш избранничек?

К подножию сцены, к микрофону направляется Лёша.

Он ещё не взял в руку микрофон, а из зала уже кричат:

– Ничего малый. Стройный. Не горбится. Пройдёт!

– Молодой. Холост ли?

– Четвёртый раз женат.

– Не мучайте. Отпустите человека. И так видно. Отличный!

Потом выбирали народных заседателей. Список был готов. То и дело поднимали и опускали руки.

Устал я и с тоски чуть не заснул.

Собрание скоро закончилось, мы спустились к себе.

Тут как раз вернулся из бегов Медведев. Смотрит затравленным волком.

Володя интересуется:

– Александр Иванович! Как дела с психдиспансером?

Медведев на срыве:

– Это ж идиотизм высшей марки! Такое может быть только у нас!

Тамара, жена Медведева, оказавшаяся в комнате, снисходительно улыбается:

– Слова-то какие! Всё иносранные!

Медведев знай распаляется:

– И-искал, и-искал этот диспансер! За четыре часа еле нашёл! Очередь к врачу – двадцать человек! В час – одного! Завтра с утра пойду.

Володя сочувственно кивает головой:

– Да, Александр Иванович! В щепетильную ситуацию вас затёрло. Артёмову, когда он ездил в ГДР, просто списали с карточки, что не псих. И не бегал к врачу.

– Мою карточку не нашли.

– У вас же отличная характеристика РК КПСС, что вы нормальный, не пьяница. А если врачи дадут обратное заключение?

Звонят с выпуска А, спрашивают, есть ли события на завтра.⁴⁷

Медведев сердито отрубил:

– Нет ничего. Не хотим вас загружать.

Поговорил Медведев с выпуском – звонит череповецкий корреспондент Тихомиров:

– Пускаете домну? – переспрашивает Медведев. – Хор-рошо! Давайте в приподнятом настроении. Говорите, будет митинг? Это повод. Чтоб мы не были голыми фиксаторами факта, назвать фамилии задувщиков печи. Напишите как-то понеобычней. А то корреспонденты не очень-то думают. Благовещенская заметка похожа на читинскую. Штамп, тупость, глупость в информациях.

Заглянул Ахметов. Вчера он написал для Медведева заметку. Дали многие газеты. Ахметов сияет:

– Александр Иванович! Всё пашете!?

– Да, мы вечно пашем. Это у вас одни симпозиумы.

Как всегда, ровно в четыре пятнадцать жена принесла Медведеву яблоко, завернутое в газету. Положила в верхний ящичек стола.

Ровно в восемнадцать ноль-ноль Медведев начинает есть яблоко. Его хруп служит сигналом, что трудовой день окончен. В рабочее время он не может есть яблоко и одновременно читать поступающую информацию. Он должен sosредоточить всё внимание исключительно на информации и ни в коем случае не переключать его на яблоко. Он же председатель народного контроля по сектору «Как используем рабочее время?»

Сегодня я вёл книгу записей информации, полученной редакцией. Пришло 25 заметок. Семнадцать забраковали. Брак я несу в секретариат, кладу в папку «Текущий отсев».

Подобьём игого. За день восемь лбов выдали лишь восемь заметок. По штуке на нос. Не густо- с. Да если ещё учесть, что писали эти заметки на местах не любители, а профессиональные журналюги, становится совсем не по себе. В безделье протираем трусики и штанишки.

Вот какой компот выскакивает.

Под медведевское хрумканье с чувством свято исполненного долга я тоскливо собираю свои тряпочки и в обрат, домой.

По пути взял хлеба, сметаны и на электричку.

На платформе столпотворение.

Идёт посадка.

К какому вагону ни подлечу – не вжаться даже бочком.

Добежал до первого вагона – не войти.

Бабка канючит с платформы:

– Детки… Вы ж пожмитесь… Молодые…

Хмельной мужик:

– Граждане! Подвиньтесь на полчеловечка. Пускай милиционер войдёт.

Створки сохлопнулись. Из щели между ними торчит рука милицейская и пол-лычки.

Двери открылись. К первому вагону снова вальнулась толпа. Волосатый мужик просит машинисточку:

– Пусти к себе, любушка ах и голубушка ух!

– Пусти одного… Всё стадо тут будет!

Поезд тихонько трогается.

Одной рукой я держусь за поручень. Вежливо бегу рядом.

Мне кричат:

– Брось, шальной!

Машинистка ловит меня за полу пальто – одной ногой я стою уже на её территории.

– Ну вот, – улыбается она. – Входи, входи, бледненький. Это из-за тебя пришлось второй раз открывать двери?

– Из-за лычки.

Она внимательно посмотрела на платформу и впустила меня из своей кабины в головной вагон.

В Бусинове мело.

Было холодно. Я бежал. Ветер подхалимно поталкивал меня в спину.

На заледенелой горке я поплыл. И тут же боком поплыл на меня грузовик. Колёса не крутятся, а махина надвигается на меня. Я прыгнул в канаву. Еле уцелел.

На мостике я нагнал пьяную дебелую старуху. Пальто полурасстёгнуто, волосы выбились из-под платка.

Ударит ветер в спину – пробежит чуток. Ветер стих – на месте замерла старуха. Стоит ждёт толчка ветра. Самой ей и шагу не сделать.

Но в пенье ей помощи от ветра не надо.

– Г-улял по Уралу к-казак молодой…

– Да не казак молодой, – поправляю её, – а Чапаев – герой!

Старуха обрадовалась подсказке и схватила меня за рукав:

– Из школы, сынок! Ой и дура же я?.. Ну скаж-жи…

– Вам видней.

– Сестра дала одну стопку, другую… Я и зареви на неё тигрюхой: «Что ты напёрстком дражнишь?» – И хлоп водяру⁴⁸ в гранёный. Надралась… А ведь никогда не пила…

Она крепко держится за мой локоть и просит довести её до церкви.

– Ты чейный будешь?

– Я ничейный.

– Ой же ж и хор-рошо! Поплыли ко мне… Что я буровлю? Ты и вправдешке ничей?

– Инкубаторский я.

– Ну айдаюшки ко мнешке в инкубатор! У меня ой же и тепло-о…

Мы вместе дошли до анохинского сераля. Дальше старуха, пошатываясь, побрела одна.

Я вхожу в наш чум. Щёлкнул выключателем – света нет. Наверно, ветер оборвал провода.

– Тут живой кто-нибудь есть? – спрашиваю я темноту коридора. – Отвечайте! Боитесь? Ну не бойтесь. Я сам боюсь!

Хочется есть.

С выступа над хлипкой коридорной дверкой – там мой холодильник – ощупью натыкаюсь на две варёные картофелины со вчера, хлеб в целлофановом мешочке и кусок селёдки. Есть чем отужинать.

Пошарил вправо от своего холодильника – наткнулся на военную фуражку на гвоздке. Летом один солдат стоял у Анохина. За неуплату отдал с головы фуражку.

Я быстренько умял картошку с селёдкой и завалился спать. Под одеялом всё же теплей.

Не успел я заснуть, дали свет.

Я вскочил, намешал в железной миске с ушками блинов, напёк на электроплитке.

Блины со сметаной согрели меня, и я вспомнил, что мне бы не мешало заняться стиркой.

Я притащил бидон воды из колонки.

Влил кастрюльки три в чистое ведро, нагрел на электроплитке и уже в горячую воду плеснул «друга» (моющее средство). Простирнул белье в горячей воде, потом пополоскал в холодной и развесил всё своё приданое сушиться где придётся. Трико накрутил на трубу, пододеяльник повесил на спинки двух стульев. Примерещилось мне почему-то, что на стульях стоит гроб и его прикрыли белым. Простыню я раскинул по этажерке, а наволочку для подушки определил на зелёный металлический абажур настольной лампы на приёмнике. Лампа включена. Наволочка быстро сохнет.

Дело сделано. Можно и передохнуть.

Я включил приёмник. Шла опера Моцарта «Свадьба Фигаро». Включаю на всю. Чтобы праздничного Моцарта слышали все. Даже мыши под полом. Слушайте и плачьте от радости приобщения к великой музыке!

Я не заметил, как меня понесло подирижировать. Не знаю, откуда у меня взялся в одной руке бледно-розовый пакет с блинной мукой, а в другой – чашка, из которой я пью чай.

Музыка нарастала, надвигалась лавиной, сминающей всё…

Руки затрепетали над головой. Утверждение торжества могущества, красоты!

На последнем высоком аккорде пакет выпорхнул у меня из руки и полетел вверх, ударился о потолок, лопнул и рассыпался мучной пылью по всей комнате.

Опера кончилась.

Слышу, кто-то вошёл.

Оглядываюсь – загазованный Николай Григорьевич, покачиваясь, трудно поднимает два пальца и делает широкий шест с поклоном:

– Здоровэньки булы! Ч-что здесь д-дают? Аустерлиц? Сталинград? Курскую дугу?

– Моцарта! – выкрикиваю я.

– Хорошо! Сегодня Фигаро здесь, – показал он рукой на диван и подался к нему всем корпусом, а завтра – там, – ткнул пальцем в пол. – А ты тут валяешь дурака?

– Предпочитаю валять дурочку.

– Я хотел сейчас свалить свою, а она меня под ручки и айнс, цвай, драй – за дверь. Цоб-цобе! Не дозволила сбросить давление. Говорит, иди пробздись! Ох же с солькой у меня масштабиха!⁴⁹ А ка-ак я хотел вертухнуться. Не вышло! Ну да ладно. Всё это пустота, схоластика. Во-от же скотобаза… Я фальстаф, обманутый, Толя, муж. По девять месяцев она где-то в Химках каталась на радостных каруселях. С кем? А я перебивался всякой падалью. Потом подлезла… Развелись… Четыре года как я развёлся. А вон какая каруселя. Накануне получки такая добрейка… Накормит. Спать уложит. По-всякски перед тобой вертится. И так, и через эдак. Везде Анохин достанет. Со всех фалангов. А вот сегодня желал. Хотел её вдоль по Питерской. Не дала. Получка нескоро. Я не верю этим крестоносицам. Не будет сегодня малёвки…. Да не в этот методика. Всё это туфта.

– А в чём нетуфта?

– Заниматься трепачевским не хочу. Прожил 53 года. Пытаюсь понять и никак не пойму, что за сила в женщинах. Женщина убивает мужчину влётку одним взглядом!

– А мужчина её одним ударом?

– Я не дерусь. Мужчина не может так сильно на неё влиять. Вот в чём разница между мужчиной и женщиной. Вот в чём вопрос.

– Вы её любите?.. Чего молчите? Так живите!

– Она требует: брось пить. – Анохин покаянно усмехнулся. – А я рака боюсь. Я пью, чтоб не было рака желудка. Это так… Резюме. Вроде комплимента себе. Оттедева – отседева, как говорит один у нас в мастерской. Когда я переходил в сельское министерство, мне устроили экзамен. «Водку пьёшь?» – «Нет». – «Четыреста грамм без отрыва от горлышка можешь?» – «Где же водка? Бесконечно могу пить, глядя за чей счёт».

Он помолчал и продолжал:

– Я дам тебе тему. А ты напиши. Капитал на двоих. Мне платишь по рублю за строчку.

– Давайте тему.

– Завтра Сергей с левого берега приглашает меня на свадьбу. На Любке женится. Девка-плотняжь! Студентка института культуры. Есть на что глянуть. А он до армии в девятнадцать лет чуть не женился на горбунье. Жил с матерью. Одна комната. Комнату перегородили шкафом и взяли на постой двух студентушек. Одна, Аня, горбатая. Поиграли разок в буёк.⁵⁰ Она – у, какой вертушок под ним! Понравилось. Жениться! И конец! Жил с нею у меня. Оттартали заявку в загс. Вот завтра расписка. Знакомка его матери спрятала его паспорт. Какой ёперный театр открылся! Лезвием Аня порезала себе вену. Спускала кровь в тёплую воду. В таз. Позвали мильта. Он только ручки раскинул: «Горбунья! А бесится!» Полежала Аня три дня и уехала к себе в Курск. Писала Серёге, что там её любят. Сергей столяр. Уже отсолдапёрил армию. Всё! Я сливаюсь с палубы!

Николай Григорьевич устало повалился на свой жёлтый потёртый диван.

Раньше этот диван служил в министерстве. Потом Николай Григорьевич перевёз его сюда. Диван прожжён в нескольких местах папиросой. У изголовья с гвоздя свисают по стене выгоревшие анохинские брюки.

Уже через минуту Николай Григорьевич угрозливо захрапел.

– Эту песню прекратить! – шумнул я с напускной сердитостью.

Николай Григорьевич извинительно улыбнулся и затих.

Мы с ним жительствуем в одной тесной келье. Размером она примерно метров пять на четыре. Между анохинским диваном и моей койкой вжат маленький столик. У этажерки, у кровати – книги мои на полу. Стул у меня служит вешалкой. На спинке его собрано всё, что я ношу. Два пиджака, брюки, свитер, три рубашки. За этажеркой на полу два бумажных пакета с картошкой, кулёк с луком, сетка с морковкой. За спинкой койки, на гвозде в стене, – выходной чёрный костюм и нейлоновая рубашка. Мама подарила.

Под койкой стоит электроплитка. На ней я всё себе варю, жарю.

Почти во всю стену шишкинская картина «Рожь». Копировал сам Николай Григорьевич. Засыпая, я всегда последней вижу эту картину.

Вот и весь мой обычный день.

Сколько таких в жизни?

Все!

13 февраля

Татьяна спросила у Медведева:

– Александр Иванович, как со справкой?

– Достал.

– Теперь можете спать спокойно. Дурных задатков у вас нет.

Прорезался Лисин. У него был запой. Сегодня с перепоя дрожит.

Бузулук подколол его:

– Вы немного скрючились.

– Холодно.

Бузулук положил руку Лисину на плечо:

– Андрей Хрисанфович, шире плечи, выше грудь! Ну что? Чебурашит южный ветер северного человека?! У вас нос, будто на нём буровзрывные работы производили…

– Ох, Олежка… Влезая в мою душу, хоть бы валенки сымал…

– На морозе особо не разуешься…

Подсуетилась со своим вопросом и Ия:

– Андрей Христанфович! А что это за царапина у вас на щеке?

– Горячий автограф моей юной вулканической феи…

– Вот так и надо вам, старикам. Не женитесь на молоденьких!

– Да так мы с ней живём вроде ничего… Нам с нею не в чем упрекнуть друга и потому мы дерёмся молча.

– Мда! Моцартовская музыка без слов! – важно вынес свой вердикт Олег. – Счастье иногда приходит совсем неожиданно. Но если уж повезло – терпи!

Новиков пробует оторвать внимание Бузулука от Лисина:

– Олег! Приглашали с Выставки на проводы зимы. Я сказал, чтоб все блины, предназначенные для журналистов, отдали тебе. Там не похудеешь.

16 февраля, воскресенье

В полночь в чум ввалился под балдой Анохин напару со своей Трезорихой, маленькой суетливой сучонкой.

Спрашиваю:

– Где петляли заячьи следы?

– На левом берегу…Ну и ну… Собеседник твой во хмелю. Левый берег – целебная вещь. Интересный обычай. Били старые тарелки. Бросали серебро. Я выбросил десятку. Моя Лидка-масштабиха режет с меня стружку: «Паразит! Где десятка? Я ж на сохранение тебе давала. А ты швырнул невесте на горб!» Да. Деньги клали невесте на горб. Доставала… Слушай байку со свадьбы. Студент задержался на каникулах. Шлёт телеграмм декану: «Не волнуйтесь. Приеду. Болен гонконгом.⁵¹ Задержусь на два дня».

17 февраля
Кто стоит у моего гроба?

Я возвращаюсь с работы.

Анохин лежит на диване. Холод в калач согнул его. Пиджак прикрыл ухо. Услышал Анохин мои шаги, спросил:

– Кто подошёл и стоит у моего гроба?

– Владимир Ильич Ленин.

– Докладывайте, Владимир Ильич, об особенностях текущего момента… Не молчите. Ситуация требует незамедлительного действия. Промедление недопустимо.

– Верно. Мысль даётся не всем. Вот она посетила меня. Может не задержаться и тут же уйти. Надо записать, а некому. Пиши ты. Тебе жить. Пиши. Бусиново тебя прославит, как Ижевское Циолковского. Наш земеля! А почему он попал в Калугу? Вот чем я возмущён! Наш, ижевский,⁵² а в Калуге. Лучше б в Бусиново ехал, чем в Калугу.

– Что записывать? Давайте. А то мысль ваша уйдёт.

– А кто заплатит стаканище?

– Вы же не пьёте.

– Не надо гнать мороз.⁵³ Пью… Лучше бы начать, как я въехал в Москву. Тогда была Тверская застава. Белорусский вокзал. С конями. Как на Большом театре. Разломали. Может, восстановят. Почему заставой называли не знаю. Арки… Пиши, пиши. Пока я пьян. А гонорар будет?

– Будет.

– Сколько? Я тебе нашелушу на тыщу рублей!

– А?

– А-а… С лаптями проехали! Мне было лет шестнадцать. Поступил в техникум имени 1905 года. На Сретенке. Без гонорара.

Он щёлкает себя по горлу:

– Без гонорара? Не пойдёт! – и укрывается с головой.

– Чего же вы?

– Не хочу… Не пиши…. Ну… Пиши, что распутничал. Может, когда прочту, благороднее стану.

– Это и всё?

– Нет… Не могу… Есть у меня одна мысль. Не могу я её всем рассказывать. В алкоголе нехорошо быть. Опять пишешь? Ну пиши: пьяница, любящий цивилизацию. В мать не ругаюсь. Но выразиться люблю. Мать – это не мат. Пишешь? Вот растяпа. Я хочу обогащённо выражаться, а не бытово.

– Расскажите, как вы впервые с девушкой…

– Читай Шолохова про Наталью. Ничего особого. Никакого нарушения уличного движения. И точка. Отстанешь от меня, паразит? Главное – во что выльется. Чтоб сочно! Восемь часов будешь записывать?

– Да.

– Пиши. Я закатаю речь. Если где корявато… Можно подчесать, подправить… Про парня я с левого. 56 лет. Всех закружил на свадьбе! Маленький росточком, меньше меня. У него талант. Народный. Надо поэтапно работать. Это ж надо создать… Это полуфабрикат пока… Я о тебе, ты обо мне напишешь. У нас будет два гонорара. И потянем мы с государства много-много денег. Будет у нас маклёвка. Это рыбацкий термин…А денег у меня нету. Ни на книжке, ни в кармане. Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Нет! С тобой соединяться опасно. И вообще закрываем эти пустые пьяные дебаты. Лучше я буду спать.

Я повесил на стену над своей койкой портрет Бетховена. Вчера купил на Ленинградском вокзале.

Газетный клочок я поджёг от электроплитки, положил на пол и поднёс к огню ладошки. Греюсь.

Анохин обвёл нашу келью тоскливым взглядом и советует:

– Заодно подожги этот рейхстаг и мы заработаем мешок денег!

– Такой совет лучше заспать. И не выполнять.

– И то верно. Без денег я совсем очумел. Ни к чему никакого чувства. Бедное сердце всё в лапах головы.

Он отвернулся к стенке и тут же захрапел.

Храповичок так храповичок.

Даже мышам страшно высовываться из-под пола.

19 февраля
Беготня

Клуб железнодорожников на Комсомольский площади.

Сегодня здесь хозяйственный актив министерства станкостроительной и инструментальной промышленности. В президиуме член Политбюро ЦК КПСС Кириленко.

Заикаясь, докладывает министр Костоусов:

– Плохо мы поддерживаем новое. У нас на заводе в Москве ввели новинку. Ею больше интересуются из ГДР. Уже пять раз были немцы, а своих спецов с других заводов никак не загоним. Зато через три года наверняка своё же будем гордо перенимать у немцев и ездить к ним туда за опытом… Как мы относимся к молодым специалистам? Мне написали аспиранты одного института: «Мы мальчики на побегушках. Пошли к директору. Выслушал и говорит: «Как я вам могу доверить? Вы ж коты в мешке». Пошли к заму по науке. То же: «Ребята! Вы чистый лист бумаги. Не знаю, что на нём будет накалякано».

На актив я ехал уже с заготовкой. Она передана утром всем газетам страны. Мне осталась самая малость. Внести в заготовку поправки, если таковые будут.

За кулисами я поймал заместителя министра. Он прочёл мою заготовку, своей рукой внёс уточнения, и скоро моя поправка с дровами (со многими исправлениями) ушла с выпуска А на телетайп.

Главное сделано, можно и оглядеться.

Сегодня получка. Принесли лапшу.

Энергичный многостаночник Бузулук высек 106 рублей гонорара, Петрухин – 105.

Татьяна доложила Медведеву:

– Два героя-орденоносца у нас идут ноздря в ноздрю!

Скромненько похвалился Лисин:

– И я заработал десять рублей…

Медведев с улыбкой кивнул ему:

– Бизнес, Андрей, делаешь. Бизнес!

Хотел я пойти пообедать – Медведев тормознул:

– Анатолий! Поступило указание дать твой актив широко! Втрое больше! Пообстоятельней расскажи о техническом прогрессе, о специализации. Действуй!

Уже три.

Снова лечу в клуб железнодорожников.

Мне дали доклад министра, стенограмму его речи и ещё десяти выступивших. Талмудище в триста страниц!

В столовой я забился в уголок, за пустой столик. Штудирую под перезвон стаканов, ложек, ножей, вилок. Пока просто отмечаю карандашом что взять.

С голода разваливается голова. Хочется есть. Но и раз нечего кинуть в рот, кроме розетки с горчицей посреди стола. Спасибо, какой-то министерский бузанчик кое-что отчеркнул важное в выступлениях. Помог мне.

Наконец просмотрена последняя страница, я спрашиваю дежурную:

– Где продиктовать материал по телефону?

– У входа.

– В подворотне я ничего не забыл. Где кабинет директора?

Кабинет директора закрыт. Нет директора, ключи гуляют с ним.

Зато свободна целая киностудия. Оттуда я и отдиктовал стенографистке и полетел в ТАСС.

На выпуске А вспыхнула дискуссия. Краевский: давать первый вариант поправки. Колесов: даём второй, расширенный, вариант.

Вышло по Колесову.

Занятная катавасия. Давать поправку к поправке. Как бы не напутать.

Всё вроде обошлось.

Но деньги я сегодня не получил.

Домой я добрался уже в девятом часу вечера.

Вытащил электроплитку из-под койки, поставил на табуретку. Подогреваю вчерашний гороховый суп в вечной стальной миске с ушками.

В нетерпении я сел на койку. Табуретку с миской на плитке придвинул к себе между ног, и супа моего не стало прежде чем он успел потеплеть.

20 февраля
Постарался на орден!

Боже мой, как богата Россия хорошими людьми!

А.Чехов

Обычное утро.

Медведев просмотрел все газеты и похвалил меня:

– Твой вчерашний актив дали «Правда», «Известия», Труд». Молодец! Постарался на орден. Так держать!

– Буду стараться, – пообещал я.

Тут вошёл Лобанов, и все уставились на него.

– Игорёк, ты откуда? – спросила Татьяна.

– Из парикмахерской, вестимо…

– А я думала, из камеры хранения.⁵⁴ Александр Иваныч, – капризно заныла она, – выгоните этого амнистированного.

– Не могу я, – со строгой шутливой подначкой отвечает Медведев, – вступать в распри с законом. Раз амнистировали, значит, человек исправился. Нельзя же наказывать человека за то, что он перековался в нашу правильную сторону.

Как короткая стрижка преобразила человека! Раньше скулы, прикрытые волосами, не так были заметны. Теперь же наш скуластый Игорёша похож то ли на Маяковского, то ли на разбойника.

– Готовлюсь ликвиднуть вашу чёрную кассу! – мрачно рубит он. – Зачем я вступал в профсоюз? Подвалю к его чёрной кассе. Я-то и лез в профи, чтоб поближе прорваться к чёрной кассе и – опаньки! – ободрать её.

Все вежливо поулыбались и занялись своими родными бумажульками.

Я замечаю у Татьяны на столе под стеклом фотографию маленького мальчика.

– Тань, – шепчу ей в спину, – у тебя под стеклом – это твоё чудное сочинение на вольную тему?

Она сердито крутнулась на стуле и с сердцем выпалила:

– Толюшка! С твоей святой искренностью можно сесть на скамью подсудимых! Неужели ты до сих пор не уяснил, что у меня кроме Юрки да собак никого нету? Дети… За больную струну дёргаешь и прощения не просишь.…

– Извини…

Подошёл Олег и, наклонившись, положил руку мне на плечо. Тихо проговорил:

– Под стеклом у Татьянки – это я за две минуты до войны.

– Гм…

Олег пошёл к своему стулу. Я посмотрел Олегу вслед и увидел на стене над его столом призывы, переиначенные заголовки: «Расскажем о родном Бузулуке», «Защитим Бузулукский бор», «Шумит Бузулук», «Бузулук на Выставке, на своём объекте»… Всё это про самого Олега, про город Бузулук, про речку Бузулук.

Всё-таки занятно…

Пока нет Медведева, чего б и не размяться?

– Ребя! – говорит Олег. – Что вычитал в «Неделе»… Австралиец Бурс купался в море. Акула отхватила ногу. После больницы он снова припрыгал на пляж. Полез купаться. На этот раз акула отхватила протез. Обманул акулу!

Владимир Ильич недовольно покосился на Олега. Кончай трёп!

Олег это понял и на обиде выкладывает:

– Ну что, Володь, прорежется время, и мы при ссоре будем здороваться спинами?

– Давай лучше заниматься прямыми своими делами.

Легла тишина. Да не навек.

– Ой! – шумно вздыхает Аккуратова. – Мой бедный Юрка остался без подарка. Вчера у него был день рождения. Шагомер хотела достать. Не смогла… Хорошо что хоть подружка поднесла ему календарь дат и событий всемирной истории. Вчера я проводила её в командировку в Чехословакию. Туда только коммунистов посылают. Вчера она встала как всегда. В пять тридцать. Погуляла со своей собакой и на самолёт.

Ия спешит доложить своё:

– Пять тридцать! Мне в это время снился сон, будто я над пропастью. Проснулась. Ноги упали с раскладушки. Стоят на холодном полу.

– И-и! Вот я сплю! – Татьяна постучала кулаком в ладонь. – Раз я грохнулась с раскладушки. Не слышала! Меня подобрали. Снова положили на раскладушку. И я снова не слышала…

В приоткрытую дверь Беляев показывает на стол Медведева:

– Где ваш добрый фюрер?

Олег потыкал пальцем вверх:

– На совете в Филях.

Беляев поворачивается к Артёмову. За столом он глубокомысленно обхватил свою обозревательскую голову руками.

– Для ГРСИДЗа⁵⁵ строгаешь? Для него только Перельцвайг хорошо умеет писать. А ты кто? Либо Артёмов, либо Павлов (псевдоним). И вдобавок нерусский.

И тут я как-то иначе взглянул на Ивана Павловича. Многое я не понимал в его поведении. В одно время он с тобой нормальный. В другой раз – мешок зла.

Когда у него зазвонит телефон, он всё бросает, пугливо хватается за трубку и, белея, снимает её лишь после второго звонка и подобострастно быстро говорит:

– Я вас слушаю.

Не обозреватель ТАССа, а лакей из захудалого кабака.

Тоскливо на него смотреть в эти минуты. Весь трясётся, мигает, бледнеет. Значит, это говорит кто-то из начальства. И Артёмов лишь торопливо кивает головой, поддакивает:

– Слушаю… Слушаю… Слушаю…

Даже к маленькому начальству он убегает рысцой.

Когда же у него всё в порядке, он сознаёт себя величиной и чинно распохаживает по комнате, воткнув руки в карманы.

В конференц-зале сегодня торжественное собрание. Через три дня отмечается День Советской Армии и Военно-Морского Флота. Выступил знаменитый Лелюшенко.⁵⁶

Он рассказал великий случай. Когда у солдата Ивана Скибы кончились патроны, он пошёл на танк с топором. Открыл люк, порубил головы всему экипажу.

На собрании спёкся конфуз. Не все ветераны получили награды. Не хватило. Краснопресненский райвоенкомат не обеспечил полностью медалями «50 лет Советской Армии и Военно-Морского Флота».

22 февраля, суббота
Приказано жить по-королевски!

День прибавился на воробьиный поскок.

Солнце. Всего минус три. Праздник!

Анохин в добром настроении:

– Ну что, пан Анатоль? Завтра наш мужской день. По такому случаю дарую тебе кровать Баграмянов.⁵⁷ Спали на ней Баграмяны, устроит она и тебя. Широкая, панцирная сетка. Совсем не то, на которой ты долгохонько у меня мучился. Узкая сетка проваливалась до пола. Спал почти сидя. Как похороненный татарин. Хватит такие муки кормить. Живи по-королевски!

Я кинул руку к виску:

– Есть жить по-королевски!

Пожаловал он мне и четырёхножку из-под телевизора. На неё я выставил все свои книги с пола под кроватью.

Кружкой я плескаю воду на пол, разравниваю ладошкой. Потом усердно тру тряпкой и вытираю.

Мой пол умыт!

Сделав одно, хватаюсь за другое.

В одном свитере на санках притаранил от колонки бидон воды. Вынес новенький матрас, кидаю на снег и сам валюсь на матрас. Блаженство!

Сияющий Анохин щёлкает над головой пальцами:

– Весна-а-а!.. Люблю весну. Просыпается во мне весной деятельность. Прилив, приливище! – вертит кулаком вокруг сердца. – Всё переделаешь… Вывезешь шлак… Вскопаешь огород… Посадишь картошку… Пятьдесят три года! А дядюка я ещё бодрый! А как Лидка, – на вздохе глянул в сторону дома жены-разведёнки, – а как Лидка подтравит – отлив деятельности закипает. Стаканища три хряпнешь-ляпнешь… И уже легче… Ну как тут не пить?

Я набросал снега на матрас, веником смёл снег. Вот и матрас мой умылся. Кажется, чище стал.

Я подогрел на электроплитке воды в миске, настрогал мёрзлых дрожжей, всыпал муки. Подошло скоро тесто. Вывалил всё на сковородку. Пышка получилась толстая, ноздристая. Полупустая в серёдке, с пещерами. Я очень люблю печь себе хлеб.

Подкормились мы слегка с Анохиным пышкой и затопили печь. Странное дело. Почему вода по трубам не идёт? Натаскали в бачок на чердаке воды. Вроде трубы ожили, задышали. Полилось по ним тепло.

Николай Григорьевич занял у меня трёшку и пожёг к своей Лидушке.

Ночевать забыл вернуться.

Милушка приголубила.

23 февраля, воскресенье
Валенки на заслуженном отдыхе

На столе бутылочка.

Пойдём выпьем, милочка.

Частушка

Любовь – это предмет первой необходимости.

А.Петрович-Сыров

Господи!

Капель за окном бам-бам-бам! Взахлёбки долбит лёд, как дятел клювом. Так радостно на душе.

Николай Григорьевич крестит свои валенки:

– Ну, валеночки… Пожалуйте с Богом на чердачок. На заслуженный отдых. Спасибо, хорошо зиму побегали… Толь… А там такой коньячок подвезли по случаю праздника. Ляпнем? А?

– Мне нельзя.

– Ка-ак нельзя? Праздник же!

И запевает, подтанцовывая:

 
– Ой, снег, снежок,
Белая метелица.
Холодильник не пол-литра,
На троих не делится!
 

– Нет! – бесшабашно выкрикивает он. – Тут без гитары нельзя!

Он берёт гитару и, томно закрыв глаза, поёт:

 
– Две гитары за стеной
Жалобно заныли.
Кто-то свистнул чемодан.
Милая, не ты ли?
 

– Нет! Гитара гитарой. А насухач душа не пляшет! Пойду пошурую пролетарии всех стран насчёт купилок на коньячишко.

Удивительно скоро вернулся Анохин. Весёлый. С коньяком!

Я хвалюсь:

– Пока вас носило в магазин, я успел и голову помыть в тазике, и надёжно прикрепил зеркало на стене.

– Во молодец! Два великих дела сотворил. Повод к выпивке подвёл. Давай обязательно обмоем. Иначе и голова скоро станет снова грязной, и зеркало будет показывать кислый фокус. Кто в него ни ткнись – страшней крокодила увидит себя. А обмоем – и голова век чистёхой будет, и зеркало, кто в него ни загляни, – обязательно все будут красивыми! Как за такое не выпить?! Наливай первую стопашку!

– Ну мне же нельзя!

– А какая анафема тебе запретила? Подпись есть? Лично я разрешаю! И дорогой товаришок Чехов, который Антон Палыч, тоже разрешает. А он врач. Знает что разрешать! Он прямо вот так и сказал. Запомнил я слово в слово: «Водку же пить следует. Она возбуждает мозг, который от дороги делается вялым и тупым, отчего глупеешь и слабеешь». Теперь ты что-то имеешь против Чехова?

– Ну мне же нельзя! Это я сам себе запрещаю!

– Ой-ё-ёй-ёненьки! Развёл тут подпольную самодеятельность! А мы ей бац по шапке! Бац! И ещё бац-бац-бац!

Он наливает в высокие королевские рюмки.⁵⁸ Каждая грамм на двести пятьдесят.

Я глянул на полные рюмки и у меня похолодело в животе:

– Маменька! Я не ел… На голодный желудок столько… Помру ж во цвете лет! Я разогрею чуть вчерашней картошки.

Я пожевал немного картошки и отхлебнул коньяку один глоток, дурашливо выкрикнув:

– За мир между народами!

Мне вдруг стало жарко и голова понеслась по кругу.

Анохин влюблённо уставился на меня:

– Ты смотри, как коньяк тебе на пользу! Раскраснелся весь. А то бледный был. Спиртаус – хорошо! Была у меня прободная язва. Заштопали! Пью и ничего. У меня знакомец тут через два дома… Как ахнет бутылёк – бегом спатеньки у плетня. Вырвет всего бедолагу. Подойдёт хаврошка, подхарчится и тоже хмелеет, ложится рядышком потэхэсэньку…

– Какие гадости… И вас это умиляет?

– На провокационные вопросы не отвечаю… Я, Анатоль, к спирту не принуждаю. Но рекомендую. Разок в неделю нужно прочищать организм от бактерий. Это способствует некоторому пищеварению. А теперь… Смело! Смело в бой! Ну! Допивай свою долю!

Я отодвинул от себя рюмку:

– Мне такая доля не нужна…

– Мне тоже… Одначе… Эх, Лида… Или у неё центральная нервная система повреждена? Отравила мне жизнь! Ну! На девять месяцев смывалась с палубы! Во какая орденоносная гуляха была! Я детям сам готовил…

Он стукнул вилкой по столу и запел:

 
– Я цыганочку свою
Работать не заставлю.
Сам я печку истоплю,
Самовар поставлю…
 
 
Цыган цыганке говорит:
«У меня давно стоит!»
Где стоит и что стоит?
Ничего не говорит.
 

– А больше всего мне нравится это рязанская лирическая…

 
– Шла я, шла я как-то летом.
Вижу: лапоть расплелси.
Парень бравый, чернобровый
Провожать меня взелси.
О-ох, лапти мои, лапоточки мои,
Износились, не спросились,
Истаскались, не сказались.
А потом шутя, в обнимку –
Разговорчивый, весёл –
Как колодку свежим лыком
Он меня всюю оплёл.
Помню время. Чудный вечер.
Мы в овин с ним забрели
И всю ночку до рассвета
Лапти разные плели.
Время шло. Настала осень.
Мне соперница нашлась.
И любовь, как старый лапоть,
Износилась, расплелась.
И расстались мы с тобою.
Вот, подумаешь, конфуз.
Не одна я. Теперь нас двое,
Я и малый карапуз.
 

Под чечётку он прошёлся по комнате и ударил каблуком в пол:

 
– Эх, тёща моя,
Тёща тюревая!
По морозу босиком
Замантуливая!
 

Он шлёпнул себя ладошкой по голове:

– Вот тут анархия – мать порядка! Что ты хочешь от дристопшённика?

24 февраля
«Правда» не может ошибаться?

Сегодня я принёс на работу непроливайку. Веду дневник.

Аккуратова увидела мою непроливашку, саркастически фыркнула:

– Где ты её нашёл?

– Весь Кузнецкий обскакал.

– Не позорься. Спрячь… Александр Иванович! Посмотрите, из чего он пишет!

– Эка невидаль! – хмыкнул Медведев. – Да пусть хоть гусиным пером пишет. Лишь бы толк был… Тут вот…

Он взял из стопки свежих новостей листок, помахал им Бузулуку:

– Глянь… На твоё усмотрение.

Олег до своего стола не дошёл, прочёл на ходу и громыхнул:

– Бубякин ой да и даёт! Или перемёрз в том Якутске? – Олег потряс листком. – Читаю. Слушайте все! «Автомобилисты местной базы сегодня начали получать очередную конфету хозяйственной реформы». Ну новостёха! Что за конфетка? Фантазия фа минор для фортепьяно в четыре руки и три ноги! А речь-то всего лишь о тринадцатой зарплате. За что ТАСС держит в штате такого корреспондента? Будь этот Димуля на расстоянии вытянутой руки, я б сейчас дал этому своему старому грешнику по рогам!? Я б из него мартышку сделал!.. Уй!.. Ну затоскуешь поневоле от неведомых равнин…

Тут входит Игорь, и Татьяна набрасывается на него с допросом:

– Как с квартирой?

– Да ходил вчера к одной. Вроде и готова сдать, и мнётся. Я б, говорит, сдала, только у меня сын больной. – «Чем?» – «Его бандиты раздели». – «Ну и что?» – «Он стал страдать неуравновешенностью». Так мы и раскатились на нулях.

Олег вычитывает отредактированную и подписанную Новиковым заметку и торопливо уносит на выпуск А.

Через минуту возвращается довольный. Докладывает:

– Сам Денисович принял! Если б не мой зоркий глаз и не твоя, Владимир Ильич, мудрая правка, мы б погорели. А так… Знаешь, Сан, что говорит бывший корреспондент ТАССа по Монголии Денисович, когда принесёшь ему на выпуск слабую информацию? «А у тебя ничего нет в Монголии?» – «Нет». – «Тогда до свидания».

Татьяна никак не отвяжется от моей непроливашки. Теперь талдычит о ней Олегу. Олег театрально хватается за сердце:

– Толя! Ты всколыхнул все мои тёплые чувства на должную высоту. Сорок третий год. Мы делали из бузины чернила и писали из таких чернильниц… Эх… Я смотрю, все работают, как львы. На вас рубахи не просыхают!

– А Таня, – подсуетился угодливый Владимир Ильич, – работает, как львица.

– Поэтому я иду пить кофе, – сказала Татьяна. – Хорошо общнулись. Толь, дадут Ригу – это я. Позови. Я пока погуляю и покурю под дверью. А потом уж кофе.

Потягиваясь и зевая, Ия говорит:

– Ребя, хочу спать.

– А с кем? – набежал с услужливым вопросом Олег.

– Ты отпетый циник… Володечка, дай заметочку.

– Ты простаиваешь? – уточняет Владимир Ильич. – Сейчас поищу.

Владимир Ильич шуршит бумажками.

Ия шуршит языком:

– Главный режиссер вахтанговского театра Рубен Симонов умер от рака лёгких. Говорят, недавно он женился на 24-летней. Это его и сгубило, как Скирда⁵⁹ – Пырьева. А вот одна вышла за профессора. Решила отмучиться. Закатала своего профессора в простыню и защекотала. Щекотка – лучший способ убить человека.

– Это из личной практики? – слегка встревожился Олег.

– На глупости мы молчим.

Ия выдержала сердитую паузу и снова за своё:

– Вот зеленухи молодухи выскакивают замуж за старых писателей, артистов, режиссеров… И все вякают: по большой любви, оч по большой любви! Но слышал ли ктонибудь, чтоб какая-то девица вышла замуж за старого слесаря, плотника, пекаря? Все молчите? То-то ж! Девки бегут за большими мешками с деньгами, а не за старых людей. Вот! За мешками!!!

Все молчат. И Ия замолкает про мешки. Спрашивает Аккуратову:

– Кот у вас вопит?

– Ещё-ё ка-ак! Он жениться хочет. У нас пёс тоже хочет жениться. У нашего пса самые серьёзные намерения относительно женитьбы. Не пьёт, не ест. Бабка водила в ветлечебницу узнать, что делать. Есть у него любовь, да её не пускают гулять.

Новиков вернулся с планёрки.

– Что было на Олимпе? – интересничает Татьяна. – О чём говорили Боги с Богами? О ветре не говорили? А то меня утром ветром уронило.

Новиков что-то ответил. Я уже не слышал. Влетела руководительница бригады агитаторов Василевская и сразу ко мне. Наклонилась. Оперлась локтем на край моего стола – не слышь посторонние!

– Толя! Завтра партбюро. Мы решили послушать двух агитаторов. Хорошего и плохого. Зайди ко мне в свободную минуту. Я расскажу, что ты должен делать. А ты на бюро расскажешь уже от себя. Как уже о сделанном.

– В этом и будет заключаться моё отличие от плохого.

– Пожалуй. Главное сверкнуть!

– Не переживайте. Сверкнём!

Иду в кассу взаимопомощи. В пятницу я сдал первые взносы. Я ж профорг. Сегодня надо получить марки.

– Вы знаете, – спрашивают меня, – куда что клеить?

– Догадываюсь. Но обещаю, что на стенах не буду марки расклеивать.

– Это уже достижение! Тут всё просто. Клей да клей марки в профбилеты да в учётные карточки.

Я сижу за своим столом, наклеиваю марки. Нудяшное дело. Но надо.

А между тем уже день клонится к концу.

Пришлый народ сливается в комнату. Начинается травля баек, анекдотов.

– Вот, господа! – Артёмов вскинул указательный палец. – Почти двадцать лет мы на всех углах трещали о стахановце Зотове. А такого-то и в природе нет!

– Ваня! – Беляев постучал ногтем по столу. – Ты знаешь, что за такую клевету можно основательно загудеть на Колыму с дудками!

– Было бы за что гудеть… А Зотов появился так. С шахтёром поговорил в забое корреспондент «Правды». Фамилию не расслышал. И вместо Изотова назвал стахановца Зотовым. В Горловке переполох. Что делать? Как быть? Сталинская «Правда» не может ошибаться! Кто осмелится не верить «Правде»? И в то же время… С рождения человек был Изотовым. И раз «Правда» назвала Зотовым, так тому и быть. Москве видней, кому какую фамилию таскать. Никите выдали новый паспорт на имя Зотова. И долго он жил с чужой фамилией. Через много лет после смерти шахтёра зашевелились на месте. Вернули ему настоящую фамилию Изотова.⁶⁰

– Гм…

– Вот такие чудеса бывали в советском решете, – потёр руки Артёмов. – Лучше расскажу пару анекдотов… Первый. Принимают одного в партию. Бюро райкома. Секретарь с вопросом: «Назовите тридцать выдающихся деятелей коммунистического движения». – «Пожалуйста! 26 бакинских комиссаров, Маркс, Энгельс, Ленин и Вы, дорогой Иван Андреевич». – «Правильно! – сказал секретарь. – Вы единогласно приняты!» И второй. В войну английский сатирический журнал объявил конкурс на юмористический рассказ в двести слов. Премию получил этот рассказ: «Макс Шумахер, желая подшутить над своим фельдфебелем в духе русского солдата, подпилил сидение в уборной. Всего пятнадцать слов. Остальные 185 слов произнёс фельдфебель, провалившись в уборную».

Собираясь уходить, Медведев наказывает Татьяне:

– Я и Володя завтра идём на активы. Вы представляйте нас тут достойно.

– Я на твоём месте, – сказала мне Татьяна, – запаслась бы цветами.

– И конфетами, – подал голос рационализатор Бузулук.

Да-с. Завтра день матриархата. Тяжкий день. Руководить редакцией будет женщина.

В Ховрине, между рельсами, лежал сбитый электричкой человек. Кровавый комок одежды.

До дома я бежал и плакал.

25 февраля
Матриархат

Я пришёл за десять минут до девяти, Татьяна – через десять минут после девяти.

Матриархат.

Начальство задерживается. Это его первое отличие и завоевание.

– Сегодня, – переобуваясь, говорит Татьяна, – меня подвёл дед-тимуровец. Ему 86 лет. Он у меня деятельный. Ни секунды покоя. Со скуки озеленил наш двор. А так… Каждое утро снабжает меня кефиром. Сегодня слегка задержался… Всё одно к одному. То снилось… Выхожу утром. Гроб в подъезде. А тут ещё кошка дорога перебежала… И итог. Сегодня у нас на Рублёвском перевернулся нефтевоз. Грохот, будто снег с крыши столкнули… Много делов…

Татьяна подпихнула к себе стопку свежих заметок. Просматривает.

– Эту забодаю… Эту забодаю… Эту забодаю… А эту, Толь, можно сделать. Только позвони во Фрунзе и узнай, одобрило ли ЦК республики это начинание. Речь идёт о трёх предприятиях, выполнивших трёхлетку и призвавших всю республику встать на вахту столетия Ленина.

Я беру заметку и заказываю Фрунзе.

Татьяна протягивает листок Лисину:

– Андрей Хрисанфович, как вы считаете, можно ли из этой заметки что-нибудь сделать? Посмотрите.

В комнату вбежал стремительный Марутов. Доблестный Гарегин Гарегинович. Женская половина редакции навеличивает его Георгин Георгинович.

– Ну, – потряс Лисин своим листком, – мы будем сдавать материалы, не ожидая верхов?

– Не ожидая! – кричит Татьяна, поскольку Лисин глух.

– Я сдаю.

– А я, – усмехнулась Татьяна, – уже сдала. Воспользовалась отсутствием начальства.

Лисин дышит на руки.

– Холодно у нас.

– Нормально! – выкрикивает Ия. – Это вы, Андрей Хрисанфович, ещё дома замёрзли.

Лисин выходит в коридор покурить и тут же заглядывает в дверь. Машет Татьяне:

– Планёрка начинается. Вы идёте?

– Ой, спасибо, что напомнили. Бегу!

Лисин доволен:

– И от меня, калифа на час, есть польза.

– А я калифша на день! – улыбается ему Татьяна.

– Без начальства легче. Лучше его вовремя выпроводить.

Уже после планёрки позвонил мне Новиков:

– Кто у вас сегодня главный? Ты или Таня?

– Сегодня день матриархата. Передаю ей трубку.

Скоро позвонила ей её бабка. Попросила:

– Купи собакам печёнку.

– Ладно, – сказала Татьяна и положила трубку.

– Ой! – отмахнулась Татьяна. – Да эти кошки, собаки вечно выпендриваются. Наш пёс любит жареную картошку, жареную печёнку. У нас у соседки муж вернулся из Камеруна. На валюту набирает много еды. Приносит псу. Пёс такое жрёт, чего мы и не видели.

Ия хмыкнула:

– Собаки живут лучше людей.

– А моя собака курятину не ест, – пожаловался Артёмов.

– Избаловали! – вынесла приговор Татьяна.

– А когда начинают петь по радио алябьевского «Соловья», наша собака начинает выть, – покляузничал на своего пса Артёмов.

Кстати. Ему самому сейчас хоть вой.

У нас покрасили дверь. Он выпачкал руки и заскочил в туалет помыть. К гендиру Лапину⁶¹ на летучку опоздал на полминуты.

– Вы опоздали, – сказал генеральный генерал. – Ничего. Обойдёмся без вас.

И не пустил!

И вот теперь сидит Иван Палыч тут и несёт шелуху про собак.

Татьяна хвалится:

– А вот моя бабка псу перед едой даёт кусочек сахару. Это ему как стопочка водки для аппетита.

Почему- то с собак болтовня перешла на мужчин.

– Если во второй раз выходить замуж, – сказала одна забредшая к нам разведёнка, – так лучше за бывшего мужа. Выработался иммунитет. Знаешь, на что идёшь.

– Ой!. Мужики, как куры. Отошли от дома на 20 метров и уже ничьи! У нас поветрие. Молодожёнщики бросают жён с ходу!

К болтушникам прилип и новенький воронежский корреспондент (на практику приехал):

– Помню из детства наводнение у нас в Верхней Хаве. Я из люльки, подвешенной к крюку в потолке на верёвке, смотрел, как мать, стоя на койке, стирала мои пелёнки в воде, была в доме по колено. И последняя занятная новость. Студенты Воронежского мединститута до вокзала несли на руках профессора Бурденко. Он уезжал работать в Москву. Боялись, что не удержат его – весил же сто кило! – и обронят на твёрдый асфальт. А у них ни у кого не было соломки наготове.

Партбюро прошло. Меня не позвали пропеть на нём о моей бурной агитаторской деятельности. И к лучшему. Баба с возу, спицам легче. Врать не нужно. Совесть будет спокойней.

26 февраля
Бутылки Кербабаева

Артёмов:

– Скоро 75-летие Кербабаева, известного туркменского писателя. Мне о нём рассказывали. Приехал он в Красноводск писать новый роман. В местной гостинице дали ему люкс. С ванной. И как истинный туркмен он плевал на ванну. Он складывал в неё бутылки из-под дешёвого вина. Уже набралось полванны, когда он почему-то уехал в Ашхабад. Через некоторое время снова приехал работать над романом. Только роман он отложил. В сторону. Не до романа! Первым делом он кинулся разыскивать свои бутылки, поскольку ванна была чиста как стёклышко. Он бегал по гостинице и кричал, что его обокрали.

– Я сдала ваши бутылки, – краснея, призналась старенькая уборщица.

– И вам дали деньги?

– Рубль шестьдесят.

– И вы считаете, что это ваши деньги?

Уборщица заняла у кастелянш, слесарей. Они дали ей медяками из денег, взятых на обед. Она отдала ему медяки в банке из-под сметаны.

– Зачем даёшь банку? – накинулся почтенный Берды Мурадович на уборщицу и стал считать. – Тут не хватает 10 капек.

– А банка?

– Тогда всё в порядке.

Работа над романом была успешно продолжена.

Все слушали эту историю с омерзением.

Разгорячился Иван Павлович. Выковырнул из памяти другой случай покудрявей.

– Война. Сорок первый год. Казань. Там корреспондентом ТАССа был Князев. Звонят ему из ТАССа и просят заказать у художника Тарле статью для англо-саксонских государств. Князев объяснил художнику свою просьбу.

– Подождите, – сказал Тарле.

Ждёт Князев десять, ждёт двадцать минут.

Через полчаса вышел из соседней комнаты художник с тремя страничками самим отпечатанного текста.

Князев опешил. Никто из великих не относился к журналистам с таким уважением. Стал благодарить.

– Ну что вы, молодой человек, – сказал художник. – У меня к вам тоже просьба. Гонорар за статью, если можете, перешлите как можно скорее. Плохи у меня дела с деньгами.

– Хорошо! Обязательно!

Просьбу Тарле Князев передал в ТАСС.

Через неделю требуют заказать вторую статью. Через три дня третью… Четвертую…

– А деньги!? – взвыл Князев. – С какими глазами идти?

– Действуй! Бухгалтерия тут туго поворачивается.

Извиняется, мнётся-гнётся, а идёт к художнику.

За короткое время Тарле написал семь статей.

А денег нет как нет.

Зато пришло указание заказать восьмую статью.

Князев побежал на рынок, продал сапоги и пиджак, но принёс деньги художнику. Попросил расписку:

– У нас в ТАССе такой порядок. Расписку обязательно.

Художник и написал: я, Тарле, получил от корр. ТАСС такую-то сумму.

Князев отправил в ТАСС большое злое объяснение, прислал расписку.

После этого скандала бухгалтерия удосужилась выслать гонорар Тарле.

Эта расписка долго хранилась в ТАССе. Как дорогая реликвия войны.

Но раз Бог любит троицу, так и я уж расскажу третью историю. Самую короткую.

В войну в Куйбышеве жил Алексей Толстой. Корреспондент ТАСС обратился к нему за статьёй для заграницы.

– Я напишу. А вы три тысячи дадите? Что скажете?

Корреспондент молча бросил трубку.

Трёп стоит коромыслом.

Артёмов кричит в спину уходящему Бузулуку:

– Олег Дмитриевич! Не уходите! Я вам партию должен. – Смотрит на часы: – Подождите ровно шесть минут. В рабочее время играть в шахматы неудобно, а трепаться можно. Мы ж обмениваемся мнениями!

Сегодня Медведев в белой рубашке. Важен как покойник. Собрал летучку в редакции:

– Вчера у гендира была летучка. Много ругал он, что даём неинтересную информацию. Надо писать кроме приездов королей и их обедов. Писать о наших людях. Писать интересно, нетрафаретно. Будет нам очередная выволочка. На острый зуб Лапина попала статья Бузулука. Написана казённо. Видимо, о ней ещё будет идти речь, раз она зафиксирована. Какие вопросы?

Олег почесал затылок:

– Александр Иванович! Теперь надо готовить два варианта статьи. Статью, написанную живо, никакой министр не завизирует. Для визы – одна статья, для вестника – другая.

Медведев машет ладошкой книзу. Ну сбавь же ты глупые обороты!

– Да хорошую статью, – на подкрике выпаливает он, – ни один руководитель не откажется завизировать!

– Ну как, Александр Иванович, живо написать об активе? Это ж не актив, а матобогащение!

Попался Медведеву под горячую руку мурманский корреспондент Засухин. Засухина Медведев недолюбливает за самомнение. И, вкось отчеркнув мурманскую заметку, лепит смертный приговор:

«НИ.⁶² Написано неинтересно. Факт местного значения».

Забракованные заметки всё же выборочно просматривает Колесов. Он вернул Медведеву эту информацию. С визой «Срочно подготовить!»

Медведев и сложи лапки. Прижух на минутку. Обмозговывает, как бы всё-таки дожать засухинскую классику и заодно спасти свою марку. Командует Новикову:

– Звони в морское министерство. Законсультируй материал! Надо… Архивежливо склоняй к тому, чтоб забраковать. Ну скучно же написано! Что тут интересного? Буксир «Стерегущий» спас корабль «Черняховский». Ну и что? Его обязанность такая!

Министерство же твёрдо настаивает на публикации. И Медведев получает вторую оплеху.

Сам себя оплевал с корени до вышки!

Пишет наш началюга дубово, топорно. И требует, чтоб все так писали.

И при чём тут пустые разглагольствования о скуке письма? И какие у Медведева критерии интересного? Да и есть ли они у него?

Татьяне надоела говорилка о скуке письма. И она соскакивает на собачью стёжку:

– У нас пёс с Козловским оперы поёт. Козловский жалобно затянул а-а-а-а-а в сцене юродивого, и пёс вторит ему, подвывает… Просыпается наш Полкан по будильнику. Хоть в два, хоть в десять. Вскакивает. Морда сияет. Хвост туда-сюда, как маятник. А я не могу проснуться. У меня в шариках темно, пока кофе не выпью. Вчера я стукнула будильником об стену. Мешал спать.

– Сейчас, – бубнит Медведев, – выпускают будильник «Витязь». Никакие удары и падения ему не страшны.

27 февраля
Всеэтажный съезд

Сегодня в двенадцать общая летучка всей союзной редакции. Всеэтажный съезд!

За полчаса до летучки бледный Медведев мрачно объявляет отделу:

– Идите пить кофе. Чтоб ни с кем не было обмороков.

Татьяна подносит руку к виску:

– Стройными рядами шагаем вниз! Ой… Я жестокая курильщица с 20 летним стажем. Убиваю лошадь одним поцелуем взасос! Берегись все меня!.. Хорошо там, где меня нет. Но я уже в пути! Наверняка кофе будет или холодным, или слишком горячим. Моего раздрая буфетчице не обежать…

Я кофе не пью и иду в машбюро. У меня спешная заметка. По обычаю, я уголок раскрасил красным карандашом. Ну срочно же! Машинистки сердятся и просят не красить. Я показываю свой листок самой ретивой толстушке.

– А мы чихали! – с поклоном выпевает она. – Мы не индюшки! На красный цвет не реагируем!

– Ну и я не индюк! – пыхнул я и положил на машинку свою заметку.

Олег приобнял меня за плечо:

– Пошли к себе, старик. У них пятиминутка. Просят не стучать. Сейчас тут женщины начнут раздеваться.

В нашем отделе Ия спрашивает меня:

– Можно о лётчиках сказать – люди неземной профессии?

– Нельзя. Всё земное. Всё начинается на земле, всё уходит в землю. Даже Бог земной.

Марутов уточняет:

– И Богов много.

Ия фыркнула:

– В каждом отделе по Богу!

Артёмов сбегал в столовку. Подтягивает штанчата и трёт руки:

– Сегодня должна быть историческая летучка у нас. В развитие вчерашней летучки у Лапина, куда я не был допущен из-за опоздания на полминуты.

Народ стекается в нашу самую большую на четвёртом этаже комнату. Тут проходят все большие летучки.

Медведев сидит со мной рядом, за моим столом. За его же столом восседает сам Колесов, за новиковским – Фадеичев, докладчик, главный выпускающий на выпуске А.

– Собственно, у меня не доклад, а сообщение, – говорит Фадеичев. – 25 февраля – неприятный день. Была летучка у генерального директора об информации в печати и на радио. Плохую, сухую, пустую информацию мы даём. Не делаем обобщений. Информации недостаёт оперативности. Лапин говорил, оперируя нашими примерами. Я тоже их прочту. Автор Шаповалов, редактор Баженов. Название информации «Лицо трактора: эстетика и удобство». Автор Филипповский, редактор Василевская. В Ростове приняли к постановке оперетту «Атаманша». Читаю: «Действие происходит в донской деревне наших дней». Какие ж атаманши в наши дни?.. Мы всякую даже романтическую информацию делаем неинтересно. А мы на выпуске наступаем на горло собственной совести и выпускаем плохую информацию. Писать надо хорошо. Тогда может быть только вкусовая правка.

Даниил Смирнов:

– Нужны: персональная ответственность, график прохождения заметки. Информация должна нести нагрузку новости.

Виктор Степанов:

– Весёлая тоска. Балльные заметки – какие-то шарады. Рядом с поистине балльными вывешивать на стене в коридоре и плохие. Настенная учёба пойдёт на пользу. Из скрипача балалаечник не получится.

Анатолий Шаповалов:

– По примеру «Литературки» нужны свои «Рога и копыта». Брать быка за рога! Моя заметка неслучайно попала в обзор. Тут нюансы какие-то. Мы – фотоснимщики. Спешим – смешим! Поэтому были случаи, когда линия партии шла в одну сторону, а ТАСС выскакивал в другую. Для корреспондента ТАССа – лавочка холодного сапожника на своём уголке. Надо расширять кругозор – читать спецжурналы. Зубрить, как язык хинди. Нечего тут бэкать и мэкать. Не ломай копья там, где не сломаешь.

Дмитрий Дмитриев:

Сидя здесь, я провёл мысленный эксперимент. Мы все стали безумно азартны. Наши материалы живут в одном измерении – тридцатистрочном. Живём одним днём. ТАСС – бабочка-однодневка. Прожили день и ладно. Премии – местный колорит! – забыты. Поощрительные творческие поездки забыты.

Артёмов:

– По моим наблюдениям, в нашем коллективе мало чувствуется ответственности…

Сердитый женский голос от двери:

– А вы разве не член? Член! Ещё какой! Мы-то знаем! И у вас тоже мало!

– А кто спорит? Мало! Надо всем… Чего уговаривать друг дружку по элементарным вопросам? Раз сказать и всё! – рубнул Иван Палыч воздух. – Есть государственная дисциплина. Была технология работы над оригиналом – забросили! А зря! Товарищи! Мне не хочется приводить факты. Я среднепишущий товарищ. У меня десять-двенадцать начал статьи. Одного не бывает. Ищу… Вот и Данила Смирнов ищет. Особенно заголовки и начала должны быть отменными. А если человек раз дал халтуру, два? Скажи ему. А на третий раз посади его на летучке на место, где сидит сейчас Сергей Дмитриевич…

Ехидный смешок в разминке пробежал по комнате.

Сергей Дмитриевич Шишков, парторг, опоздал на летучку. В назидание его усадили у всех на виду, в кресле у медведевского стола. Любуйтесь!

Шишков в смятении опустил голову. Краснеет.

– Надо, – яростно жестикулируя, продолжает, заикаясь, Артёмов, – подчитывать по своей отрасли пять-шесть журналов!

Лукавая реплика с места:

– Говорите точнее. Пять или шесть? Какая точная установка?

Иван Павлович обиделся. Махнул растопыренной пятернёй и сел.

Солидный Борис Лукьянов, заведующий редакцией международных связей, был подчёркнуто конкретен:

– Раз решили делать Октябрьскую революцию у себя, то её надо делать и на местах. В агентствах республик и среди собкоров. Пусть знают, чего от них хотим. Они-то основной поставщик информации. И если они будут идти всё той же старой дорожкой, то мы ничего не сделаем.

Ставропольский корреспондент Мищенко был категоричен:

– Товарищи! Бить нас надо! И крепко! Это мы даём вам плохие заметки. Так и вас надо бить. Вы потеряли с нами связь. Обзоры – лазейки для оправдания ТАССа перед корреспондентами – нам не нужны. Они раздражают, отбивают охоту писать. И совсем зря отменили похоронки, ответы на забракованные материалы. То хоть знаешь, что с твоей заметкой. А сейчас посылаешь, как в пропасть. Вот Медведев забраковал мою заметку о кинескопах для цветного телевидения. Требовал написать, какая разница между обычным и цветным кинескопом. Кому это интересно? Кто знает разницу? Вот вы знаете? – Мищенко положил руку на плечо соседа.

– Знаю! – ответил сосед. – Разница в цене.

Тут вскочил Медведев:

– Ты даже по телефону не смог внятно сказать!

– А что переливать из пустого в порожнее? Я в «Правду» послал ту заметку и её дали! А Медведев говорит: «Правда» для нас не пример!» А кто ж тогда пример? Многотиражка «Тассовец»?

Медведев на нервах:

– Непонятные заметки будем браковать! Жёстко будем подходить к информации. Наши устои при отборе информации непоколебимы!

Светлана Бахметьева:

– Я тринадцать лет в газетах. Мне абсолютно непонятно, как тут получается. Где это видано? Журналист за журналиста переписывает все информации. В газете можно переписать за читателя. А тут же… Квалифицированные журналисты на местах, такие же, как и мы, а что они присылают?

Реплика откуда-то справа:

– Об этом хорошо расскажут корзины и папки отсева.

Ничего интересного не сказал в заключительном слове Колесов. Всё те же горячие призывы писать живо, интересно, давать постоянно оперативную информацию.

– Сначала, – добавил он, – на меня давили авторитеты. «Статью читал тот-то. Разрешает к печати только в таком виде». Просмотреть ответственным товарищам давайте и не связывайте себя обещаниями. За семь лет в «Правде» редакционные статьи читали секретари ЦК, на гранках делали свои поправки. Но мы слепо их не переписывали. Редактировали. Повторюсь. Да, писать надо интересно. Если материалы и впредь будут писаться в лучших, – он кисло усмехнулся, – тассовских традициях, будем бросать их в корзину.

Шёпот за спиной:

– Тайком убрать из ТАССа все корзины!

28 февраля,
Получка

– Александр Иванович, весенняя ярмарка в Лейпциге открывается второго марта. Вы едете?

– Так точно, Таня! Только открытие ярмарки задержат, пока не оформят мои документы.

Зазвонил телефон. Александр Иванович снял трубку, немного послушал и, морщась, прикрыл трубку ладонью:

– Володь, поговори с ним. Это Рогинский. Я не могу. Я с ним говорил, объяснял, почему забраковали. А он «Ну, мне 58 лет и слушать я не желаю!»

Татьяна услужливо подпела:

– О! Этот гусь лапчатый готовится к большой пенсии. Дуется изо всех сил. Гонит нам всю тягомотину, пустые семечки.⁶³

– Дела плохи, – говорит Новиков в трубку. – Была летучка. Запретили переписывать за вас, за корреспондентов. Одну вашу заметку переписывают трое! Получается коллективное творчество. Больше этого не будет. Надо вкусно подавать информацию. А то суконным, тоскливым языком пишете.

Татьяна спокойно понесла на выпуск А отредактированную заметку, а вернулась бегом. Вся гневом пылает.

– Александр Иванович! Это убиться! – шумит она. – На выпуске отметили двухбаллкой и вывесили на доску лучших зыкинскую халтуру «Кто придумал колесо?»! Ну как это понимать? Дикую халтуру подсунул нам этот Зыков. Я сидела, сидела… Всё облизывала, облизывала! И на! На доске лучших наш Зыков! Не-ет! Я категорически против!

Медведев робковато машет ладошкой книзу. Мол, сбрасывай обороты, сбрасывай:

– Так прямо выступать нельзя. Это ж бунт на тассовском корабле! А мне ещё надо подписаться под двухбалльным решением…

– И неужели вы его подпишете?

– Не знаю… Как верхи…

– За верхи не переживайте. Я уже Краевского дожала! Убедила, что халтуру поощрять нельзя.

– Ну, это уже лучше.

Сегодня получка.

Бузулук сияет:

– Саша Петрухин не удержался на волне. В прошлую получку он на рубль меня обогнал. А сейчас у меня гонореи 69, а у него 39. Ну ладно. Запишу это в свой актив. И на закуску выдаю занятную байку. У пасечника медведь воровал мёд. Пасечник вырыл яму, замаскировал ветками. Медведь долго не появлялся, пасечник забыл думать о нём. По забывчивости пасечник сам ввалился в ту яму. Не может выкарабкаться. Скоро туда попал и медведь. Медведь лизнул раз пасечника, сморщился, но драть не стал. Невкусный дядька! Медведь прыгнул ему на плечи и выскочил из ямы. Потом бросил в яму бревно и палку. Пасечник вылез. Терзает его совесть: «Хотел мишке плохое сделать, а он меня выручил!»

После обеда Василевская выдаёт в нашей комнате зарплату. Рядом сидит Хромова, собирает по рублю для чёрной кассы. Умасливает заплатить Чантурию.

Галантный грузин выдал пока ей лестный комплимент:

– Посмотрит – рублём подарит!

– Так давай!

– Что?

– Назад давай подарок. Рубль!

1 марта, суббота

Радиопередача о Верстовском.

 
Заходили чарочки по столику,
Заплясали молодцы по горенке…
 

Русь…

Наворачиваются слёзы…

Весна.

У меня брюки у карманов поистрепались в лохмотья.

Еду в ГУМ. Куплю ткани на брюки. Пошить дешевле, чем купить готовые.

2 марта, воскресенье
Денисович

Дежурю на выпуске А с милым Александром Борисовичем Денисовичем.

Дежурить с ним легко, приятно. Он прост, нечванлив, неспесив. У него нет этих глупых качеств самовлюблённости и самовозвеличения, без которых немыслим ни один средней руки тассовец.

Он даёт мне заметку из Рязани «Молодёжь и клубы»:

– Сделайте её в свете последних веяний. Фразы делайте проще, чётче, человечнее. Тут автор перечисляет доклады. Не делайте этого. Кавычки уберите. Скажите, что обсуждались такие-то важные проблемы. Не спешите. Время есть. Подумайте.

Вслед за рязанской я выправил луганскую информашку.

А одесскую заметку «Славная дочь Франции» я озаглавил «Цветы на могиле Жанны Лябурб» (к 50-летию её расстрела).

– А почему вы переиграли заголовок?

– Слишком суховат… Да ещё и проверить надо насчёт дочери.

– Верно. Сверьте, называет ли энциклопедия её дочерью Франции.

Мои опасения оказались не напрасными.

Александр Борисович пожал мне руку:

– Благодарствую! Вы спасли нас от такого ляпа…

Уже три.

– Вам не хочется поесть? – спрашивает Александр Борисович.

– Не прочь.

– Сходите вы поешьте, а потом схожу я.

Дело к вечеру. Поток информаций мелеет.

Можно расслабиться.

Мне лестно, что со мной он держится на равных.

– Ка-ак время всё стирает, – вздыхает он. – Еду вчера с женой на такси. Вышли. Навстречу идёт Молотов с супругой. Я хорошо его знаю. Я в Монголии семь лет был корреспондентом. Там сталкивался с ним и по работе, и по партийным делам. Идёт… Никто его не видит. Не замечает… А прежде какой был вокруг его имени ажиотаж! Время всему положило конец. Мне кажется, слишком круто с ним поступили. У всех бывают ошибки. А у нас р-раз! – он резко провёл рукой в воздухе две линии крест-накрест, – и перечеркнули всего человека…

Александр Борисович – филателист. У него уйма марок. Есть люди, у которых по тридцать тысяч марок. Бизнес делают на марках. У Александра Борисовича скопилось много монгольских марок. По государственной цене продал одному дельцу. Тот их, наверное, перепродавал.

По кремлёвской вертушке звонят из ЦК.

– Да, – отвечает Александр Борисович, – материал я прочёл. Давайте подумаем над заголовком. Под «Заявление ТАСС» этот материал не совсем идёт. Мелковат. «Серьёзное предупреждение»? Пожалуй, пойдёт… А-а-а… Да, да… Нет! Получится, как у китайцев. Согласен, это не заголовок. «Заявление советского контролёра»? Хорошо. Остановимся на этом… Да, информация «Чехословацкий гость в Москве» о секретаре КПЧ Йозефе Компны уже готова. Пошла по свету.

Интересна эта комната.

Сюда бегут со всей земли новости, отсюда они идут по свету. И всё так просто, спокойно, обыденно.

Здесь восемь телефонов-агрегатов, рация, двое часов на стене и штамп-часы для отметки времени на оригиналах, которые идут в технику.

Часы и карты – вот что особенно бросается в глаза.

Карты во всех комнатах. Только в одной нашей комнате пять. Всего же на нашем этаже около семидесяти!

Часы – всюду! Во всех комнатах, в коридоре, в столовой, в гардеробе! Время всему голова!

Обилие часов подчёркивает, как дорого тут время. Ведь время – деньги!

В ТАССе около 150 настенных часов.

Толкуем о последних шатаниях на лапинском Олимпе.

– Конечно, писать хорошо надо, – говорит Александр Борисович. – Сейчас главное… После всех этих веяний не перегнуть бы палку. Команда Лапина – разогнать людей. Только гении сразу не придут. Надо спокойно вести дело на улучшение. А пока под маркой улучшения летит в корзину всё!

Дали газетам первую поправку за сегодня:

«Не Баренцово море, а Белое».

И тишина.

– Вам бы не хотелось домой? – спрашивает Александр Борисович.

– Смотрите…

– Ничего особого не ожидается. Идите.

– Спасибо. Всего Вам наидоброго, Александр Борисович!

3 марта, понедельник
Жизнь – дешёвый мадригал

Проснулся в 8.20.

Проспал. Ужас!

Рысцой к электричке.

Ничего, утешаю себя. Всё обойдётся. Медведев-то в Лейпциге. Вчера ж он ярмарку открывал!

Открываю я дверь своей комнаты – на месте Медведев! В белой рубахе. Нарядный, как покойник.

Я зачем-то пригнулся и шмыг к своему столу.

Боюсь поднять глаза.

Ия уныло брякает:

– Александр Иванович, а вы не уехали?

– А вы не видите, что я здесь? – зло резнул Медведев. – Не оформил вовремя бумаги.

Татьяна с дежурным сочувствием:

– Бедненький! Сколько вы мук хлебнули, собирая те бумаги! Только из-за этого следовало бы вас пустить!

– Удивляюсь, – бормочет Медведев. – Вчера сообщили, что приехало в Лейпциг тыщу шестьсот гавриков. Где их разместили?

Никто в комнате не знал, где ж разместили вчера лейпцигских гостей. Молчат.

В паузу Татьяна впихивает своё:

– Только надела новый чулок… Уже поехал… Вчера матушка вернулась из Чехословакии. Жгутся со страшной силой. Шла по улице, видела самосожжение. В торгпредстве пели русские песни. Пришли две чешки с детьми. Их считают коллаборационистами. Они помогали русским! Одна работает в типографии «Руде право». Ей платят меньше, чем остальным за то, что её муж показал русским, как проехать. Советских работников торгпредства сажали в танки и те показывали нужные объекты. Все указатели всюду сорваны. В магазинах русским не хотят продавать. Матушку таскали по приёмам и ужинам. Она почти и не ела одна. Купила мне джинсовое платье, а Юрке куртку.

Ия громко чихнула.

– Сто тысяч вам на мелкие расходы! – великодушно не пожалел ей Артёмов.

Глядя на Ию, Бузулук вшёпот процедил:

– Ох и крутой бампер! Рвани такую – в лохматке ветер, в поле дым будет стоять!

Надвигается Восьмое марта. Мне, профоргу, велено собрать со всех мужчин по рублю. На цветы, на подарки женщинам. Сегодня хотел обчистить Ульянова. Говорю:

– По случаю Восьмого мне приказано вас обворовать. Всего на один рубль.

– Не могу. Я же внештатный!

– Но женщин вы любите штатно.

– Нет, нет.

– Не отказывайте.

– Что вы! Что вы!

Дело к шести. Жуткое оживление. Все собираются по коням. И лететь по домам. Пожалуй, самое главное событие, для которого и приходили сюда утром. Лисин весь день читал «Морнинг стар». Теперь радостно заворачивает очки в тряпочку и прячет в карман. Татьяна тоскливо переобувается:

– Что была сегодня на работе, что не была… Всё равно. Сидела бездельничала. Правда, только подсчитала, сколько стоит наша кооперативная квартира. 5780 рублей! Две четыреста мы уже заплатили.

Похвалился и я:

– А я, Тань, открыл сегодня жуткое дело. За пять месяцев в ТАССе я протёр двое штанов. А раньше одни носил целых пять лет!

Уже шесть ноль пять. Комната пуста. Задержался лишь Саша, чтобы сказать своей пионерке, старше которой двое, последнюю фразу:

– Я пишу, чтоб мы ели не только чёрный хлеб.

Ушёл и Саша.

Шесть ноль восемь.

Что б ещё написать? Слава Богу, дневник спасает меня на работе. Может, что из него когда-нибудь пригодится. Может, начать мне исследование «Что делать, когда нечего делать в рабочее время?»

Я сегодня впервые опоздал на десять минут. Я честно хочу пересидеть их. И я добросовестно пересидел.

Я вышел из своей комнаты ровно в шесть десять. Аут.

Вышел, мурлыча прилипчивый мотив:

– И никто не узнает, где могилка моя…

Дома меня встретил Анохин весёлой напевкой под гитару:

– Жизнь – дешёвый мадригал…

Кончив петь, он влюбовинку уставился на гитару.

– Если б ты, пан Анатоль, знал, что это была за гитара! Кто-то кого-то стукнул ею по черепу и выбросил. Я шёл по Домниковке. Подобрал. Отладил. Подарю сынашу Володьке. Пусть играет. Отдал ему контрабас, принёс из Большого, где когда-то я служил…

На Анохине модняцкая шляпа кавказца Ушанги, квартирничал тут когда-то. В подарок отдал эту шляпу.

Николай Григорьевич навеселе.

Сегодня у него получка.

– Николай Григорьевич! Не знаете, кто сошьёт мне брюки?

– Если пойдёшь по моей стезе, то тебе повезёт. У меня есть знакомый старичина. Сошьёт.

– Когда вы подшофе, вы говорите лишнее.

– Может быть. Язык – это дебаты… Я хотел сделать скульптуру… Голову отца из груши. А Лидка оторвала. Она ни музыку, ни скульптуру не любит… Хочешь семечки? От сибирской язвы помогают. Грызть нечем, зубов нэма, а ощущение есть. Аж слюна бежит, как у подопытной собаки Павлова в Рязани… Мне б ещё лет пятнадцать… Я б много великого сделал. Но эта лягуха степная помешала. Если б она росла в городе, развитая б была… Я пытался прожить почестнее. Пять раз приходилось менять операции. А всё пишется, отмечается в трудовой книге. Мне надо в депо, шлак на дом привезти. Надо подремонтировать. Чтоб было как раньше. Царские перегородки с инкрустацией… Иэх! – и его снова снесло на пение под стон гитары:

 
– Я ж тэбэ, милая, аж до хатыночки
Сам на руках донесу…
 

– Скучно меня слушать? Вот тебе анекдот. Пушкин со сцены говорит: «Дарю ослиную голову». Из зала голос: «Сам останешься с чем?» – «Сам останусь со своей». – «Ты только сейчас дарился ею!»

– Если описать мою жизнь… моих родителей… Мать заставляла нас, детей, молиться. А мы… На Пасху… Залезали у церкви на деревья, разоряли гнёзда, бросали удочки на пасхи, которые приносили святить, и фюить между ног. Мать вышла со всенощной на Пасху и прямо в агитпункт – он напротив церкви – и запела:

 
– Не нужно нам попов,
Подавай нам Ленина!
 

Потом снова вернулась в церковь и молилась всю ночь.

Пришёл Гуркин с новым квартирантом. Спрашивают:

– Сколько здесь ночуют?

– Сколько соберутся! Вот такой у нас балет «Бахчисарайский водопровод»! – отвечает Анохин. – Проходите. Не мешайте нам гонять мульку…

Ребята ушли. Анохин хвалится:

– Купил бабе рейтузы за четыре пятьдесят. Праздник же на носу! Глянь!

– Господи! Неужели у неё такая огромная империя!?

– Ещё б мала не была! Хотя… Взял пятьдесят шестой размер, – Анохин развесил их перед своей грудью.

– Как вы с нею справляетесь? Как вы, хвала и гордость наша, там доказываете свою правоту?

– Да уж держим мужескую марку отличично! Претензий не поступало ни в устном, ни в письменном виде.

4 марта
Явились строем, но без песни

9.00.

Татьяна, я и Новиков одновременно вошли в кабинет.

Татьяна ликующе докладывает:

– Во, Александр Иванович! Мы явились строем!

– А почему без песни? – на улыбке выговаривает Медведев.

– Сегодня к концу рабочего дня мы прорепетируем, а завтра – с песней!

Со своей просьбушкой подтирается к Медведеву безмужняя лиса Ия:

– Александр Иванович! Люся Ермакова девочку родила. Можно, я завтра к ней съезжу?

– Всегда пожалуйста.

Татьяна хмыкнула:

– Ну Люська и уткнула! Не оправдала надежд. Ходила такая круглая, смешная. По крайней мере, двойню собиралась родить.

Лисин со своей печалью:

– Свежо. Может, закроем форточку?

Новиков тут же закрывает со словами:

– Идя навстречу законным пожеланиям трудящихся…

Медведев просматривает стопку газет. Всё больше мрачнеет:

– Это безобразие! Сегодня все тассовцы в «Правде»! И Попов из Харькова, и Поринг из Чимкента, и Гайдай из Иркутска! Форменное безобразие! Пойду доложу Колесову. Нам не пишут, а в «Правду»!

– Заодно доложите и о похоронке Засухина! – лукавый Новиков потряс над головой заметкой. – Вчера перед уходом вы дали команду позвонить в Мурманск, в морской порт, о «Стерегущем»… Вы сказали: «Неужели мы ничего не найдём, чтоб забраковать заметку Засухина?»

– Ну-ну!

– Накрылся Засухин! Накопал я вам полную баночку криминала. «Стерегущий» вернулся из плавания 26 января. А Засухин сообщил об этом лишь 20 февраля. Почти с месячным опозданием!

Медведев в довольстве потирает руки:

– Спасибо, Володь! А то я забраковал, а Колесов вернул с визой «Срочно подготовить!» Вот я ему и ткну в нос! К чёрту! Давать старьё! На смех!? Топтать себя в позор!?

Довольный Медведев уходит.

Вскакивает Ия:

– Слушайте последнее сообщение ТАСС! Последнее сообщение ТАСС! Звонила я Люсе. Всё хорошо. Девочка весит три двести, рост пятьдесят два!

– Ого! – Татьяна стукнула обоими кулаками по столу. – Это ж пол-Люськи! Ну замахнулась мать!

Олег похлопал в ладоши:

– С первого предъявления такой подарок! А ты, Танёк, чего тянешь?

Татьяна тускнеет и опускает голову:

– Ну, Олежек, ты полный чайник… Если бы всё зависело только от меня… Ну… Надеемся… Вчера Юрка подарил поднос. Это к Восьмому марта и ко дню моего рождения. Я родилась 15 марта. В Татьянин день. А четырнадцатого был Евдокиев день. Если в Евдокиев день курочка напьётся из лужи, будет хорошее лето. Будем надеяться на хорошее…

Вечером Анохин вернулся поздно.

– Всё! – задумчиво вздохнул он. – Был дома. За субботу отгуливал. Пошёл в магазин. Подходит незнакомая баба. Заговаривает. Я её спрашиваю: «Откуда вы меня знаете?» – «Я всех бусиновских знаю. Пойдёмте домой». Оказывается, это была контролёриха по счётчикам. И фамилия у неё ух-ух! Бийсябога! Без вздрога не скажешь. Проверила мой счётчик и говорит: «Мы вас два с половиной года разыскиваем. Никак не застанем дома…» Я кручу свои педали, кидаю ей на ушки лапшичку: «Понимаете, я всё время в командировках» – «Надо вам сменить счётчик». – «Надо», – говорю. А сам думаю: попробуй застань меня теперь дома до конца 2000 года. Составили акт. И тут она сорвала со счётчика пломбу. «Кто вы такая, что всё тут рвёте?» – «Контролёр Могэса». – «Чего рвать? Я за два года заплатил 28 рублей. Наверняка десятку переплатил». – Она пошла считать все лампочки. Я её обогнал, влетел в твою комнату, на всю двинул приёмник. Первый концерт Рахманинова! На твою плитку швырнул своё красное одеяло. «Извините, холостяк! Кавардак здесь такой. Заходите, пожалуйста». Заглянула, но войти побоялась. Записала: четыре лампочки, приёмник «Москвич». Теперь буду платить по четыре копейки за киловатт. Акт я не подписал. Написала на акте: абонент отказался подписать акт. Вот растяпа! И дёрнул же меня леший- красноплеший сунуться в магазин! Теперь надо экономить.

– Ну, вырубите мою плитку под столом.

Мы выключили свет и легли.

Анохин ворочается.

– Вы, Николай Григорьевич, тише говорите. Всё меньше накрутит. Вы мне нравитесь. Ну как это баба вас накрыла?

– Зато два года за мной скакала по долинам и по взгорьям. Как белой армии оплот.

5 марта
Накануне праздника

Утром я просыпаюсь и вижу на кухне свет.

Выговариваю Анохину:

– Что вы делаете? На кухне свет!

– Это я оставил. Дневной мало нагорает. Вставал ночью попить.

В семь я отдаю ему честь на кухне. Он чинно кланяется:

– Здрасьте…

И мы разом посмотрели на тарахтящий счётчик и засмеялись.

– Остановить врагов, идущих белым крестом⁶⁴ на Москву! – крикнул я.

– Пусть месячишко побалуется. Там разберёмся.

Бегу на работу.

В коричневом почтовом ящике на входной двери открытка:

Райветнадзор предлагает доставить имеющуюся у вас собаку на сборный пункт д. Бусиново у школы для ветосмотра и прививок 9 марта. За недоставку собаки будете подвергнуты штрафу до 10 руб.

Я отдал Анохину открытку. Он почесал за ухом:

– А какую именно вести? У меня их две. Трезориха и Лидия Кирилловна.

Мы пошли к электричке.

Над ручьём из ТЭЦ пар. Сквозь него виден красный диск солнца.

Я шёл на электричке и думал об Анохине.

Он мне симпатичен.

Даю точную дату нашего знакомства. В 8 часов 00 минут 5 марта 1968 года нашей эры я впервые увидел этого непричёсанного, сумбурного, шального путаника. А что если о нём написать? Жизнь не топчётся на месте. Ежегодно в Москве рождается 60 тысяч человек, умирает 11 тысяч. И никакого намёка на вечность.

В конторе собирают подписи под поздравлением с рождением дочери Ермаковой.

– Я, – рапортует Татьяна, – расписалась и приписала: я следующая!

До обеда Ия как агитаторша побыла у своих избирателей, сверила списки, по нечаянности сделала доброе дело – благополучно разняла дерущихся мужа с женой и теперь целиком занята поездкой к Ермаковой.

– Нинок! – кричала Ия по телефону. – В месткоме отстегнули мне для посещения три рубля. Я дипломатически сказала, что скоро 8 Марта. Дайте больше. Дали пятёрку. Купим в больницу цветов!

Медведев прочитал рижскую заметку. Редактировала Татьяна. Он и спрашивает её:

– Что это за ручка с подсветом?

– А в темноте писать.

Он дубовато уставился на неё:

– Зачем? Я никогда в темноте не пишу.

– Ну на вокзале там… Записать телефон, адрес. Предназначена для милиционеров, моряков.

– На всех вокзалах везде свет! – давит он своё. – Ручка с подсветом… Гм… Так можно сделать шариковую ручку с автомобильным гудком. Забракую я эту заметку. Ладно?

Это медведевская «изюминка»: на всякий случай заручиться согласием.

Уходя обедать, он говорит всей комнате:

– Я пойду пообедаю. Ладно?

И все, кто есть в наличии, – я, Ия, Татьяна, дорогой Владимир Ильич – киваем в унисон:

– Можно!

Заказывая по телефону корреспонденту материал, обязательно добавит:

– Сделайте так. Ладно?

Сейчас он уходит на планёрку и говорит всем:

– Я пойду на планёрку. Ладно?

Конечно, мы великодушно его отпускаем и гремим хором:

– Ладно!!!

Все рады нежданной отдушине. Начальства нет!

Татьяна хвалится:

– Я стрельнула птичку⁶⁵ и теперь могу пойти спокойно постучать по лёгким!⁶⁶ – и важно, с достоинством удаляется за дверь.

Я достаю из ящичка стола дневник.

Накурившись, Татьяна заказывает Ригу. Надо спасать заметку про ручку с подсветкой. Может, удастся узнать что-нибудь интересненькое, что обломит медведевское желание забраковать.

Ищут дежурного на выпуск в день 8 Марта.

Бузулук обречённо:

– Александр Иванович, так вы меня восжаждали запихнуть на выпуск?

– А ты что? Против? Ты ж в соседней комнате проявил ценную инициативу.

– Да… Было… Беляев посадил напротив и говорит: только ты можешь редактировать и сидеть на месте девочки на побегушках.

– Вот иди и посиди на 8 Марта в роли примерной девушки.

– Будь бдителен! – предупреждает Петрухин. – Не поддавайся на провокации, когда пьяные мужики начнут тебя лапать по случаю праздника.

Тут появилась на пороге девочка-курьер:

– Александр Иванович! Вас вызывает Лапин.

– А вы не ошиблись?

Бледнея, он торопливо уходит.

И скоро возвращается в сияющем нимбе:

– Ну! Я пойду на повышение. Дал команду написать в доклад три страницы. Бегу в библиотеку.

– Будьте внимательны, – подсказывает Татьяна.

– Да! А то – вниз!

– Типун вам на язык! – вдогонку кидает ему Татьяна.

Без начальства чего не посплетничать? И Владимир Ильич говорит Татьяне:

– Таня! Ты чего так низко наклоняешься, когда пишешь?

– Я не близорукая. Просто привыкла. Я всю жизнь была каланчой. А парты после войны были все маленькие. Знаешь… У меня один глаз ленивый. Врачи советуют при чтении трудолюбивый глаз закрывать. Пусть ленивый работает.

Сегодня в редакции занятие по политэкономии.

– Кто выступает? – спрашивает руководительница семинара.

Ия шёпотом произнесла мою фамилию.

Я встал и сказал:

– Как подсказывают, я.

– Ваша фамилия?

Называю.

Бузулук поясняет:

– Солженицын в местных условиях.

Рассказал я заданное и покаялся:

– Вот и всё, что у меня удержалось.

Раскипелся Даниил Смирнов. Пристаёт с вопросом:

– Что такое фабричная цена?

– Нет такой цены.

– Как нет?

Данила вскакивает, размахивает ручонками. Доказывая своё, он в экстазе медленно продвигается вперёд. Все дружно отгоняют его назад. Бузулук тянет за пиджак сзади. Через минуту он заметно продвигается к столу преподавательницы, выкинув руку вперёд. Как Ленин.

Преподавательница тоже вскипает, выходит из-за стола навстречу ему, жестикулируя.

– Данька! Чего ты хочешь? – допытывается экономический наш обозреватель Артёмов. – Мы тебя не понимаем!

– Это вовсе не значит, что вы правы. Да я пойду принесу всем вам учебник по экономии! – выпаливает Даниил и убегает из комнаты.

Медведев вяло махнул ладошкой:

– Ему нужны фокусы.

– Путается в терминах, – говорит преподавательница.

– И вообще он ничего не знает! – выносит приговор Артёмов.

Вернулся Данила. Бухтит с Бузулуком.

– Молчите! – кидает им Медведев. – Или уходите. Не мешайте. Никто вас не держит. Тоже умники!

Преподавательница объясняет дальше. В её выступлении мелькают слова «Как правильно сказал Санжаровский». Видали! Она говорит, стоя и жестикулируя. Солнце подсвечивает её сбоку. Хор-роша златокудрая бестия! Кандидат наук. Нет и тридцати.

Данила торжественно поднёс ей книгу.

– Мой вопрос, – говорит Артёмов, – исчерпает и его. Он что-то бекает.

– Вы хотели это сказать?

– Да! Да! Да!

Впечатление такое, что он совсем не это хотел сказать, если вообще ничего.

– Что такое цена предприятия? – по-новой цепляется Данила.

– Это даже товарищ Санжаровсий говорил!

– Мне не надо объяснять. Только скажите, есть ли разница между оптовой ценой и ценой предприятия? Это я хорошо знаю. Экзамен сдал!

– У вас немножко терминология, – возражает преподавательница. – Это ж цена предприятия. Слово оптовая просто опущено.

– Ясно, конечно…

– А чего ж голову морочишь?

– Будь карта, я б показал, где Москва.

– Карта на стене. От тебя на расстоянии вытянутой руки. Показывай!

– Цена предприятия, его плановая стоимость плюс чистый доход. Стоп, стоп, стоп! Выслушайте меня!

Артёмов возмущённо:

– Надо ж слушать руководителя. У него просто заскок.

– Я убеждён, я прав! – тянет свой возок Даниил. – Поэтому я спорю отчаянно. А вы, Александр Иванович, не кричите. В этом вопросе я знаю больше вас.

Преподавательница и Данила сошлись.

Галдёж кипит жуткий.

– Нет! – философски заключает Бузулук. – Им надо ночку переспать вместе, тогда они поймут друг друга.

6 марта

Владимир Ильич интеллигентно чихнул.

– Будь здоров! – гаркнула Татьяна.

– Постараюсь! – скромно, как-то неуверенно пообещал Владимир Ильич.

Медведев, шурша свежими газетами, хмыкнул:

– Я о вчерашнем споре на занятии. Ой и народ! Ну говори ж ты прямо, без орнаментов. Так нет! Вобьют человеку в голову, что он талант. А он ограниченный человек. Как сотрудник посредственный. Зато глотка лужёная.

– Как у меня, – подхватывает Татьяна. – Восьмого марта я встану на капремонт. У меня болит шея и коленку зашибла… А ты, – крутнулась она ко мне, – готовься нас поздравлять. Завтра будешь вести книгу. А мы завьём горе верёвочкой собаки Микки. Когда она болела, мать приносила траву, на которую писали другие собаки. Клала в коридоре, подводила к ней и тыкала носом. Понюхай и догадаешься, что там… Не додула. А как увидит в руках чемодан, начинает скулить. Мать уезжает! Мать никогда не оставляла собаку. Собака даже в туалет заходит и ждёт.

– А у нас, – хвалится Ия, – кот в раковину ходил. Учёный… Обедаешь… Ляжет вокруг шеи, как живой воротник. Конечно, это не соболь – таёжный бриллиант. Да всё же… Приятно… Жалко. Печально кончил. Погнался за птичкой, прыгнул в окно и разбился с четвёртого этажа.

– А у нас в Гурьеве был кот-математик. С математическим складом ума. С математической точностью прыгал с перил на крышу соседнего дома. Кот встречал и провожал мать до электрички, когда мы жили на даче. Тюлька – плебейский кот. Хвост голый. Сосиской.

– Между прочим, Тань, – говорит Ия, – ты особо-то не обнимайся с котами. Только что вот узнала, – потрясла газетой. – Ученые предупреждают, что, – читает из газеты, – «кошатникам не стоит брать на руки своих питомцев и обнимать их, так как в этом случае велик риск получить царапину от животного, а это, в свою очередь, создаёт опасность занести в организм бактерию Бартонелла, ответственную за развитие серьёзной болезни кошачья лихорадка. Несмотря на то, что случаи кошачьей лихорадки стали редки, последствия болезни слишком серьёзны, чтобы пренебрегать риском. У заболевших могут отмечаться проблемы с сердцем и опухоли головного мозга, способные привести к смерти».

Татьяна отмахнулась:

– Читай больше – быстрей помрёшь! У меня знакомый из Питера весёлый номер кинул. Решил проверить, сколько сможет пройти за день. За двадцать два часа прошёл без остановки сто километров! И котов не обнимал, и чуть не помер. От усталости… Ну закругляемся с трёпом. Хватит кобениться накануне 8 Марта. Пойду расширять сосуды. Трахну кофейку.

Возвращается она уже с расширенными сосудами и слышит, как Медведев говорит Артёмову:

– Иван Павлович! Тебя свистали на пятый этаж.

Татьяна спросила:

– Александр Иванович! А мне не звонил чёрный полковник?

– Это кто же?

– Так называемый муж.

– Пока нет.

– Странно. Обычно он звонит к концу рабочего дня.

7 марта, пятница
Женщины, идите домой. Готовьте!

Парторг Шишков с утреца пораньше прибежал ко мне с вопросом:

– Толя, как дела?

– На пределе.

– Ты хотел сказать, на прицеле?

– На предельном прицеле.

– Так все избиратели у тебя, агитатор, отметились?

– Все. Кроме замминистра Муратова.

– Смело дожимай и этого Муму. Позвони ему и припугни, что в партком министерства выдашь звонок. Сразу на пузе приползёт, отметится. Или, на крайний случай, сам отметь его и забудь. В принципе всё у тебя пучком. Я спокоен.

Входит Беляев, широко раскинув руки, и поёт:

 
– Медведев, спорить я не стану.
Безумно я люблю Татьяну!
 

– Пожалуйста, пожалуйста! – кивает Медведев. – Я не возражаю.

Татьяна тут и подсуетись:

– Александр Иванович! А вы нас поздравлять будете?

– Только Восьмого.

– У вас же нет дома телефона. А вы досрочно.

– Досрочно нельзя.

Татьяна тускнеет.

Влетает уже слегка хваченый Бузулук:

– Братове! Слушают все! Сообщение ТАСС на злобу родного денёчка. Мужики на работе думали, что подарить дамам на 8 Марта. Решили подарить косметику. Деньги выделили по статье «Ремонт фасада и вывески». Главбух подписала.

Татьяна оживилась:

– Слава Богу! Хоть в анекдотах думают о женщинах. В продолжение темы я на тему своей вывески:⁶⁷

– Я типичный чайник. Крашу я свои брови, крашу. И замечаю, что они с месяц уже не красятся. Что за чёрт! Оказывается, весь тюбик выжала и чёрным дном просто водила по бровям. Вот типичный чайник!

Зазвонил у неё телефон.

Она радостно схватила рубку. Заулыбалась.

Наверное, звонил её чёрный полковник.

– Спасибо! – гремит она в трубку. – Хоть ты поздравил! А то наши мужчины не могут поздравить двух женщин… Вот весело будет. Могут из кооператива погнать. В новом том доме третий лифт собираются делать. Как раз где наша квартира. Мы уже за лифт доплатили… Баба Вера смертной ненавистью меня не выносит, Лёва. Ты б помог мне перевести. Я перевела три четверти книги про художника с английского. Сложный текст. Кошмарная жуткость… Ой, я обсопливилась в честь праздничка. Через три года я приглашаю тебя в Давыдково на новоселье. Спятил приятель на почве учёбы…

Татьяна кладёт трубку. Довольно потирает руки:

– То никто у нас… А то сразу двое поздравили. И полковник, и приятель его.

Вчера я вёл книгу учёта. И сегодня веду я. По случаю 8 Марта.

Обиженная на мужчин нашей комнаты Татьяна забирает у меня книгу и поверх сегодняшней даты написала:

С праздником 8 Марта, дорогие мужчины РПЭИ!

Она старательно подчёркивала своё поздравление чёрной волнистой чертой и не заметила, как к ней подошёл Чантурия, положил ей на стол по две плитки шоколада «Алёнка» и «Сливочный». Она увидела его, когда он подходил уже к столу Ии. Тут в комнату входит принаряженный, в чёрном костюме красавец Серов, председатель месткома, и возлагает Татьяне на плитки маленький букетик подснежников.

– Маменька! Что происходит!? – поражается Татьяна. – Наши тассовские мужичары способны исправиться!?

Она горделиво ставит свой букетик в стакан с водой.

– Тань, дай нюхнуть, – шепнул я.

– На! Нюхай! Не жалко.

– Подснежники пахнут первой весенней травкой.

В полдень стало известно, что китайцы избили наших корреспондентов. Поступило распоряжение широко освещать митинги протеста. Медведев и Ия звонят на заводы, заказывают материалы.

Многие предприятия проводят митинги у китайского посольства.

Лисин хочет пойти на митинг.

– Что, – осаживает его Медведев, – хочешь разбить лишнее окно?

– Зачем? Всё равно потом нашим придётся вставлять.

Татьяна хотела куда-то позвонить. Телефон не работает.

– Телефон удох, – вздыхает Татьяна.

Она смотрит, как пишу я дневник, прикрывая его от неё ладошкой:

– Пишет, пишет король прусский… Чего строчишь? Дневник или роман?

– Роман.

– Молодец. А меня б на роман не хватило… О чём роман?

– Секрет.

– А ты шепни мне на ушко, и всем базаром мы надёжно сохраним твой секрет.

– Спасибо за базарное секретохранилище. Я как-нибудь сам. И точку на этом поставим.

Входит Артёмов.

– О! – вскинула руку Татьяна. – Вы меня и выручите! Иван Павлович, женщине выдать спичку можете?

– Почему же нет…

Татьяна выходит покурить, а Иван Павлович на нервах вскрикивает:

– Это бандитизм! Вовка Егоров из международных связей ужасы творит! Свои заметки он повторяет через два месяца. А заметки-то какие! «Через два года советские люди будут полностью обеспечены чёрной икрой». Я подсчитал, что тогда человек сможет получить 125 граммов в год! Лишь два бутерброда с икрой! Человеку надо в год 20 кило рыбы. А он!.. Это бандитизм!

– Но этот бандитизм хорошо оплачивается! – говорит Медведев. – Он стоял и будет стоять.

– В холода этот Вовка передаёт загранице: «Все советские люди оделись в шубы из рыжих лис». Эти лисы стоят миллионы! И их ещё не достанешь! Каждый день по клюкве… При Сталине за это сажали…

Татьяна хвалится, как она от «Труда» брала интервью у лётчицы, которую вызвали в Москву:

– Так получилось, я оказалась в одном лифте с этой лётчицей. Лифт застрял. Я и пристала с расспросами, как эта Ткаченко спасла в воздухе пилота. Мне дали команду написать пятьсот строк, а сначала давали лишь шестьдесят. Заперли меня в кабинете главного, придумали первую фразу. За два часа настрочила. Тут сообщение ТАСС: «Все материалы, связанные с лётчиком Ткаченко, не давать». Липа!

В коридоре слышны голоса.

Прислушиваемся.

В каждую комнату заходит Серов и говорит одну фразу:

– Женщины, идите домой. Готовьте.

Было полчетвёртого.

Татьяна обидчиво выпалила:

– Главный распорядился женщинам выйти вон? Хор-рошо! А собрание? А поздравления где? Пойду завтра на новоселье и напьюсь!

Беляев меняет ей маршрут:

– Лучше б ехала в Красноярск!

– Зачем?

– Арсюхин закрыл на замок четырёхкомнатную квартиру в центре Красноярска. Женился. В Оренбург переехал. Квартиру у нас могут отобрать. Надо срочно кого-то посылать.

– Шинкаренко из Норильска.

– Ну да! Выгонишь его из берлоги! Он там пятьсот отхватывает!

Аккуратова обещает:

– Завтра напьюсь и поеду в Красноярск сторожить тассовский сераль. Или в Сык-втык-кар… Просто так… Толь! Стукаю лбом… Прошу… Дай куснуть яблока. Не бойся, я лишь чуть откушу. Мои зубы – три спички. Много такими не отхватишь.

Я подаю ей весь кулёк.

– Ты одно дай. Куснуть. Я ж тебе давала подснежники нюхнуть.

– Ну, знаешь… Нюхнуть – это не куснуть.

– У-у-у… Выпроси у такого архаровца… Ну, ладно… Оставляю вас одних. Мечтаю на праздник отведать консервов из хвостиков кенгуру… Да где ж их добудешь? Ну, ладно. Оставайтесь. Почувствуйте, как без меня вам плохо. Не обижайте завтра жён, дочерей, внучек…

– … и жучек, – подхватываю я.

Артёмов:

– Постараемся, если получится. Кстати, выпуск Б – это Беляев. Так расшифровывается у нас.

Таня вяло махнула рукой:

– Разве у нас мужчины? Вот в Англии…

– Да! – на рысях шатнулся к свежей теме Артёмов. – Конечно, мужчины у нас… Правда, мы не снимаем, как лондонцы, шляпу перед женщинами. Не принято. Там женщина, поступая на работу, указывает точный возраст только до 26 лет, а после – «больше 26». Но ей на тридцать процентов платят за ту же работу меньше, чем мужчине. А у нас одинаковая должность – одинаковый заработок! Что важнее? Снять перед женщиной шляпу раз в сутки и не заплатить, или платить не снимая?

– Не снимая трудно, – вынес свой туманливый вердикт тонкий знаток пионерских ножек Саша с квадратным кончиком носа.

8 Марта, день рабства мужчин

 
Сколько переломано штыков,
Сколько разных дул в дугу загнуто!
Равноправье баб и мужиков
Так и не приходит. Почему-то…
 

В.Гавриков

Проснулся в три ночи.

Сбегал отметился в избушке на курьих лапках за сараем. Лёг досыпать. Не спится.

Раз не спится… Займись делом!

Постирал в тазике рубашки, бельё.

Повесил на стену план туристических поездок на этот год Центрального Дома журналиста.

И делать больше нечего. А всё темно.

Снова лёг.

Задремал. И снится…

В каком-то высоком присутствии на приёме я требую:

– Хочу венок! Не на гроб. А на голову! Да не из трамвайных билетов и не из квитанций об уплате штрафа за бесплатный проезд. Лавровый! Желаю! Чтобы как у товарища Данте! Можно, как и у Боккаччо…

Очнулся я и больше не заснул.

Лежу собираю крошки вчерашнего дня.

Вспоминается, как вчера весь вечер Анохин тщательно брил хорёвку перед трюмо.

Брил долго, влюбовинку.

– Чего так стараетесь? – кольнул я.

– А ка иначе, Никифорович? Красота ждёт жертв.

– Вас сороки не украдут?

– Мне много сорок не надо. Тут хотя бы одна сорока не выпихнула из своего радостного тепла до утра.

С двумя букетиками побежал на торжества к своей Лидии Кирилловне. Пока нету. Значит, всё сладилось.

Студент Гуркин ездил в аэропорт. Купил цветов и упросил кого-то из улетающих в Алма-Ату вручить их его жене Оленьке. Любовь – центробежная сила времени! У любви свои милые подвиги.

Есть чему хорошо позавидовать…

Уже было позднее уютное утро, когда вернулся весёлый Анохин.

– Как погодушка? – спрашиваю его.

– Снег типа дождя! И солнце!

Без долгих переходов принялся он мастерить какую-то тумбочку.

Скоро пришли его дочка Тамара и сыногрей Володя.

Николай Григорьевич поздравил дочку с праздником. Поднёс два букетика.

– Спасибо, пап! Так приятно получать подарки.

Когда ушли брат с сестрой, я сказал Анохину:

– Вы такой богач!

– Чем же?

– У вас такой жених и такая невеста!

– Славь Бога, есть от кого получить по шее.

– Ну-у… На таких они не похожи.

За окном куражится крупный снег.

Николай Григорьевич возится со своей тумбочкой, довольно мурлыча:

 
– Коля, Коля, Николашка –
Колокольчик труляля…
 

– Однако! – сбил он кепку на затылок. – Надо трудовому народу подкормиться. С хлебцем терпимо… – Он разломил железобетонный батон двухнедельной давности. В получку под балдой купил в один раз пятнадцать батонов. С той поры и едет на этих батонах. – Одного хлеба малувато… Идём готовить праздничный завтрак… Пошикарней, чем у французского короля Людовика!⁶⁸

И он, размахивая руками, как в строю, идёт к лазу в подпол с песней:

 
– Солдаты, в путь, в путь!
 

У лаза он поясняет:

– Хорошо, что хоть немного картошки спрятал в этом подполе, а то б студентьё всю пожрали, как под полом на кухне.

Он спрыгнул в погреб и выставил на обзор картошину с ростками в четверть:

– Что бы это значило?

– Это значит, душа у вас широкая.

– И горло, – усмехается он. – Надо б четвертинку с картошкой ляпнуть. Да купилок нету.

– Сегодня не ваш день и я вам не сочувствую. Кредитовать не стану.

– Где их достать?

– Подпишитесь на журнал «Деньги в кредит».

– Толь, дай вшивик.⁶⁹

– Вы же не женщина.

– Но у нас равноправие. Картошка всухую не пойдёт. Мне один фужерон.⁷⁰ Боль не буду!

Даю десятку. В счёт оплаты за койку.

Руку с десяткой, зажатой меж пальцами, он прикладывает к груди, кланяется с пением:

 
– Пред Родиной в вечном долгу…
 

– Никифырч! Надо не унывать. Там, на границе, всякие инциденты. Того и гляди, косоглазые повалят. А я домину отгрохал. Жить некому… Поем и задам хропачка-гопачка… Сыпатуньки… Спатуньки – райское дело.

Он принёс из магазина на разлив етвертинку.

Я засел за свои бумаги.

Не прошло и часу – суёт он мне под нос сковородку с жареной картошкой:

– Деликатес! Вот как надо жарить! Пошли есть, Никифырч.

И мы побрели на кухню. Он со своей картошкой, я со своим тортом «Сюрприз».

Я порезал торт на большие куски. Мы взяли по куску и со словами «За мужской женский день!» – чокнулись ими, как стаканами, и разговелись.

Анохин уныло поморщился, будто и в самом деле опрокинул в себя огромный стаканище антизнобина и порыскал глазами по сторонам. Чем бы запить!?

На глаза попалась его чекушка. Он зубами выхватил из неё газетный катышек и духом всю осушил.

Наш Анохин зацвёл.

– Вот это по мне! Вот это наша жизняка!.. Толька! Ты чего сидишь, словно тебе яйца прищемили железной дверью? Ты сейчас такой, будто жизнь тебя взяла и пришибла. Знаю, на какую тему страдаешь. Не дуй голову из-за баб!.. Меньше читай. Глаза убьёшь! Когда тебе трудно, помни, что ты мужик, а потом человек. Тебе плохо. Ты интеллигент. В тебе нет хамства. А это самая большая потеря сейчас. Интеллигентов я называю пижонами. Они в жизни беспомощные…

Я выставил ладошку заградительным щитком:

– Да. Мы, интеллигенты, слюнтяи. Но как припрёт, мы сумеем отыскать на горле врага яблочко!

– Хороший ты человек. Толька! Хочешь я тебе бабу найду? Я старый знаток женских сердец… Женщина весьма слаба-с. Ножки сами, не спросясь хозяйки, раскидываются в стороны перед этим, – похлопал он себя ладошкой по груди, – варяжским гостем. Я знаю, какую тебе надо. У меня у самого целых две пчёлки. Кирилловна и Тамарушка. Первая моя щеколда,⁷¹ в мать твою канарейку, запрессовалась с татарином. Сам скулемал я самопал. Два раза стрелял в неё. Не отправил к верхним людям.⁷² Только слегка лодыжку поцарапал. Зато твёрдо отсидел четыре года… Вот такая была ёпера…⁷³

У нас в доме маленький Ташкент. Анохин так натопил – жара. Не продохнуть.

Николай Григорьевич осоловело жалуется:

– Не могу… Голова в штаны падает…⁷⁴

Жаруха срезала его. Сидя на табуретке у печи и уснул. От его жирного, художественного храпа тараканы боялись высунуться на свет.

К вечеру он проснулся.

В комнате всё стояла духота. Я распахнул окно.

– Его Величество открыли окно в Европу! – театрально вскинул он руку и засобирался к своей свет Кирилловне.

– Какой же вы шустрый, как электровеник.⁷⁵ Ну вы же вчера были у неё!

– Так то было вчера. Мужичок я тёртый. Действую в рассрочку. Вчера подарил ей, своей эмансипопочке,⁷⁶ рейтузы. В благодарность был оставлен на ночёвку. Слились в хулиганистом экстазе… Сегодня понесу цветочки. Ну кто откажется от цветочков?

9 марта
На почве цветов!

Бесшабашное пенье разбудило меня:

 
– Раздайся, народ,
Анохин со свидания идёт!
 

– Николай Григорьевич! Где вы были ночь?

– В самовольной отлучке по случаю случки с разведённой женой на почве цветов!

– Всю ночь поздравляли?

– Как есть всю!

– Рядовой Анохин! Два шага вперёд! Объявляю вам в лицо перед лицом строя благодарность!

– Служу Отечеству!

После завтрака Николай Григорьевич довёл до точки свою тумбочку под трюмо и повёз её на Ангарскую заказчику. Сашке-узбеку. Сашки не было дома. В двери записка «Ушли гулять».

Николай Григорьевич оставил тумбочку соседке и приехал назад грустный.

Он так рассчитывал подкрепиться финансами, но вер-нулся с пустом.

Я весь день сидел над рукописью. Все свои газетные фельетоны собрал в кучу. Не нравятся они мне. Какие-то пришлёпнутые. Работы над ними, работы…

Вечереет.

Сыплет райский снежок.

Иду поразмяться. Заодно и хлеба возьму.

Впереди меня мужик вёл под руку женщину.

– Всю жизнь я одна, – печалится она. – Бобылка… Ага… И вот подсватывается ко мне такой же старый. Я к сестре на совет. Сестре всё ясно: «Вдвоём век доживать лучше. Сходитесь». Сошлись. Год не расписывались. Начал он пить. Пропил телевизор, приёмник, свою кровать, чтоб со мной спать. То я его пьяного как сто китайцев не пускала к себе… Раз он напился и хотел меня зарезать. Разрезал мне руку. Я в милицию. Милиция его не взяла: муж да жена едина сатана. Обещали в три часа ночи взять. Не взяли. Я в больницу. Он поджёг дом и повесился. Вот и живу одна. Паразиты мужики! Хамы!

Хорёк-провожальщик всё поддакивал, поддакивал, а за мостом полез целоваться:

– Толечко р-раз! По случаю Восьмого марта!

– Так Восьмое было вчера! Все вы паразиты!

И убежала от него.

Хлеба в магазине не оказалось. Кончился. Весь за праздник без меня съели.

Пришлось печь самому. Настрогал мёрзлых дрожжей и бух в горячую воду. Тесто заварилось. Я всё-таки вывалил на сковороду. Пышка моя не получилась ноздристой, пышной. Как раньше. А вышла тоненькая, резиновая. Я немного пожевал и не стал есть.

10 марта
Страдания ИИ

Лисин не вышел на работу.

Наверно, запил по случаю 8 Марта.

– Ему есть отчего пить, – злорадно заявила молодящаяся бабёнка 45 лет Ия. Она стоит коленями на стуле, чтобы всем показать свои новые туфли, и выглядывает по временам поверх «Известий», которые вроде бы читала. – Не понимаю, почему берут таких молодых жён. С ними же поговорить не о чем. «С годами мужчине всё труднее бегать за женщинами, приходится волочиться». И наш Лисин приволокнул… Взял на 35 лет моложе себя! Она родила ему и сбежала к молодому скакуну, оставила на память дочь и старую тёщу. Лисин знает три языка, а к молодой беглянке так ни одного и не подобрал. Захаров тоже взял на двадцать лет моложе. Саша Петрухин – на семнадцать. Костя Белов – на шестнадцать. Пошалели мужики!

Все отмолчались.

Одинокая, незамужняя Ия, похоже, одичала от долгого молчания дома во весь праздник и теперь не могла на людях наговориться. Но никто её разговора не поддерживает.

А время идёт, часы бегут. Надо что-то говорить.

– А я седьмого, – выпаливает в пику молчунам Ия, перебирая дешёвенькое монисто на груди, – выступала со своими стихами в военной академии имени Фрунзе!

– И о чём была твоя песнь? – лениво обронил Олег.

– Юмор я им читала!.. Вот это…

 
В 10.30 расписались,
В 10.40 разошлись.
 

Или ещё это…

 
Жили-были дед и баба
На десятом этаже.
Лифт работал очень слабо.
Они умерли уже.
 

– Наверняка писала бессонной ночью?

– Бессонной.

– Прочитала б – сразу уснула бы! Удивляюсь, и почему тебя не побили за такое рифмоблудие?

– А чего бить? Был даже стол!

– Вот дружок стол тебя и спас! Граждане доблестно приняли на грудь и готовы были слушать всякое хлёбово. И потом… Ты женщина. Обижать женщину под её фирмовый праздник неэтично-с!

Вошёл Терентьев, вскинул руку:

– Привет, индустриалы во главе моего лучшего друга!

Ия обрадовалась, что при постороннем человеке Олег не будет наезжать на её стишата, и она ликующе крикнула Медведеву:

– Как он вас, – кивнула на Терентьева, – величает! Лучший друг!

– Да, друг, – подтвердил Александр Иванович. – Здоровается раз в неделю. В понедельник. На всю неделю.

11 марта
Скрипим снизу доверху

Злой прибежал Медведев с двухчасового заседания у Колесова.

– Не звоните, – бубнит на нервах с порога, – по междугородке по личным делам! Засекают!

Татьяна недоумевает:

– Ка-ак это? Моей голове такое недоступно.

Артёмов пускается лукаво пояснять:

– На халтай дедушке позвонить можно. А как хахалю – плати.

– Как понимать личное? – добивается ясности Татьяна. – Я звоню в Ташкент Таубеншлагу по заметке и под конец одной фразой попрошу значок прислать.

Артёмов разъясняет:

– Первая часть: Таубеншлаг – человек дела. Вторая часть – хахаль. Вот и дели…

– Значит, на одну фразу под значок заказывай телефон за свой счёт?

– Ты на правильном историческом пути.

Заглянул к нам ветхий старчик Кошельков с выпуска Б и, опершись плечом на дверной косяк, весело крикнул Медведеву:

– Как дела?

Александр Иванович вскинул руку:

– Ничего. Скрипим снизу доверху.

– Медведи! Отлично скрипите! Поздравляю! Вы сегодня выдали нам много хороших материалов!

Медведев приосанился в кресле:

– В порядке вещей! Вы же знаете, что наша редакция орденоносная краснознамённая! Всегда работает ударно!

13 марта
Чайник без ручки

В коридоре Леночка Хорева, ушедшая от нас на выпуск Б, спросила Бузулука:

– Как жизнь в вашей комнате?

– Швах! Горя до Бениной мамки!⁷⁷ Медведёв не даёт объектов. Сидим держим себя за грудки. Не даём возможности это сделать другим. Удовольствие выше головы! Дело докатилось… Санчик просит дать объект. Медведёв ему в пику: «Покажи себя, потом дам». Ты сначала дай, чтоб было на чём показывать. Толик написал о мостах Москвы. Зюзюк Медведёв не стал даже читать, лишь ледяно зыкнул сквозь редкие гниловатые бивни: «Я тебе такого объекта не давал!» Толик оттащил материал в «Советскую Россию». На третий день тиснули!!!

– Какой ужас! Как хорошо, что я слиняла от этого чайника без ручки… Что же вы молчите?

– Ленок… Ну куда телятам с дубом бодаться?

Олег достал из паспорта фотокарточку:

– Лен, полюбуйся, какой у меня красавей сын!

Лена в восхищении любуется мальчиком на карточке:

– Олежка! А ты счастливый папик! От души поздравляю с таким сынулей!

– Буду по-стахановски стараться и впредь!

Размахивая карточкой, как знаменем, Олег вбежал в комнату, каждому в отдельности показал карточку и гордо пальнул:

– Он у меня красавéц! Девки будут перед ним валиться штабелями! Вот что интересно… Как у такой образины, – стукнул себя кулаком в грудь, – получился экий чудасик!?

Медведев, угнув голову, сердито глянул на Олега поверх очков:

– Слушай! Чем тут рекламировать своё легендарное потомство, займись лучше делом. Кстати, это ко всем… Минуту внимания… Каждому сегодня составить список городов, кому будете раз в неделю заказывать по пять материалов в рубрику «Пятилетку – досрочно!»

Олег разом поскучнел:

– Уй и навалилась работка… До сблёва работы… Александр Иваныч, ну вы ж прям задавили нас своей активностью и массовостью…

Я высунулся с предложением:

– А к чему составлять какие-то списки? Зачем делать лишний крюк? Почему сразу просто не заказывать?

– Вот ещё обсуждать будем! – взвился Медведев на хвосте. Возражений он не терпел. – Список – это план! А без плана гиблое дело!

Почёсывая ручкой за ухом, Татьяна извинительно уставилась на Медведева:

– Александр Иванович, как правильно написать? Между Ждановым и Енакиевым или между Ждановом и Енакиевом?

– Пишите: между городами Жданов и Енакиево.

Сразу мне вспомнилось… Если не знаете, как правильно пишется слово интеллигент, пишите: культурный человек.

– Промышленникам, – продолжал Александр Иванович, – не обязательно знать грамматику. Вот недавно прошла в печати дискуссия, нужен ли союз как. Долго дискутировали. Итог подвели: как-никак, а без как не обойдёшься… Ох и… Умора… Я поступил сюда в 1949 году. Уже тогда здесь заговорили о грамматике. Стали устраивать диктанты. Бесплатный концерт! Начальство больше всех ляпало ошибок!

15 марта, суббота
Творческий человек

Вчера Анохин притартал из родного министерства выцветший ковёр. Разостлал по полу. И делает на ковре журнальный столик.

Работа спорится.

Анохин поёт:

 
– И на лодке вода,
И под лодкой вода.
Девки юбки намочили,
Перевозчикам беда.
 

– Знаешь, Анатоль, вспомнил, как мне делали операцию на желудке. На второй день спрашивают, как самочувствие. Отвечаю открытым текстом: «Лучше чем вчера. Но вы не оставили во мне скальпель?»

И вот стол готов.

Радостный Николай Григорьевич лёг на стол. Дурашливо катает по нему голову из стороны в сторону.

– Вот наша работка! Плачут, но берут!

– Хорошо.

– Плохо будет, когда будут смеяться, да не брать.

Стол вдруг зашатался, и Николай Григорьевич свалился на ковёр.

Николай Григорьевич придирчиво осматривает своё творенье и обнаруживает свою промашку:

– Одна сторона брешет. Своей брехнёй нас бьёт.

– А конкретней?

– С одной стороны ножки короче.

И он довольно мурлычет:

 
– Коротка у стола ножка.
Отмахаю я немножко…
 

Отрезал лишнее у длинных ножек. Стол крепко теперь стоит.

Он сел на диван, рессоры⁷⁸ кинул на стол и философствует:

– Человек я творческий. Приучаю глаз к точности.

18 марта, вторник
Судьба

Нам нечего терять кроме сознания.

Б.Бейнфест

В прошлое воскресенье прошли выборы.

На моем участке последними проголосовали замминистра МПС Муму, он же Муратов, и уборщица домоуправления. Гражданская сознательность у этой парочки на одной отметке.

Всю ночь с шестнадцатого на семнадцатое Татьяна дежурила в избирательной окружной Краснопресненской комиссии.

В понедельник отсыпалась.

А сегодня всё равно опоздала на работу.

– Я, ребя, не выспалась. А морда розовая. Противно… Странно появляются сообщения о том, что проголосовали 99,99 процентов избирателей. Списки с участков переделывались, подчищались, голоса подгонялись в нужную сторону. Подгоняли всю ночь и пили. Вот что нам доверил вытворять народ! На этой подгонке с какими фамилиями встречалась!.. Укачаешься. И Подымиглазов, и Нетроньшуба, и Круголя, и Топор, и Крыдысарук, и Попинако, и Гробокопатель, и Лисконог, и Впервинку…

– А вот опаздывать тебе не впервинку, – поддел принципиальный Владимир Ильич. – Надо меньше спать.

И Таня отрезала:

– Я не Мартин Иден, чтоб спать по четыре часа в сутки.

Вернувшийся из машбюро Медведев с почтительным поклоном поздоровался с Татьяной:

– Я вас лично приветствую!

И Татьяна поклонилась ему:

– И я вас лично!

На вздохе Александр Иванович пожаловался:

– Мне нужно закапывать глаза, а глазных капель нет в аптеке. Всё пьяницы попили.

Раз начальство заговорило о лечении, как не поддержать эту тему? И Татьяна выкладывает кляузу на свои нервы:

– Было у меня нервное перенапряжение. Что ни кололи врачи… Всё зря! Выпихнули меня из «Труда» на три недели. Брала узелок с харчем и днями шлялась по Рублёвскому лесу. Прошло! Вот хорошее, модное средство от расстройства – элениум. Оно всего-навсего психологически действует на шизофреников. Сегодня в шесть вышла выгулять собачку. Тепло. Завтра курица напьётся водички…

– Ну и на здоровье! А наш следующий высокий этап – браковать заметки за плохой заголовок. Корявость надо гнать поганой метлой. А то на днях на сельском активе услыхал в докладе призыв «Надо укомплектовать поросятами все свиноместа». Ну в какие ворота такое затащишь?

Я плачу Анохину за койку.

Он в невесомом состоянии разбито усмехается грибоедовским словом:

 
– Судьба проказница, шалунья
Определила так сама:
Всем глупым счастье от безумья,
А умным – горе от ума…
 

– У вас беда?

– Гран-ди-оз-зус!.. Промчались по мне давкой.⁷⁹ Закатали в асфальт… А если одним словом… Уволили, – он щёлкнул себя по кадыку, – из министерства. Кирдык мне! Аут! Больше я не министр над овцами… Низложен! Видишь, оч-чень я грамотный… А вот Оттедева-Отседева остался. Ка-ак я учил этого дикаря в ушанке: «Облагородь язык!» Этот фейсатый⁸⁰ тупарь мёртво присосался. Поворачивается, как медведь за воробьями… А меня на шестьдесят вшивиков впродешёвку отшвырнули. Смерть птенцу! Он – туфта. Не может завязать чемодан в ласточкин хвост. А товарищ Грибоедов силён!.. Как у Чехова. Кратко и с юмором. Читать книгу – травить зрение… Чтоб легче – женись на Дуське Бу. Бывшей в употреблении.

– Что вы несёте?

– Ню-ню…⁸¹ Ничего лишнего…

– Зачем вы пьёте?

– Я рака желудка боюсь. Проспиртуюсь… Никто и ничто меня раком не напугает!

– Установлено, рак не развивается в здоровом организме.

– Вот именно! Подружка газировка⁸² и не даёт раку залезть в наш дорогой организм! А что вытворяет твой хвалёшка чаёка? Я читал, развитию рака пищевода способствует употребление излишне горячего чая! Особенно вредно это излишне. Излишне! Так что, Толянини, бойся чайковского, а не живой воды.⁸³ Жи-вой!

– Да хватит вам гонять порожняк!⁸⁴ Горючее⁸⁵ и табак ой как урежут вам годы! Ну где ваши зубы? В ваши-то годы уже без единого переднего зуба. Как это понимать? Табак выбил?

– Не. Передние бивни мне аксакалы высадили в пьяной махаловке.⁸⁶ И это ещё не всё. В добавок нацепили орден дураков.⁸⁷

19 марта
Лисинский сераль

 
В кармане ни копейки вновь,
В глазах тоска, в душе разлука.
Одна надежда на Любовь,
Любовь Ивановну – главбуха.
 

Е.Запяткин

Ия тихонько подсела в кресло у стола Медведева и вкрадчиво зашуршала:

– Александр Иванович, надо поехать к Лисину. С 8 Марта ушёл в подзалёт⁸⁸ и до сих пор не кажет глаз. К нему вчера Сурин ездил. Дверь не открыли. Соседи Лисина не видят. Может, он повесился?

– Ну… Поезжайте снимите с крюка. А то ещё оборвётся и убьётся.

Тут же Новиков и Махрова кинулись в путь.

Еле достучались.

Он спал.

Открыл и спросил уныло:

– Который час?

Ему сказали. Он чуже оживился:

– Магазин ещё открыт.

Чёрная волна накрыла Лисина.

Молодая жена – она моложе него на 35 лет – ушла. Оставила ему маленькую дочку и тёщу.

Андрей Хрисанфович погоревал-погоревал и ну подбивать кислые клинушки к тещё. А чего? Тёщу сам Боженька повелел любить. И подал ей имя Любовь. По батюшке Ивановна. И первостатейный козырь – главбух в какой торговой заведенции! Всегда будешь при твёрдых шуршиках⁸⁹ на пузырёк антизнобина. К тому же тёща моложе него на пятнадцать лет. В самом соку. Все весомые габариты при ней. Есть где разгуляться радости.

Однако чумного разгула не получилось. Тёща тоже взбрыкнула и гордо покинула лисинский сераль.

25 марта
У стаканохватов

Анохинские холода допекли. Полетел я на Банный, 13.

Здесь толкутся те, кому надо снять, сдать, обменять жильё.

Ищу, к кому бы пристроиться на коечку в добротном доме. Чтобы в новую зиму не мёрзнуть.

Одна тётечка взялась меня приютить.

Еду с нею в Красногорск.

Новая башня. Капитальная.

Подымаемся в лифте на девятый этаж.

Входим.

И настроение у меня покатилось к нулю.

Жуткая алкашная семейка!

Отец, мать, дочь, зять – все стаканохваты.

Папанька уже отхватался.

В состоянии готовальни⁹⁰ полез ночью гулять на пруду по первому зыбкому льду. Был один. Провалился, вмёрз в лёд. Три дня провёл на свежем воздухе в пруду. Вмёрз крепонько, еле вырвали у льда.

Мать молчит.

19-летняя дочка с малышкой на руках жалуется:

– Муж у меня бык с задвигами. Если спросишь, с чего он начинает день, отбомбит коротко: «С безделья!» Только и забот – керосинит да давит подушку.⁹¹ Дольше трёх месяцев нигде не задерживался на работе. Вечно сыпит лапшу! Свои частые прогулы объяснял начальству только похоронами родни. Он три раза похоронил мать, восемь раз отца и двенадцать раз меня, жену. Мы с ним не расписаны. Ты не пугайся… Если надо, – смотрит на дочку, – я её покормлю и она у меня надолго отрубается. Мешать нам не будет…

И тут она наливает в бутылочку вина, надевает на бутылочку соску и «кормит». При этом пританцовывает и поёт, гонит веселуху:

 
– Мы смело в бой пойдём
На суп с картошкой
И повара убьём
Столовой ложкой.
 

Я плюнул и ушёл.

7 апреля
На партсобрании

 
Смело, товарищи, в ногу,
Счастье нас ждёт где-то там…
Кто-нибудь знает дорогу?
Нет? Ну тогда – по местам!
 

В.Гавриков

Магнитофон ставят на стол Артёмова.

– Иван Павлович, – присмеивается Медведев, – до партсобрания ещё двадцать минут. Наговори что-нибудь для потомков. Поговори с потомками. Запись отнесут в музей революции.

Артёмов вяло отмахнулся.

Ведущий собрание Беляев представляет нового члена своей редакции Инжеватову:

– Вы знаете, она приятный человек.

– Чисто мужская точка зрения! – возражает Рождественская.

Беляев на улыбке:

– Майя! Не будь такой ревнивой. Инжеватова – надёжная абитуриентка.⁹² Полгода внештатничала. Показала…

Голос от двери:

– Вопрос на всплытие. Чего показала? И кому? Лично тебе?

– Не хамствуй! Показала себя хорошим журналистом. Прямо вписалась в наш коллектив. Втесалась утёсом! Можно спокойно брать в штат.

Докладчик Колесов категоричен:

– Журналист должен писать! Запомните это как «Отче наш». Поэтому сегодняшнее собрание о нашей коренной перестройке. Отныне все редакторы переводятся в литсотрудники. Редактор – лицо, не производящее матценностей, а литсотрудник, корреспондент – белая кость. Рабочий!

Собственно, тут ничего нового. Вождь аграриев Бажанов – умница. Его сельская редакция так всё время и работает. Все редакторы ходят на задания. В редакции дежурит один человек. Его обязанность обработать дневной поток информации и по возможности не выплеснуть ребёнка.

– А я поделюсь опытом АДН,⁹³ – сказал Артёмов. – Если все редакторы станут литсотрудниками, не появится ли жилка накопительства? У немцев не появится. Там редактор получает 1200 марок, сколько и Колесов.

– Использовать опыт АДН в части зарплаты! – выкрикнула Хромова. – Если это не конкуренция, то назовём здоровым соревнованием.

Обозреватель Романов ударился в философию:

– Интересен очередной опыт. Три редакции – эксперимент, три – по-старому. Предлагаю на трёх дверях повесить таблички «Тише. Идёт эксперимент».

Собрание загалдело.

Парторг Шишков:

– Я буду краток, как желает масса. Особенно её левая сторона. Устали? Шуметь будем или не будем, а красить будем. Я о субботнике 12 апреля. Всем явиться на субботник под расписку!

12 апреля, суббота
Субботник

8.30.

Я на работе.

На удивление, Татьяна пришла с новой причёской. Жалуется:

– Постригли меня коротко. Вот дурочка из переулочка!

Ношусь как угорелый заяц. К выходу снёс лопаты, мётлы, грабли. Сияю. Доверили мне рабочий инструмент! Шишков назначил меня ответственным за пятачок на Тверском бульваре напротив ТАССа. Доверие окрыляет. Чёрт возьми, мне так легко. Гружу сор на машину. Все уклоняются, брезгливо косятся на меня. Мол, давай, давай, Ваня алюминиевый! А мне хоть бы хны. Вкалываю себе. Недосуг и пот утереть.

Ия принесла немного молока в пакете. Выглотнул и снова за лопату.

Но вот машина нагружена. Ехать разгружать её на свалке никто не хочет.

Коля Железнов ставит всех в круг, набрасывает себе на голову рыжую куртку. Выставляет одну руку в сторону и вертится.

Я хохочу.

– Не показывай голоса! – кричит Коля.

Он остановился. Рука показывала на Куликова.

С Куликова Коля и начал считалку до десяти.

Ехать на свалку выпало пижону Ржешевскому.

Тверской у ТАССа прибран.

Идём в библиотеку перетирать книги.

Бузулук на Тверском всё грыз семечки. Стоит столбиком и тут у окна и грызёт семечки.

– Ты на субботнике или на деревенских посиделках у бабы Клавы Непочатых? – допытываюсь я.

– На субботнике. Освобождаю карман от семечек. Марафет навожу в кармане.

– А другой карман укакиваешь?

– Вроде так. Поскольку шелуху всё же неудобно бросать на пол. Запихиваю в другой. У меня язык от семечек стал как наждак. Но свой вклад в субботник я честно внесу. Расскажу пару адекдотцев. Первый. Румынский офицер после буйной ночи уходит от женщины. Она: «А деньги?» – «Румынский офицер денег не берёт!» Второй… Звонит телефон: «Пани Зося?» – «Да». – «Пан Войцеховский на вас?» – «На мне». – «Не давайте ему кончать. Он заплатил фальшивыми злотыми».

После субботника скинулись по два еловых⁹⁴ и медленно побрели гуськом в шашлычную. Бузулук первым влетел в неё и кричит с порога:

– Вольтанутые! Шевелите же помидорами⁹⁵ живей! Водка стынет!

В поисках угла

Анохинские холода допекли. Полетел я на Банный, 13.

Здесь толкутся те, кому надо снять, сдать, обменять жильё.

Ищу, к кому бы пристроиться на коечку в добротном доме. Чтобы в новую зиму не мёрзнуть.

Одна тётечка взялась меня приютить.

Еду с нею в Красногорск.

Новая башня. Капитальная.

Подымаемся в лифте на девятый этаж.

Входим.

И настроение у меня покатилось к нулю.

Жуткая алкашная семейка!

Отец, мать, дочь, зять – все стаканохваты.

Папанька уже отхватался.

В состоянии готовальни⁹⁶ полез ночью гулять на пруду по первому зыбкому льду. Был один. Провалился, вмёрз в лёд. Три дня провёл на свежем воздухе в пруду. Вмёрз крепонько, еле вырвали у льда.

Мать молчит.

19-летняя дочка с малышкой на руках жалуется:

– Муж у меня бык с задвигами. Если спросишь, с чего он начинает день, отбомбит коротко: «С безделья!» Только и забот – керосинит да давит подушку.⁹⁷ Дольше трёх месяцев нигде не задерживался на работе. Он три раза похоронил мать, восемь раз отца и двенадцать раз меня, жену. Мы с ним не расписаны. Ты не пугайся… Если надо, – смотрит на дочку, – я её покормлю и она у меня надолго отрубается. Мешать нам не будет…

И тут она наливает в бутылочку вина, надевает на бутылочку соску и «кормит». При этом пританцовывает и поёт, гонит веселуху:

 
– Мы смело в бой пойдём
На суп с картошкой
И повара убьём
Столовой ложкой.
 

Я плюнул и ушёл.

25 марта
Полёты китайской грамоты

Эта забавка спеклась в те дни, когда наши отношения с Китаем были как ни досадно далеко не сладкие.

Тассовские аппараты в китайском посольстве были отключены.

А в посольство надо было передать важную бумагу.

И поручили это сделать обозревателю ТАСС Николаю Железнову. Молодому провористому кряжику.

Поехал важный Коляк в посольство – дальше проходной не пускают и послание не принимают.

Что делать? Отошёл Коля от проходной метра два и, уныло-философски глядя в сторону, небрежно так, тайком метнул через плечо за забор пакет.

Тут же через тот же поименованный забор тот же пакет прибыл назад, ответно посланный уже каким-нибудь бдительным Ху Дзыньдзыньдзынем, и жабой плюхнулся у Колиных ножек.

Но Коля из тех, кто не допускает, чтобушки кто-то его обошёл.

Коля негордый. Нагнулся.

Взял пакет за уголок и швырнул ещё сильней…

И летал пакетино белой загнанной птичкой туда-сюда, туда-сюда…

Минут десять летал.

Уже выработался ритм. На полёт пакета за забор и из-за забора нужно всего четыре секунды.

И Коля подразинул рот, когда пакет не уложился в четыре секунды.

Нет уже пять…

Нет уже шесть…

Коля в спешке запахнул рот и пошёл-побежал прочь.

И не знает Коля, приняли ли китайцы пакет, или пакет заблудился где, когда летел на чужую территорию через суровый забор московский.

1 Мая
На демонстрации

Китаев втравил меня в демонстрацию. Пришлось идти.

Вскочил в шесть.

Опаздывал. От метро к своей колонне бежал.

Каждому на грудь поцепили по красному банту. Как у Ленина на картинах.

Мы с Сашей Петрухиным несли транспарант «Да здравствует Союз Советских Социалистических Республик!»

Из моего древка выскочил гвоздь.

Саша пожаловался секретарю парткома Пименову, и слесарь сбегал в ТАСС, принёс гвоздь. Починил моё древко.

Мы шли очень медленно. Часами стояли то тут, то там. Хотелось есть. Многие бегали из колонны в магазины. К лоткам с пирожками.

Рядом с нами шли две янгицы. Саша к ним подкалывался и нервно посматривал на часы. Ему надо в роддом к жене. Опаздывал.

Как только прошли мы весело по Красной площади, я поехал домой.

Весь остаток праздника переводил Вишню.

6 мая
Школьное

Под вечер я позвонил Светлане Третьяковой, школьной подружке-толстушке-ух.

Года два назад бежал я на работу. Выскочил из-за угла и чуть не врезался в пухлявку-незнакомку. Поднимаю глаза – Светка!

В нашем Махарадзе я за четыре года ни разу не встретил её на улице. А в Москве – пожалуйста!

Звонку моему она искренне обрадовалась. И кинулась хвалиться новостями.

– Пошла как-то в Пушкинский театр. Знакомое лицо. Я биноклем в перерыв на него. Юра Сергеев? Или не Юра? Подошла. Он! С девчонкой. Учился в инженерно-физическом институте. Хотели исключить. За разврат. Однако дали кончить. С той машуткой куда-то уехал… Ёська Иоселиани служил под Москвой. Женился. Шофёр в канадском посольстве. А как встретились… Иду по улице. Рядом ползёт роскошный лимузин с канадским флажком. Сигналит. Иду. Сигналит. Кричит: «Свет! Что ж ты своих махарадзевских не признаёшь!?» Посадил. Покатал по Москве. Всё рассказал о себе.

– А что с Мачавариани? Если помнишь, я сидел с ним за одной партой.

– Да помню… Ох Гоги – моя трагедия! Мне жалко было его в школе. Мы дружили. После школы переписывались. Он работал на стройке в Тбилиси. Получил комнату. Кончил институт. Инженер… Приезжал сюда лечиться от глухоты. Я устроила его в больницу. Он такой большой стал. Здоровый. Толстый. Прошлым летом он, я, Яшка Тонаганян и Тамази Никурадзе отдыхали на море. Андрей Александрович Еркомайшвили, наш физик и класрук, закатил для нас за 120 рублей банкет в батумском ресторане «Интурист». В прошлом сентябре Гоги приехал жениться на мне. Я неделю не спала. Всё приготовила. А он начал капризничать. «Положи на стол мои яблоки, а свои ешь сама. Почему на стене нет моего портрета?» Мой двоюродный брат Шотик Гоготишвили…

– Он-то чем занимается?

– У-у! Это, Толик, наша звезда! Если помнишь, он хуже всех в классе учился. Зато теперь один из всего класса учится в аспирантуре Тимирязевской академии! Так вот Шотик против! Так и рубанул: «Пойдёшь за него – я тебе не брат!» Шотик выкрал мой паспорт, чтоб я не расписалась… А заявка в загсе… Подойдёшь, обнимешь, поцелуешь… У Гоги никакой реакции. Труп! Когда он был у меня, из Омска позвонил Яша Тонаганян. Яша объяснился мне в любви. Поклялся: «Ради тебя, Света, я поступлю во второй институт». Его родители были у моих. Просили согласия. А я сказала: «Яш, ну зачем я буду тебя обманывать? Я ж со школы никого не вижу кроме Гоги…» Гоги слышал весь разговор и спросил: «Кто звонил?» – «Да друг школьный». – «Ну что это за друг, который отбивает подругу жизни? Я его убью!» Они долго не разговаривали. Дулись. Так Гоги на нулях и уехал… Я рубашки ему постирала перед дорогой. Две недели жил у меня. Ни копейки не взяла. Он этого не оценил. С сентября только сегодня позвонил. Сердчишко у меня ёк-ёк. Я ему сказала, что вышла замуж. Он закричал: «Дура!» Он во всём винит меня. А он же полгода не звонил! Меня познакомили с Гришей. Страшно старой деве одной в квартире. Через месяц мы расписались. А с Гоги я мучилась тринадцать лет! Люблю Гришу. Теперь я Журавлёва. Не хотела менять фамилию. Гриша попросил: «Не обижай меня». Не обидела… Ну что ещё? Я кончила институт лёгкой промышленности. Сейчас заместитель директора Торговой палаты. Толя, доля секунды!.. Подожди. Милиция пришла принимать от меня палату на ночь…

После разговора со Светланой я достал старую школьную карточку вот эту. Напишу, кто есть кто на данную минуту.

Нет меня на этом бесплатном снимке нашего одноклассника Далика Титаренко.

Слеповатый снимок сделан 7 февраля 1958 года. За ночь навалило снегу, и все, кто пришёл к началу первого урока, захотели сняться. Я на первый урок редко успевал, а тут ещё стихийное бедствие – глубокий снег…

Слева направо без меня стоят: Александра Васильченко, Василий Миронов, Наталья Титаренко (родила двойню, сама спичка, осталась без зубов), Тая Скоропад, Ия Болквадзе, моя симпатия Зиночка Авешникова (она в центре снимка, была и в центре моей души; по слухам, живёт в Иркутске), Людмила Жаворонкова, Аня Свердлова (наша орденоносная медалистка; поехала в Ленинград; вырвалась от мамки, загуляла с иностранцами; скрутилась на парнях; выгнали из института, еле кончила техникум), Тамила Ибрагимова, Роза Гришакова, Лида Кобенко (в Свердловске кончила техникум; вышла замуж; живёт в Туле), Важа Катамидзе (живёт в Москве).

У многих в руках снежки…

В первом ряду присели: Шота Гоготишвили (аспирант сельскохозяйственной академии имени К.А.Тимирязева), Михаил Глонти (окончил Воронежский мединститут, в поте лица пашет ответственным работником органов⁹⁸ в Махарадзе), Юра Тарасов, Тамази Никурадзе (инженер, женат, живёт в Омске), Яков Тонаганян (юрист; пообещал любимой однокласснице Светлане Третьяковой поступить во второй институт; поступил; живёт в Омске), Юрий Сергеев (окончил в Москве технический вуз), Вадик Панфилёнок (в Черкассах кончил техникум; спился).

12 мая
Ура-ножки!

Лобанов с фатальной пылкостью, смешанной с безысходностью, уставился на пухлявенькие ура-ножки Светы, новой курьерши осьмнадцати лет.

Я поднял глаза к потолку и постно пропел:

– Что так жадно глядишь на дорогу-у?

Света выходила. Игорь проводил её безотрывным взглядом и на вздохе ответил:

– Люблю красивые зрелища!

Тут влетела опоздавшая Татьяна и с ходу вопрос ко всем:

– Мой чёрный полковник Альбернади не звонил?

Владимир Ильич хитрованно пожмурился:

– Звонил. И спрашивал, почему она вечно опаздывает?

– Ой, Вовка! Ты поймёшь и всё простишь. Вчера такой день был… Укатайка!.. В комитете радио была по случаю Дня радио на встрече с космонавтом Елисеевым. Меня представили ему так: «Лапинская девушка». Сечёшь, Вовик? Не кто-нибудь там, а именно вот лапинская девушка! Так что, врубчивый, поаккуратней будь с лапинской лапушкой. Отложил на главной полочке в головке? Послушала я Елисеева и припечалилась. Слишком хвалебно пишем мы о наших успехах в космосе. Зачем же сажать себя в неприличную лужу?

Она посмотрела на пустой стол Медведева:

– А Александр Иваныч нонче функционирует? Где он?

– Пошёл рвать. Не то дуб, не то зуб!

– Лёгкого ему расставания с бивнем!.. Продолжим наши танцы. Вечером была на встрече выпускников факультета журналистики МГУ. Совершенно случайно выволоклись в ресторан «Москва». Вот теперь, Вов, и смекай. Могла ли я физически сегодня ровно в девять ноль-ноль быть в присутствии?

Тут приоткрылась дверь, и киска из справочного бюро Таня Белахова поманила меня к себе тоненьким бледненьким пальчиком:

– Можно вас на минутку?

– Хоть на всю жизнь!

Бузулук поручился за меня:

– Сейчас выйдет. Только вот валенки зашнурует.

Я пошёл к Тане.

Бузулук мне в спину:

– Ну, Толя, ручка в ручку и валяй. У этой козы хвост запятой.

В коридоре Таня смущённо затараторила:

– Я очень извиняюсь… Мне неудобно…

И внезапно осеклась. Замялась.

– Чего неудобного? Неудобно на потолке спать, одеяло сползает, да и то гвоздями прибиться можно! Что у вас? Рубите прямо!

И она, краснея, выдавила:

– Дайте мне взаймы… десять рублей…

– Всегда пожалуйста!

– Ой! Тут не давайте. Пойдёмте в угол. Чтоб никто не видел.

28 мая
Радость перевода

На прошлой неделе «Литературная Россия» дала мой перевод рассказа Макивчука⁹⁹ «Как писать рецензии».

Сегодня Клуб «Двенадцать стульев» «Литературной газеты» опубликовал мой перевод юморески второго украинца Миколы Билкуна «Из дневника футболиста».

Я сияю.

Моё окружение в редакции молча на меня косится.

Лишь Артёмова прорвало:

– С удовольствием прочёл ваши переводы. Спасибо.

В коридоре столкнулся с Инжеватовой и она наставила на меня палец:

– О Бунин!

– К чему ты это?

Бунин переводил. И ты симпатично переводишь.

– Благодарствую.

– Ну что? «Переводчик с трудом переводил дух»?

– С радостью.

– Слушай. Чалит один с толстым портфелем. Идущий рядом спрашивает его, показывая на портфель: «Докторская»? – «Любительская».

– А может, ливерная? – спросил я.

12 июня
Кто мы

В конференц-зале я был на встрече с Генеральным директором ТАСС Лапиным. Говорил Сергей Георгиевич об информации.

– Разовый тираж газет 138 миллионов экземпляров, журналов – 120 миллионов. Вот наша аудитория. За рубежом у ТАСС сто отделений. В ТАСС работает около двух тысяч профессионалов. Нет определения информации, которое было бы утверждено… Это война слов. Правдивая информация не самоцель, а средство достижения цели. К сожалению, не обходится без казусов. Мы выдали речь Сергея Михалкова на пленуме детских писателей. А выступление перенесли. Сообщили об этом газетам. Однако «Московская правда» всё-таки напечатала речь до её произнесения. Или такое. Звонит мне Промыслов¹⁰⁰ и говорит: «По «Правде», сессия Моссовета закончилась, а мы её и не начинали». А информация в «Правде»-то наша.

Сказал Лапин и о «большом Дубчеке» Михалкове:

– Если воспитывает Михалков, то уцепится за пуговицу вашего пальто и будет крутить до тех пор, пока не открутит.

13 июня
Дунька, ворвавшаяся в Европу

Сегодня Медведев вернулся из отпуска. На пароходе ездил с женой по Волге.

Сидит в своём углу именинником.

Стол завален его туристскими снимками.

Новиков и Ия рассматривают их. Только заискивающе ахают.

– Как же вы загорели! – умиляется Ия.

– Старался, – солидно отвечает Медведев.

А он же бледен, как стена.

– Вы не замёрзли на пароходе? – спрашивает Новиков. – Было холодно.

– Было жарко. Батареи работали исправно.

Влетела опоздавшая Татьяна и сразу с покаянием к Медведеву:

– Александр Иванович! Извините за опоздание. Видит Бог… Я старалась не опоздать. Запыхалась. Фу!.. Похожа на Дуньку, ворвавшуюся в Европу. Знаю, помню… Вы возвращаетесь из отпуска. Филонить нельзя. Вовремя прибегай!

– Что вовремя, то вовремя…

– За опоздание не серчайте… Видит Бог, я тут ни при чём. Все претензии к нашему сумасшедшему времени. Куда оно так летит?! Не успела проснуться, а уже опоздала на работу!.. Хоть я и опоздала сегодня… Но мы тут без вас изюм не косили.¹⁰¹ Мы стреляем редко, да метко. Выдаём меньше села, только печатают нас больше.

– Ещё где не надо скажете, гнев нагнетёте.

– Я взяла на вооружение пословицу Бог не выдаст, свинья не съест.

Наслонявшись по коридору с папиросой, Татьяна подсела на краешек кресла у стола Медведева:

– Александр Иванович, я понимаю. Я сковываю ваши душевные порывы. В РПЭИ я одна женщина среди мужчин. Мне надо идти в другую редакцию.

Медведев молчит. В знак согласия?

С порожка предместкома Серов объявил:

– Господа! Сегодня получка. Уж соберите, пожалуйста, по колу¹⁰² с каждого Воробьёвой, нашей больной старушке на пенсии.

– Я её не знаю и знать не хочу. Нужна она мне как гвоздь в попенгагене,¹⁰³ – окрысилась Татьяна и выметнулась в коридор курить.

– За такие шутки можно по шутильничку схлопотать, – вздохнул Олег. – Она из-за копейки повесится. А одной гонореи за полмесяца у неё семьдесят рэ. У меня же ни копейки.

Все в нашей комнате отстегнули больной старушке по рублю.

Кроме Татьяны.

Как погляжу, наша Татьянушка в аккурат уж и вумная вутка. Перед обедом ржаво крякнула:

– Мужички! А кто меня сегодня накормит?

– Я! – бухнул Цапко, наш новичок.

И они поплинтовали в столовую.

Вернулась Татьяна с обеда и жалуется:

– Вот и не удалось мне сегодня похудеть.

А ближе к вечеру у неё новая песенка на старую едальную тему, но с десертным уклоном:

– Ну, кто у нас джентльмен? Кто сходит мне за мороженым?

Все молчат.

Татьяна поворачивается ко мне:

– Толь! Может, ты?

– Не-е-е-е, – проблеял я.

– Чего так тщательно закрыл ладошкой то, что пишешь?

– Человек я суеверный… Чтоб не сглазила.

– Я не сглажу. Глаз у меня косой и серый.

Всё же Татьяна пытается подглядывать кривым страшным глазом за моей писаниной и с ехидцей цедит сквозь зубы:

– У-у-у-у! Строчит про что-то своими синими чернилами. Пишет, пишет, король прусский… Кончал бы… Как сказано, «сжечь рукопись – один из способов согреть читателя». Согрей, пожалуйста, мою душеньку.

– А ты не хочешь перейти на самообслуживание? Согревай свою душеньку кострами из своих рукописей, если они, конечно, есть.

И снова тихо.

Татьяна выговаривает самой себе:

– Сплю… Это тихий ужас. Я ж жару великолепно всегда переносила…

За окном послышался хлипкий лай дворняжки.

Татьяна со скуки стала ей подлаивать.

– Вав-вав!.. Ы-ы-ы-ы-ы!..

Клацает зубами. Просто страшно рядом сидеть.

Игорь не выдержал этот сучий пердимонокль¹⁰⁴ и кивнул Татьяне:

– Схожу-ка я тебе за мороженым.

– О! – восклицает Татьяна. – Не перевелись в РПЭИ джентльмены! Спасибо тебе, Игорёка!

Проводив радостным взглядом Игоря за дверь, она снова принимается лаять.

Медведев тоже, похоже, не вытерпел собачьего дуэта и пошёл в поликлинику выяснять отношения со своими зубами.

Татьяна Новикову:

– Володь! Отпусти меня на рынок. Там есть веники… А то разберут.

Новиков кисло кивнул ей.

– В-в-в-вав! В-в-в-в-в! – продолжает Татьяна собачий перебрёх и собирается уходить. – Слышишь, ввавушка!? – говорит она уличной псинке. – Иду! Только ты не лайся! А вот где наш Игорёша? Послала за мороженым, а его всё нет и нет. Не попал ли он под машину с моим мороженым?

– А сколько ты ему дала на мороженое? – спросил я.

– Нисколько.

– Тогда не переживай. Никуда он не попадёт.

И действительно, ни под какую машину он не попал. Благополучно вернулся. Без мороженого. Он и на улицу даже не выходил. Просто убежал в туалет переждать сучий раздрай.

– И попутно с-с-сходил пос-с-смотрел, как с-с-самлёты, с-с-садятся,¹⁰⁵ – уточнил Игорь.

15 июня, воскресенье
Загар

Тепло.

Четырёхтомник украинско-русского словаря кинул я в авоську и своим ходом по Бусинову, через свалку на канал имени Москвы. Загорать.

По пути взял молока, хлеба, колбасы.

Вот и травянистый обрыв у воды.

Я прилёг на газетах. И постоянно съезжаю.

Поплаваю и за перевод с украинского.

Я обгорел. Обмазываюсь кефиром. Жжёт.

А облегчения нет. Кефир достался с просроченным сроком и не действует.

В полночь я облился холодной водой и стал прямо из пачки посыпать себя содой.

17 июня
Поддержка

Сегодня в Москве совещание компартий. Наши дают огромный отчёт. Сто четыре части!

На выпуске А мы с Терентьевым считываем его. Я читаю, он следит.

Работа адова. Нас прибежала поддержать Ия.

– И как же ты нас поддержишь? – спрашивает её Терентьев.

– Духоподъёмненько! Я вам анекдот про это совещание расскажу. Вам всё легче будет… Итак, участников совещания компартий повезли в Бутырку.

– Что это? – спрашивает гость.

– Пионерский лагерь.

Всех бутырцев одели пионерами. Гость спрашивает одну великовозрастную пионерку:

– Сколько?

– Пятнадцать.

– А я б двадцать пять дал.

– Э-э! Мы знаем советские законы.

18 июня
Привет, индустриалы!

Только и разговоров о новом чемпионе мира по шахматам Борисе Спасском.

– Думаете, – говорит Беляев, – отчего пересох Севан? Армяне в рот воды набрали. С горя. Их же Тигран Петросян бездарно продул матч нашему Борьке.

Оторвавшись от писанины, Медведев почесал затылок кончиком ручки:

– Непонятный этот наш чемпион Спасский. Он своим наглым упорством взял. Никого эффектно не разгромил. Так… Середнячок гроссмейстер. Втёрся в чемпионы. Ленинградец. Мать уборщица в школе. Развёлся с женой. Прописался под Москвой. Теперь-то его пропишут в самой Москве поближе к именным Спасским воротам и дадут двадцать четыре тысячи долларов.

– Влетел радостный Терентьев. Трясёт газетой:

– Привет, индустриалы! Здравствуйте, активные читатели! А меня толстыми буквами дали! Весь мой трактат в «Советской России»! На второй полосе… Вот… Треть колонки… «Поучительный опыт»…

– Не хвалитесь, – осаживает его Татьяна. – Дают вас не одного. Отдел науки вчера поработал. Ну смехота! Одну-одинёшеньку заметку выдал! Мы до такого не докатывались. Вчера мы выдали шестнадцать заметок. Десять напечатаны!

– О! – просиял Медведев. – Сегодня в четыре летучка. Есть возможность отличиться. Не забыть сказать.

– А я, – хорохористо тянет Татьяна, – никогда не высовываюсь. Не похвалюшка я…

Беляев наклонился к Медведеву, облокотившись на стол. Тихонько толкует что-то про экономику. И вдруг на всю комнату:

– А! Хрен с нею, с экономикой! Надел нейлоновую рубашку – сам в ванне стираю, – а она выползает. Вот так!

И он, хохотун с помочами, тянет рубаху из брюк.

– Э-э! Володь! – шумит Татьяна. – Главное, вовремя остановиться.

Беляев заправляет снова рубашку в брюки и грохочет:

– Вспомнил нашу трудовскую художественную самодеятельность. Вижу перед глазами ту милую сценку. Роль Фельетона исполнял Борька Федосеев, сейчас спортивный комментатор в «Известиях». Роль Редактора вела практикантушка с журфака МГУ. И вот эта свистушка редактирует Фельетон. Снимает с Борьки шляпу, часы, галстук, рубашку, брюки, трусы. Он дрожит: «Я не дышу». Она говорит: «Ещё немного почищу и Фельетон будет хорош». Она снимает с Борьки вторые трусы. Фельетон-Федосеев стоит в одних плавках. На них написано: «Голый факт».

20 июня

Бегу в свою контору.

У Александровского сада молодая крестьянка с двумя нище одетыми мальчиками.

– Скажите ж, как попасть на приём?

– К кому?

– А я не знаю… К кому сюда все ездят?

Ох, Россиюшка… Ободранная, забитая.

Во мне всё перевернулось.

В горле стал ком. Душат слёзы.

– Пойдёмте со мной.

– Ну вот… Одна душа живая…

– Откуда вы?

– Из Коми.

– Во-он видите дом? Это приёмная Верховного Совета. Идите туда.

Плетусь по улице Герцена к себе. Никто не видит моих слёз. А я вижу свои слёзы. Очки у меня зеркальные. Солнце в спину, и я вижу в очках блеск слёз. Эти двое мальчишек – я и мой любимый брат Гриша, если срезать нам лет по двадцать семь…

Сегодня паралич у дедушки Кошелькова Григория Алексеевича с выпуска Б отнял за завтраком руку и глаз.

Жалко…

24 июня
Бахметьева

Сегодня перенесённая с прошлого вторника летучка.

Дежурная критикесса – новенькая цыпа из культуры Бахметьева Светлана да ещё Яковлевна – чистосердечно кается:

– Я как перед экзаменом. Готовилась добросовестно на один день, а тут отложили. И я всё забыла.

Реплика с места:

– Всё правильно. Память-то девичья.

Второй голос:

– Была!

Светлана хвалит все редакции. Особенно налегает на свою:

– Если что хорошо сделано, так знайте, это наша редакция. Классика – это мы! Я думала, что в селе мне будет скучно. Но я без скуки читала сельские талмуды. Вот пример. О рыбе пишут сельхозники и промышленники. Почему рыба в селе и в промышленности? Сельская рыба вкуснее.

Уточнение с места:

– Свежая – в селе, жареная – в промышленности.

– Об отдыхе пишут все редакции. Почему? – вопрошает Светлана.

Баратянц с ходу предлагает:

– Создать новую редакцию отдыха!

Светлана его спрашивает:

– А почему вы присутствуете?

– Я ваш!

– Разве? А я считала, что все редакции по ту сторону от входа не наши.

– Нет. Я ваш!

– Тогда я отыграюсь на промышленной редакции. Все они пишут неинтересно, скучно. А писать надо интересно. Это моё соображение.

Поднявшийся хохот покрывает реплика:

– Не мешайте соображать!

– Стандартно пишут промышленники! – ломит своё Светлана. – Вот хоть эта заметка… Язык! О начинании Иванниковой. У меня закладка названа: «Горячо поддержали…» Я не понимаю. Одна сухая цифирь!

– Это жанр такой, – подсказывают с места.

– Это же махровый штамп!

– Не обижайте женщину! – выкрикнул Бузулук. – Не намекайте на нашу орденоносную краснознамённую Июшку Махрову.

Анекдот века, а не летучка.

Смеялись от души.

Баратянц и Маркелова облаяли дилетантку Бахметьеву.

Наш главный редактор Колесов егозил на стуле. По коридорным авторитетным слухам, он хотел прокатить Медведева. А тут – ша! Светлана перебежала дорожку.

Однако он встал и стал говорить вовсе не о том, о чём собирался. На нервах спросил:

– Где Беляев?

– В соседней комнате.

– Что он там делает?

– Обедает.

– Пусть идёт сюда! Я ему дам!

Пришёл раскрасневшийся Беляев.

Колесов дал ему грамоту за освещение выставки «Автоматизация – 69».

Облизывая губы и принимая грамоту, Беляев сознался под смех всей комнаты:

– Спасибо! Мы от вашего имени затыкали доты.

Потягиваясь после летучки, Татьяна затявкала:

– Ну эта вертушка-критикушка Бахмах! Вот эта дева дурка. Набитая! Во! – Приставила палец ко лбу. – Чайник полный!

А на летучке Татьяна сидела, поджав хвостик и дыша строго через раз. Побоялась выступить, хоть несли по кочкам именно её заметку о знатной ткачихе Иванниковой.

Татьяна начинает править материал Цапка и на срыве кричит:

– Где эта Цапля? Как он пишет?! «Они просты и несложны». Масло масляное!

28 июня, суббота

Дежурю на выпуске А.

Денисович, Резайкина и Шаповалов скинулись по рублю. Резайкина на «Волге» слетала за хлебом и колбасой в «Елисеевский».

Меня спрашивают:

– А вы как думаете обедать?

– Колбаса не спасёт меня. Надо в столовую.

Заглянула к нам Ирина. Дежурная машинистка.

– Здрасьте, – кивнул я ей.

– Честь имею, денег нет. Иди ешь. А то любить не буду.

– Но я такой стройный, когда голодный.

Вернулся с обеда, опять она с допросом:

– Что ел? Докладывай.

– Щи.

– Сам бы их варил.

– Некогда. Отсюда иду в библиотеку у Кремля. К постельке доползаю в полночь.

– Чудак! Лучше б у женщины был до полуночи.

– У женщин меня быстро клонит ко сну.

30 июня, понедельник
Песнь юбиляру

 
Как путь свой жизненный ни мерьте,
Во зле всё тонет и в добре:
Вся суть не в датах жизни – смерти,
А в этом ёмком их тире.
 

Е. Запяткин

Юбилей – прекрасный повод сказать человеку то, что о нём не думаешь.

Р.Муганлинский

Новиков правит заметку Татьяны и спрашивает её:

– Как оставить? «Неумолчно» или «не умолкая»?

– Ты что, Вовка!? Ха! Не умолкая!.. Дярёвня! Надо оставить моё «неумолчно»! Ох… Нужно купить тебе вскладчинку словарь эпитетов!

Цапко горестно угребает из ящичков стола в портфель все свои бумажулечки. В прощанье поднимает руку:

– Я вас покидаю, ребята!

Ия деланно:

– Не шутите. Мы привыкли к вашему басу.

– Так надо, ребята. Так сказал Николай Владимирович. Завтра кончается мой трёхмесячный испытательный срок. Не прошёл-с… Практики маловато… Ну, ничего. От американского безработного меня отличает лишь длина моей легковой машины.

Он на собственной машине ездил на работу.

Начинается партсобрание. Стоит невообразимый хохот.

Партайгеноссе Шишков, масляно сияя, призывает:

– Товарищи! Войдём в рабочее положение. Для смеха нет никакого основания. Партбюро потребовало от всех нас овладеть партийной страстностью. А в течение года далеко не все активно учились на партийных занятиях.

– Это верно, – подхватывает Денисович. – Говорю на последнем занятии одному слушателю: «Выступи хоть раз. Где твоя активность?» А он в ответ: «Разрешите мне быть активным с будущего года».

Беззубая Татьяна не прочь выступить, но она стесняется своей шепелявости. Не зря Фадеичев всё наводил у неё справки, когда ж она вставит зубы.

В последний раз она ответила ему так:

– Вставит зубы Александр Иванович, после и я вставлю. Не могу при беззубом начальстве сверкать жемчугами зубов.

По случаю 60-летия посадили Василия Семёновича Терентьева в мягкое кресло у окна.

– Просквозите юбиляра! – забеспокоился кто-то из задних рядов.

Колесов был краток:

– Спасибо за отличную работу! Премия – месячный оклад.

– Дисциплинированный, – похвалила юбиляра его начальница Смирнова. – Приходит на работу в девять ноль-ноль. Что подарить? Не знаю. Цветы? Неудобно. То, что мужчине дозволено, не позволено в редакции.

– Я считал, – сказал обозреватель Романов, – что ты на год старше меня и тебе сейчас пятьдесят один. А ты, оказывается, на девять лет старше. Семнадцать лет вместе гнём позвонки!¹⁰⁶ Много изведено чернил, много съедено гонорара.

– Спасибо, что много делаешь для родной партии! – трафаретно прокричал Шишков и сел. Он улыбался так тепло. Как папа-алкаш после сильной выпивки.

Зина Хромова была обстоятельней:

– Вас, Василий Семёнович, охарактеризовали с марксистских позиций. Я скажу с кочки психиатра. Это Вам, Василий Семёнович, надо. Сегодня открылся съезд психиатров. На нём профессор Снежинский сказал, что мозг человека по-настоящему начинает работать в шестьдесят лет…

Реплика с места:

– Без намёков!

– … От имени женщин желаю Вас расцеловать! – И Зина смачно целует юбиляра.

Реплика откуда-то сбоку:

– Если ноги у тебя ходят, глаза видят, не уходи на пенсию!

Второй голос добавил:

– Торжественно выпрут!

Вскочил масляный Шишков:

– Всё! Между собой устраивайте что хотите.

Стали расходиться. Терентьев растерянно озирается:

– С-с-слово… О-о-ответное…

Шишков:

– Товарищи! Народ! Граждане! Юбиляр тут хочет…

– Чего ему ещё?

– … слово ответное сказать, – робко договорил Терентьев. И как-то виновато проронил:

– Постараюсь быть таким, каким вы меня обрисовали…

Оставалось минут семь до конца рабочего дня.

У Олега сегодня день рождения. Ему тридцать два.

Олег льстиво улыбается Медведеву:

– Александр Иванович! По случаю моего дня разрешите почитать ребятам свои стихи.

Медведев ледяно смотрит на стенные часы.

– Ещё пять минут поработайте по-ударному и открывайте свой Гайд-парк,¹⁰⁷ – пробубнил он, хмыкнув. Мол, всякий осёл свой рёв любит слушать.

Тяжёлое было в Макеевке у Олега детство. Запомнилась ему частушка

 
У макеевской шпаны
На троих одни штаны.
 

2 июля

Сегодня новая газета «Социалистическая индустрия» задерживается.

– Наверное, она закрылась, – сказал Медведев. – Тань, Кудрявцева собирается переходить в эту газету. Позвоните ей по городскому и спросите, в чём там клин.

– Как сообщает ТАСС, – сказала Татьяна, – в коридорах «Социндустрии» видели с анкетой Цапко.

– Ну… Тогда всё ясно. Испугались его прихода и закрылись.

– Если бы… В этой газете знаете какие бякости запузыривают? Снимают фирму ТАССа с наших материалов!

– Да вы что!? Иду к Колесову! Позвоню в газету главному редактору!

3 июля
Людмила Фондовна

Справочная.

Уточняю информацию в ячейке с газетными вырезками.

– Здорово, начальство! – сунул мне руку Баратянц.

– Привет, подчинённый.

– Не знаешь, где тут «Труд», который не «Гудок»?

– Да в моей ячейке. Сейчас отдам тебе.

Тут подошла ко мне заведующая справочной Людмила Юфовна. Она считает себя директором справочного фонда. Поэтому я называю её Людмила Фондовна.

Она сказала:

– Я хочу с вами поговорить.

Удаляемся в коридор.

– Знаете, Анатолий, девочки на вас обижаются. Вы с ними не здороваетесь. Вы их не замечаете на их же рабочем месте.

– А они не пожаловались на самих себя? Они сами и виноваты, что перестал я с ними здороваться.

– Это как?

– Поначалу я, входя в справочную, всегда здоровался. Мне не отвечали. Лишь некоторые злорадно фыркали. Дело не остановилось на фырканье. Мне попросту перестали давать справки. Та же Неля. Открытым текстом лупанула на её же рабочем месте: «Ищите сами». Стал сам добывать нужные справки. Станешь к ящикам и колупаешься, колупаешься… Поздороваешься – не отвечают. Справок не дают. Чего перед ними приседать? Я и перестань здороваться.

– Ну ладно. Что было вы забудьте. На летучке я заставлю их уважать вас. Конечно, не в такой степени… Тот же Калистратов – седина¹⁰⁸ уже пробрызнула в волосах, – а может, получая справку, погладить хорошенькую референточку по спинке и значительно ниже.

Я поспешил возразить:

– Я так низко не падаю. Да и глажка хорошенькой спинки… Это не входит в перечень услуг референтки. Я за нормы служебного этикета не забегаю. Если ко мне нормально относиться, то чего ж мне кукситься?

На этом и кончилось коридорное рандеву.

Девочки справочной стали ко мне до тошноты притворно внимательны.

4 июля

Я пришёл раньше всех.

Вторым номером вбежал в комнату Медведев.

Вскинул руку:

– Здравия желаю!

Дошёл-добежал до своего места, плюх на стул, голову на спинку. Отпыхивается.

Минут через пяток, уже после девяти, влетает мокрая Татьяна:

– Ну и дождяка-бяка-вяка! Маркелова вся мокрая!

– Но и ты не сухая, – хохотнул Медведев. – Это природа наказывает лодырей. Вовремя приходи на работу! Кто до девяти пришёл, того дождёк не тронул. А кто после девяти – всех облил. Не опаздывай! Боженька знает, что делает…

Новиков режет статью Татьяны.

Она угрюмо ворчит:

– Пей, пей мою кровушку стакана́ми!

Ударил ливень.

За окном сплошная серая ревущая стена.

– О-о-о! – заныла Татьяна.

Медведев с подколом:

– Ещё сильней будет!

– Не пугайте меня, – съёжилась Танька. – А то от испуга я ещё сильнее растолстею.

25 июля
Великий Оноре

Опершись на дверной косяк, Дима Дмитриев спрашивает меня, показывая на стол Олега:

– Не знаешь, где сей неуловимый на рабочем месте труженичек? Где наш великий Оноре?

– Наш Оноре де Бузулук где-то в бегах…

Татьяна в грусти покивала головой:

– Я поймала ежа платьем. А другие под платьем ловят другое… – И вдруг почти радостно и с горькой завистью прокричала: – У Бузулучины жена сына родила!

И тут входит Олег.

– Олежечка! – всплеснула она руками. – Про тебя, дружочек, речь, а ты навстречку!

– Только так! – засиял Олег.

Медведев с напускной строгостью выговаривает:

– Что же ты не докладываешь?! На Пушкинской площади молодёжь уже собирается на митинг.

– А что докладывать? – пожимает Олег плечами. – Родила…

Татьяна бежит к нему:

– Дай я поцелую тебя за успехи!

Они трижды дико целуются в щёки.

И Танька весело выкладывает:

– Олег! Ты родишь третьего сына, если будешь так страстно целоваться!

– Намёк принял как руководство к действию!

Олег подаёт руку Лобанову:

– Здравствуй, Игорь-бракодел! Тебя толечко и хватило на то, что сочинил доченьку Варварушку. Я хотел тебя видеть.

В разговор встревает Татьяна:

– Игорь! Орденоносный Бузулук второго сына в поезде родил!

Игорь потирает руки:

– Идём, Олеже, стакашку хлопнем за твоего сынка!

Они в обнимку идут к двери. И тут звонок возвращает Олега.

Звонил яловый Танькин чёрный полковник Альбернади.

Его хорошо слышно:

– Поздравляю! Каждый работает на своём фронте. Появилось уже три Бузулука. Святая Троица! А четвёртый на карте – город Бузулук!

Олег счастливо улыбается в трубку:

– Есть с кем на хоккей ходить!

Только положил Олег трубку – дают станцию Тоннельную. Там жена Елизавета в роддоме. Ехала с юга в Москву. Растрясло в автобусе – свернули в роддом. Вес парня три восемьсот. Рост пятьдесят четыре сантиметра.

– Ну, Олег, – говорит Татьяна, – расти сына. Я рожу ему неведому зверушку.

Скоро Олег и Игорь возвращаются с бутылками.

Сбрасываемся по рублю.

Владимир Ильич не даёт. Поманежил. Потом, ноя, скуля, краснея, рдея, темнея, синея, бледнея, отдаёт потных тридцать копеек:

– Больше нет… Пить не буду… Вы не знаете, а я знаю… Пишут тут докладные: появился на работе в нетрезвом виде.

Мы не боимся и пьём.

Эх! У Олега Бузулука родилось четыре внука!

– Приходи, Маруся, с гусем. Посмеёмся и закусим!

Принесли значки ТАСС. Тридцать копеек штука. Олег берёт два значка:

– Один для новорождённого Романа. Обязательно придёт сюда работать. Меня сменит!

28 июля
Шашлык для генералитета

Сегодня открылась какая-то армянская выставка на ВДНХ.

По этому случаю устраивался обед.

Бузулук на правах почти хозяина – ВДНХ – его объект-вотчина – захватил почётное место для Колесова.

Раздавали шашлыки. Бузулук цапнул аж две шпаги.

Сглотнул он свой шашлык, а хоря¹⁰⁹ всё нет. Задерживался пан Колёскин!

Подвыпившие гости стали нападать на Бузулука. Хотели его обезоружить, конфисковать у него начальничью шпагу с мясом, поскольку нечем стало заедать армянский коньяк.

– Не отнимайте, клизмоиды!¹¹⁰ Вы что! Это шашлык для генералитета!

Еле отмахался шпагой с мясом для начальства.

С этим шашлыком на подносе Олег выбежал к воротам Выставки встречать своего патрона.

По словам Олега, Колесов схомячил шашлык по пути, придя к столу лишь с одной голой масляной шпажкой.

Надурняк Олег решил подкормить Новикова. Позвонил ему. Владимир Ильич прихватил с собой и голодный желудок Надежды Константиновны, ой, пардонушко, Лидии Ивановны. В минуты они уже бежали по Выставке. Но Владимиру Ильичу и его верной спутнице не повезло. Досталось им лишь по одной синеглазой котлетке.

Лидушка пошла к замминистра Армении и жалконько заныла:

– Подайте, пожалуйста, несколько яблочков для голодающего Поволжья…

– Если так – берите!

Она сгоряча и явно по ошибке вместо одного яблочка цапнула всю полную яблок вазу.

Дали пальчик, отхватила руку.

С обеда на халтай все вернулись довольные и пьяные. Не надо идти в столовую!

Подобревший с сытного армянского стола Колесов даже ответил на мое приветствие:

– Здравствуй, Анатолий!

И заулыбался, обнажив стальной рот.

Увидев меня, Николай Григорий трудно поднимает над головой указательный палец:

– Вот скотобаз-за!..

– А точнее?

– Никифырч! Без трепачевского… Дура эта Лидка… Купила диплом масштаба в войну за шматок сала… Эта хохлушка… Стараюсь для неё же… Я ж кенгуру, тащу в сумке всё домой! В субботу сбегал в ГУМ…

– На Красной площади?

– На Красной… На Зелёной… За Бусиновом! Свалку мы так называем. В нашем ГУМе больше товару, чем на Красной! Рылся целый день. Принёс двенадцать пар туфель. Тамарке одни такие хорошие отдал… Обул… Вчера с Володькой десять пар отнёс на Преображенский рынок. Продали по вшивику за пару. Купил себе брюки за три рэ, рубашку за полтора. Володьке купил часы за три. А ей – я не забываю про дамские нагрузки – большой кочан капусты! И недовольна! Натравляет на меня ребят. Володька ей стеганул: «Я б с таким мужем, как папка, не жил». Хотел по шее ему съездить, да сдержался. Учит, как жить. Ну… Выпил… Так не на мозолистые ж вшивики… На гумовские…

29 июля
Редакция фестивалит

Доброму почину – крепкие крылья!

Под таким девизом трудятся в поте лица доблестные стахановцы РПЭИ.

Воодушевлённый примером орденоносного Бузулука сегодня разродился сыном и Петрухин.

Под вечер он принёс две бутылки.

Наша редакция фестивалит.

Хором запела:

– Петрухин Саша – гордость наша!

31 июля
Иткин

К нам в редакцию забежал печальный Володя Иткин, корреспондент по Московской области:

– Александра Ивановича не видали?

Аккуратова с подначкой:

– Видали. Но вчера.

– А сегодня?

– А сегодня не увидим… А зачем он тебе? Он сегодня транспортирует кого-то из близких на склад готовой продукции.¹¹¹ Стандартные похороны.

Володя растерянно, чуть заискивающе улыбается:

– Да-а… Этими похоронами он и меня похоронит…

– Типун тебе на язык. Говори, чего надо?

Володя молчит. Собирается с господами мыслями. Наконец выдавливает:

– Ребята, вы ж в курсах… Я три месяца лежал в больнице. Хулиганы издуплили. Шестого августа суд. Милиция посоветовала седьмого срыгнуть куда-нибудь. Дней на десять. Посоветуйте, куда от вашего отдела сбрызнуть. А то мордохваты снова нападут. Звонят… Угрожают… Хочу следы им запутать.

Ему выбрали Среднюю Азию.

1 августа
Будёновки для молодожёнов

Наш практикантик из МГУ Плиско сегодня чалит на свадьбу к другу. Хвалится мне:

– Посмотри, что я несу в подарок. Уникум! Носочки, трусики и пачку польских будёновок.¹¹²

– Ха! Сложи всё это в сегодняшнюю «Советскую Россию». Там опубликован кодекс о браке и семье. Пусть знают, с чего начинать рвать нервы друг другу… А как всё красиво начинается…

Сегодня получка. Знаковый день!

К кассиру подходишь – ты никто. А отходишь от него микромиллиардером.

Герасимов вкрадчиво прошептал:

– А где тут вьетнамский ящик?

Все засмеялись. Потому что Герасимов так спросил, будто собирался его унести.

Прошлый весь год тассовцы бросали в тот ящик кто сколько может. Эти деньги шли журналистам вьетнамского телеграфного агентства.

Вьетнамцы не просили о помощи. Только так благодарили, что не отказались бы от новой поддержки.

Работница из секретариата принесла Медведеву справку о том, что печатаемость материалов нашего отдела самая высокая в главной редакции союзной информации.

Медведев распрямился и гордо рубанул:

– Вы же знаете, что наша редакция самая передовая. Надо об этом громко сказать на общем собрании. Вот я вставлю зубы и скажу.

Пришёл какой-то гусь-корреспондент из Ташкента и стал расспрашивать Медведева о его предшественнике Овчарове.

– Сейчас он в районном вестнике, – сказал Медведев.

– Значит, он большой начальник?

– Шишка не шишка, а место бугроватое.

– Ну, раз его нету здесь, дыню я дарю вам.

Аккуратова жарко заговорила о том, как бы хорошо её съёсть.

Медведев долго молчал. Не вытерпел и дал отчаянную команду:

– Ищите нож. Режьте.

Дыня съедена.

Татьяна хлопает себя по животу:

– Вот нахлопалась. Лопну!

Бузулук:

– Не вздумай тыкнуть пальцем в живот. Проткнёшь и лопнешь!

– Не боись, Олежкка, – отмахивается она и грозит пальцем курящему Коле Великанову:

– Не кури, скотина, сдохнешь от никотина! Или не знаешь, что одна папироса убивает лошадь?

– Пускай, – говорит Великанов, – лошадь и не курит. Раз такая слабая.

Облокотившись на стол, к моему ухо наклонился месткомовский вождь Володя Серов. Шепчет:

– Толь, милый профорг. Слушай моё последнее цэу перед отпуском. Ваш Захаров снова мутит. Взносы не платит, а хочет, чтоб я подписал ему бюллетень. Заплатит… Только тогда подпишу. На каждую хитрую жопу у нас есть хуй с винтом!

13 августа
Прыткий

Звонили от Миля, генерального конструктора вертолётов. Просили взять готовую заметку.

Я сказал об этом Медведеву, зажав микрофон ладонью.

Он кивнул:

– Благословляю в добрый путь!

И Татьяна не забыла подсуетиться с советом:

– Не надо ссориться с Милем.

Я заартачился и ответил в трубку милевскому заму Ремизову:

– У нас некому ехать.

– Тогда я отдам материал «Красной звезде». Рвут!

– Вам же хуже! Вы не учли одного. «Красная» напечатает, а другие газеты не станут. Мы же даём сразу всем газетам.

Ремизов сам привёз информашку «Рекорды в небе».

У Аккуратовой глаза по семь копеек. Шары на лбу.

Медведев доволен моей прытью. И разметил мне редактирование заметки.

Я покружил красным карандашом в уголке листка – срочно! – и в машбюро.

– Опять ты красным уляпал заметку? – выговаривают там мне. – Мы не индюшки. Что ты нас дразнишь? Придёт время и так отпечатаем! И без красных пометок по сорок раз перепечатываем вашу бессмертную классику!

– Не всё потеряно. За сороковым идёт сорок первый.

– Мы скажем, чтоб не давали вам красный карандаш.

– Я куплю новый. Вот тогда была беда, если б вы в Совете Министров потребовали прекратить выпуск красных карандашей.

– Мы управимся и без твоего Совета Министров.

И действительно…

Через несколько минут Тамара, жена Медведева, принесла ему вне графика яблоко. Обычно она приносила яблоко в конце трудового дня. Мол, заработал – получи. А тут… Ещё утро.

Возвращаясь, она остановилась у моего стола и игриво спросила:

– Ты назовёшь по памяти все цвета радуги по порядку?

– Н-нет, – растерянно промямлил я.

– Так слушай. Внимательно слушай! Маленький ликбез… К(красный)аждый О(оранжевый)хотник Ж(жёлтый)елает З(зелёный)нать, Г(голубой)де С(синий)идит Ф(фиолетовый)азан. Первая буква каждого слова в прибаске начинает название цвета. Как ловко придумано!

Мы посмеялись и расстались.

После её ухода со мной тайно расстался и мой красный карандаш. Я и не заметил, как Тамарушка его увела.

Пришлось покупать новый.

14 августа

– Толь, – говорит Татьяна, – у тебя деньги не прорезались? Рубля три до завтра.

– Пуст, как после грабежа.

– У-у! Какой ты сегодня моднючий. В манишке…

Я положил голову на стол.

– Продолжай давить подушку, – разрешила Татьяна.

– Ах, Таня… Как жить? Как быть? И на сердце болит, и под сердцем болит… Остался один пустой чемодан без денег. Тебе-то хорошо. С первого сентября в отпуск закатишься на юга?

– А что делать? Поеду одна. Муж после приедет.

– А если забудет приехать?

– Ну-ну… Ты что? Ещё накеркаешь.

– Не горюй. На юге быстренько найдёшь другого.

– О! Я не собираюсь менять своего чёрного полковника. Муж один в мире, второй в Сибири. Он у меня номер отколол. Ушёл из «Известий». Сейчас заведует сектором печати в министерстве флота. Там он напишет свою книгу. Всю жизнь мечтал о море. Лешак его знает…

16 августа, суббота
Гум на свалке

На первом свету разбудил меня Анохин:

– Бегу в ГУМ. Айдаюшки со мной. Это ж такое матобогащение!

– Обогащайтесь без меня. Я ещё посплю.

Прячась от соседей за плетнями, он вернулся уже к вечеру.

Приволок полный мешок черте чего. Обувь, обои, плащи, носки…

За полтора рэ я купил у него туфли.

Смотрю, у него на пальце толстое кольцо.

– Вас что, в «ГУМе» обвенчали?

– Так точно! Нашёл-с… Под золотое. Буду носить… И угощайся, Никифырч, – показывает на позолоченную вазу с яблоками.

– И ваза из «ГУМа»?

– Оттель… У нас всё оттель! – Только, – тукнул себя в грудь, – мы отсель.

Я побрезговал брать яблоко из свалочной вазы и сказал, что к яблокам меня не тянет.

На следующий день, в воскресенье, излишки он оттащил на Преображенку. Суеверный Анохин в прошлый раз перед поездкой на рынок занимал у меня рубль. Выручил шесть. С удачей вернулся! Сегодня просит рубль, хотя он ему и не понадобился. Выручил же всю десятку!

Накеросинился.

Откуда-то притащил щенка своей молоденькой сучонке Джимке.

– Зачем вам щенок?

– Никифырч, не переживай! Анохин зря не будет ссать против ветра. Народ как учит? Бросай кусок наперёд! Вот я и кинул. Вырастет наш кобелёчек – загоню за целую двадцатку!

Рассказывая, он всё подглядывал в окно, как в огороде тумбоватый, громоздкий белый африканский кот ладился уламбадить слабенькую кошечку бусиновских кровей.

– Ну и котище! – восклицает Анохин. – Он и нашу Джимку может лишить девичества.

– Но Джимка сучка.

– А-а! Все сучки одинаковые! Что собачьи, что кошачьи, что людские. Наш африкан может принять Джимку за кошку. У-у! Как у нахального ходока по клубничке глаза горят!

Загораются глаза и у Анохина. Он ловит кошечку и задом суёт её коту под нос:

– Рви! Не раздумывай! Говорю как опытный специалист-агрессор по нарушению девической чести. Айн!.. Цвай!..

При слове айн он проводит в воздухе длинную черту рукой. При слове цвай перечёркивает ту черту. Крест! Пли!

22 августа
Капитан, капитан, улыбнитесь…

Позолота стирается, свиная кожа остаётся.

Английская пословица

Последние два дня свирепствовал беспросветный дождь. Я промок до нитки. Пиджак никак не высохнет. Брюки сушил утюгом. Ботинки сырые. Надел единственные запасные «гумовские». В них мне не ахти. Хожу, будто кто в зад кол вбил и забыл вытащить. Сгорбился.

Олег кладёт руку мне на грудь, другую на спину. Выпрямляет меня.

– Надо так ходить. Что, болен?

– Нет… Настроение…

– Ты не знаешь, чего Махрова сегодня такая грустная и злая? Наверное, к ней дед Клим заглянул!¹¹³

– Уточни у неё. Отвянь.

После долгих дождей сегодня не зря появилось солнце. Медведев впервые почти за год по-человечески обратился ко мне, протянув листок:

– Толь, отнеси сельхозникам эту заметку о подсобных хозяйствах в колхозах и совхозах Украины.

Мы с Медведевым не говоруны. Молчуны. Он молчит. Я молчу. А когда он и заговорит, то так сухо, казённо. Будто к стенке обращается. А тут вот потепление такое в атмосфере. Это меня согрело.

Я хватаю заметку и лечу в соседний кабинет.

Возвращаюсь – Медведева уже нет. Ушёл к врачам.

Сияющий он вернулся часа через три. Ощеривает зубы на обзор Аккуратовой.

– Посмотрите. Жёлтые?

– О-о! Вставили! Капитан, капитан, улыбнитесь! Белоснежные! До чего ж белые зубы вчера видела у девушки в метро…

Медведев вздыхает с облегчением:

– У кого что болит… Взял двадцать рублей. Хотел дать сверх квитанции. Сверху в кармане две десятки. Вспотел… Идиотское положение. Дать? Не дать? Не могу я это делать. Не можешь, говорю себе, и не надо. Ну, так и не дал.

– Да, – соглашается Татьяна, – унизительны для человека эти подачки… Я сама… В прошлом году вывалился у меня зуб. Подремонтировала. Хотела дать пятёрку, сунула врачу мимо кармана.

– Ну! – постучал Медведев кулачками по краю стола. – Зубы в норме. Вперёд! За дело!

Он принимается читать статью Татьяны и тут же снимает очки. Спрашивает её:

– Что такое «табличка на двери»?.. Таблица…Это цифры. Ты же знаешь… Я строго слежу за точным употреблением слов.

– Пойду у Даля погляжу.

Принесла словарь Ожегова.

– Александр Иванович, есть такое выражение, – говорит Татьяна.

– Это осовременили. А вообще неправильно. На двери должна быть не «табличка», а «дощечка». А то наделали… Станок-собрат… Родню среди станков развели…

Махрова изнывает от безделья.

Уныло смотрит на кувшинчик с ромашками¹¹⁴ со вчерашних проводов Артёмова на пенсию.

– Интересно, как быстро они завянут? – говорит она, ни к кому не обращаясь.

Медведев кладёт ей на стол заметку:

– Займитесь… Чтоб не мучились проблемой долголетия цветов.

Ия кланяется ему:

– Спасибо.

Медведев лишь в крайних случаях даёт ей редактировать материалы. За нею приходится всё переделывать. Она стажируется в отделе уже год. Медведев ею очень недоволен.

Он продолжает читать и в испуге восклицает:

– А разве есть слово сворачивается?

Ну да! – подтверждает Татьяна. – Говорят же: «Сворачиваются работы».

– Нет! Работы заканчиваются!

Вмешивается великий стилист стажёр Махрова:

– Лучше: «Свёртываются работы».

Татьяна предлагает:

– Давайте озаглавим «Рождение стана». У нас сто лет не было такого заголовка. Напечатают на ура.

– Да-а… Статья о трубе. Тогда «Рождение трубы».

– Вылетим мы с трубой в трубу.

Вошёл корреспондент из Братска Совенко. Он у нас на практике.

Татьяна сердито набрасывается на него:

– Глаза мои не смотрели б на вас! Давала ваши материалы о перекрытии Ангары в Усть-Илимске и ничего не поняла. Надо было хоть схему прислать. Схему перекрытия!

На листе бумаги Совенко набрасывает схему, поясняет, как шло перекрытие.

Татьяна с важным видом, что всё понимает, поддакивает. Но её пустые глаза – один на север, другой на юг – выдают. Ничего она не понимает и к Медведеву:

– Александр Иванович! У меня предложение. Надо требовать, чтоб материалы о технических новациях, о больших технических свершениях сопровождали схемами.

Медведев с улыбочкой подкалывает:

– Схемы будем передавать газетам по телетайпу?

– Схемы для нас.

– Надо без схем писать понятно.

25 августа
Кровь папуаса

Входит Терентьев с поднятой рукой:

– Здравствуйте, дорогие индустриалы!

Ия сегодня на проводе – регистрирует приходящие заметки – отвечает за всех:

– Здравствуйте, грибных дел мастер. Как там поживают сыроежки?

– Не жалуются.

– А вы? Мы по вас скучаем.

– Спасибо, что не забываете. Я же знал, что вы без меня, что день без солнца.

– А знаете, – всем хвалится Ия, – у меня интересный случай. Есть у меня кубинский цветок. Вьётся, как виноград. Поливаю сегодня… Смотрю… Вот такая поганка на тоненьких ножках… Поела каши и есть хочу. Вот…

– И я хочу есть с утра пораньше, – тянет своё Татьяна. И начинает ворчать по-собачьи. – Есть хочу… Гав-гав…

Её сносит на рифму:

 
– Жажду крови, жажду мяса,
Кипит во мне кровь папуаса… Гав-гав!..
 

28 августа
Инжеватова и другие

 
Дольше стали ночи до рассвета,
Птицы в путь готовятся опять.
Эй, остановите срочно лето –
Я не успеваю отдыхать.
 

А.Ситнявский

Вернулась из отпуска похорошевская Инжеватова.

Бузулук и не знает, как подкатить к ней коляски. Начинает с лукавого стишка:

 
– Как увидишь Инжеватову,
Тут же кинь в неё ватою.
 

Инжеватова посмеивается:

– Коряво лепишь…

На эту подколку Олег отвечает грубовато:

– Откуда у тебя три подбородка и намечается пятый? Сразу видно, без мужчин отдыхала. Статс-дама… Сама толком не отдохнула и никому не дала.

– Сбоку на тебя посмотришь… Бузулук – находка для врага.

– Не сметь так говорить! Я сын двух отцов. То есть отец двух сыновей.

– Если будешь так клепать, от тебя и дочери дождёшься.

Сегодня вышел из отпуска и Новиков. В восхищении любуется новыми шторами на окнах.

Медведев докладывает:

– В честь твоего возвращения повесили.

Я иду в коридор звонить в министерство. Разговор предстоит непростой. Поэтому звонить из кабинета значит мешать работать всему отделу. Для таких переговоров и предназначены четыре телефонные будки в конце коридора. К крайней будочке приклеен листок:

«Кто нашёл записную красивую книжку, верните на второй этаж. В корректорскую».

Ниже на листке приписка другими чернилами:

«Алё! Лучше б вы сюда не ходили».

Третий почерк:

«Оно, конечно…»

Вся конторелла бегает звонить на наш этаж.

Аккуратова уходит сегодня в отпуск.

Прощаясь, она говорит Медведеву:

– Александр Иванович! Желаю вам здоровья, улыбок. Как вернусь – чтоб блистали вы зубами. Чтоб не болели они у вас…

Через стол Татьяна подаёт мне руку:

– Толя, желаю тебе всего-всего самого лучшего.

– А я желаю тебе всего чёрного… черноты. Желаю видеть тебя а-ля Африка!

– На юга подашься на машине или как?

– Не-е… На «Волге» отец ездил. Пол-отпуска проковырялся в дороге. В одном Мелитополе неделю лечил свою колымагу. А я полечу самолётом.

30 августа, суббота

Загораю на канале.

Рядом дурачатся парни лет по восемнадцати.

Я смотрю на них стариком с подагрой. Постепенно во мне что-то оттаивает, и я уже не сержусь на них.

Милые ребята… Я бы не прочь повозиться с ними…

Боже мой, как же быстро выпал я из молодых. У меня не было вот такой бесшабашной молодости, не было вот этой беззаботности. Я умиляюсь ими и чувствую райское отдохновение на душе.

Я возвращаюсь домой и вижу: пьяный в педаль Анохин спит в новом пиджаке на полу.

Я зычно командую:

– Рядовой Анохин! Встать!

– Ох… Трудно… Это тебе не хвунт изюму из булки… Т-толя, сходи к Ли Кир…¹¹⁵ Приехал мой двоюродный брат. За меня сходи… Выпей. Я не м-могу…

– Щас! Только бабочку надену… Роль вашего дублёра меня не греет.

– М-молодец… Нкфыч… Разборчивый.

31 августа
Концерт Анохина

Солнечное утро.

Сияющий Анохин поёт, в такт постукивая ложкой по сковородке:

 
– Жил-был Анри Четвёртый,
Он славный был король.
Вина он пил до чёрта,
Но трезвый был порой.
Тро-лю-лю бом-бом,
Да-ля-ля пам-пам.
Войну любил он страшно
И дрался, как петух.
И в схватке рукопашной
Один он стоил двух.
Еще любил он женщин
И знал у них успех,
Победами увенчан,
Он жил счастливей всех.
Когда же смерть-старуха
Пришла за ним с клюкой,
Её ударил в ухо
Он рыцарской рукой.
Hо смерть полна коварства,
Его подстерегла
И нанесла удар свой
Hожом из-за угла.
От страшного удара
Кровь брызнула из жил,
И нечестивец старый
Скончался, как не жил.¹¹⁶
 

Кончив петь, он сильно ударил ложкой в сковородку:

– Концерт окончен. Теперь к делу. Собираюсь всё утро на рынок со шмотьём. Собираюсь долго, как вор на ярмарку. Вчера из ГУМа приволок бракованных лезвий в обёртках. Мешок! Теперь у меня этих лезвий, как у дурака махорки. Оцени! – тряхнул он пиджаком, в котором вчера лежал на полу. – Купил в прошлое воскресенье на Преображенке. Из ГУМа продал – на рынке купил! Ну как? Семь рэ отдал. За три с полтиной купил замшевую куртку, за два – белую рубашку.

– Вы как миллионер. Каждое воскресенье – рубашку! Поносите и бросаете.

– А чего там стирать?.. Поехали на рынок.

– Да нет… Пойду поброжу по совхозному саду.

У входа в сад на меня хмуро смотрит крупная грымза с палкой. Сторож. Всех подозрительных гоняет.

Я ей говорю:

– Лучше бы загорали. Разделись бы и загорали себе на здоровье.

– Не наши года голиком валяться. Это бесстыжки московки могут. А мы, бусиновские, люди с совестью.

10 сентября, среда

Мне 31.

Выпил утром чаю, побрился, надел белую рубашку, висела на палке, прибитой на шкафу одним концом и другим – над дверью.

Сказал Новикову, что надо в поликлинику, и ушёл печатать перевод с украинского отрывка из сценария «Семья Коцюбинских» для приложения к газете «Советская культура».

Никакого даже голливуда.¹¹⁷

11 сентября
Держись ногами за землю!

В коридоре Ия похлюпала мне в жилетку:

– Вчера я хотела поговорить с Медведевым, скоро ли он переведёт меня в редакторы. А он: «Вы подыскали себе работу? Ну… Как редактор, как журналист вы нас не устраиваете». Никуда из ТАССа я не пойду! Пять лет в справочной, год в отделе у Медведева стажёром… Никуда я отсюда не пойду. Что ты мне посоветуешь?

– Только одно. Держись ногами за землю!

Мы вошли в свою комнату.

Зина Хромова оправдывается перед Медведевым за какую-то машину.

– Зин, – говорит Артёмов, – какая у вас мина была на лице, когда вы просили себе грамоту?

– Иван Павлович! Никакой мины! На этом международном конгрессе трансфузиологов все грели руки. Я думала, когда спрашивали мою фамилию, мне влепят нагоняй. А они вон что! Сделали снимок для «Тассовца».¹¹⁸ И весь конфуз в том, что моя шефша Смирнова очень удивилась: «Как это в «Тассовце» я иду после подчинённой Хромовой?»

Медведев хохотнул:

– Ну, вы поняли намёк? Вам на конгрессе хоть по уколу бесплатно сделали?

Сильно хромая, вошёл Коля Великанов. Все уставились на него.

– Ты чего хромаешь?

– А-а! Развивается плоскостопие.

– Плоскостопие развивается у тех, кто делает ерша, – со знанием дела пояснил Артёмов.

– Тогда в ТАССе все плоскостопы! – выкрикнула Ия.

– Кто про что, а я про своё, – скребёт затылок Терентьев. – Кто старое помянет, тому глаз долой. А кто старое забудет, тому оба глаза вон!

И кисло смотрит на Медведева.

Это Терентьев сказал в ответ на его приглашение Медведеву ехать в субботу за грибами.

В прошлую субботу Терентьев проспал и не поехал за грибами. Медведев полдня ждал его на платформе.

– Вот при всех говорю! – грозит пальцем Медведев. – В шесть приходи на вокзал. Опоздаешь – в тройном размере штраф!

Артёмов разводит руками:

– Это пижонство – в шесть! К чему так рано?

– А в семь грибы уже червивые! – усмехается Медведев.

14 сентября, воскресенье
Кружка Анохина

Стираю.

Пришёл сосед и просит у Анохина рубль.

Анохин не даёт.

Сосед негодует:

– Мы с тобой двадцать лет стаканим по воскресеньям! Неужели сегодня изменишь традиции? Ты что, Колька? Подумай! У нас и повод-то есть идейный. Двадцатка!

С доской вбежала жена соседа и в крик:

– А-а! Вот он, негодяй! Ну-ка с баллонами бегом за газом!

Сосед вылетел на пуле.

Идейные торжества смёрзлись.

Но ненадолго.

В три ночи приплёлся какой-то пьяный в корягу студентик.

Анохин почуял водку.

Студентик с реверансами ему кланяется:

– Есть возможность подтвердить,
Что не бросили вы пить…

– Если Родина позовёт…

– Она вас кличет под свои знамёна.

– Я уже здесь со своим оружием!

Через порог Анохин протягивает здоровенную алюминиевую кружку с вмятинами.

С полной кружкой он уходит в маленькую свою комнатку. Усаживается на бок топчана, поставленного на попа. С ножки топчана свисают «гумовские» фуфайка, сумка, плащ, пальто, шляпа.

Анохин надевает шляпу, опорожняет кружку и декламирует:

 
– Был заяц приглашён на им-м… им-м… им-менины…
Кватера люкс, х-х-хозяйка… ик… ик… во!
Котлеты, видно, из свинины.
Примите шляпу и пальто.
 

А закончил так:

 
– Я к вам пришёл на именины.
Хозяйка – сойка, пирог – говно,
Котлеты, видно, из конины.
Мотал я ваши именины…
Отдайте шляпу и пальто!
 

И тяжёлый храп.

15 сентября, понедельник

Артёмов рассказывает свою байку:

– Один представитель Белоруссии проголосовал против на сессии Верховного Совета. Так чуть мандата не лишился. Не голосуй против! А получилось… Он читал. Прозевал вопрос: «Кто за?». Но выставил машинально руку, когда гремело уже «Кто против?».

Ия подхватила разговор:

– Я тоже на уроках истории в школе читала роман. Вдруг слышу от учительницы: «Этот махровый бандит Деникин!» Я вскочила. А училка: «Сидите. Не о вас речь. О Деникине».

Обозреватель Романов неприязненно долго пялился на Ию, взобравшуюся на стул с ногами, и спросил:

– Вы что так на ногах сидите?

– Я всегда так сижу.

– То-то ж. Как на вас ни поглядишь, всё у вас бампер¹¹⁹ в грязи.

В обед сбегал в журнал «Наш современник». Дали переводить очерк о Днепрогэсе для двенадцатого номера.

До полуночи печатал в тассовском машбюро.

И дома не без новостей.

Вечером Анохин сбегал в ГУМ. Принёс в газете куски гитары. В драке пострадала.

Склеил он кусочки. Теперь сидит под окном. Играет и поёт:

 
– Сапоги мои того…
Пропускают аш два о.
 

19 сентября

Влетела радостная Леночка Хорева, тряся над головой газетами. И ко мне:

– Ликуй, Санушка! Ленка-пионерка, – похлопала себя по груди, – тащит тебе только добро!

– С каких это пор ты стала Ленкой-пионеркой?

– А как стала редактировать вестник «Пионер». Не перебивай! Я болела. Провинциальные газеты, конечно, не видела. Вот сейчас перелопатила часть. И обнаружила. Сразу аж две газеты дали тебя! Работа на мой вестник «Пионер» видная. Заводи скоросшиватель, куда будешь собирать свою тассовскую классику.

– За мною дело не закиснет.

Я тут же на скоросшивателе написал:

«Рождённый в ТАССе писать не может».

И занёс в свою копилку обе первые публикации в пионерских газетах «Зирка» (Киев) и «Юный ленинец» (Кишинев».

19 сентября

Высылаю переводы с украинского Илье Суслову, заместителю заведующего клубом «12 стульев» «Литературной газеты».

«Илья Петрович! По довольно авторитетным слухам, Ваша персональная корзинка давно пустует. Эту весть я принял близко к сердцу. Ближе некуда. Посылаю… И если что-то по ошибке роковой окажется на странице «Клуба», я только молча разведу руками: в нашей жизни всякое случается.

С уважением А.Санжаровский

23 сентября,
Колесов

С задания возвращаюсь в контору трамваем. Взял билет. 743158. Счастливый!

Неужто что-то и прибудет от этого счастья?

Последние месяцы я хлопочу о выделении мне комнаты за выездом. Моё заявление в Ленинградский райисполком подписали заместитель Генерального директора ТАСС Постников и заместитель председателя месткома ТАСС Шабанов.

В коридоре наткнулся на Шабанова.

Он печально мне улыбнулся:

– А комнатка-то ваша сгорела?

– Райисполком спалил?

– Если бы…

– Кто подставил ножку?

– Ваше низовое начальство. Серов… Колесов…

Я в редакцию международных связей. К Серову.

– Володь! Это что же такое?

У этого понтовоза¹²⁰ вид порядочно напакостившей сучонки.

– Это не я, – отбрёхивается он. – Это Колесов.

– Да вы садитесь, – предлагает мне из-за соседнего стола масляный партайгеноссе Шишков, вчера вернулся из ГДР. Как обычно, он сиял приторной улыбкой, в которую переложили сахару. – Садитесь. Правды в ногах нет.

– Нет её и в верхах. Где же мне жить? Поставить койку на Красной площади?

– Заявление недействительно без треугольника, – говорит Шишков. – Нужна подпись парторга. Я поговорю с Пименовым. – И к Серову: – Володь, к тебе Анатолий обращался?

– Официально нет.

– Зачем ты врёшь? – резанул я. – Моё заявление лежит у тебя. Я с тобой трижды говорил. Ты обещал помочь.

– А почему ты не хочешь зайти к Колесову?

– Только в этом и загвоздка? Так я уже одной ногой у него в кабинете.

– Николай Владимирович, – с порога обращаюсь к Колесову, – тут такая карусель с жильём…

– А при чём тут ТАСС? Правительственная организация?

Он брызжет ядовитой слюной из стального цельно-металлического рта. Лицо – жевал верблюд да выплюнул – стакановца. Глазки бегают…

– Помочь бы не грех…

– А почему мы должны вам помогать? Вы здесь год. Но разве сравнить вас с Димой Дмитриевым. Специалист! Жить тоже негде. Хоть в сарай иди живи.

– Так я уже живу в сарае! Я ж за выездом прошу…

– Люди по пятнадцать лет ждут за выездом.

– Им есть где жить.

– Ну почему я должен отдавать вам квартиру?

– Да про какую вы квартиру? Всего-то надо подписать заявление в райисполком.

– Ну… Раз вы пошли через голову…

Оказывается, вон где собака зарыта. Сам гневается, что его обошли.

– Давний тассовец Петрухин, – мямлю я, – посоветовал идти сразу к Шабанову.

– Подумаешь! Петрухин тут фигура!

И в его гневе я слышу подтекст: здесь фигура я!

– Я письма в райисполком не задерживал, – гремит он. – Это массы. Местком. Партком. Скажите Серову, пусть он на собрании разберёт ваше заявление и будет ли разбор в вашу пользу? Попросите! – прищурил он холод в глазах.

Он так быстро говорит, что два ряда стальных зубов постоянно обнажены, вразбег мечутся навстречу друг к другу и сливаются в один ряд высоких блестящих бивней.

– Ха! – выпалил он. – Дайте ему! А чем хуже Дмитриев?!

– Это вы уже говорили.

– Я в «Правде проработал шесть лет! Даже в «Правде» только через пять лет дают за выездом, если ЦК вас приглашал на работу. Вас ЦК не приглашал! У меня, – смотрит на часы на стене, – в три планёрка у Лапина. Хоть пойдите к самому Сергею Георгиевичу… Не даст!

Снова грести к Серову…

Как-то я должен был делать с ним материал с актива станкостроителей. Он заболел. А в авторы я всё равно сунул и его. Угрёб он халявную десятку. Сейчас и я получил от него. Только не той монетой он мне отблагодарил, ой, не той…

24 сентября
Оплата анекдотами

Столовая.

У Светки из справочной – стояла в длинной и толстой очереди к кассе передо мной – чего-то там не хватало.

Она крутнулась ко мне:

– Слушай! Дай тридцать копеек.

– Я-то дам. А ты?

– Сильно не волнуйся. Дам и я. В долгу не останусь.

– Долг беру анекдотами. За обедом расскажешь.

– Распожалуйста!

– Василий Иванович! Кто Бастилию взял?

– Спроси у Петьки.

Петька:

– Как кто что сопрёт, так всё валят на Петьку!

– Василий Иванович! Фантомаса поймали!

– Этого Котовского!? По бабам всё шлялся?

Анка-пулемётчица вернулась из Парижа:

– Василий Иванович, я там такой фужер произвела!

– Не фужер, а фураж.

– Неправильно! Иди к Петьке.

Петька:

– Я в этих делах не Копенгаген.

В музее Чапаева:

– Это скелет лошади Василия Ивановича. Это скелет Василия Ивановича.

– А что это маленькое?

– Это скелет детства Василия Ивановича.

25 сентября

Семинар «Письма трудящихся в печати».

Ведёт наш Колесов.

– В этом году мы получили 190 писем. Кто-то и подзабыл работу с письмами. Я напомню три принципа, три кита, на которых держится печать. Какие это киты? Кто подскажет?

Начинают всем колхозом гадать.

Терентьев:

– Это вот что… Газета – коллективный организатор…

– Нет, нет.

– Шаповалов:

– Выбор темы.

Махрова:

– Партийность!

– Во, во! Второй принцип – коммунистическая идейность и правдивость!

У Колесова совершенно никакого профессионального образования. Десятилетка в Костроме и амбец. Но каким барином-«цицероном» он учит всех и вся!

– Я не зря, – гремит он пустой телегой, – напомнил теорию. Ежедневно «Правда» получает 1200 – 1400 писем. Отдел писем там старейший. Там накопились серьёзные традиции работы с письмами. Там пятьдесят человек в отделе писем! На литсотрудника отдела норма – прочесть в день 45 писем и разобрать. Привлечённым пенсионерам за оформление письма платят двадцать копеек. Разрезает конверты шведская машинка. Письмо ни в коем случае не вредится. Точно, чётко. А раньше ножницами заезжали на письма. После вскрытия техгруппа прикалывает карточку и отправляет литсотрудникам. Первый литсотрудник ставит тему и географию. Потом письмо идёт к сотруднику, ведущему соответствующую отрасль, и тот пишет краткую аннотацию и предлагает, что делать с письмом. По важным письмам выезжают спецкоры отдела писем. Письма же, направляемые в другие отделы, читают заведующие и особо отбирают для ЦК письма о злоупотреблениях в торговле, в доставке хлеба. Я руководил отделом писем два года. Автору мы сообщали в течение трёх дней, что собираемся делать с его письмом. На подготовку к выступлению по письму отводилось две недели. Все письма, публикуемые в газете, проверяются. Не то что у нас в «Тассовце». Его редактор Романов публикует не проверяя. А в «Правде» на половинке карточки техсекретарь расписывается и направляет её в отдел писем. На хитрые письма я отвечал сам. Ну, какие хитрые? Ну, обидели там журналиста. Или жалобы на газеты. Например, на «Известия». Они грохнули по старому большевику, якобы примазавшемуся к славе. Накляузничала завистница сестра. А он спас увозимые деникинцами документы. Вместо документов положил кирпичи, а сами документы отправил в Красную Россию. Получил грамоту совнаркома. И вот старый большевик шлёт нам протест. Куда с ним идти? Я иду к главному. Главный: «Посоветуемся с друзьями из Большого дома. Писать надо официально». В «Правде» не пропало ни одно письмо. Но вот и была печальная история с одной нашей старой работницей. Заметили за ней грешок. Уволили. Суд восстановил. Въехала на вороном коне. Назло стала она по две недели не отправлять подписанные письма! Раскопали необходимые документы-подтверждения – сама написала заявление об уходе.

– А с причёской самой «Правды» бывают письма?

– Есть. За накладки «Правда» извиняется частным письмом, но в газете не пишет. Если же приходит сигнал, что опубликованный материал неточен, автору пишут: «Исправим». Перелопатив заметку, даём точно.

28 сентября, воскресенье
Любовь прошла, завяли помидоры…

Не теряй достоинства – не найдёшь.

С. Пугачёв

 
Мне внутренний стержень Господь даровал,
Основу для духа и плота.
По форме и сути – коленчатый вал –
Всё время трясёт и колотит.
 

В.Гавриков

С двенадцати я дежурю на главном выпуске с Рождественской.

Тихий переполох.

Майя Теодоровна, она же в просторечии Тореадоровна, звонит по начальству домой и у всех спрашивает, не видел ли кто материалы из ЦК о выполнении хлебных обязательств Черкасской и Алма-Атинской областями. Тореадоровна не знает, что и делать. Из ЦК шумят, почему этих материалов нет в газетах. А их потеряли.

Один цэковец позвонил из дома и сказал, что поехал в ЦК за копиями.

Я иду в справочную проверить киевский материал о пребывании чехов на Украине, открываю папку «ЧССР» и нарываюсь на пропащие два материала и на один из Таллинна с пометкой «27.9.9. Давать без подтверждения».

Влетаю на выпуск и ору:

– Майя Теодоровна! Я ваш спаситель!

Она растерялась:

– Что случилось, Толя?

Как она обрадовалась моей находке!

Тореадоровна дала мне половинку яблока.

К удивлению, открыла маленькую личную тайну:

– Муж любит меня и боится. Но ему хочется мною руководить. Он в таких случаях всегда начинает так: «Моё золото, я хочу сделать тебе маленькое указание…». А я сделаю вам маленькое указание…

И отпустила меня вечером на два часа раньше.

Домой я вернулся в двадцать два.

Николай Григорьевич в белой рубашке при галстуке, в брюках и обутый благостно спал на диване. Маленький, как мальчик, и пьяный, как ветошка.

Сегодня ему можно. Днём был на 50-летии собственной жены. А спит вот здесь.

Он спит и мне жалко его будить.

Маленький, тщедушный, взмыленный и взвихренный жизнью и женой человечек. Наверняка ему понадобится маленький гроб. Местком в расход не вгонит.

Как он сиял, как радостно готовился к юбилею разлюбезной Лидии Кирилловны!

Мне он хвалился:

– На юбилее я без подарка не игрок. Надо что-то брать! Пометался я по магазинам, пометался… И кой да что на-скрёб! Накануне, Анатоль Никыфч, купил я ей богатую свиную голову за 4.68, пять пачек пельменей… Выкохал-таки подарочек!

– Ну уж вы и разговеетесь! Вы ж не ударьте в грязь яйцом! Юбилейную палочку киньте по-стахановски!

Взял под козырёк:

– Служу Советскому Союзу!

Ему стыдно было идти без хорошего подарка и он побежал в магазин, взял хайфайный (роскошный) бронежилет,¹²¹ расшитый цветами, тут же выбрал за 11.20 и сорочку. Нужна 54 размера, а были только пятидесятого. Нравится. Он решил примерить. По-своему. Когда он обнимал жену со спины, то на её груди на четверть не сходились его пальцы.

Таким же макаром разбежался он измерить похожего габарита весёлую соседку.

Со спины под мышками добросовестно обхватил её. Руки сошлись. Как-то нехотя они сами лукаво подскочили, накрыли под наушниками¹²² толстые груди, и он стал дурашливо теребить их ровно так, как это делают с выменем козы перед дойкой.

Всё это со смехом длилось какие-то секунды.

Но это увидела входившая в магазин Тамарка, дочь.

Анохин кисло покривился, как кот, которому дёгтем мазнули по губам, и, покрутив ручку воображаемого допотопного настенного телефона, доложил:

– Доводится до сведения многоуважаемой Лидии Кирилловне персональное сообщение ТАСС: Анохин развратно обнимал в магазине чужую женьшениху…

Он помолчал и смято заоправдывался в воображаемый телефон, мысленно отоваривая себя пяткой в грудь:

– Лидок!.. Я же не для чего такого… Не корысти какой для… Ради тебя ж… За все 11.20!.. И чтоб по вкусу. Правда, сорочка чуток коротковата и узка. Ну я таки взял. Моднющая ж вешша!

В субботу мы встали затемно. Убрали в огородчике за белым домом¹²³ три бачка картошки и разбежались. Он на работу стеклить, а я в библиотеку у Кремля за иностранными пословицами.

Перед отъездом он замочил рубахи. Вечером стирал и слегка сокрушался:

– Вот да… В растворе надо держать пятнадцать минут, а я с самого утра до восемнадцати вечера! Ну, ничего… Лучше отмоются.

Сегодня утром он мурлыкал песенки, гладил брюки, выстиранную рубашку. Готовился к торжеству жены.

А она в это время требовала в милиции, чтоб приехали на коляске и забрали мужа-изменщика.

– К тому же он вечно на подгуле! Заберите Христа ради!

Ей не хотелось, чтоб торчал он за праздничным столом. Она предпочла спокойно фестивалить, зная, что её клещ в надёжной каталажке.

Милиция не приехала.

Зато приходил к нам сосед-крендель и просил помочь выкопать картошку.

Уже принаряженный Николай Григорьевич с поклоном извинился:

– Не могу. Сегодня у меня торжество-с!

И в полдень он ушёл к Лидушке.

Но вот ещё не позно, а он уже дома. Что-то случилось?

Я помялся на месте. Скрип половиц разбудил его. Он встал и в грусти помотал головой.

– Никифч… Слушай последнее сообщение ТАСС…

– Хгм…

– Не хгм, а именно! Каждый из нас – ходячий ТАСС! И я, и ты, и все протчие-такие граждане – ходячие тассовцы! Ты думаешь, ты стал тассовцем, только когда переступил на Тверском порог ТАССа? Н-нет! Ты стал тассовцем, когда только заговорил в своей ссыльной заполярной Ковде! Все мы таскаем друг дружке свои новости. Чем каждый из нас не ходячая кроха ТАСС?

– Занятно… И что вы притащили на сей раз?

– Печальную весть. Меня выперли с деньрожки! И высочайше отказали Её Превосходительство от жесточайшей ебилейной сексдуэли!..

– Как же это случилось?

– И не спрашивай… Никифырч, ты б хотел лишний разок забесплатно полюбоваться человеком без мозгов?

– А разве есть такие?

Он тоскливо подолбил ватным кулачком себя в грудь:

– В нашем хозяйстве водются… Любуйся пока без платы. Ну будь мозги, разве б я выкинул такой перепляс? Это ж надо не иметь совсем никаких мозгов, чтоб на видах дочуни – зоркого и бдительного агента моей Кириллицы – тискать в магазине принародно чужую старую клюшку? Ну какой леший-красноплеший подкусил меня на эту глупую авантюру?

– Ну… Для дела же… Производственная необходимость… Хотели примерить на клюшке размер шапочек для близнецов.¹²⁴ Всё пока простительно. Хотели купить эти шапочки в подарок своей юбилярше точно по размеру. И примерили чтоб не ошибиться. Какая тут особая крамола?

– Дочуня тут же доложила ей об этом моём магазинном выбрыке, и моя горькая Кирилловна из этой пустой шалости сделала сверхособый вывод! Для неё ж старался! А она этого не понимэ… Наотруб! И её я не виню. Вся вина на мне! Про таких долбонавтов даже стишки шлёпают. Вот таковецкеие:

 
Таял я наподобие воска,
Но увидел шедевр – и какой!
Черепная коробка. Без мозга!
Я узнал её. Снимок был мой!
 

Это про меня! Я себя узнал. Я б сам о себе накрутил бы такой же стишок. Только вот Женюра Лыткин меня обогнал. Молодчук! А я…

– Не убивайтесь так сильно… Кирилловна когда-нибудь вас поймёт.

– Что мне когда-нибудь поймёт?! А она сегодня высочайше отлучила меня от праздничной ебилейной ламбады!

– Не отчаивайтесь. Ебилеи тем и хороши, что они уходят и снова приходят. Остаётся терпеливо ждать…

– И я о том же стучу, – кисло покивал он головой. – Слушай уж дальше мою горькую песнь… В полдень я уже сиял у своей Лидушки. Она оторопела:

– Ты зачем припёрся, колбасный чёрт?!

– Ка-ак зачем? На гульбарий… На наш фестиваль радости!

– Как ты думаешь, ты тут очень нужен?

– Очень! Очень в квадрате!

– Ты тут нужен, как гинеколог телеграфному столбу! Не больше! Разворачивайся и гэть отсюда, козелино! Только, как говорят наши детки, ЗабВО!¹²⁵

– С каких шишек должен я уйти? Да никуда я не пойду! Я пришёл на своё! Тут моя доля! Свиная голова… Пять пачек пельменей… Юридицки имею полное право!

Я таки уболтал Лидуню, вырвал себе угловое местечко за столом. В тоске махнул четыре стаканища и ушатался к себе. Вот и весь праздник… Весь!..

Он долго просидел в каменном молчании на диване и под гитару в грусти жалобно запел:

 
– Любовь прошла, завяли помидоры,
Сожрал картошку колорадский жук.
Отколосились хлебные просторы,
И сразу пожелтел зелёный лук.
Любовь прошла, потрескались арбузы,
И на корню клубника погнила.
Не вызрели початки кукурузы,
И вишня до плодов не дожила…
 

– Вот такой мой безутешный плач души «Любовь ушла», – сказал он, положив гитару на диван.

– Куда ушла? – брякнул я.

– В неизвестность… Эх, Никфырч… «Жизнь прошла мимо. Но на секунду сегодня вернулась и отвесила мне подзатыльник». Собственная жена – пускай мы и в разводе! – зажилила супружеский должок! В такой день… Самая большая потеря человечества на сегодня – торжественное покрытие дорогой ебилейши не состоялось… Исторический факт! И всё же я выдержал марку порядочного товарища… Не стал силой брать свою сладкую Бастилию. А ка-ак горел зуб! Жестоко взломать богатый лохматый сейф¹²⁶ и никаких дебатов в кулуарах! Но… Славь Бога, удержал себя. Как же она влипла мне в душу… День рождения… Насиловать в такой праздник свою жену, с которой развёлся… Никакой же прокурор не поймёт… Да и не такой уж я оторва половой гангстер… Любовь с криком¹²⁷ не мой конёк… А всё горе вот где… Своей Лидоне я нужен, как лысому вшегонялка…¹²⁸ Ну… Н-ничего… Ничего… Отступая, лев приседает, чтобы прыгнуть дальше… Главное, с перепоя не перепрыгнуть горячий сладкий объект… Уж я постараюсь не мазнуть… Гордо залижем раны на бедном сердце. Я своего никогда не потеряю. Просто отложу на энный срок. За такую вздрочку она ещё распишется собственной рукой в получении… Подай-то, Боже, время!.. А на перспективоньку… Если она умрёт раньше меня – поставлю памятник: злая бройлерша¹²⁹ на метр стоит над землёй с раскрытым, лающим ртом. В руке мешочек с ядом. Мешочек с кулак. Хватит отравить всё Бусиново.

Свою вину он усугубил ещё и тем что, уходя, как-то по нечайке цапнул бутылку кагора.

Это дало Лидии повод заявить:

– Ты не в дом – из дому всё тащишь! «Его выбросило на обитаемый остров и через полгода остров стал необитаемым». Разве это не про таких, как ты, писалось в одной газете? Л-ладно… Переживу. Всё питьё, что снесли и не выпили гости, я сплавила Верке в магазин. Осталась я с барышом.

Он обнял гитару, вальнулся на бок и тут же заснул. Как отрубился.

Я не хочу его будить. Маленького, обиженного, незлобивого. Я снимаю с него «гумовские» башмаки, накрываю его одеялом и на цыпочках выхожу из комнаты.

Лёгкого тебе сна, горький старый мальчик.

30 сентября

Вернулась Аккуратова из отпуска. Привезла на себе пуд солнца. На весь год!

На неё смех напал. Всё утро грохочет.

– Может, закроемся? – спросила она.

Гробовое молчание было ей ответом.

Она прожгла к окну и закрыла.

Татьяна села редактировать. Оставила авторский заголовок «Лесная архитектура завода».

Медведев насупился:

– Разве архитектура может быть зелёной? Можно сказать: зелень и архитектура завода. Но нельзя сказать: зелёная архитектура.

– Можно! – пробормотала Ия, зевая. – Например, зелёная тоска.

2 октября
Смехота

Чужие деньги считать неприлично, а свои – грустно.

В.Зуев

Больнее всего, когда бьют рублём.

А.Вансович

В коридоре меня перехватил Беляев:

– Распишись!

И протягивает какой-то листок.

– За что расписаться-то?

– Что переводишься в литсотрудники на 120 рэ. Это общий список. Ты не один.

– Я подумаю.

– Подумай. Не подпишешь – автоматически вылетишь из сотрудников ТАССа.

Мда-с… У всякого додика своя методика. Спесивый пендюк Колесов – пальцы веером, спина шифером! – уже целый год навязывает свою идиотскую перестройку. И соль её в том, чтоб всех редакторов перевести в литсотрудники. А зачем? Какой смысл?

Вот этого никто и не знает. И сошлись на одном.

Колесов – главный редактор главной редакции союзной информации. И вокруг на этаже тьма-тьмущая рядовых редакторов.

Разве это порядок?

Кто я, пан Коляскин? И кто они? Но все мы редакторы!

Это непорядок! Редактор должен быть один! Я! Главный! Коляскин! А их не должно быть. Пусть перескакивают в литсотрудники. В общее стадо. В общак.

Иной причины пертурбации так никто и не доискался.

Я к Медведеву:

– Беляев велит расписаться. В новой должности я теряю тридцать пять рублей. Чистыми у меня будет выходить одна смехота.

– Ничего. Будешь писать. Будешь получать не менее двухсот.

И я расписался.

8 октября
Краснопресненское овощегноилище

С вечера я оставил репродуктор включённым, и в шесть он заговорил. Разбудил меня.

Я натянул старую анохинскую рыжую рубаху и полетел в ТАСС. Славь Бога, не опоздал. Как раз поспел к отходу автобуса на Краснопресненское овощегноилище.¹³⁰

Едем.

Молодые. Беззаботные.

– На базе есть хорошая столовая, – поясняет условия работы наш старшой Мартыненко.

– Вопрос на засыпку. А коньяк там есть?

– Коньяк, мышьяк и прочий як надо брать с собой. А вы не догадались?

– Мазилы! – слышен глухой шлепок кулака в ладошку.

– Работать придётся мало. Три-четыре часа… Хорошенько… И по домам! Разгрузили вагон и хватит! На месте я выдам вам халаты и перчатки. Вернёте их потом Макарову. Этот начальник хозчасти такой скупердяй. Если не вернёте, рыдать будет!

– Мы не позволим, чтоб он проронил хоть слезинку!

База.

Сколько здесь добра с полей! Вся Россия съехалась сюда, киснет под дождём. И ждёт нас.

Мы хмелеем от увиденного.

За монбланами фруктов, овощей в ящиках мы натыкаемся на громадные бочки.

Гусь из ГРИДЗа¹³¹ валит одну бочку на бок, вспрыгивает на неё и пляшет папуасом, вереща:

– Не пустая! Не пустая!

– А с чем?

«Папуас» спрыгивает с бочки, вырывает затычку.

Ему подают высокий пластмассовый стакан. В него радостно журчит из бочки что-то красноватое.

– Ну, кто смелый?

Все жмутся. Боятся пить.

Тогда «папуас», пошатываясь со вчерашнего буревестника,¹³² широким жестом со стаканом обводит всех:

– Я пью и умираю за вас, братие!

Он осушает стакан. И не падает. А улыбается:

– Соковый полуфабрикат! Там, – стучит себя стаканом по животу, – будет фабрикат.

Все слетаются к бочке. Наваливаются керосинить.

Уже захмелелый парень побрёл меж бочек со шкворнем и протыкает их. Из бочек бьют тонкие струйки. Смельчаки ложатся под струи, ловят их ртами.

За парнем со шкворнем спокойно ходит флегматичный мужичок с базы и молча забивает дыры. Скоро это ему надоедает. Он поднимает топор на изготовку и тихо говорит нашему гусю:

– Вот так и буду я весь день ходить за тобой? Ты – открывать, я – заколачивать? Мне что? Мне не жалко… Да потра́витесь. Сырец ведь недоработанный.

У наших мигом скукоживается интерес к бочкам.

Все двинулись к вагонам.

По пути уминают виноград, дыни.

Мне захотелось арбуза и я подбежал к пятачку за забором. У входа солдат с ружьём говорит:

– Не я тут главный, а она, – и показывает на девушку.

Я с поклоном:

– Здравствуйте, главная девушка!

Мне в ответ сердитое:

– Здесь нет девушек!

– Я понимаю, вас мало и те нараздёрг. Ну тогда кто есть… Платите дань арбузами.

– Выбирай один.

Я выбрал. А второй мне подал солдат в дырку в заборе.

Увидев меня, сидевшие на бочках парни и мучившиеся привялыми дынями, повскакивали, выстроились по росту и взяли под козырёк.

Они рады толстым арбузам и немного моей проворности.

Наконец подали наш вагон с картошкой в сетках.

Мы, двадцать гавриков, выстроились двумя цепочками у двух окон с желобами и передавали друг другу сетки.

Вкалывали по-честной со смехом, с шуточками.

Когда мы разгрузили полвагона, наш вагон куда-то угнали. Просят начинать разгружать второй вагон.

Тут начались идейные шатания. Одни поехали кататься в полуразгруженном вагоне. Другие начали сбрасываться по вшивику.

Самые стойкие не стали расставаться со своими рублями. Я тоже.

Нестойкие под предводительством предместкома Серова ушли в ресторан заканчивать трудовой день.

А стойкие напекли у мачты картошки и, чумазые, ели эту бульбу.

Витя Козулин подал мне бутерброд с колбасой. Я не хотел брать. Он сердито вложил мне бутерброд в руку:

– Ешь, старик, ешь. Я знаю, какой ты сытый. Вкалывал ты на совесть.

Он говорил и мне становилось жалко себя. Я опустил голову, боясь, что он увидит рвущиеся наружу слёзы.

11 октября, суббота
БР-Р-Р!..

Три дня мы добросовестно вламывали на базе. Сегодня последний день.

– Ноне, – велит старшой Мартыненко, – не работать. А делать видимость.

Всепожалуйста!

С Мишей Озеровым – мы оба рыжие, – на тачке катаем по хранилищу друг дружку попеременке.

Миша философствует:

– Вот, старичок, какие перепады жизни. Полнедели таскал картошку, а в понедельник поеду сопровождать по стране вьетнамского премьера.¹³³ А что если вот в таком виде, как сейчас, прикадрить какую деву? Как отнесётся? Шарахнется? Представиться строителем?.. И вчера я подкатился к одной цыпе. Она серьёзно отнеслась. Даже телефон дала. Я представился работягой-студентом. Нашёл на свой хвост приключение. Зачем мне это? Как от неё отбояриться? Я ж уже при жене. Просто не буду звонить…

– Такое не обсуждается.

В одиннадцать сбрасываемся по рублю.

По жребию мне выпало бежать в магазин. Для себя и тоже непьющего Миши беру бутылку сладкого пунша, для прочих граждан – водку.

Выпили за здоровье госпожи овощной базы. За здоровье каждой сетки с картошкой, которую мы разгружали.

Показалось мало. Едем к Мише домой.

У Миши все организованно набросились на его спирт, привёз из командировки в Заполярье.

Ваня Новиков хряпнул полный стаканище чистого спирта и окаменел с открытым ртом, застыли губы трубочкой. Все переполошились. Не мгновенный ли это каюк?

Но, славь Бога, всё обошлось.

Через минуту Ваня торжественно заулыбался, поглаживая живот:

– Пошёл, братцы! Пшёл!

Полный стакан чистого тут же кинул за себя и Саша Ржешевский.

Молодая интеллигентная чета Озеровых натянуто радовалась умению гостей истреблять спирт.

Было выпито всё (и ликер), не считая воды в трубах.

Ваня сказал:

– А теперь, старики, я ж-желаю… к… Серёге…

– И я ж-жалаю! – заявил Ржешевский.

Они пили чистый спирт, они герои. Как не уважить?

И мы всем колхозом побрели к Есенину на Ваганьковское.

По пути Серов отчитал старика, которого вела под руку от Ваганькова молодка:

– Чего ты лыбишься, старый пим? Она водила тебя в магазин при кладбище, сняла с тебя мерку на гроб. Ей нужен каменный стояк, чтоб стоял ох, а ты скрючился в четыре погибели!

Старик побледнел и молча вобрал голову в воротник.

Компания наскребла рупь с гачком, взяла бутылку краснушки и потащилась к могиле Есенина.

На нашем жизненном пути встретилась церковь. Пьяно растопырив руки, зарулили в церковь.

У входа старушка продавала свечи.

Перед нею Ваня с пристуком поставил бутылку на лавку:

– Мать! Нас пятеро. За одну красненькую дать пять беленьких! – потребовал Ваня и указал на стоявшие на подносе свечи.

– На спирт не обмениваем, – сухо обронила старушка.

– Ха-ха-ха! – заржал Ваня. – Так я тебе и отдам! Так я и не могу себе свечку поставить? Одну! А вот ей аж три! – сердито ткнул он пальцем в старушку в гробу. У её изголовья горели три тоненькие свечечки. Старушку принесли сюда отпевать.

Ваня деловито обошёл гроб. Остановился у ног.

– Сурьёзная бабка. Даже не моргнула в ответ. А тапки… Старые, подсиненные… Хоть бы ну не позорилась!..

Он взял тапочку за носок, чуть приподнял ногу покойницы.

Стоявшие вокруг гроба старушки зашикали.

– Ба-бы! Ти-хо! – громким шёпотом востребовал Ваня.

Заливаясь краской, я толкнул его в локоть:

– Вань! Уважь старых людей. Идём отсюда…

– Ка-ак? Он, – взгляд на размахивающего кадилом попа, шёл нам навстречу, – он тут разгуливает, портит воздух, и я – отсюда? Я прижму его к порядку! А м-может, ещё и пятнадцать суток припаяю! Мешает нашей старшей смене культурно отдыхать! Ты слышишь вонь? Его работка! Иди, иди сюда, – поманил Ваня батюшку пальцем. Но руку Ваня почему-то забыл поднять выше своего кармана.

Вряд ли батюшка видел зов пальца Вани. Однако на всякий случай не подошёл к нам ближе по людскому коридору, в конце которого стоял гордый Ваня. Батюшка торопливо свернул в толпу.

Ваня вскинул руку, вонзил указующий перст в батюшку, который продирался сквозь толпу в сторону своей светлицы. За ним клубился дым.

– Граждане! – горячечно вскрикнул Ваня. – Как сказано не мной, «церковь – место внесения платы за использование Бога в личных целях»! Паньмашь, внаглую обвешались тут, – ткнул он взглядом на иконы на стене, – «досками почёта для святых»! Это опиум народа!.. Он туману напускает. Ловит рыбку в мутной воде! Граждане! Разве вы не видите? Я и то вижу… Прозри, народ, и восстань! Цепи разорвите и своей горячей кровью волю окропите! Вот!.. У меня в школе по литературе всегда был пятак!¹³⁴ С Тарас Григорич¹³⁵ я был на ты! А ты, – погрозил Ваня батюшке в спину, – не убегай! Что, яйца замирают от страха?! Я твою бородку всё равно сдеру с тебя и кину ковриком к кровати своей жены. Бородёнка-то у тебя из синтетики? Молчишь? Значит, да? Товарищи! Он и по части бороды вас обманывает! И вообще!.. Известно же!.. «Религия – устаревшая форма страхования жизни». Ус-та-рев-шая! И зачем нам морочат голову устаревшим? А мы тут – боевой авангард всего прогрессивного человечества! – канителимся, паньмашь, с ним!.. Ну да бабуся! – крикнул Ваня старушке, мимо которой проходил батюшка. – Дёрни его за бороду! Бабуся! Ну что же ты? Дёргай! Да ну уйдёт же!

Высочайшее указание не было исполнено.

Весь мир у амвона зароптал.

Мы с Куликовым схватили Ваню под руки, сзади подталкивал пан Серов. Кое-как таки выставили его, упирающегося, за боковую дверь, куда обычно заходит церковное политбюро. Вдогонку я ясно слышал сердитое батюшкино «… исчадие ада».

В помощники к нам подбежал Ржешевский. На нервах стал в спину пихать Ваню к скамейке.

– Садись! – кричит Саша.

– Не сяду!

– Заставлю!

Они завозились на скамейке. Стали выяснять отношения.

А мы, трое, ушли.

И зло берёт. И стыдно. Знали, знали б люди, откуда мы!

Наконец нас нагнал Ржешевский.

– Ничего. Придёт и Ваня, – успокоил Серов. – Баян-то¹³⁶ вот он!

В начале кладбища была сторожка. Из неё выглядывал сторож. На сторожке надпись «Живой уголок!»

Ржешевский с бестолковой радостью вскинул свою бутылку и призывно махнул ею нам:

– Заглянем, панове, на огонёк к живым на складе готовой продукции!¹³⁷ Посидим, ой да ох и поокаем!..

Мы еле отговорили его не приставать к сторожу и медленно побрели по кладбищу. Перекликались.

Звали отстающих. Наши вялые голоса уныло слонялись над могилами, и острые надгробные камни с упрёком сумрачно смотрели на нас.

У Есенина мы постояли с минуту. Передохнули и угнездились на разгуляй.

Мы присели на скамеюшку у плиты, которая уверяла, что здесь лежит некто Евдокия. Фамилию я не разобрал.

Ваня сел на плиту. Помахал бутылкой:

– Не обижайся, szanowna¹³⁸ пани Евдокия… Блудный сын Иван к тебе пришёл, – и заиграл горниста.¹³⁹

Уже стемнело, когда мы возвращались по кладбищу назад. Было и страшновато, и стыдно мне.

Парни почему-то то и дело с натачками-накачками нарывались на таких же пьяных политруков¹⁴⁰ и всё горели почесать кулаки. Беду отводила просто какая-то случайность.

А напротив рынка могла прорезаться жестокая потасовка с финалом в козлятнике.¹⁴¹

Осторожный пан Серов лёгкой, грациозной рысцой удалился от нас. Его не мучило, что он был в сплочённом коллективе. Главное унести свои ножки.

И когда кровавые тучи рассеялись, Серов снова токовал с нами.

Было это уже у шашлычной забегаловки,¹⁴² мимо которой никто не мог пройти спокойно. Всем захотелось посидеть в ней за отдельным столиком.

Но не было денег. Зато был выход.

– Давайте бороться! – сказал профбосс Серов. – Побеждённый закупает столик!

В сквере у Краснопресненского универмага Серов стал бороться с Ржешевским. Победил Серов.

Ржешевский заартачился:

– Первая борьба не в счёт. Это была просто лукавая разминка.

Ржешевский снял пальто, пиджак. Бросил на траву.

На них на правах судьи лёг Ваня, и возня началась.

На ковре Ржешевский и Куликов. Они долго и свирепо пыхтели. Уж очень хотелось Ржешевскому отыграть столик.

Их кое-как растащили.

А когда рассеялся дым схватки, все мы недосчиталась своего профсоюзного вождя Серова. Убежал.

Ну куда мы без батьки?

И про столик в шашлычной все как-то легкомысленно сразу забыли.

Так закончилось наше четырёхдневное приобщение к физическому общественно-полезному труду.

В понедельник, тринадцатого октября, вся пятёрка сбежалась в коридоре. У всех святые невинные вывески.¹⁴³ Стали свойски припоминать Ване, что за номера он откалывал.

– Старики! Родняки! Ей-Бо, ну не помню! Каюсь! Ой ну и какая ж я свинья!

– А разве кто сомневался? – хмыкнул Серов. – Не нравится мне твоя подозрительная самокритичность.

Ржешевский был принципиален:

– Моя женьшениха верно сказала: «А ничем вы, культурники, не отличаетесь от работяг. Четыре дня крутились на базе, четыре дня жрали водку вёдрами! Бр-р-р-р…»

Вот именно.

25 октября, суббота
Своя хата

Нотариальная контора на Кирова, 8.

Рань.

Я первый в очереди на приём.

И чего я тут забыл?

Свою хату.

В ТАССе вроде побежали мне навстречу. Партайгеноссе Шишков вторично отдал мне мои бумажки по жилью со словами:

– Ну, Толя, теперь всё у нас в порядке. Подписал треугольник. Как положено. Беги в райисполком. Добивайся!

Прибежал. Добиваюсь у зама Азарова.

– Для порядка, – сказал он, – мы можем принять у вас документы. Да толку… У нас десять тысяч очередников. Вы в Москве чуть больше года. Ну подумайте, когда вам улыбнётся ваша комната за выездом?

– По-моему, никогда, – выразил я предположение.

Он вздохнул… Я вздохнул…

Обменялись мы глубокими вздохами и расстались.

Послушал я Азарова и склеил крылышки.

Что же делать? Ныть-скулить на всех углах о несчастной доле?

Ныть нас не учи. Сами тут академики!

На ТАСС никакой теперь надежды. Надо самому крутиться!

И я закрутился.

По объявлениям изрыскал пол-Москвы.

И наскочил на своё.

На стене Казанского вокзала увидал замытый дождями сиротливый клочок бумажки. Трепеща на ветру, клочок с улыбкой сказал мне, что в Кускове продаётся комнатка.

И набежал на ловца зверь.

Я покупаю сегодня!

Покупаю у брата и сестры Соколовых. Они вместе со мной преют сейчас под чёрной нотариальной дверью.

Всё бы оно и ничего. Да дёргает меня какая-то обида.

– Всё ж таки дороговато, – говорю я. – Восемьсот! Сбрасывайте сотню…

– Чего торговаться!? – пыхнул Николай Александрович. – Это несерьёзно. Договорились же!

– В том-то и дело, что договорились! Вы уверяли меня, что дверь будете делать вы. Двери-то нет. Не в окно же ходить?

– Да, Толя, комнатка глухая, – печалится Мария Александровна. – Ходить через мою комнату. – И озоровато усмехнулась: – Вход через перёд хозяйки!

– Вход через старушкин перёд меня не утешает. Сбрасывайте…

– Ну куда сбрасывать? – зыкнул Николай Александрович. – Ты хоть представляешь, в какие хоромы въезжаешь почти за спасибушко!? А? Это ж не колымский чум! Это ж, дорогой мой, само Кус-ко-во!!!¹⁴⁴ Русский Версаль!!! К нам на увеселительные затеи езживала сама Екатеринушка!

Мария Александровна весело поддела:

– И на тех балах-приёмах не ты ли, Колюшок, плясывал с самой императрицей?

Николай Александрович отходчиво хлопнул себя по ляжкам:

– Ну кто ж кроме меня…

Я упираюсь на своём:

– Вы так мёртво стоите за ценой, будто я сымаю себе хоромы в самом шереметовском дворце.

– В том дворце ты можешь снять себе хоромы. Да лишь на карточку! А жить будешь в моей-то комнате!

Голос из-за двери:

– Входим!

Я не шелохнулся. Пропустил очередь.

– Что вы делаете!? – в панике заорал Николай Александрович.

– Сбрасывайте.

Засуетилась и Мария Александровна:

– Колька, уступи ж… И в сам деле, ты ссыпаешь клетуху без дверей в сакле Соколовых, а не во дворце графов Шереметевых…

– Ну… Чёрт с ним! Уступаю четвертную.

Мы вошли к нотариусу. И уже через минуту вышли.

Оказывается, договоры купли-продажи сегодня не оформляются.

Соколов, генерал в отставке, приказал мне:

– Приходи в понедельник.

– Я суеверный. Увидимся во вторник.

Во вторник я сказал Медведеву, что иду в килькино (рыбное) министерство за комментарием к информации, и прибежал к нотариусу.

Чин чином подписали мы все бумажки, и сияющий генерал протягивает ко мне руку:

– Давай!

– Чего?

– Тугрики.

– А их у меня нет!

Зеленея, генерал хватается за сердце.

– Вы так сильно не переживайте, – успокаиваю я Сокола. – Денежки будут через полчаса. Ждите. Я пошёл за деньгами.

Соколовы немо уставились на меня, слова не могут сказать.

А я убегаю вниз по Кузнецкому.

Не мог же я при нотариусе им объявить, что такую большую сумму при моём кочевье я не таскаю в кармане на булавке. Я храню их в надёжной сберкассе на Центральном телеграфе, в виду Кремля.

При нотариусе я отдал соколам деньги, и мы счастливо разошлись.

Только на этом не кончились квартирные напасти.

Уже на работе любуюсь купчей и обнаруживаю дикий ляп. Ну нотариальные хмыри! Напечатали, что деньги я вручил, и я же их получил. Пришлось тут же бежать к нотариусу исправлять.

На прописку надо представить в милицию разрешение райисполкома на продажу. Разрешение у генерала. Пришлось ехать к нему домой, в двенадцатиэтажную башню.

Подгулявший на мои денежки генерал был настроен благодушно. Стал расспрашивать о моём житье-битье.

Наслушавшись о моих мытарствах, он искренне припечалился:

– Да… Жизнь прожить да не крякнуть… Какой ты, право, бухенвальдский крепыш, стойкий. Ни жены, ни жилья, зарплату на работе урезали ого как! Крепенький ты орешек… Другой на твоём месте не устоял бы…

– А я закалённый. Спасибо жизни за большие трудности… Я с семи лет зарабатываю на хлеб… Отец погиб в сорок втором. Мать не умеет расписаться. Троих подымала одна. Мы тонкие. Мы жилистые.

– Ничего, ничего…

– Конечно, во всём этом нет ничего хорошего…

3 ноября
Столько шуму!

На летучке Пресняков протрындил:

– Я опять о гонораре. На нём я съел стаю собак. Надо чаще наклоняться. Гимнастика! Нагнулся – информация. Наклонился – поднял пятёрку. За день можно нагнуться шесть раз. Пятью шесть тридцать колов!

Поднялся хохот.

– А смешного тут я ничего не вижу, – сказала Смирнова. – Хорошо зарабатывать можно и без наклонов. Сидя! Вон у меня в редакции Сурин уже на пенсии, а каждое утро прибегает в восемь как штык и по телефону выколачивает заметки. Всегда в передовиках. Завидная трудоспособность. Провожали на пенсию – подобрали ему в подарок детскую бескозырку и папку цвета морской воды. Он служил моряком. Маршалы с ним запросто…

– Если бы наоборот! – подколол кто-то.

Снова вскочил Пресняков:

– Я о том, что надо живо поворачиваться. У нас срочная работа. А у нас один лифт. Для корреспондентов нужен особый лифт. А то не дождёшься… Девки прыгают в лифт ради анекдота. И арапить тут нечего. Я считаю ТАСС своей академией. Мы – действительные члены этой маленькой академии. Вот так!

Такой маленький, а столько шуму!

12 ноября

Медведева с утра нет.

Новиков опоздал на два часа.

Бузулук созоровал:

– Ну что, Володь, яйца к кровати примёрзли? Не мог за два часа отодрать?

Засердилась Татьяна:

– И чего нести чёрт те что и сбоку бантик? Как ты смеешь так говорить о нашем лидере?

Бузулук ответил в рифму:

 
– Я такому лидеру
Все глаза повыдеру.
 

– За что?

– Он знает. Ишь, виноват, что сыроват.

18 ноября

Общетассовская профсоюзная конференция.

Я делегат от ГРСИ.

Голосование. Окрик из президиума:

– Мандаты! Мандаты подымайте! Ты чего голую руку подымаешь?

1 декабря
Счастье

Кусково. Рассветная аллея, 56.

Адрес моего счастья.

У меня – свой угол!

Фу-у-у-у-у!!!

И радостно вздохнули народы мира. В том числе и я.

Свой пенал четыре на двенадцать. Шагов. Но – свой! Пускай он не графский дворец, видный мне из вечернего окна.

Свой маленький бревенчатый сераль без отдельной входной двери!

Пускай такой. Но – свой!

В нём я готов каждому таракану воздвигнуть памятник нерукотворный. И если моя хозяйка хоть только косо взглянет на одного моего таракашика, я ей…

Моего таракана не трожь!

Правда, я сам пока ни одного таракана не видел, но первое притеснение мне было высочайше пожаловано.

Вчера я вечером слушал свой маленький хриплый приёмничек, и в 22.30 слушание прервалось. Преподобная Мария Александровна безо всякого предупреждения выкрутила пробки. Приёмничек замолчал.

Что бы это значило?

Посмотрим, куда ветерок подует и чего надует.

В шесть утра старуха пыталась сама вкрутить пробки.

Не получилось.

В семь одеваюсь без света.

Старуха из-за своей двери шумит:

– Толь! Ты в пробках не понимаешь?

– И вам понимать не надо. Просто вверните, как вчера вывернули…

Невинное удивление:

– Я вывернула?

– Ну не я же.

Она зажигает керосинку, вносит в мою комнату:

– Всё видней будет.

Давясь смехом, я ухожу.

Оказывается, она не может уснуть при работе приёмничка. Так скажи. Разве я не выключил бы?

2 декабря

Сегодня получка.

У Медведева убитое лицо.

– Профорг, – говорит он мне, – давай я заплачу тебе за профсоюз. С мая по сентябрь. Сразу! Один вечер потужу и перестану.

Он не раз спрашивал прежде, с какого месяца платить. Узнавал, да не платил. Жалко. Сейчас заплатил и торопливо расписался:

– Сразу легче стало!

– А я, – сказала Татьяна, – заплачу за август-сентябрь. Заплатила бы и за октябрь, да нехорошо обходить начальство сразу на два месяца.

И радостно залилась цуцыком, раскосо уставившись на Новикова.

– Дядя Володя, ты доволен моим художественным лаем?

Новиков – теперь он партайгеноссе всего этажа! – важно поправляет на носу очки и нудно жалуется:

– Трудно считать партийные взносы.

– А ты приобрети логарифмическую линейку, – советует Татьяна. – Или лучше счётную машинку. Я, беспартийная, буду у тебя занимать деньги из взносов.

– Я их сдаю. А то займут, отдавать нечего.

К Бузулуку пришёл какой-то малый. Шумят-бузят. Мешают Артёмову писать.

Он грозит Бузулуку кулаком и требует:

– Да идите же вы к ма-ме!

Бузулук с дружком выметаются в коридор.

Скоро Олег возвращается один. С тоской поглядывает на свою лапшу и звонит Колесову:

– Николай Владимирович! Зарплату уже не получаем. Едем на одном гонораре. Плоды работы по-новому.

Бузулуку просто забыли выписать зарплату. Начислили лишь гонорару тридцать один рубль.

С первого ноября мы перешли на новую систему. Все стали литсотрудниками. Раньше хоть одни редакторы в рабочее время лишь охраняли свои столы. Теперь стали поневоле охранниками и корреспонденты. В других редакциях дежурит на информационном потоке всего один человек, остальные на заданиях. У нас же всё по-прежнему. Охраняем-с пыль на столах.

Медведев гнёт своё:

– Я руководитель здесь, а не у других. И здесь будет так, как я скажу.

3 декабря
Оперативный повод

Ликующая Аккуратова докладывает:

– Сегодня я спасла жизнь одной собаке! Выхожу из дома. Оглядываюсь… На проезжей части улицы стоит собака и умными глазами смотрит наверх, на сварку, откуда сыпались с далёкого балкона искры. А вдруг какой шалый води́ла налетит? Смерть собачке! Вернулась я. Согнала собачку на тротуар и спокойно пошла к врачихе.

Ия спросила:

– Собачка тебя не поблагодарила?

– Не до того мне было. Я спешила в поликлинику… Врачица велит сделать рентген. Подозревает язву желудка. Покурю я ещё до Восьмого марта, а там и умру. Вот так, ребята…

– Не горюй! – сказал Бузулук. – Всё фонарём¹⁴⁵ будет!

– Спасибо, Олежек, – ответила Татьяна. – Успокоил… Только… Что-то я давно не лаяла, – и чёрт её понёс, не подмазавши колёс: – Ав-ав-ав-ав-ав-ав-ав!

При этом она дёргалась лицом вперёд, как голодная собака, хватающая мясо с лёту.

Медведев не вынес этого лая и ушёл, буркнув:

– Я пошёл в библиотеку писать ответ ташкентскому чемберлену!

Всех корреспондентов, требующих объяснения причины, по которой забракована заметка, он презрительно называл чемберленами.

Начальства нет. Редактировать нечего. Чем заняться? Ну чем же ещё кроме трёпа?

Татьяна поворачивается ко мне:

– Ты не видел, как ходит наш Медведев?

– Не обращал внимания.

– А я наблюдала это дело из троллейбуса. Ну умора! Шаг широкий! Печатает, как на параде!

– И ничегогошеньки смешного! Такая походка подчёркивает важность отношения ко всякому делу, ответственность и серьёзность. Таким надо быть не только в самой работе, но и на подступах к ней!

Молчанов тянет своё:

– Ну чего мы пишем… Миллионный станок, стотысячная лебёдка… А почему не дать? РПЭИ выпустила миллионную заметку!

– Медведев обязательно забодает миллионную информацию! – уверяет Бузулук.

– Ну чего вы сидите и грымзничаете? – выговаривает Татьяна. – Пошли б выпили… У кого скоро день рождения?

Бузулук:

– Срочно ищем оперативный повод! Дело лишь за газировкой.¹⁴⁶ Закусь уже плавает в кульке! – и он хвастливо подносит каждому под нос – понюхайте только! – три лещиных хвоста, торчали из газетного свёртка. – Только что, братове, приволок из Минтяжмаша. В моей вотчине меня не забывают и слегка ценят!

Лещи производят впечатление.

Татьяна загорелась:

– Олежка, давай меняться! Ты мне одного леща, а я тебе целых три значка, что Иткин мне дал.

– Идёть! За любой новый значок я что хошь отсвинярю!¹⁴⁷

Когда каждый получил своё, Татьяна хохотнула:

– А я тебя надула! Иткин дал передать их тебе.

И Татьяна принялась зачарованно разглядывать леща.

Стали обсуждать художественный свист,¹⁴⁸ будто Косыгин женился на толстюхе Зыкиной.

Татьяна за лещом не разобрала, о ком речь, спросила:

– Вы о ком?

– Да Зыкину обсасывают, как леденец, – ответил Олег. – Ох и люди… Кто мы? От кого мы?

– Оха! Все мы от мартышек! – весело выпалила Татьяна – Только одни от тех, что недавно спрыгнули с пальм, а другие – раньше.

Бузулук уточнил:

– Я от макаки. И полно таких… У нас в литинституте один встал на занятии и вежливо сказал: «Ребята, минутку внимания». Приставил керогазку¹⁴⁹ к виску и бах! Ну не макак он?

Болтовня уже всем наскучила.

Заскулили о том, что без начальства не чувствуешь себя полноценным. При начальстве все что-нибудь бы да делали, а так… Со скуки помрём от безделья!

И Саша Петрухин сказал:

– Так уж устроен русский человек, чтоб над его головой всегда висел руководящий меч. А без меча беда…

Но беды не случилось.

Александр Иваныч отвёл.

Он вернулся довольным своим ответом ташкентскому чемберлену и спросил:

– Я пойду обедать. Да?

Мы дружным хором разрешили:

– Да!!!

И снова тоска.

Ну чем же заняться?

4 декабря, среда
По пути в Сандуны

Вечер.

Иду в Сандуны. В баню.

У телеграфа улица перегорожена.

Битком народу. В Доме Союзов – прощание с Ворошиловым.

Я сунул ментозавру¹⁵⁰ удостоверение. Он буркнул:

– Понятно. Проходите.

На углу я взял двести граммов колбасы и втесался в толпу.

В Колонном зале лились два людских ручья. Один – на смотрины, второй – уже со смотрин.

Гроб стоит метрах в семи от русла потока. Останавливаться нельзя.

Впереди меня шла старуха. Она вдруг, распахнув рот, остановилась напротив катафалка и поднялась на цыпочки, чтоб получше рассмотреть покойника.

– Проходите, проходите, – прошептал я ей. – Только язык не уроните.

– Так и нельзя поглядеть на человека, – проворчала она и двинулась дальше.

Мой рассказ о том, как по пути в баню я простился с вождём, припечалил Марию Александровну.

– Опять мне работа, – развела она руками у раскрытого гардероба. – Умер любимый мой маршал. Уж как я искала его на белом коне. Картина такая есть. Так и не нашла… Ну что за контры? Дворничиха ходила и наказывала, чтоб завтра вывесили на доме красный флаг, а послезавтра – в день похорон Ворошилова – чёрный. Что ж мне за чёрное повесить? Разве вот это? – выдернула она из гардероба брошенные съехавшим квартирантом чёрные плавки с красными полосками по бокам. – Не-е… Это не гожается…

Она вывалила из гардероба всё чёрное сукно.

Перебирает:

– Для Ворошилова мне ничего не жалко. Моя любовь! Всё сукно, что подарил мне на юбку старик, повешу. Хоть проветрится от нафталина. Купил лет пять тому будет. Самого схоронила четыре зимы назад… Всё на меня!.. Флаг вешать от всего дома – мне! Лампочка освещает номер дома – моя!..

– Это, Мария Александровна, высокое доверие масс. Ценить надо!

6 декабря, суббота
Страсти-мордасти

В два поехал в Главную библиотеку напротив Кремля.

Вышел из метро у ГУМа. Проход перекрыт. Идут похороны Ворошилова у Кремлёвской стены.

Со своим тассовским удостоверением я прошил один пост, второй, третий. Дошёл уже до угла ГУМа со стороны Кремля. Кругом пусто. В какой сотне шагов от меня кучились первые цэковские баре. Как я промигну рядом с ними? Не угребут ли меня за шиворот да в камеру хранения¹⁵¹ на соцсохранность? Стало жутко. Да куда я пру?

У зевак перед последним постом на Красную я растерянно спросил, в душе желая под каким угодно предлогом вернуться назад:

– Что? И здесь показывать удостоверение?

– Покажите военному.

Другой голос:

– Надо с Сапунова. Здесь сейчас пойдут военные.

Я довольно возвращаюсь и окольными путями бегу в библиотеку.

Уже вечером я вернулся домой.

А тут попойка.

Приезжал за вещами съехавший квартирант. Поставил прощальную бутылку. Сам уже уехал.

– Иди посиди, – зовёт меня Мария фон дер Александровна и кивает на пьяную старуху: – На неё не обращай внимания. Она председатель нашего товарищеского суда. Хлещет кубанскую – ужас! За год расходует электроэнергии на тридцать две копейки – во как у неё счётчик крутится! Она его так скоро намуштрует, что он будет брать ей денежки от государства!.. Она уже доехала до точки. Ничего не видит. У неё мухи на глазах сбрасывают давление!¹⁵²

Старуха наливает мне полнёшенький стакан.

Из своего стакана я отливаю Марии Александровне.

– Выливай назад! – требует старуха. – Не отдавай мою силу! Я тебе налила!.. Я ещё ничегошеньки. Вот кто молодой попробует – не отстанет. Вонравится!

– За чем же дело?

– А не пробуют. Боятся! А я готова хоть сейчас!

Маленькая, пьяненькая, она на высоком стуле выставила палочки ног враскид, будто на санках летит с горы. Хвалится:

– А мой Федяка ничего. А ты, – качнулась ко мне, – а ты – фигура, как у князя Волынского. Фигурястый! Я б отдала… А хочешь… Я сосватаю тебе свою внучку Лерку? Ни под одним ещё кобелём не барахталась! Она швея. По сто сорок в Реутове получает. Не стала всё матери отдавать. Говорит: мне за человека идтить взамуж. Порток пятеро купила, три наволочки, четыре простыни. Умница… Приезжает в 10.47. Я хожу встречать. Пойдём встречать!

– Пойдём! – хохотнул я.

Мария Александровна смеётся:

– Прозевали. Электричка уже пробежала.

Старуха безразлично махнула рукой:

– А чё электричке-то делать? Какие у неё заботы? Мотается как дурка туда-сюда. Прошла и прошла… Ну ты смотри. Если лишишь её благородного креста¹⁵³ и не возьмёшь… Из-под земли тебя выдеру!

7 декабря
Треугольник

 
Как же были счастливы мы оба!
А сегодня всё – не как вчера.
Женщины хотят любви до гроба,
А мужчины – только до утра.
Вот и утро. Я сижу, тоскую
И кляну несчастную судьбу.
А любовь короткую такую
Я видала, знаете, в гробу!
 

И. Кожевникова

У Марии Александровны на стене портреты парня и девушки.

– Это Игорь и Валька, – поясняет она. – Муж и жена. Из Ступина. У меня на квартире толклись … Потеха… Был у неё Анатолий, полковничий сын. Я всё учила её, как себя вести.

– Если он сядет на кровать, ты не садись. Неприлично.

Вдруг она при нём в одной комбинашке гладит его рубаху.

Старик мне и шукни:

– Э-э… Не помогла твоя учёба.

Я ей и говорю:

– Что ж ты при молодом…

– Ой, Мария Александровна! Что вы говорите – это старо и таких не любят. И то, что вы думаете, – уже позади!

– Вот тебе раз! А всё спрашивала: «Что мне делать?»

– Забирают Тольку в армию. Пошла с Игорем. Не знаю, с кем и быть.

– А сердце что тебе говорит?

– Сердце говорит, если Толька узнает, то убьёт! А Тольке ж пишу: люблю, не могу и прочую карусель.

Я ей выговариваю:

– Что ж ты крутишь яйца?¹⁵⁴

– А- а! Ему три года служить. Долго!

Отец похлопотал. Через год Толька вернулся.

Пошла она с ним в Большой. На оперу.

Вечером пришёл Игорь с вермуторной бутылкой. Пьёт… Ждёт… Я дрожу. Драка ж будет!

Приходят Валька с Толей. Ставят раскладушку рядом с диваном Игоря. Ложатся.

Утром покупают водки. Пьют. Начинают выяснять отношения.

Валька мне:

– Тёть Марусь! С каким мне остаться?

– Выбирай сама.

Началась борьба за самку.

Игорь говорит:

– Уступи. Она мне жена. Я с нею спал.

– А я раньше спал!

Толька и говорит ей:

– Ты пойдёшь со мной? Считаю до трёх!.. Ну… Раз… Два… Три-и…

Она ничего не сказала. Только как заревёт!

Заплакал и Толька. И тут же ушёл…

Свой выбор она так объяснила:

– У Игоря всё просто. Ешь, как знаешь. А у того родитель из Германии всего понавёз. Хлеб вилкой не бери, а руками. Рыбу вилкой не ешь… Целую тетрадь этих советов исписала! Так я и буду писать?

Родила она от Игоря. Стал Игорь пить. Понарошку заговорила с ним о разводе – первая стадия беды. Пришла ко мне за советом. А у меня был Володька-квартирант. Ну, тот, что сифилисом заболел. Минуту посидели – уже она у него на коленях млеет! С ним она и уехала в Орехово-Зуево.

– А если Игорь сюда придёт?

– Не найдёт. Я сказала соседям – поехала в деревню. А ребёнок у его родителей. Пусть вот и сидит с ним…

16 декабря, вторник
Пятый угол

Надпись на дорожном знаке рядом со школой:

«Осторожно! Не задавите ребёнка!»

Внизу детской рукой приписано:

«Дождитесь учителя!!!»

Анекдот

«Нельзя вечно сидеть на горшке. Задохнёшься».

Медведев жёлчно цыкнул:

– Олег!

– Есть Олег! – на подбеге к тёмному медведевскому углу лакейски поклонился Олег.

– Вот что… У нас новичок… Игорь Кашкаров. Сейчас подойдёт. Берёшь над ним шефство. Вот, – подаёт листок, – эту первую заметку пусть редактирует он под твоим контролем. Если что… Поправишь, подскажешь как надо…Вот тебе ещё и его материал. Три странички. Готовьте вместе…

– Слушаюсь, Александр Иванович!

– А теперь скажи, почему ты вчера не был на работе?

Олег замялся:

– Александр Иванович… Ну-у…

– Ну – это ещё не исчерпывающий ответ.

– Ну вы же знаете…

– Расскажи, что я знаю.

– Вчера по вашему заданию Татьяна ездила в Конаково. Собирала материал про ГРЭС…

– А ты зачем увязался с нею?

– Ну как же! Одной беззащитной нашей женщине ехать за сотню километров. В электричке шпана всякая… Короче, я её сопровождал.

– Ты что? Самопровозглашённый адъютант Её Величества? Ты эту самодеятельность давай бросай. В эту субботу будешь дежурить на выпуске, если хочешь, чтоб у тебя не было прогула.

Бузулук краснеет, переминается с ноги на ногу и, сунув руку к виску, чеканит во вкусе бывшего заматерелого вояки Медведева:

– Есть дежурить в субботу вне очереди, Александр Иванович!

– Александр Иванович, ну зачем вы его так? – заныла Татьяна.

Медведев взглянул на стенные часы и второпях удалился на планёрку, ни слова не проронив.

– Фу, чёрт, – сказала нам Татьяна. – По случаю беззубости у меня заплетается язык. Ну ничего. Я ещё поною доходчивее Медведеву.

Сияющий Олег, до беспамятства довольный тем, что успел выхватить голову из-под опускающегося топора гильотины, хорохористо потирает руки:

– Мы ещё помашем острой шашулечкой!.. О! Вот на пороге и мой ученик прорезался! Вот что, Игорёша!.. Захлопни пасть и слушай. Мне велено тобой подзаняться.

Олег положил на стол Игорю листок:

– Здесь можно сделать страничку. Я могу развести сусли и на две страницы. Можно описать так: «Оберман сел на пачку купюр и сказал…» Ну, побоку отступления. Главное есть кости, а мясо нарастёт. У меня мясо не успевает нарастать. Обгладываю! Свой материал ещё раз внимательно просмотри и мне на стол. Действуй, друже! И помни, задница говорящая.¹⁵⁵ В разговоре с начальством – кивок на пустой медведевский стол – следи за метлой!¹⁵⁶

Лукавый партбосс всего этажа Новиков уязвлён тем, что шефство над новичком доверено Олегу, а не ему. И он всё же тихой сапой лезет учить:

– Заметка строится по двум законам. Берёшь частный событийный факт плюс железное обобщение. Или: обобщение плюс частный факт.

Игорю не совсем ясны мудрёности всеэтажного Владимира Ильича, и он, Игорь, добросовестно скребёт собственный затылок.

Олег хохотнул:

– Не думай так долго, Игорёк. А то протрёшь пятачок на макушке!

Не нравится Олегу, что Новиков навяливается в добровольные учителя. Подкалывает:

– Володь, что тоньше комариного?

– Не знаю.

– Струя из него! Ха-ха-ха! У матросов нет вопросов!

Только Новиков не унимается. Капает партайгеноссе своё:

– У нас, Игорь, не приветствуется распитие спиртных напитков… Был у нас в редакции Ключевский. Не мог писать в трезвом состоянии. Жена раз надела ему на голову горшок с детским содержимым. Поневоле ушёл в подзалёт.¹⁵⁷ Прятал деньги от жены. Раз сунул 25 рублей под стельку в башмаке. Сунул и забыл. Всё плакал: не на что выпить. А когда вспомнил про заначку – четвертак в пух истёрся. Он сидел и долго рыдал посреди этой комнаты…

Олег подвёл черту:

– Ну вот, Игорёк, я думаю, у Вовки уже прошёл воспитательный зуд. Суммируй, что тебе наговорили и за дело. Переделаешь… Я прочту. Ещё раз переделаешь… Там, глядишь, и примут твой первый труд. А пока тебя учат искать пятый угол…

Наконец обе заметки прочитал Медведев. О своём решении молчит.

Игорь робко спрашивает:

– Александр Иванович, что вы скажете о моём материале?

– Что я скажу… Зачем три страницы? Надо одну.

– Одной мало.

– Ну зачем сразу обо всём? Приёмом этим мы расстреливаем все свои решения… В одной куче и о рационализаторах, и о качестве, и…

– Чтоб картину воссоздать…

– Зачем нам картины? Нам материал нужен. Всё общего плана. Обо всём понемножку. Ты наши материалы не читаешь.

– Ну почему?.. Внимательно читаю. Промышленный ас Бузулук смотрел обе заметки. Одобрил…

– Бузулук не образец для меня…Тут даже повода нет.

– Выполнение обязательств к столетию Ленина.

– Это не повод. Все выполняют в меру своих сил. Повод – это событие! Я б поставил во главу: «Вся ткань комбината – лучшего мирового качества!» Нет. Мне всё-таки не всё ясно… – Медведев тупо смотрит в окно и мелко отплёвывается. – Если б мы все были текстильщики, то б всё поняли. Вы были на комбинате и знаете, а мы не были и не знаем.

– Для этого не обязательно ехать на комбинат. Выигрыш за счёт ускорения сушки. Раньше сразу сушили полотно шириной девять метров, а сейчас – двадцать два метра.

– Общие слова… Не работают. Нужны конкретные слова, чтоб каждый понял и сказал, что это действительно хорошо. Заметка должна быть подчинена логике и аргументирована.

– Я это и сделал. Создал картину соревнования к столетию.

– Это не картина. Вы всё лишь перечислили. Ну раз вы считаете… Посмотрим ещё…

– Я не считаю. Точек зрения много. Мой материал о вычислительном центре ходит от стола к столу уже месяц. А тут… Хлопот-то на минуты.

– Ну что делать? Мы же не в шашки играем. У нас все труды – страница. Вон Иткин. Он у нас считается классиком. А я из пяти его страниц оставил полторы. Раз я с чем не согласен – я режу. Вы не поняли, чего мы хотим. Мы хотим, чтоб всё было ясно, чтоб не править. Нужно, чтоб заметка читалась…

Медведев тупо и безотрывно смотрит в окно и вдруг спрашивает:

– А что такое гравий?

И всё сущее, движущееся в комнате начинает лихорадочно думать, что же такое этот проклятый гравий. Думают люди за столами; думают тараканы под плинтусами, прижукли, бросили свою глупую беготню и думают. Думают легкомысленные пылинки на столах и над столами.

Выскочил из комнаты легендарный всеэтажник Владимир Ильич. Не знает ответа и потому убежал от ответа?

– Ну! – отважисто начинает отвечать Татьяна.

– Медведев тут же её осаживает:

– Ну что ну? Ну – это не объяснение!

– Вы не дали сказать… Ну… Мелкий камень, щебёнка там…

– А что такое щебёнка?

Все ещё сильней обхватывают головы. Думают теперь уже про щебёнку.

Медведев хмыкнул:

– Занятно… Пишется через е. Щебёнка. А произносится через и. Щибёнка. Выскочили щи! А там, глядишь, пожалует и суп… Может, я схожу чаю попью? Да?

И парни за столами, и тараканы за плинтусами, и пылинки на столах и над столами в один голос радостно простонали:

– Да! Да!! Да!!!

И после полдника продолжение следует. Медведев сумрачно сидит за столом. Игорь опять подходит к медведевскому столу. Ждёт ясного, конкретного ответа.

Тут влетает всеэтажный Владимир Ильич с толстенной книжищей и ликующе вопит:

– Александр Иванович! В библиотеке я перелопатил тонну справочников. Вот! Принес политехнический словарь. Слушайте! Читаю всем!

– «Гравий – материал, добываемый из рыхлых залеганий, образовавшихся в результате естественного разрушения извержённых, осадочных или метаморфических горных пород. По происхождению гравий разделяется на речной, морской, озёрный и овражный. По форме зёрен различают гравий щебневидный (малоокатанный), яйцевидный (окатанный), игловатый, пластинчатый. По крупности зерён гравий различают на мелкий от 5 до 20 мм, средний – свыше 20 дл 40 мм, крупный – свыше 40 до 150 мм».

– Вот это дело! Чётко, ясно! – похвалил услужливого Владимира Ильича Медведев.

Зато Игорь так и не дождался от него вразумительного ответа.

Ближе к вечеру позвонила Олегу Татьяна. Она на сессии Верховного Совета. Звонила из кабинета прессы.

– Ну, – говорит Олег, – ты с делегатов ещё не сорвала ни одного значка для меня? Что там делаешь? Давишься бутербродами с икрой? Ну-ну!

17 декабря
Поцелуй

Вечер.

В кусковском гастрономе пьяный амбал поднял у кассы палец над головой:

– Ну! Кто в помощники? Двое! Голосую!

И курносой продавщице:

– Не люблю курносые носы. Люблю прямые, откровенные.

Продавщица обиженно насупилась:

– Иди! Иди! Гуд бай!

– Я не бык. Я из Владивостока. А ведь ты кривая. Будто только что тебя с лошади сняли. А ну пройдись. По одной досточке!

У моей хозяйки, у 71-летней дамы Марьи Александровны, или, как она себя любит называть, у обнажённой Махи, снова гости. Звон стаканов, хмельные голоса.

Я слушаю по «Маяку», как Весник читает мой перевод рассказа Чечвянского «Оскудение», и чищу картошку для супа с бараниной.

Еле вползает Маха с накрашенными жабьими губами. Дышит тяжело, прихрапывая.

– Извини, – целует меня со старческим пристрастием в щёку. – Прости, Толя. Я снова выпила.

– Ну что вы! – креплюсь я. – Все пьют.

– Вот тиранишься с картошкой… А то б плясал, а жена чистила… Привёл бы какую-нибудь…

– Не идут. По путёвке комсомола направили б какую…

– Ничего. Мы тебя тут женим.

– Вы меня не запугивайте! Меня нужно приручить, убедить в необходимости…

– Ну чего словами вожжаться?! Одно слово: женим! Этого греха враз найдём!

– Ну да.

– Кать! – стучит она в фанерную стенку соседке. – Не слушается.

Из-за стены скрадчивый совет:

– А ты его ремешком, ремешком. Это не помешает.

Марья Александровна выходит.

Я вытираю полотенцем её краску со щеки.

17декабря
Протест

К нам в отдел затесался кагэбэшник с толстым портфелем. Разыскивает Постникова, заместителя Генерального директора.

Я ткнул пальцем в потолок:

– Выше.

Закрылась за ним дверь. Валька Молчанов подкалывает меня:

– А ведь он по твою душу. Согласует последние детальки с Постниковым и… Это за тобой, Толя. Точно! – Он выглянул в окно и присвистнул: – Повезут в парикмахерскую. Вон же стоит чёрная маруся!¹⁵⁸ Тебя ждёт!

– А тебя уже свозили?

– Вчера.

Я не стригусь уже третий месяц. В знак протеста.

На прошлой неделе ко мне приходил уплатить профвзносы Колесов. Я так объяснил ему свой протест:

– Вот вы перевели меня из редакторов в литсотрудники… Своей катастройкой вы срезали мне зарплату на 35 рублей. Эти 35 рублей шли у меня на графу «Парикмахерская, баня». Не на что стало мне парикмахериться…

– Гм…

Больше он ничего не сказал.

21 декабря, воскресенье
Дрова для бедной махи

Да Бог с ним, с раем, раз шалаш остался.

Н. Хозяинова

Сегодня минус двадцать.

Мария Александровна протопила печь. Тепло.

Весёлая у нас изразцовая печка. Одна согревает четыре комнаты. В каждой комнате есть её бок. И у хозяйки Махи, и у Дуськи, и у меня, и у бабы Кати, которую муж Марьи Александровны навеличивал Кэти.

– Зачем он меня так? – обижалась баба Катя.

– А он на французский макарий! – пояснила Марья Александровна.

– А-а! Это почтение!

У нас печка одна на четыре хозяина. Каждый может топить из своей комнаты. Тепло же будет идти и в остальные три.

На электроплитке я пеку блины и сразу транзитом в рот. Ни одной перевалочной базы.

– Тебе надо прикупить дровишек, – советует Марья Александровна, любившая называть себя обнаженной Махой.

В молодости она была неотразимо хороша. За всю жизнь ни одного дня не работала. У неё даже не было трудовой книжки. Ехала на своей красоте.

Наша кусковская Маха приоделась. Похвалилась:

– Ухожу на заработки.

– Вот на дрова и подзаработаете.

– Ну да, пекарь Пикэ, задница в муке!

Вернулась Маха что-то очень вскорую.

Запыхалась от быстрой ходьбы.

Стучит в фанерную стенку соседке:

– Кать! Ты совсем легла?

– Совсем.

– А у меня происшествие…

– Сейчас встану.

Пришла Катя. Шушукались долго.

Через стенку всё слыхать.

Из обрывков их шёпота я понял, что Маха, она же Марья Александровна, ходила к своему воздыхателю. Спросил он, который час. И цап её за руку – часов нет.

Еле отбомбила свои часы и не бегом ли домой.

При таких кадревичах где тут Махе заработать на дрова?

24 декабря
Витька ушёл!

Вчера под вечер был в килькином министерстве. Там готовили материал для «Правды». А отдали мне. И попросили:

– Обставь «Правдуню»: А то она нас задолбала своей критикой.

Сегодня в восемь я был уже на работе. Отпечатал материал. Кинул на стол Медведеву.

Вышел в коридор размяться и наткнулся на некролог.

Виктор Иванович Китаев.

Милый человечко… Ходячий островок чистоты…

В прошлый четверг он не пошёл на поминки матери нашей сотрудницы. А наутро, в пятницу, позвонил и сказал, что у него грипп, на работу чуть опоздает. Вечером жена приходит со службы и видит: пол залит горячей водой. Виктор Иванович лежит в ванне, кипяток льётся на него.

Со слов врачей о смерти говорят так:

– С мороза человек влетел в кипяток. Клапан сердца не сработал. Потерял сознание, захлебнулся. Диагноз: утонутие.

И вот сегодня кремация.

Автобус от ТАССа отходит в 15.30.

До отхода осталось пять минут.

Я мечусь со своим рыбным материалом. Медведев сбегал выпил чаю, дочитал мой материал и велит:

– Кинь материал на машинку и пойдём отдадим свой гражданский долг.

По пути я заношу материал в машбюро, дальше идём с ним вместе. Садимся в автобусе рядом.

Из тассовской двери выходят трое.

– Смотри! – толкает меня Медведев в локоть. – А одетый по-зимнему Князев похож на Лаврентия Павловича Берия. Ему может не поздоровиться.

Трое проходят мимо открытой передней двери автобуса. Красовитая секретарша Лидушка подивилась:

– Хо! Все трое в очках. А не видят нас!

Впереди рядом с Лидой восседает, расклячившись, громоздкий рохля Беляев.

Беляев медведем облапил её. Хвалится Медведеву:

– Вот у меня подчинённые! Одни молодые дамы! Ну как руку не приложить?

Судя по её выражению лица, она б готова оформить его в нокаут.¹⁵⁹ Да как дашь хамоватому начальничку по балде? И она, притворно улыбаясь, молчит.

Минус двадцать. Холод – это рассыпавший своё тепло зной. Медведев держится петушком, не опускает уши шапки. Она ему большая. В ней он выглядит смешно. Кажется, вот-вот она прикроет его тонкое лицо. Выглядит он мальчишкой-забиякой. Шапка надвинулась на брови, из-под которых насторожённый взгляд так и стрижёт всякого, на кого ни посмотрит.

Вошли Бузулук и Молчанов.

Медведев уставился на Молчанова:

– Что, наш жених без шапки?

Кто-то хохотнул:

– Он её в руке держит. Бережёт. Боится, на голове она застудится!

Последним вскочил в автобус преподобный Терентьев. Стандартно вскинул руку:

– Здравствуйте, борцы за народное дело!

Мы отъехали.

Весь автобус молчал. Лишь временами раздавалось лошадиное ржание Беляева. Чувствовалось, что едет он по принудиловке.

Сразу после кончины Китаева зам Генерального Сергиенко подписал приказ: похоронить на средства ТАСС. Работавшие с Виктором Ивановичем должны были как обычно взять на себя похоронные хлопоты.

Начальник Китаева балагур Беляев наотруб лупанул:

– Мне некогда! Я не могу!

Глядя на Беляева, открестился от похорон и его зам подхалимный лукавка Терентьев.

Тогда Сергиенко звонит Колесову и требует, чтоб тот создал комиссию по похоронам. И потребовал, чтоб именно Беляев возглавил эту комиссию.

Вот теперь он по приказу сверху и «возглавляет» дурачась, как бы показывая: я не хотел – вы заставили. Вот и получайте в ответ.

Первый медицинский институт.

Покойницкая. Высокая и узкая.

В приоткрытую боковую дверь я вижу, как студенты-мясорубы четвертуют тела. Практикуются.

Мне становится не по себе. Я опускаю голову.

К открытой двустворчатой двери подправляется задом автобус с чёрной полосой.

Вот и Виктор Иванович.

Дебелая баба в халате равнодушно укладывает цветы у лица, на груди, вдоль рук. Виктор Иванович весь в цветах. Видны лишь лицо и седая голова.

Тассовцы томятся у гроба, ждут не дождутся, когда же ехать. Наконец они хватают гроб и быстро запихивают в автобус.

Первым идёт автобус с гробом. Мы, тассовцы, едем за ним. С первого сиденья я тупо вижу, как впереди холодно вертятся колёса автобуса с чёрной полосой. Живые едва выскакивают из-под колёс с мёртвым. В автобусе у нас тихо. Слышен лишь грохочущий бас Беляева. Он отдаёт свой долг гражданина.

Донской крематорий. Во дворе молодые ели с подушками снега на них. Кажется, они скорбят. Кругом разлита печаль. Из трубы идёт дым. Вот где воочию убеждаешься, что все мы чадим, коптим небо. Вечно будут светить живым неугасимые огоньки коммунизма.¹⁶⁰

Гроб проносят в центр великолепного огромного зала. Ставят на пьедестал, окруженный мраморным барьерчиком.

Оглядываюсь. В глубине зала виден орган на сцене. Слева мраморный бюст архитектора Осипова, автора этого крематория, открытого в 1927 году. Осипов был тут кремирован.

Поднимаются на сцену две слепые женщины. Играют на скрипке и органе.

Люди проходят за барьер. Прощаются.

– Все простились? – сухо спрашивает служивица.

Молчание.

Дёрнулся свет, что-то дрогнуло, и пьедестал с гробом под звуки органа стал опускаться. На секунду я увидел пропасть, куда уносило Виктора Ивановича.

Эту пропасть с обеих сторон стремительно закрывают две створки тёмного бархата. Сбежались и дрожат.

Вера, супруга Виктора Ивановича, повисла на барьере, простёрла руки к ещё дрожащему бархату.

– Витька ушёл! – раздался её дикий вопль в мёртвой тишине.

У автобусов долго судачили.

Начальство не захотело ехать на поминки. Партвождь Шишков тут же сбежал. Остальные доехали на автобусе до дома Китаева. Родственники вышли. В автобусе снова поднялся базар. Идти не идти на поминки?

– Эх! – вскинул кулаки Бузулук. – Люди вы или кто? Пошли скажем Вере слова утешения!

Медведев чуже ему буркнул:

– Скажи от нашего имени. Мы доверяем тебе.

27 декабря, суббота

Купил в кредит диван-кровать.

Договорился с забулдыгами с крытой машины довезти за четыре рубля.

Попутно прихватили ещё два дивана. Для бабки и старика.

Сначала сгрузили бабкин диван. С пятёрки не дали бабке рубль в сдачу. Требовали набавить. Старику с шести не дали сдачи. Минут десять канючили накинуть.

У калитки сгрузили моё сокровище. Дал четыре.

– Набавь пару.

– Плачу как договаривались.

– Э-э! Дать тебе в морду?

– Ты! Хамло!

Записываю номер их машины.

Они тут же смотались.

Заносил в комнату с пареньком. Видно, шёл из школы. За пазухой учебники.

Как-то было неловко. Сунул я ему рубль.

Он застеснялся пуще меня. Отнекивается.

– Бери! Ты заработал честно.

Марья Александровна после выговорила мне:

– Тебе б мужики занесли. Кинул бы полтинничек.

– Таким обиралам я и копейки лишней не дам!

– Жадничаешь? Между прочим, ты у меня уже два месяца. А за топку мне не платишь…

– Вы не для меня топите печку, а для себя. Вы ли не знаете? У нас одна печка на четыре комнаты. На четыре хозяина. Каждый может топить из своей комнаты. Тепло же побежит и в остальные три норы. На днях куплю дров, буду топить и я.

29 декабря

Входит Люся Ермакова. Наша декретница.

Татьяна радостно раскинула руки:

– Идёт коза рогатая за малыми ребятами!

Наскучило Люсе сидеть дома с ребёнком. Пришла проведать нас.

– Олежка! Как сын? – спрашивает Люся.

– Молодцом. Не забывает расти!

– А ты так хотел девочку…

– Да, Люся. Хотели Поэму, а вышел Роман!

– Не огорчайся. Здоровья хватит и на Поэму. Работай!

Оживился Артёмов. Потирает руки:

– Расскажу я нашей декретнице о своей встрече с Маяковским. Ленинград. Актив ленинградской молодёжи. Опоздал он на час. Пожал многим руки.

– Ну что ребята, ругаете? Извините. Был на встрече на заводе.

– Не ругаем. Вопросов гора.

Маяковский вышел на сцену. Снял пиджак:

– Начнём с вопросов. «Маяковский, почему вы начинаетесь на М, а Пушкин на П?

– Э-э, ребята, бросьте эти анекдоты…

Маяковского травил критик Трегуб.

О нём Маяковский написал эпиграмму

 
Велик, как пуп,
Двулик Трегуб.
 

31 декабря
Храп

Страна любви живёт туризмом.

Н. Хозяинова

Сидим охраняем столы.

Столоохранители.

Эх… Тут «мы убиваем время, время убивает нас… Когда же наступит перемирие?»

В буфете появилось шампанское.

Взял бутылку и уехал к Зайченке. Кто это? А чёрт его маму знает. В друзья не запишешь. А так… Скользкий типус с бегающими глазками.

У него дома с одной стены обои съехали на пол. Помог поклеить обои.

Гости стали собираться в десять. К двенадцати были все уже оченно хороши.

В три ночи выкатились на улицу горланить песняка.

Этого показалось мало.

Стали толкаться в снег.

Пухленькая Танечка подивилась:

– А почему ты чистый? Хочу тебя в снег.

– Я сам сяду.

Схожу с тротуара и чинно сажусь на снег. Она стоит рядом и сияет.

– Ну вставай. А то мой хахель Эдик уже косится.

Таня столкнулась со мной и ударилась лбом о мои зубы.

– Надо поцеловаться, – закапризничала она.

– Нет проблем.

Я дважды целую ушибленное место.

Галя, Лида из Владимира, Эдик легли почивать на диване. Баре!

Всем прочим гостям рекомендован тёплый пол.

– Твой хахаль спит? – спрашиваю Таню.

– Он притаился. Когда он спит – храпит жутко.

– И ты терпишь?

– Приходится.

– А вот я не храплю!

– Ну переходи в мои временные хахели…

– Знаешь, мне не хочется быть временно исполняющим какие-то обязанности.

– Сначала временно. Это зачтётся в испытательный срок. А потом будешь постоянно не храпеть…

1970

1 января, четверг
Новогодняя ночь

Вернулся из гостей в десять утра.

В моей норе волчий холодище.

Уже два дня Маха отогревается у брата. Завтра он с женой едет в Сочи.

В пальто и в шапке подогреваю жареную картошку на электроплитке.

Зашла баба Катя и пожаловалась:

– У тебя я зябну.

– А мне жарко!

– Слушай баюшку. У колонки слыхала.

В новогоднюю ночь захмелелая мышка ввалилась в бокал с шампанским.

– Котик! Родимушка! – взмолилась она, увидев кота, проходил мимо. – Помоги выбраться!

– Я помогу. Но потом я тебя съем.

– Пожалуйста! Пожалуйста!! Целых три раза пожалуйста!!!

Кот опустил в бокал хвост. Мышка по нему выскочила и брызнула на ёлку. Пристыла самой на верхней ветоньке.

– Спускайся! Я должен тебя съесть. – Котик! Да ты что!? Кончай гнать мороз.¹⁶¹ Ну ни стыда ни совести… Даже маленьким детям не разрешают есть игрушки с ёлки. Конфеты, печенья там. А я живая ж игрушка! Украшаю ёлку! И потом… Какой же ты наивнушка! Да мало ли что наобещает пьяная баба в новогоднюю ночь!

4 января
Куда делась палуба?

Воскресенье.

Работаем.

Новиков пришёл с горькой новостью:

– Лида родила девочку. А я так хотел мальчика…

Аккуратова деланно, как всегда:

– Ур-ра! Ильич разродился! Ильич разродился!

В очереди за деньгами Резайкина поздравляет его с дочерью. Целует. А у него вид несчастного человека, недовольного тем, что его сняли вовремя с виселицы.

Вернулась из роддома и Бахметьева. Пришла за получкой.

– Родила?

– Родила…

– Мальчика?

– Если бы… Ничего… Переживу…

Аккуратова постукивает Медведеву на Сашу:

– Александр Иванович! Скажите Саше, чтоб аккуратней книжку вёл, – и трясёт перед ним талмудом для учёта поступающей информации.

– Хорошо. Соберу во вторник летучку.

Саша в ответ на этот «звоночек» стал Татьянку вежливо подкалывать.

Перед обедом подошёл к ней, наклонился и ядовито-ласково шепнул на ушко:

– Татьяна Владимировна, пойдёмте в столовую?

Она порохом пыхнула:

– Какая я Владимировна? Я – Валентиновна! Никуда я с тобой не пойду!

– Ах, извините!

– Испортил мне день! Вообще не пойду в столовую. Обойдусь апельсином… Но вас, Александр Иванович, я им не угощу. Он горький. Я его ем по принципу: лучше в нас, чем в ТАСС.

Бузулук погрозил пальцем Новикову:

– А ты, Володьк, не зажимай обмывку. Дочь не будет расти!

Новиков сердито отмахнулся.

– Держишь на супружницу камешек за пазухой? – не унимается Олег. – Не таскай – рубаху порвёшь. А если уж очень гневаешься на неё, так купи своей Лидуне в подарок за дочушку наушники¹⁶² на меху и подмышечники из наждачной бумаги. И жди сына!

– Да отстань же ты, болтуха!

– Эха! – поворачивается Олег к Татьяне с улыбкой во все тридцать три зуба и направляется к ней с деланной ненадёжной походочкой. Широко раскинув руки, он духоподъёмненько поёт:

 
– На палубу вышел, а палубы нет.
Татьяна её растащила!..
 

Татьяна от него отмахивается:

– Не кати бочку на честную труженицу советского пера!.. Или ты и в сам деле хватанул сранья три стакана с первого подхода?

– Никак нет, Татьяна Валентиновна! – рапортует Олег, кинув руку к виску. – Никаких манёвров¹⁶³ с утреца! Поклевал грешной каши с молоком и весь завтрак. Я пришёл к тебе с докладом про нашего Вовика. Как услышит наш Володя про сына – на 180 градусов его воротит!

– А я, – говорит Татьяна, – готова родить сына горячо любимой Родине. Все претензии к Альбернади.

5 января
Заседаловка

Какой же волк не считает себя наставником заблудших овец?

Б. Крутиер

Сегодня вернулся к нам Сева Калистратов с выпуска А. По окладу – 210 рублей – он заместитель заведующего редакцией.

Теперь у нас три начальника на четыре литраба.¹⁶⁴ Четверо с сошкой, трое с ложкой. Погонычи! Погонялкины! Осталось каждому по новому кнутику выдать.

У Медведева свой припев:

– Теперь у нас коллегия! Можем серьёзно обсуждать наши дела.

И в четыре сегодня же первая заседаловка.

Медведев:

– Ну что? Начнём? Сидя. Проинформирую что надо. Попутно скажу. Вчера было посещение иностранными журналистами ЗИЛа. Я подделался под японца и просочился на этот автогигант… Вот… Теперь про обязаловку. Сейчас мы на пороге больших событий. Приближается столетие со дня рождения Ленина. ЦК выпустил тезисы…

Его перебивает Артёмов, обозреватель уже на пенсии:

– Саша! Ты завредакцией. Ты эти тезисы сам читал?

– К чему такой вопрос?

– А к тому… Я провёл тайный опрос и убедился, что лишь один (!) процент тассовцев читал эти самые тезисы. Ну какой колхозник прочтёт эти нудяшные три полосы!? Вода в ступе это. Это было к 50-летию Советской власти. Повторение. Тут не аля-ля нужны. Нужно выступить коротко самому большому писателю… Каждое слово отточено… Чтоб человек прочёл и захотел походить на Ленина. Может, я ересь говорю, но я бы не видел тогда сегодняшней профанации: масса снимков в газетах – рабочие читают тезисы. Да никто их не читает!

– Ну ты-то за всех не расписывайся. Лично я тезисы прочёл, даже составил план к ним! Газеты необоснованно связывают незначительные дела с именем Ленина. К нам, к ТАССу, у ЦК нет претензий. Мы много мелочного вычёркивали. И ещё много будем вычёркивать. Не мельчить! Трудовая вахта столетия – основная наша линия! Давать широко! Для этого и укреплена наша редакция. Вернули вот нам Севу. Крен надо брать такой: как предприятия выполняют юбилейные обязательства. Надо давать крупным планом. У меня есть перечень ленинских тем. Первая. «Создание материально-технической базы коммунизма». Тема широкая. И следующие темы: «Электрификация», «Сталь нашего времени», Города будущего». То ли строить их до миллионника, то ли остановиться на пятистах тысячах. Есть разные настроения.

Медведев почесал в затылке:

– И о нашей работе по новой системе. У нас не очень тщательно редактируются материалы. Приходится мне и Новикову переделывать и перепечатывать. Кто будет плохо редактировать – будет сидеть на редактировании, пока не научится хорошо редактировать. Мне не нравится, что многие уходят и не говорят куда. Бузулук пропадает на час. Санжаровский стал уходить. Я никого не задерживал. Санжаровский не хотел идти на коллегию в министерство. Я заставил пойти… Я бы хотел услышать объяснения, почему Петрухин и Бузулук не выполняют свои планы, почему не пишут корреспондентам письма с рассказом о том, о чём тем писать. Ну, кто первый объяснять? Давай, Олег.

Олег прикипел взглядом к потолку:

– Обвинять человека, связанного по рукам, можно в чём угодно. Сидим здесь от звонка до звонка. Писать некогда.

Медведев:

– Я для того ввёл ежедневный приход на работу, чтоб Бузулук и Петрухин почувствовали, что такое работа в ТАССе.

– Я уже почувствовал! – отрапортовал Петрухин.

– Мы, – сказал Медведев, – чаще лучше говорим, чем пишем. У меня пожелание: давайте серьёзно относиться к делу.

Коряговатый колесовский зам Иванов эквилибристничает:

– Можно подумать, что есть здесь насильники с кнутом и противоборствующие подчинённые. Не видимость ли тут? Для дисциплины нелишне. Но если редакция видит, что всем сидеть лишне, установить дежурство, а другие-прочие марш на свои объекты! Только без дураков! Чтоб было сделано наверняка. Тогда будет больше ответственности у каждого… Я никого не хочу пугать, но хочу, как говорят наши восточные друзья, чтоб они видели в этом намёк. Дорожите своей маркой. Помните, что ТАСС – каждый из нас! Думать прежде всего о качестве. За плохо написанную заметку будем наказывать!

– Кого? – выкрикнул Олег. – Того, кто написал или того, кто завизировал?

– Кто написал.

– А я в одном словаре вычитал, что на востоке наказывают не того, кто провинился, а его хозяина.

– Но мы-то живём на западе! Теперь такое… Пока серьёзный материал не получил окончательное добро здесь – у меня или у имеющего право окончательной визы – не посылать на визу. Вот Аккуратова сегодня завизировала в Госстрое у Новикова. А у меня есть вопросы. Каково теперь идти Аккуратовой к Новикову? У вас появился ещё один зам. Сева Калистратов. Как сказал Бузулук, на одного литсотрудника по одному начальнику. Это хорошо. Быстрее будут подгонять подчинённых.

Медведев тут подсуетился:

– А не хотите делать – мы сами будет делать. Вы не сделаете тему – нас, начальников, три – пойдём по вашим следам и сделаем.

В огорчении всплеснул руками Петрухин:

– Это несерьёзно. Слова обиженного человека. Пусть зав не доволен нами. Так и сидеть здесь четырём редакторам непозволительная роскошь! Невидимыми цепями мы прикованы к столам, как рабы к тачкам на галере.

Я сказал:

– Александр Иванович! Ну зачем вы так много кидаете лапши на мои бедные уши? Они у меня не безразмерные. Странно слышать от вас попрёк, будто я пошёл в рыбное министерство лишь по вашей приказке. Без ваших понуканий я отправился в 9.30. Вы вдогонку сказали, что пора идти. И зачем говорить, если я уже шёл? К чему этот упрёк? Вы видите только чёрное. Заметку со словом сегодня о машине для разделки рыбы вы задержали на четыре дня! Вы почему-то не видите, что материал я сделал за одну ночь. Узнал уже в пять вечера, сбегал в министерство, ночью написал, в восемь отпечатал, в девять положил вам на стол. Работа по-новому нанесла пока вред. Раньше сидели в редакции лишь два редактора, сейчас протирают штаны уже четверо. Сегодня вдевятером сдали семь заметок. Слишком много! И второе. Когда переходили на новую систему, у меня отобрали четверть зарплаты. Вы мне сказали: «Будешь писать, будешь получать!» По натуре я вол, работы не боюсь. Так мне вы её не даёте! Я чистыми получаю шестьдесят вшивиков. Как ни удивительно, я ещё хочу… Ребята у нас молодые, грамотные, крепкие. Работу знаем. Доверять! Мы молоды и у нас больше прав на ошибку. Вы для того и есть, чтоб поправлять нас искренне, честно глядя в глаза, а не окриком. Нам надо работать, а не охранять столы. Гм, сиди и охраняй! Не отойди! Докатимся до того, идёшь в туалет – проси у вас письменное разрешение?

– Да, мы сидим, – на вздохе поддержала меня Татьяна. – С переходом на новую систему я стала вдвое больше выкуривать в коридоре сигар. В ожидании заметок. Зачем тогда тут сидеть?

Медведев постучал по столу:

– Мы всегда успеем начать работать по скользящему графику. Да есть опасность. Тогда вместо двух выходных кое у кого будет четыре.

Переливали из пустого в порожнее два с половиной часа. Всё это время Медведев что-то судорожно искал в своих бумагах. Искал и рвал. Нарвал на столе два Эвереста. Наконец он отыскал нужные листки и радостно подбежал с ними с Иванову:

– Вот планы Бузулука и Петрухина. Красивые. Всё они правильно говорят. Да почему не делают? – И потряс листками Бузулуку и Петрухину: – Одна говоруха! Кончайте всё это ваше устное народное творчество! Дело-то где?

Уже после заседаловки Медведев похвалился:

– Ещё две летучки и стол я очищу от ненужных бумаг. Хорошо я сегодня поработал. Сто-олько выбросил…

Стали расходиться.

Сева не мог удержаться от воспитательного служебного зуда, по инерции попенял Бузулуку:

– А вчера ты, Олежка, играл с Артёмовым в шахматы в рабочее время!

Артёмов щитком вскинул ладошку:

– Нет. После шести!

И все рассмеялись.

7 января
Трёп коромыслом

Сияющая Татьяна потрясла над головой «Трудом»:

– Всем объявляю строжайший выговорешник! Почему не прочитали мне эту заметку? – И торжественно читает: «Наверное, лучше многих других традицию эту могли бы объяснить женщины племени тораджи с индонезийского острова Сулавеси. Здесь считается модным отсутствие передних зубов. И хотя власти запретили этот варварский обычай, местные модницы продолжают упорствовать. Они тайком уходят в джунгли и с помощью камня выбивают себе передние зубы». Во! А я ни в какие джунгли не бегала, камнями не лупила себя, а ела новогоднюю курицу и сломала зуб! Хочу в джунгли в командировку! И командировочные чтоб пять двадцать. Как в «Литературной газете».

Медведева нет. На планёрке.

Трёп у нас в комнате стоит коромыслом.

Бузулук с улыбкой показывает Калистратову кулак:

– Сьева! Я не ожидал позавчера от тебя такого коварства. По части шахмат.

Сева грозит руководящим пальчиком:

– За твою неорганизованность я буду пилить тебя каждый день!

– А в выходные чем займёшься? – окусывается Олег. – Будешь точить пилу? Или прогул себе запишешь?

Я подымаю обе руки:

– Господа плюс товарищи! Настало время раздать вам дуэльные пистолеты.

– На дуэль – в коридор! – командует Татьяна и продолжает вырезать статьи из «Литературки».

Ворох ненужных бумаг подняла она перед собой и трубно докладывает Новикову:

– Глянь, Вовк, сколько настригла!

– Пожалуйста, без комментариев! – мрачно бросает из угла Молчанов. Он пишет.

Руководящая чесотка раздирает Севу. По всякой пустяковой правке отредактированной мной заметки он поучает меня. И причина вроде уважительная:

– Мне хочется передать тебе свой богатый опыт работы с тассовской информацией.

На последнем терпении я мотаю на ус болтовню.

Через день-два эта учёба заставит меня лезть на стену.

Всё впереди.

Вечером я дружинник. Со мной ещё двое наших. Куликов и Белов.

Узнав, что я вышел на дежурство в первый раз, говорят мне:

– Мы линяем по домам. А ты в 21 час придёшь и распишешься за нас. А до этого часа иди гуляй где хочешь.

Я посидел в зале периодики Главной библиотеки.

За себя я расписался. А за тех парней не дали.

12 января, понедельник
Объяснительная

Бегу на работу вприпрыжку. Так мне хорошо.

А хорошего-то ничего. Только сегодня узнал, что должен был я дежурить вчера на главном выпуске. Да запамятовал.

Вызвал Фадеичев и велел рисовать объяснительную.

Я такие штуки ни разу не писал.

– Ну чего ты, пане, повесил нос? – тряхнул Олег меня за плечо. – Садись рядом. Я помогу. Уже штук шесть нарисовал. Поделюсь опытом.

Он пишет от моего имени.

Заместителю главного редактора ГРСИ

Фадеичеву Евгению Михайловичу

от литсотрудника РПЭИ Санжаровского А.Н.

ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА

В воскресенье 11 января я должен был по графику дежурить на главном выпуске ГРСИ. Безусловно, я бы вышел на дежурство, твердо знай, что должен быть там. К сожалению, я впервые об этом запамятовал. И вот почему. Накануне два дня у меня были заняты освещением актива геологов страны. Я впервые писал о таком крупном событии, я боялся упустить самую аленькую подробность. В пятницу поздно вечером на активе выступил Секретарь ЦК КПСС Михаил Сергеевич Соломенцев. Я устал. У меня не хватило сил приехать в редакцию. Сверки, передача, дальнейшие уточнения деталей отняли у меня не только много времени, но и сил. В результате я не смог приехать в редакцию и восстановить в памяти известие о том, что в воскресенье у меня дежурство на главном выпуске (оно лежало на моем столе). Обещаю, что этот первый нечаянный случай нарушения трудовой дисциплины будет у меня и последним.

Олег торжественно прочитал мне своё творение и спросил:

– Ну как? Этот всепланетный плач народов пойдёт?

– Хыр-р-рошо!

– Писал ведь опытный нарушитель дисциплины. Стреляный воробей и не раз битая собака. Ничего, старик. Крепись! «Человек не становится меньше оттого, что ему отрубают голову».

– Спасибо. Утешил.

Приказом за подписью одного из замов Лапина мне отстегнули замечание.

Секретарь Лидочка принесла мне этот приказ на подпись.

Я заартачился:

– Ваши шишки собирать!? Не буду. За месяц тащите график на подпись! За месяц можно забыть даже как тебя зовут! Почему б за неделю до дежурства не предупредить?

– График составляют Колесов и Беляев. Говори с ними.

Я к Беляеву.

– Ничего, Толь! – охлопывает он меня по спине. – Вон Смолин тоже чуть не получил выговор на невыход на дежурство. Забыл тоже. Но ему позвонили и он пришёл. А у тебя нет дома телефона… Не ты первый накалываешься…

Я схватил толстый карандаш для правки и зло и размашисто в пол-листа кручу всего четыре буквы.

Приказ провисел в коридоре всего один день.

Бузулук сочувственно пожал мне руку:

– Свою ненависть к администрации ты доходчиво выразил в своей подписи. Только слишком рьяно не дерись с начальством. А то оно быстренько прижмёт тебе морковку дверью.

А Молчанов подбодрил:

– Чтоб волков не бояться, надо спортом заниматься!

2 февраля, вторник
Новый прокол

Я бодр. Радостен. На душе легко.

Ещё нет девяти. Влетаю на выпуск Б с заметкой.

И тут Денисович плеснул на меня ушат холодной воды:

– Вы почему в субботу не дежурили на главном выпуске?

– Я очумело разинул рот:

– Разве я должен был дежурить?

– Посмотрите на график. Там ваша подпись.

Лечу на А. Ну да, моя. Я же дежурил в четверг вечером. Видел эту подпись. И почему не положил на неё внимания?

Фадеичев, оторвавшись от вычитки текста, лениво так, с подковыром любопытствует:

– Вы почему снова не дежурили?

– Я… Я… Я … болел…

Наконец вырулив на болезнь, я отважистей гахнул:

– Ну да! Болел! Вот!

– У вас больничный?

– Н-нет… Будет… Тут… Было до тридцати холода. Хозяйка уехала к брату на квартиру. Он в отпуске на юге… Я один топил печь в частном доме… Плохо себя чувствовал… У меня нет телефона. А до первой телефонной будки с полкилометра… Я не мог позвонить ни на выпуск, ни в скорую…

– И некому было сходить за вас?

– Некому. Я живу один там недавно. Никого не знаю.

– Пишите объяснительную.

Я помялся и, расстроенный, ухожу.

Моя каша опечалила Бузулука. Он сосредоточенно почесал спину, ничего вразумительного не посоветовал.

Я съездил в килькино министерство за материалами по завтрашней коллегии. Возвращаюсь – из тёмного угла улыбается довольный Медведев. Он пока ничего не знает. Всю прошлую неделю он с Колесовым и Смирновой был на кустовом совещании в Риге.

Я бочком подсел на медведевское исповедальное кресло и пробормотал:

– Александр Иванович… Спасите мою душу… В субботу я заболел и не мог выйти на дежурство. Я и сейчас плохо себя чувствую…

– Плохо чувствуешь? А чего вышел? Тут жертвы не нужны.

Получаю я деньги, а Бузулук – стоял за мной в очереди – шепнул:

– Окапиталился… Давай слиняй на недельку. Поболей на здоровье!

Медведев был на планёрке.

Я к Новикову.

Он только вчера вышел из декретного отпуска. Ждал мальчика, а жена родила девочку. С горя Владимир Ильич прихворнул на целых две недели.

– Володь, – говорю, – я плохо себя чувствую. Если не приду завтра, значит, я болен.

До метро я шёл с Артёмовым. Он всё утешал меня:

– Ничего. Я поговорю с Сашей Медведевым и с Фадеичевым. Я дежурил в субботу. В шахматы играли. На выпуске ты и не нужен был. В шахматы-то не играешь.

В кожном диспансере я с порожка аварийно заныл:

– Доктор! Положите с моими грибками на ногтях в больницу. Сегодня или никогда!

– К чему такой пожар? У нас ведь очередь. Направление я сейчас напишу. Позвоните завтра.

По пути домой меня занесло в 71 поликлинику.

В регистратуре со мной говорить не хотят. Никакой конкретной жалобы! И главное, говорят, вы не нашего района.

– Ну хоть несчастную температуру можно измерить у вас американскому лазутчику?

– Это всепожалуйста.

Сунул я градусник под мышку, сижу на кушетке и слегка мечтаю прихворнуть. Мне очень этого хочется. Иначе – могила. В полном здравии могила!

И происходит невероятное.

По горячей просьбе трудящегося в меня вселяется моя желанная хвороба. Я крепче прижимаю к рёбрам градусник и шепчу ему:

– Работать! Работать без дурандеев! Спасай, шкалик ты мой красненький!

Сестра протянула ко мне руку:

– Покажите. Пора.

– Он ещё не согрелся! – буркнул я.

– Тут не забегаловка. Если у вас тридцать пять, то на нём не будет сорок!

– Это ещё ка-ак сказать…

Я вынул градусник из-под мышки и подскочил визжа:

– Тридцать семь и четыре! Тридцать семь и четыре!!

– Вам плохо?

– Мне слишком хорошо, милая сеструнечка!

И тут же спохватываюсь:

– Не столько хорошо, сколько плохо…

Сияя, я лечу в регистратуру:

– У меня температура! Тридцать семь и четыре! А вы даже талончик не даёте к врачу!

– Идите к главврачу. Примет сама – выпишу.

Главврачу я сказал:

– Хотя я не ваш, но знаю, вы поможете мне.

– Что значит не наш? Чужих больных не бывает!

– Я тоже так считаю. Я недавно переехал в Кусково. Я пока не знаю, где моя родная поликлиника. Я смог добраться лишь до вас. У меня температура. И она поднимается пропорционально времени, проведённому здесь. Помогите! Мне так плохо, если б вы только знали!

– Что у вас болит?

– Не знаю, что сказать… Э-э… Знаете, у меня голова…

– Что голова?

– Не то горячая, не то чуть тёплая…

– Это ещё не всё потеряно.

– Но и ничего не найдено!

Я постучал костяшкой пальца по столу. Мне стало как-то совестно. Я не мог врать. Опустил глаза.

Она стала прислушиваться ко мне через резиновую трубочку.

– Дышите… Глубже.

– Это можно.

– Не дышать!

– Доктор! Мне на работе не дают дышать… Вы гуманны… Ещё Чехов…

– Вы были сегодня на работе?

– Что был… Что не был…

Я должен хрипеть для пользы дела. Вся надежда на беду в лёгких. Похоже, хрип не прорезался. И я очень отчётливо хрюкнул. Переборщил. И от досады покраснел.

Она тоже покраснела.

«Человек, не потерявший способности краснеть, не лишён чувства гуманности».

Она сжала упрямые тонкие губы:

– Что вы хотите?

Я решился рассказать ей всю правду:

– Утром я был…

Она перебила:

– Вы были у нас и вас не приняли?

– Да…

– И вы думаете, вечером проще? Уже восемь. А вы, больные, всё идёте, идёте, идёте…

– Мда-а… Не зарастает сюда тропа. И не зарастёт!

– Скажите, вы когда-нибудь болели?

Я пыхнул:

– А почему вы думаете, что я сварен из кварца и доломита?

– По крайней мере, об этом думаешь, когда смотришь на вас.

– Спасибо за откровенность. Я буду до конца джентльменом и не скажу, о чём думается, когда смотришь на вас.

– О камне.

– Хотя это и недорогой строительный материал, однако вам лучше знать себе цену.

– Так когда вы болели?

– Не далее… как… назад… Знаете, такой импортный гонконгский…

– Вернулся снова.

– Для закрепления? – усмехнулся я. – «Повторенье- мать ученья»?

– А этот грипп мы проходили так, галопом по Европам, – почему-то призналась она и покраснела.

– Это уже зря. Грипп опасен. Вон от него вчера умер Бертран Рассел. А не захочет ли мой организм увязаться за ним?

Она выписала мне освобождение на два дня. На листке приписала, что дальнейшее лечение по месту жительства.

– Доктор, – не отставал я, – как мне быть? Я заболел в субботу. Не мог встать. На работе надо было дежурить…

– Ничего не знаю. Я вижу вас впервые.

Я не верил всему, что случилось сейчас. Но это было! Организм, говорят, неподвластен человеку, своему хозяину. Ой ли… Человек может управлять собой. Он может в одну минуту приказать себе заболеть или выздороветь. Стоит лишь сильно захотеть.

Выхлюпал я это своей Соколихе.

Она только посмеялась:

– Горе не беда. Поболей по нужде на здоровье. А врачи… Что они понимают? Один халат¹⁶⁵ выписал мужику бюллетень: отпуск временный – гражданин беременный!

5 февраля
В магазине

Ночью с крыши сполз под окно снег. От его глухого падения я проснулся.

Мне стало жалко снег. На крыше ему было хорошо. Он царственно лежал там и видел всё окрест. Теперь весна столкнула его с трона зимы. Плотной сиротской горкой лежит под окном. Скоро запоёт крыша каплями и от этой песни плохо станет снегу.

Солнце.

По саду носится с лаем Байкал.

Бабка в окно улыбается ему:

– Тепло. Оттаял мой пёс. Вот и лает. А в холода и есть не выходил из будки… Смотри, какие вон большие сосульки! Такие крупные уродятся огурцы… День прекрасный. Не придуривайся, симулянт! Поезжай за кухонным столом.

Еду на Чернышевского.

У магазина толчея. Гвалт.

Еле записался на столы. Семьдесят восьмым!

– Сынок! – обращается ко мне старушка. – Толкни ту, что записывает. Совсема не слышит меня.

– Толкните сами. Я не хочу зарабатывать пятнадцать суток.

Первая у двери женщина хвалится:

– Вчера записалась в 23 часа. Ночь провела в подъезде напротив.

Голос из толпы:

– Одна?

Она смеётся:

– Будь одна, не знаю, что и делала б.

– А где же он?

– За апельсинами пошёл мне. Он по очереди второй.

Разгорается дискуссия о мясе.

– А продавцы фулюганы! – в крик заявляет сердитая ветхая старушка. – Я жила в деревне. Ни одного барана не видела без зада. А тут за три года ни разу не видела мяса с заду… Вот!

Её голос покрывает молодой густой бас:

– А где запись на табуретки?

– В подъезде.

Список у молодой рослой губастой девицы с усами. Она прижимает список к груди и говорит парню:

– Я вас ни за что не вычеркну, Одинокий!

– Не Одинокий, а Одиноков. Дружба наша закалилась с шести утра.

Маленькая женщина молитвенно уставилась на усатую девицу:

– Запишите меня. Козак.

– Уже есть!

– Нет. То Казак, а это Козак.

Подошла ещё женщина:

– И меня запишите. Козачок.

Толпа шатнулась от смеха:

– Одни казаки и козы! И ни одного фельдмаршала!

Смех достигает апогея, когда маленький глухой старичок кричит:

– Будённый я. Ну тот, что в Кремле. Только он мой однофамилец. Не путайте.

На табуретки я был шестьдесят девятый.

Рядом со мной стоял мужик. У него тридцатая очередь на табуретки. Но табуретки ему не нужны.

– Ну давай мне твой талон.

– За так?

– А как ещё?

– За так поищи дураков в другой деревне. Гони пятак и моя очередь – твоя!

Мы тут же обменялись верительными грамотами. Я ему пятёрку, а он мне клочок бумажки с цифрой 30.

Я купил красный кухонный стол и три красных табурета.

Оформляющая доставку не знает, сколько с меня взять.

Говорит в телефонную трубку:

– Галь! Прокрути Кусково.

– Четыре тридцать девять.

Тут подошёл малый и предложил:

– Они тебе привезут твои красные игрушки только завтра. А я за пятёрку повезу сейчас.

Я оформительнице:

– Девушка, с вами дружбу нельзя разорвать?

– Рвите.

На красном «москвиче» мы летели на всех парах.

На проезжине шоссе Энтузиастов лежал, согнувшись, сбитый мужчина. Казалось, он прилёг согреться. Вот согреется и пойдёт. В руке была зажата авоська. В авоське хлеб, вокруг рассыпана картошка.

7 февраля, суббота
Кругом семнадцать!

Вечером опять пришлёпала к Соколихе нотариальная кнопка Марья Ивановна. Получила сегодня пенсию. Притащилась с бутылкой перцовки.

Кумушки наклюкались.

Зовут разделить с ними их радость.

Я упираюсь. Соколиха хватает меня за руку и тащит в свою комнату к столу.

– Толя, не протестуй! – еле шевелит языком старуха. – Не имеешь права на протест. Я тебе продала братову комнату. Я тебе хозяйка по гроб. Запомни это… Против хозяйки не дыхни!

За столом она беспардонно нахваливала меня и по временам всё норовила поцеловать в щёку.

Влепила три холодных жабьих поцелуя.

Я встал уйти.

– Толя! Не уходи… Не обижай старуху…

– Какая вы старуха! – с ядом хмыкнул я. – Вам не семьдесят один, а совсем наоборот. Кругом семнадцать!

– Вот за комплимент спасибо! Я всем говорила и скажу сейчас. Вот рушат наше Кусково. Распихивают кого куда и дальше. А я поеду в новый дом только с Толей. Я умру – всё отпишу ему!

Осерчала нотариальная кнопка:

– Раньше ты говорила мне другое.

– Так то раньше… Стань я молодой, сама полезла б на Адама! Не смотрите на меня полохливыми глазами. Семнадцатки нет. Адама нет. Лезть некому и некуда… А вообще-то я доброй души… Для многих жильцов была второй матерью. И эта доброта угубит меня… Помню, сосед уехал на месяц к любовнице. Бросил кошку… Промывала я косточки соседовы, но кошку кормила… Были квартиранты-ух! Одна девица ходила с парнем. Взяли его в армию. Завела второго. Вернулся первый… Ночь меж двоих на террасе. А утром я говорю: «Ребята! Берите по палке. Ты – Онегин, ты – Ленский. И за соседский дом в лес на дуэль…»

Вспомнила своего старика Валерия. Он всё Катерине застенной кидал:

– Мы в цене. А вы ничто!

Катерина звала его гутан-орангутангом. Уж больно тёмен он был с лица.

Печально вспомнила Соколиха, как попугала раз братову внучку:

– Поеду я, Марина, на юг и привезу другого дедушку. У этого уже совсем нет волоса на голове.

Девочка заплакала и стала умолять:

– Бабушка! Я очень прошу тебя… Не меняй дедушку! Я даю тебе честное слово: вырастут у дедушки Валеры волосики!

9 февраля
Сговорчивые дяди

Аккуратова притащила из дому новость:

– Вот происшествие… В пятницу я договорилась с подругой встретиться в субботу. В субботу утром она мне звонит: «Знаешь, Тань, я не смогу. У меня умер дядя». И я ей почти обрадованно и удивлённо кричу: «И я не смогу! И у меня умер дядя!» Без обиды. Взяли дяди и умерли. Они не сговорились?.. Вот… Сегодня надо идти хоронить. А у меня актив министерства промышленного строительства. Материал я уже написала. Надо пойти кое-что уточнить и дать присутствие…¹⁶⁶

Я назвался груздём:

– Давай я схожу…

В «Детском мире» купил я серые кружки́ на табуретки, на которых стояли электроплитка и ведро с водой. В «Пассаже» затарился простынёй и побежал на актив.

В перерыв прорвался к заму министра. Он отфутболил к члену коллегии. Член подмахнул текст.

Звоню на главный выпуск. Велят, чтоб материал завизировал сам министр. Послали за мной «Победу».

Министр всё время прел в президиуме. Кое-как пробился к нему. Прочёл он материал, ведя актив.

Конечно, подписал.

Только на этом беготня не кончилась. Целый час толокся у цензора, всё доказывал, откуда та и та цифирь.

А тем временем началось профсоюзное собрание. И на нём меня в две тяги костерили в воспитательном приступе Колесов и профбожок Серов:

– Схлопотал товарищ выговор за прогул и не явился на первое же профсоюзное собрание. Ну как ещё его воспитывать? Ну и фонарист!¹⁶⁷

10 февраля
Кассирша

В угловом магазине у Никитских ворот я брезгливо прожёг мимо винного отдела. Сразу в продуктовый.

Взял двести грамм свинины, один апельсин.

Уже на подходе к метро вспомнил, что меня капитально надули. С десятки дали сдачу как с рубля.

Я рысцой назад.

– Я вас не помню, – вежливо икнула пьяная кассирша. – Подождите… Сниму кассу. Может, если ты мне понравишься, я тебе и дам… Ой, отдам…

Я выпил пакет молока.

Бросил шапку на подоконник. Присел на табурет между двумя круглыми столиками. Опёрся на них локтями.

Подошёл милиционер:

– Вы что тут висите? Уже?

– Ещё. Жду сдачу.

Скоро десять.

Два парня пересчитывают кассу. Похожи на правдолюбцев. Мы скомпановались.

– Знаете, – рубанул я завмагу и кассирше, – со мной лучше не связываться. Я самого себя боюсь. Вот такой я.

– Валь, – уговаривает завмаг кассиршу, – ну, отдай.

– Ладно, – соглашается она. – Я отдам из своей зарплаты.

И подаёт мне из сумочки девять рублей.

Один из парней удивился:

– Откуда у вас эти деньги? У вас их не должно быть!

– А мне долг отдали.

– Ровно девять?

12 февраля
Больной бузулук

Бузулук прихрамывает.

Держится как национальный герой Вьетнама, отважно борющегося с американами.

Он небрежно суёт мне под нос листок:

– Вот какие оправдательные документы надо иметь, а не твои голые слова!

Вокруг него сбивается толпа зевак.

Олег гордо читает:

«Мы, нижеподписавшиеся, свидетельствуем, что 7 февраля тов. Бузулук Олег Дмитриевич, по его словам, с сыном пришёл к нам в баню. Он был совсем трезвый. Полез он на полок попариться, но почему-то поскользнулся, упал.

При падении товарищ Бузулук был рассеян и невнимателен и ударил ногой трубу. В ответ труба от удара лопнула и обожгла его кипятком, что мы и подтверждаем.

Зав баней». Подпись.

– Вот, Толя, – говорит Олег, – таким обрезом ты видишь, что я болен? Видишь. Я – член профсоюза. Ты – профбосс. Ты должен мне дать три рубля на посещение? Должен.

Олег зовёт к себе Молчанова:

– Живей, сюда, небоскрёб твою мать! Садись!

Валька садится рядом с Олегом.

Бузулук диктует ему текст прошения:

В местком ТАСС

Профбюро ГРСИ просит выделить на посещение заболевшего литсотрудника РПЭИ О.Бузулука 3 (три) рубля.

Председатель профбюро ГРСИ

В. Серов

Молчанов просит меня подписать.

Я подписываю и думаю, что же дальше.

А дальше Аккуратова подняла хай:

– Олег! Ты зачем приставал к трубе? Избиение трубы выйдет тебе боком! Да вы что? Совсем офонарели? Вы Сана ещё под один выговор подведёте! Как не стыдно!

Молчанов кисло поморщился:

– А ты не слышала… Не слушай.

6 марта

Прошло женское торжественное собрание.

В уборной светопреставление.

Терентьев в недоумении:

– Женское поголовье, пользуясь случаем, варварски аннексировало у нас целый туалетный отсек. Нам осталось единственное отделение на шестьдесят стволов. Как терпеть такое узурпаторство? Ка-ак?!

20 марта
В чёрном углу

Вернулся из отпуска Медведев.

Помрачнели все в нашей комнате.

Особенно мрачен этот тип в своём тёмном углу.

Жутковато.

Сухой дохля киснет в чёрном углу.

Из темноты ему видней, что делаем на свету мы, низы. Придирается ко всякому пустяку.

Вот принесли на разметку материал Рогинского. Я правил.

– Здесь не хватает слова будет. Что это за правка? «Отправил институт чертежи на завод». А об установке говорится в настоящем времени.

– Доходчивей так.

– Надо править, чтоб не слишком было доходчиво. Соберу летучку. Просто будем ругаться.

– Будем.

Через полчаса летучка.

Медведев выпевает:

– Плохо ведём книгу учёта. Не сидим на месте. Правим плохо. Особенно Санжаровский.

Я молчу. Мысленно прокручиваю свою будущую речь: «Очень жаль, что вы разучились говорить. Вы хрипите. Жёлчь, ненависть. Что это за метода?»

Выговорившись, он вопрошает:

– Ну, кто будет? Кто? Кто хочет сказать?

Молчат.

– Тогда можно и кончать.

Вечно кричащий глухой Лисин съехидничал:

– У нас очень шумно.

И снова тишина.

Иванов:

– Вы знаете, за что ругали Молчанова на планёрке?

– Молодой, а тон не тот взял. За это, – пояснил Медведев.

И снова тишь. Так молча и разошлись.

25 марта
Актив

На шестом этаже идёт собрание актива.

Медведев, Новиков, Бузулук там.

Кот из избы – мышки пляшут лезгинку с ножами в зубах.

Татьяна ощеривается.

– Посмотри, – тычет в открытый рот. – Вставили! Теперь я могу укусить не условно, а натурально! – И залилась по-собачьи: – Ав-ав-ав! Ав-ав-ав!!!

Артёмов и Лисин стали вспоминать прошлое.

– В войну я был корреспондентом ТАССа в Свердловске, – грустно улыбается Иван Палыч. – На «Уралмаше» сделали какое-то доброе дело. Собрали печать. Дали мне три удп (ударный дополнительный паёк). Я почему-то называл его – умрёшь днём позже. Ну… Рассказали нам о делах. Устроили ужин. Все бросились пить. Чтоб не спиться и не забыть передать материал в Москву, я отправил информацию и вернулся. Пили всю ночь. Утром шлёпаем к директору: «Дай похмелиться». А он: «Вы хоть написали о том, ради чего мы вас звали?» Тут передают по радио известия. Читают мою заметку. Я поднял руку к брехаловке на стене: «А это что?» Он вызвал завхоза и приказал: «Остановите машину там какую, отдайте им весь спирт. Иначе их не выпроводишь!»

– А у меня, – хвалится Лисин, – есть фотография: я читаю заметку Хрущу. Апрель пятьдесят шестого. Лондон. Я молоденький… Корреспондент ТАСС… Сопровождал Хрущёва в поездке по Англии. Никто из журналистской братии не решается подойти к вождю. А я махнул на все условности. Написал очередной отчёт и подошёл: «Никита Сергеевич, разрешите прочитать заметку для ТАСС». – «Читай». Читаю. А он приговаривает: «Ничего… Ничего… Правильно всё!»

– А я был с ним в Калиновке, – вздыхает Иван Павлович. – Нам сказали, что завтра рано уедем. Вечером я побрился. Утром вышел из вагона. А рань. Июль. Солнце. Навстречу Хрущёв. Поднял руку: «Здравствуйте, пресса! Ну как спалось?» – «Хорошо, Никита Сергеевич!» – «Ну и хорошо!» Смотрю, а у него за спиной летят Воронов, Подгорный. Брюки на бегу застёгивают. Проспали!.. Написал я отчёт. Но в конторе меня так отредактировали!.. Расхвалили то, что он ругал. Пришли на самолёте газеты. Я взял «Советскую Россию», глянул по диагонали свой материал и стал заикаться. Хрущёв, Воронов набросились на «Правду». Ребята из «Правды» успокаивают: «Не волнуйся. Кроме «Правды» они ничего не будут читать». Так и есть. Прочли и поехали. А я всё думал. Прочтёт вот и заорёт: «Какой мудак в ТАССе послал вас сюда?!» Он же темпераментный был. Как-то на выставке тракторов кто-то из сельхозбоссов спросил: «Никита Сергеевич, какой трактор запускать в серию?» Мне Хрущёв и говорит: «Вы слыхали? Один трактор хорош на мягкой почве, другой – на твёрдой. Это всякий идиот знает, а он меня спрашивает!»

26 марта
Малый эшафот

Меня кликнули на малый эшафот. На планёрку.

Едва я переступил порожек, Беляев мне гахнул:

– Ты неквалифицированный журналист!

– То есть?

– Ты неаккуратно выправил заметку Сошина из Куйбышева. Столько помарок, столько грязи…

– Вы путаете журналистику с каллиграфией.

– За такую грязь… Это ж хулиганство, за которое пять суток не дают. А я бы в морду дал!

– Кулаки приберегите своим деткам.

– Иша какой вумнявый! Вся рота в ногу, а один фельдфебель не в ногу. Возьми оригинал!

Я делаю вид, что ничего не слышу, и ухожу.

28 марта, суббота

Утро. Солнце.

Подрезая топором снег – его горы! – бегу ломать дом за железнодорожной линией. Там, у озерка, уже переселили народ в новые дома. Пустующие гнилые недоскрёбы разбирают кому не лень.

Мне не лень.

Надо надёргать добра на террасу.

Навстречу идёт мама с дочкой:

– С вами встречаться опасно… Топор…

– Да я хороший! И топор у меня хороший.

Руки изорвал в кровь, но набрал себе целую машину на террасу.

За пятёрку перевёз один малый.

31 марта
Дунуть за визой на кубу?

Ко Дню геолога – 5 апреля – подготовил беседу с министром геологии Сидоренко.

Медведев целую неделю мариновал статью.

Наконец беседу подписал и Колесов, убрав мою фамилию.

Я дал искру.

Круто в обиде вспылил.

Да делать нечего, лечу в министерство за визой Сидоренки.

И тут облом.

Сидоренко на Кубе. Дунуть за визой на Кубу? Могут не пустить.

Помощник министра Федорчук:

– Пусть ваше начальство позвонит первому заму Евсеенке. Он завизирует.

На мой звонок Медведев пальнул:

– Что, мы пеньки?! Ты корреспондент. Действуй!

У Евсеенки я только и разжился советом:

– Ждём третье число, когда прилетит Сидоренко.

Федорчук добавил:

– Я всегда ценил ТАСС. Я возьму материал в аэропорт и дам министру прочитать.

– Надо как-то выплясываться. Ведь этот материал ждут 9700 газет страны!

– И дождутся! – стукнул Федорчук по столу. – Будь спокоен.

На ватных ногах ввалился я в редакцию.

Бузулук в недоумении раскинул руки:

– Что это ты чешешь плешь? Племенную мандавошку разводишь?

– Разведёшь тут… Медведев целую неделю зря продержал материал… И вот…

– Лови в аэропорту Сидоренку. Выколачивай визу у самого трапа! Только таким обрезом! Именно. Обрезом!

1 апреля

Сегодня день рождения бывшей тёщи.

РАЗБОРКА

Профбюро.

Серов мне:

– Разбираем на запчасти тебя, дорогуша. Машинистки написали докладную…

– Слушай! Не много ли на одни мои хрупкие плечи? Два дня назад Беляев выполоскал на планёрке меня за неаккуратную правку. Теперь ты лезешь с головомойкой…

– А что делать? Заявление машинисток свято: грубоват, говорит, что срочный материал, а материал несрочный.

– Да шелуху они несут!¹⁶⁸

Хмыкнул Калистратов:

– Не может быть дыма без огня. Ты виноват. И вот ещё записка Денисовича. Жалуется, что ты медленно редактируешь материалы на выпуске, а потому, предлагает он, тебе нельзя доверять дежурство на выпуске.

– Брехня! Я с ним дежурил, и он мне в лицо пел дифирамбы. С чего это он вдруг сменил репертуар? С чьей-то подсказки?

Серов, кивнув на меня, спрашивает Калистратова:

– Как он? Вы ж вместе работаете.

Сева деловито поправил на носу тёмные очки и погнал ботву:

– Такое впечатление, что Толю убедить нельзя. Не принимает критику. Вспыльчив. Отпросится на тридцать минут, а придёт через три часа.

«Нечаянно» заглянул в комнату Медведев и назад. Серов:

– Александр Иванович! Зайдите. Что вы скажете о Санжаровском?

– Ничего хорошего. После него приходится чистить. Упрямистый. Неужели не поймёт, что плетью обуха не перешибёт? Если хочешь работать – делай то, что говорят.

Снова Серов:

– Александр Иванович! Вы заметили, исправляется ли он после ваших замечаний? Есть сдвиги?

Медведев мнётся:

– Есть. Но небольшие. Ух и упрямка!

Да-а… Централизованная целенаправленная травля? Колесов душит меня чужими потными дрожащими руками? Вот вам подтверждение. Сегодняшний первоапрельский спектакль.

Серов мне:

– Что скажешь в своё оправдание?

– Что говорить…. Буду работать, как требуют…

Василевская, спохватившись:

– Профвзносы не собирает!

– Даю слово. 17 апреля все соберу. Я сказал громко и чётко.

После бюро я сказал Серову в коридоре:

– Скажи, неужели Денисович сам принёс тебе поклёп? Принёс и положил безо всякой чужой подтравки?

– Принёс и положил.

– Ты лихорадочно вёл протокол. Тут без протокола. Ты не забыл записать, что я хороший? Ведь Медведев сам сказал, что корм в коня. Я ж исправляюсь под клыками критики. Люблю критику. Не могу без неё. Дотягивай меня до уровня передовых!

Дома Соколиха рассказала мне анекдот:

– Поженились молодые. Первая брачная ночь. Легли. Провалилась сетка кровати до пола. И сказал свёкор молодой жене:

– Вы что-то небожеское сделали.

– Конечно, сделали. Он у вас такой слонище!

3 апреля
Виза у трапа

Я почти не спал.

В шесть встал. В восемь был уже в конторе.

Звоню в Шереметьево.

Рейс из Гаваны перенесён на завтра.

Вот тебе и виза министра у трапа!

Молчанов:

– У тебя сегодня день визы. Не забыл?

– Да не забыл… Министр испугался ответственности за визу и остался в Гаване. На сутки взял кубинское подданство.

Я забираю материал у Федорчука и к Евсеенко:

– Жду вашего меча.

– Это с помощником решайте.

– Нет. Свет клином не сошёлся на Сидоренке. Надо делать беседу с другим человеком. Желательно с вами.

– Ладно.

Он прочёл материал и сказал:

– Хреновый. Даже «Пионерке» стыдно давать.

– Но давать что-то надо. Праздник!.. День… Такой…

– Хорошо. Я вызову Данилевича. За два часа переделает.

– Ну и я с ним. Деваться некуда.

Мы с Данилевичем на ключ заперлись в его кабинете.

Ровно через два часа, в тринадцать, мы были у Евсеенки.

Читает он материал и мурлычет:

– Выбросишь – не ошибёшься… Никогда не ошибёшься, когда говоришь директивами. Тэ-экс… Прочёл. Что вам надо от меня?

– Ваш автограф.

Он подписывает и морщится:

– Всё равно хреново, но не так уже.

В конторе на меня смотрят как на героя дня. Виза! И чья!

В синей папке с беседой случайно оказались выступление Сидоренки на торжественном собрании и доклад первого зама.

Я отвёз эту папку назад, поплакался в жилетку секретарю коллегии Лаврову:

– А всё же Федорчук неприятный тип. Откуда он?

– О-о!.. Всю жизнь он был кагэбэшником. Ловил и к стенке ставил золотоворов. Кагэбэ его испортило. Сидоренко встретил его где-то на прииске, где золото рыли в горах, и взял. Мужик ещё тот! Повышенной прооходимости!

– Это я заметил. Он хотел забрать мой материал. Сказал мне: «Вы не справились с заданием. Плохо написали. Вот напишу я, завизирует министр, а вы дадите. В противном случае ничего не дадим». Я ему: «Материал читал первый зам. Дал добро». – «Я доложу министру, что отдельные члены коллегии недобросовестно относятся к своим обязанностям. Он ему даст добро! Всё у вас не то».

– Он тут отколол номер! Всё министерство сообща готовило доклад министру на торжественном собрании. А он тайком, подпольно готовил свой доклад. План Федюни: общий доклад забрить, а свой подсунуть министру. Узнал Евсеенко. Вызвал к себе Федю, выматерил – выскочил от Евсенки Федяшка синий. Шёлковый стал. Типяра ещё тот…

19 апреля, воскресенье
Живи!

Кусково. «Русский Версаль».

Рассветная аллея, пятьдесят шесть…

Кусково рушат.

Скоро здесь радостно зашумит молодой парк.

А пока тут колобродила озорная жизнь.

А пока здесь ещё вечно хмурился ветхий бревенчатый домок, в котором я без малого за восемьсот рублей купил пенал. Два на восемь. Не сантиметров. А всё же метров.

С печным отоплением.

Случалось, в сильные морозы я ложился одетым, стянув уши шапки под подбородком тесёмкой.

Утром я умывался толстой пластиной льда, за ночь нарастала в ведре. Ведро с питьевой водой стояло у двери на табуретке.

Трёшь, трёшь лицо ледышкой, возьмёшь слегка подзавтракаешь. Погрызёшь ледышку и аллюром на службу.

И всё равно мило мне моё дупло.

Совсем не то что раньше…

Пеналу своему я радовался.

Перекрутил кое-как последнюю зиму и задумайся. Надо кое-что довести до ума в моей норке.

А то старуха хозяйка, большая древняя баловница, ни дня не работавшая нигде и даже не имевшая своей трудовой книжки – жила на иждивении мужа – и так не раз кидала мне в шутку:

– Толя! Это не дело, что ты шпионом пробираешься в свой пенал через мою комнату. Вход через перёд хозяйки! Нехорошо-с. Руби себе отдельную дверь в свою Европу!

Вход через чужую комнату – это не дело. Надо вставить свою отдельную дверь!

У меня было два окна и в одно я взялся врезать дверь.

Вынул оконный проём и ржавой ножовкой, отыскавшейся на чердаке у хозяйки, я стал резать брёвна в стене, лежали ниже окна. Брёвна дулись толсто, а ножовочка-коротышка была всего в две четверти, и она, когда я пилюкал, даже не высовывала своего горячего носа из бревна.

Пилил я, пилил и вдруг бах! – просвистел мимо чурбачок, чиркнув меня по верху уха.

Я огляделся и обомлел.

Чурбачок этот был куском бревна, который лежал в верхнем венце над окном.

Видимо, бревно было коротковато, его нарастили этим куском. За долгие годы притёрся он, лежал тихо и даже не подал голоса, когда я убрал проём.

И вот – ахнул!

Всего в сантиметре каком стоймя прожёг мимо моей головы.

Этот сантиметр и спас меня. Не будь его, чурбак тюкнул бы меня по копилке.¹⁶⁹ А это уже чревато… Навсегда бы припечатал к будущему порожку. Я не успел испугаться. Сейчас смотрю на него и меня одевает страх. Я цепенею. Молча беру три кусочка сахара и передаю хозяйке:

– Отнесите вашему пёсику Байкалу. Пусть скушает на помин было не усопшей моей души.

Меня не отпускает мысль, каким чудом я уцелел. Почему чурбачок не угодил в меня? Почему промазал? Почему не стукнул?

Ну что ж гадать? Стукнул не стукнул…

Раз расхотел стукать, надо тянуть жизнь дальше.

Живи, панове!

20 апреля
Хулиганистый чурбачок

Взял отгул за прогул на выпуске. Вожусь с дверью.

Со стула вправляю хулиганистый чурбачок над дверью. Он вроде вошёл на своё место. Да я не устоял, рухнул со стула. Зацепился за гвоздь в стене. Разодрал ладонь. Плеснул йода и в медпункт.

– Где работаете?

– В ТАССе.

– Это где же?

Медсестра трудно записывает под мою диктовку по аршинной буковке:

– Т… А… С…

Я в нетерпении:

– Добавьте ещё одну С. Больше не будет.

Вернулся в бинтах.

Снова лезу на стул и снова падаю.

Падая, хотел удержаться за бревно в стене. Конечно, не удержался. Только сильно саданул ладонью по бревну и кровь полилась сквозь толщу ваты и бинтов. От боли мне хочется пи́сать. Холодно в животе и жарко в голове.

Да-а… Странно, Анна Ивановна. Чай пила, а живот холодный.

Отключили свет. Соколинка пожарила на керосинке мне сала и принесла пива:

– Пей! Не упирайся! А то услышит!

И кивает на стену, за которой наверняка надставила уши топориком бдительная Кэтрин, она же баба Катя.

Я поел и уснул.

21 Апреля

Идти на работу.

Лестницы пока нет.

Первый раз выпрыгнул в свою дверь-окно. Героем смотрю на торжественно окружающий меня мир.

Соколинка подобострастно:

– Соседи тебя хвалят. Молодец! Всё сам!

– Я и девок сам. Не зову на помощь. Универсалище!

В конторе тихо. Как в мавзолее.

Идёт столетнее заседание. Из конференц-зала выходить нельзя. На стене приказ

21, 22 апреля всем сотрудникам ГРСИ, не работающим в Кремле и на главном выпуске, прибыть в редакции к 9.00 и находиться на своих рабочих местах. Выполнение неоперативных заданий, связанных с выходом из здания ТАСС, запрещается.

Сидим. Обхватили пустые столы руками. Не отдадим исторические завоевания Ильича!

Вот и подарок к столетию Ленина.

В 10.00, за десять минут до торжества, в Кремле была коллегия и Лапина кинули на радио.

У нас сменился папа.

Теперь надо любить Замятина. Он заведовал в МИДе отделом печати.

Артёмов кисло:

– А наш новый генеральный – дярёвня! Митрофанович! Так только в деревне могут назвать.

– Теперь, – скребёт Медведев темечко, – и титулы изменит. Заведующие редакциями станут послами, редакторы – посланниками, редакторы в командировке – временными поверенными.

Медведев засиял.

Поглаживает ленинскую медальку на груди:

– Наверху баба из райкома вручала. Сказала: «Ленинскую премию можно когда хочешь получить. Только постарайся. А ленинскую медаль не получишь!»

Влетел малый из спортредакции и к нашему расписанию.

Медведев, поглаживая ленинскую медалишку на груди, с ядовитой усмешкой цедит:

– Это расписание для шпионов. Оно старое. Вот попадёт к нам шпион – введём в заблуждение.

Бузулук воет стих:

– Я видел, как ветер кобылу свалил…

Дальше дело застопорилось.

Он морщится и кричит входившему Молчанову:

– Нахапетов! Сюда!

Он называет Молчанова Нахапетовым.¹⁷⁰ Внешне они похожи слегка.

Валька подходит ближе, и Олег начитывает ему своё горячее свеженькое творение:

 
– Приходите, тётя Лошадь,
Нашу Лену покачать.
 

22 апреля

Утром вышел из метро на «Площади Революции».

Никуда не пропускают.

Сую мильту под нос тассовское удостоверение и бегу через Зимний сад в мастерскую. Мне надо по пути на работу взять в мастерской башмак из ремонта.

В конторе тихо. Пришибленно.

С постной миной на лице Артёмов информирует Медведева:

– Александр Иванович, сегодня ленинский субботник.

– Какой?

– Будет случка слонов. Надо яйца заносить.

И Артёмов наклоняется вбок, выставив руки вперёд, будто что тяжёлое подаёт и заносит вправо.

23 апреля

Бузулук вздыхает глубоко, глядя на Калистратова:

– Эх, Сьева, Сьева… Приходит сегодня чёрная из науки Маркелова и говорит себе на уме Фадеичеву: «Посоветуйте, давать или не давать?» Фадеичев, краснея: «Ну… Смотрите сами…»

Медведев готовно:

– Нам всё равно давать. Только где и кому.

Бузулук уходит и скоро возвращается. Оказывается, он был в машбюро. Щёлкнул пальцем по листку, подавая его Калистратову:

– Опять нету выходных данных! Ну машинисточки! И когда эта …лядь научится правильно оформлять?

Сева тускло спрашивает:

– А почему они у тебя, господин Бузульюк, стишатами говорят?

24 апреля

Вышла после хворобы Аккуратова и с лаем ну накинулась на всю редакцию:

– Все вы сволочи! Гады! Не пришли меня навестить! А если б скочепыжилась?¹⁷¹

– Если бы…

25 апреля

Прочёл пленительную повесть Василия Белова «Привычное дело».

Это Пасха для души!

27 апреля
Ух и молодцы!

Избыв дня. Вечер.

С вёдрами стою в очереди у колонки за водой.

Подходит баба Катя. Глазки просительно бегают:

– Толя, а Толя, идь подмоги… Кого ни попрошу – проскакивают тиграми мимо. Нековда! А мы без ниха. Ты, знаю, не откажешь. Подможешь…

– Что у вас?

– Ступай за мной.

Я вёдра в сторонку и плетусь за нею.

Перетащили диван из её комнаты в сарай.

Старуха безумно рада.

Уже в ночи тешу под окном бревно.

Она принесла ведро воды. Поставила и стоит. И будет стоять. Ничего ей не будет.

Смотрит. Вздыхает:

– Ни одна стервь не прибежала подмогти, – жалобится тихо. – А мы с тобой… Ух ну и молодцы! Перетащили! Дома мне нехорошо. Из-за одной стенки голоса, из-за другой… Мешают спать. Да и душновато в доме. На подбеге вот и лето с жарой под ручку… А там, в сарайке, мне рай. Спокойнушко. Никаких голосов. Там при мне будет одна кошка. Скоро она подсыпет мне на коврик в сарае котят. Будем одним тихим ёбчеством жить!.. А тебе одному не скучно? Чего девку выпроводил?

– Ну а как быть, тёть Кать? Я не знаю её. Навязывается… Да старая она…

– Старую не надь! Ежле какая путная – бери без дитёнка, однарку. А так… Самолучшее… Ищи толь молодых лет, под восемнадцать. А ежле старше – гони! Так им и говори, что тебе так тётя Катя велит.

– Хорошо… Я так и буду говорить.

28 апреля

– В горах Франции, – трясёт тассовским вестником Артёмов, – на один квадратный метр приходится 12 микробов, на Елисейских полях – один миллион, в большом магазине – четыре миллиона. Одна легковая машина съедает много чистого воздуха.

– Всех частников машинных – к ногтю! – кидает клич Медведев.

– Начнём с предводителя крестьян и по совместительству заведующего сельской редакцией Бори Бажанова! – предлагает Бузулук.

– Открутить колесо с его цыганского броневичка!¹⁷² – бросает Медведев.

– Да, трудно быть частником, – прилипает к разговору Новиков. – Вот мой знакомый в Марьиной роще купил машину. Алкаш сосед давит ультиматумом: «Плати нам за машину». – «Да пошли вы…». – «Хорошо!» Разбили фару – вставил. Разбили смотровое стекло – вставил. С двенадцатого этажа бросили в газете три кирпича. Проломили крышу. И стал он пьянчугам платить. Хотите выпить? Вот вам два рубля… И всё стало хорошо. Свои градусники¹⁷³ стали охранять его машину от «чужих» бухариков.

30 апреля
Основание

Калистратов говорит по телефону с какой-то женщиной. Прикрыл трубку ладошкой, думает вслух:

– Мда-с… Крепкий зад – это ещё не основание для крепких взаимоотношений… – И в трубку: – Я надел пальто. К вечеру обещали дождь и похолодание. Видишь, погода не шепчет… Так что, может, отложим рандеву?..

Артёмов:

– А собрание будет?

– В четыре! – откликается Медведев. – Я буду вас поздравлять.

Аккуратова ему подхалимовато:

– А мы не обидимся, если вы поздравите нас досрочно.

Медведев щитком вскинул бледную сухую ладошку:

– Досрочно нельзя!

Пришёл наш пенсионер Лисин и всем выговор:

– Вы забыли меня. Я сам о себе напомнил. Если гора не идёт к Магомету, то Магомет идёт к горе.

Бузулук его уточняет:

– Если гора не идёт к Магомету, то Магомет свернёт ей шею!

– Ну как? – усмехается Лисин. – Новое начальство вас ещё не пощипало?

– А что мы? Цыплята в табаке? – отвечает Бузулук и поворачивается к Артёмову:

– Иван Павлович! Когда мы сразимся в шах и мат?

Аккуратова тянет своё:

– Александр Иванович, у меня ум раскорячился. Ну, может, по случаю праздника отпустите нас пораньше?

Медведев на вздохе:

– Так и стремитесь подорвать устои дисциплины.

Аккуратова уныло:

– Смотрите. И солнышко прорезалось. Вышло на волю из-за туч. А вы нас держите.

В четыре началось собрание. Обычная предпраздничная болтовня. Мне невмоготу сидеть слушать. Выхожу.

В коридоре у меня спрашивают:

– Что там, в вашей комнате?

– Раздают благодарности через повешение.

Другим отвечаю короче:

– Идёт торжественная линейка.

И после собрания Медведев не отпускает истомившуюся от безделья Аккуратову.

Она канючит:

– Может, отпустите единственную женщину в вашей редакции?

– Сейчас.

17.46.

Уже целую лишнюю минуту сидим!

Пеструхин, я и Бузулук прилежно уткнулись в бумаги. Медведев доволен, что мы всё не уходим.

Наконец, он бормочет:

– Ну… Можно и по юртам. Счастливо праздник встретить… Чтоб голова не болела.

Пеструхин:

– Нам если по полбочке… Не будет болеть.

Звонит Бузулуку жена:

– Дают красную икру. Очередь в три раза обмотала магазин. Стоять?

– Не стоять!

1 Мая
Как гналась за мной злая лестница

Кусково ещё спит. Рань.

А я уже тюкаю молотком на своей веранде. Кладу последние половые доски.

Строю-с дорогую вер-р-рандео!

Моё Кусково спешно рушили.

Кругом прело полно уже покинутых домов и я быстренько натаскал оттуда досок, дверей, брёвен, старой жести для крыши. За апрельские вечера и выходные я слепёхал себе веранду. Какую красотищу залобанил!

Летом вокруг всё зацветёт. Фазенда! Под окном я посажу подсолнухи, фасоль и несколько корней огурцов.

И это ещё не всё моё богатство. Ещё были подобранная бездомная собачка с красным бантом на груди да отражённый в моём окошке чужой сад.

И вот положена последняя доска.

Пол готов!

Он у меня на столбиках высотой так с метр.

Под верандейкой я расквартируют дрова.

Но как входить? Нужна лестница ступенек в десять.

Самому её лепить – штука чумная.

Не проще ли раздобыть где в заброшенном старом вигваме?

Поблизости такой лестницы не попадалось и я побрёл на ту сторону железной дороги.

У дома без окон и без дверей на берегу пруда я наскочил на то, что искал.

Бросовой электропроводкой подхватил за скобу почти новёхонькую лестницу и, сунув топор за пояс, поволок.

Экую махину через бесчисленные пути не протаранить, я и попри свою ненаглядку на мост.

Как по ступенькам встащил на самый верх и не скажу.

Пот лился по всем моим желобкам.

По мосту красиво прожёг.

И остался самый пустяк. Спуститься с моста.

Потянул я по ступенькам вниз, и моя тушистая госпожа Лестница покорно и легко пошла за мной.

Вначале она медленно плыла, но потом вдруг взбесилась и полетела на меня.

Что делать?

Громокипящая громада чертоломит за мной во всю ширь мостовых ступенек. В сторону не стригануть. Но и пластаться впереди всё быстрей бегущей за тобой махины нет сил.

Я до сих пор не знаю, как она не настигла меня на мосту и не срезала с ног.

Уже на земле, сам не свой, подошёл я к своей буйной Лестнице и говорю:

– Милая! Ты что, спятила? Ты чего за мной гналась? Ты ж могла меня раздавить! И думаешь, тебе от этого было б лучше? Чужие люди тебя б раскроили топориками и сгорела б ты в печи. А при мне ты ещё поживёшь. Тебе у меня понравится. Вот увидишь. Ну, пошли домой…

Притащил я её.

Тут же скобами прихватил к своей веранде.

А ну ещё убежит, если отложу на потом. А теперь, когда прихвачена толстенными скобами, от меня ей не улизнуть.

Я ещё и снизу вбил в землю по штырю, чтоб её сдерживали.

– Ну, – смахиваю пот со лба, – нравится тебе, госпожа Лестница, у нас? Молчишь? Сказать нечего? Там ты, у пруда, кисла под открытым небом. Дождь, снег – твои. Невозможное солнце – твоё. А тут тебе рай. Над тобой крыша крыльца. И соседи какие у тебя. С одной стороны огромнющий куст цветущих роз, по другую сторону будет живой подсолнух в цвету… Вон там, чуть поодаль, видишь, будет цвести картошка, по забору будет виться фасоль, огурцы побежат по плетню… Раньше там гнила помойка. Со всего дома несли. А я возьми и разбей тут огородишко! Соседи какие у тебя… Красота всюду теперь какая! Любуйся… Всё равно, милушка, молчишь… Ну, я и сам не люблю байду разводить.¹⁷⁴ Спасибо, что на мосту не нагнала… Мы с тобой мирком да ладком ещё не один годок уживём!

2 мая
Верандео

И снова продолжение пляски на верандео.

Где что подчистить, где что подогнать… Да мало ль радостных хлопот у подновлённого своего дупла?

Под окном разлился огромный куст шиповника.

Соколинка говорит:

– Если мешает… Сруби!

– Шиповник в цвету мне никогда не мешал.

Мы потуже собрали куст, стянули старой бельевой верёвкой. На флоксы – они на полпальчика торчат из земли – поставили перевёрнутые банки. Чтоб никто не наступил.

Баба Катя выпустила из закутка своих двух поросят погулять по солнышку. Пощипали они немного травки и ну по Катиной делянке лихо носиться, весело похрюкивая друг на дружку.

Бабка не надышится на них.

Пёс Байкал вылетел из своей конуры и вдоль соседнего забора носится за ними с диким лаем.

– Ну чего ты, Байкалушка? – лаской успокаивает его бабка. – Иди в свою каюту, – ткнула пальцем на конуру. – Иди. Не шуми. И на мальчишек, – улыбнулась проносящимся мимо поросятам, – не серчай. Они у меня лихачи! Вишь, как носются! Хоть милицию вызывай, чтоб свистела им за завышку скоростёв!

Пёс не унимается.

– Байкалушка! Кончай эту злую припевку! А то, – она положила руки на подпояску на животе, – горячих насыпаю! Целый возок!

Напоминание о ремне производит на Байкала впечатление.

Он как-то срезанно авкнул и стих.

– Ну! Вот и молодец! Не серчай на моих ребяток. Они травки покушают, косточки расправют и пойдут к себе баюшки…

Пёс удивлённо уставился на бабку.

– Ты не всё понял? Иль тебе не в понятку, чего они хрюкают? Так они это так смеются! И боль ничего! И не над тобой смеются. А так, промежду собойкой. Играются!

Пёс зевнул и лёг, положил голову на лапы.

Тут поросята, разом оттолкнув носами калитку, побежали к дороге.

– Эй! – кричит им вдогонку бабка. – Вы куда-а? Там машины!

Как ни странно беглецы остановились. Будто задумались: и в самом деле, куда мы летим?

Бабка подошла к большенькому, почесала бок, и он готовно опрокинулся, будто подкошенный. Бабка скребёт ему живот и что-то ласковое говорит, а он тихонько хрюкает и выворачивается весь, подымает живот всё выше, выше. Вот лежит он уже на спине, упираясь ногами в небо.

– Нравится? – улыбается ему бабка и продевает под него бечёвку. Он не чует подвоха и в ответ лишь легонько похрюкивает. Бабка потуже стягивает верёвку, взваливает поросёнка на спину и тащит назад. Сделала шага три и ушастик выскользнул из неплотного кольца бечёвки, побежал к закутку.

Бабка сияет. Роняет ему вослед:

– Ничегошко… Живой…

Я с улыбкой наблюдал за милой идиллией. Бабка это заметила и, проходя мимо, спросила:

– Как дела, Толя? Идут?

– Куда ж они денутся? Что им делать? Идут… Вчера из дома получил посылку. Прислали яйца и кусок сала. Заходите как-нибудь. Угощу.

– Тут меня упрашивать не надо…

Она услышала шаги. Повернулась.

Соколинка несла завтрак Байкалу, и баба Катя сказала ей:

– Мань! Ну когда мы с тобой женим нашего Антолика?

– Это вопрос с задачей…

– И с большой! Ты, – говорит мне баба Катя, – всё ищешь запечатанных.¹⁷⁵ А их тольке в таких и найдёшь, как я. Вот на днях была у врача. Он ясно мне сказал, что всё моё всё при мне. В полной сохранности. Никому чужому ни грамма не дадено. Всё при мне! А у молодых этого добра незнамо. Да и где этих целинок наберёшься для вашего брата?

– А всё мужики виноваты! – шумнула Соколинка. – Норовят перепортить всех девок и невинность в дом привесть.

– А где её взять? – разводит руками баба Катя. – Горбатый вопрос.

3 мая, воскресенье

Сегодня двадцать семь тепла. Впервые в этот день за девяносто лет.

Я лажу крышу и пою:

 
– Если к другому махнула невеста, –
Значит, мне крепко, друзья, повезло!
 

Раз десять пропел.

Потом сменил пластинку:

 
– Из-под дуба, из-под вяза
Вышли трое и Наташа! Айя-я-я… Айя-я-я…
 

4 мая
Персональный гимн

За праздник я так наломался на веранде…

Все костоньки плачут.

Работа. Заметок нет. Чем заняться?

Что вижу, что слышу под интерес – всё тащу в дневник.

По временам мелькает перед носом белая поддёвка – Аккуратова садится, приподымая платье. Уж лучше бы вовсе не видеть эту каравеллу Колумба с кормой¹⁷⁶ шире клумбы!

Медведев читает её заметку и выговаривает:

– Не «Началось сооружение», а «Начато сооружение». Так надо.

– Всё закавыка в -лось. Люди ведь строят! – вскакивает Татьяна. – Я всегда правлю: «не началось», а «начали».

Владимиру Ильичу тоже, глядя на начальство, хочется ввязаться в дискуссию:

– Разве можно сказать «Изготовили 100 тонн стали»? Изготовить можно машину, а сталь плавят.

Бузулук звонит на междугородную телефонную станцию:

– Девочки! С послепраздничком вас! Как нам вытащить на редакцию Кривой Рог?

– Какой лисий голос! – восхищается Артёмов.

Я выстриг из липецкой газеты за 22 апреля на всю страницу две красные строки:

 
Ты всегда с нами,
Наш дорогой Ильич!
 

Вырезку отдал нашему Ильичу со словами:

– Это о тебе персональный гимн.

Он лишь довольно хмыкнул.

Бузулук:

– Ну, я понёс заметку Лю Сяо Ци (Люсе Ермаковой на выпуск Б).

Люся пришла с Олегом и спрашивает:

– Где ваш вождь и слегка учитель Новиков? У него моя зарплата.

– Неужели вам, – усмехается Медведев, – почти главному выпускающему, нужны деньги?

Ермакова полуобиженно:

– Зачем так жестоко смеяться? Надо мной уже смеялась.

– Кто?

– Общественность.

– Когда?

– Намедни.

– А у нас Калистратов пропал. Три дня не работал до праздника. Нет его и сегодня. Говорили, что в подмоге у Смирновой. Спросил её. Отвечает: «Никакого Калистратова у меня нет».

Бузулук горько вздыхает:

– Что вы хотите взять с лодыря необученного?

– Его учить дороже обойдётся, – уверяет Медведев. – Такого работника надо уволить.

Артёмов уходит и предупреждает:

– Если позвонит Брежнев или кто из политбюро – я буду через час.

5 мая, День печати

Аккуратова отправила в Донецк Герценову письмо-заявку подготовить к 9 Мая материал.

Медведев закрутил носом:

– Надо писать Доманову. Герасимов там рядовой.

– Александр Иванович! Но у него такой начальственный бас!

Входит уже подвыпивший Артёмов:

– Мне от Брежнева не звонили? И от Колесова нет?

Я ответил:

– Бузулук вас спрашивал.

– Не тот уровень!

– Зато он обыгрывает вас в шахматы!

– Это недавно он начал.

Медведев воодушевлённо:

– Сказывается работа по-новому! Как стал Бузулук литсотрудником, стал больше бывать в редакции, стал больше уделять внимания шахматам. Это он решил подорвать мой авторитет.

– Зато я обыгрываю Иванова! – похвалился Артёмов. – Он хорошо играет, но не думает.

– Как Петросян! – уточнил Медведев.

Артёмов скребёт затылок:

– Прочитал ли Колёскин мой военный материал?

– Кстати. А какой он специалист? – спросил Медведев. – Кто он быль в войну?

– Радист.

Медведев саркастически:

– Да он кроме своего ефрейтора никого не видел. Я в войну выше него был! В дивизионной газете гегемонил ответственным секретарём. Придёшь… Командир дивизии с тобой на равных. Я расскажу ему, что по радио передают. Я имел право слушать радио, а военные рядовые – нет! Вот поют сейчас песню про землянку. А в войну она была запрещена.

– Почему?

– Потому что «до смерти четыре шага». Какая пропаганда! Слюнявая песня!

– А как вы попали в армию?

– До войны я работал в Саратове в авиационном институте. Меня мобилизовали как политбойца.

6 мая
Недальновидный

Принесли разметку.

Медведев глянул в неё и зачесал там, где не чесалось:

– Ну и здорово мы вчера махнули. Только четыре заметки прошло. А сидели всемером. На нос пришлось по ползаметки! Ух и по-стахановски работнули мы в День печати!

Он кисло поморщился и уставился в окно.

Молчит.

Вздыхает.

– Не верится, что войне уже двадцать пять… Вспомнишь… На прожекторе – шесть девчушек лет по семнадцати. Командиром парень. Покомандуй… Решили… Чтобы не было действий, противоречащих уставу, женить. Тогда и станешь командовать. После Берлина – в Монголии. Дисциплина ползла по швам. Никто не хотел учиться. После обеда – в степь. Украли овцу. Зажарили… Зажали монголочку… Спирт… Пей не хочу! Весело… Недальновидный я был. Не записывал. А то б…

8 мая
Чем отличается Азербайджан от США?

Аккуратова по телефону:

– У меня на столе ералаш. Будто Мамай проскочил. А ты чего такой тоскливый накануне Победы? Жизнь трещину дала? Ну-ну… Ты ж для медиков безнадёжный черепник…

Она увидела, что вошёл непустой бакинский тассовец Васин, и закруглила разговор.

– С праздником вас Победы, миряне! – шумит Васин на весь околоток. – Разрешите по мусульманскому обычаю подарить вам бутылку азербайджанского вина «Мал»… Знаете, чем отличается Азербайджан от США? В США чёрные работают на белых, а в Азербайджане белые на чёрных. Ну я это так, для связки слов… А «Мал» по качеству не мал!

– Так в нём двадцать процентов сахара! – возражает Медведев. – Стакан потом не отмоешь.

Татьяна засерчала:

– Ну, знаете, Александр Иванович… Дарёному коню неприлично в зубы пялиться…

Татьяна хватает власть в свои руки:

– Олег! Бегом по редакциям! Ищи стаканы.

– Не могу встать со стула… Упарился. Дай отдышусь… Роман утром чуть свет разбудил обидным рёвом. Весь мокрый. Аж дымился… Я больше не лёг. Ездил в Матвеевское. Смотрел свою новую хату. Доволен… Радость придавила. Не встать… Нету моих сил…

– Ну, сиди. Копи силы для выпивки.

Татьяна сама понеслась по кабинетам и скоро вернулась с тремя стаканами. Для Медведева, для себя и Бузулука.

Медведев отказался пить.

– Ну выпейте хоть символически, – уговаривает Татьяна. – Просто чокнитесь!

– Ни под каким соусом я не пью!

– А ты, – поворачивается Танька ко мне, – иди ищи себе стакан. Я не пойду искать.

– А тебя никто и не посылает.

Она снова уходит.

Приносит новые стаканы. Во все наливает.

– Бери пей, – говорит мне.

– Я не пью, – тяну я свою линию.

– Страшен тот, кто не пьёт.

Я отбился:

– Лучше быть страшным, чем стакановцем.¹⁷⁷

9 Мая

Я заметил, что моя крыша над углом веранды протекает.

Ближе к вечеру поднялся. Переложил жесть.

Подполз к трубе. Она тёплая. Соколинка только что протопила.

Обнял трубу и кричу в неё дурашливо:

– Алё! Земляне! Откройте заслонку, я спущусь к вам. А не откроете… Останусь жить на крыше. Здесь так красиво!

Из-за соседнего двухэтажного барака солнца на земле уже нет.

А на тёплой крыше оно ещё греет меня.

Я свысока лёжа смотрю на прохожих и мне совсем не хочется спускаться на землю.

11 мая
«Сидит народ, внедряет нот»

Крючкотвор Медведев потряс листком, как звоночком, собирая к себе внимание всех:

– Тут один гений пишет: «Время не властно над подвигом». Разве это правильно сказано?

Все значительно молчат. Думают-с.

Первым откликается Калистратов:

– Неправильно. Надо: «Время не может стереть память о подвиге».

Бузулук:

– А я вякну не в струю. Зачем вы, Александр Иванович, запустили козла Дмитриева в наш огород? Всю ж нашу капусту слопал!

– Вам в назидание. Учитесь, как надо писать о реформе.

– А учиться у этого худенького, который боком еле впихивается в нашу дверь, нечему! О реформе в промышленности строгает этот горе-универсал из отдела науки! Едет в Свердловск в командировку… Разве мы не можем написать? Не-е… Вы уж, Александр Иванович, отстаивайте наши интересы!

– Делай своё как положено, а потом и говори! – прицыкнул Медведев.

– Да! – подхалимно подкрикнул в тон начальнику Кал(истратов). – Помалкивай. Сиди и то раскладывай, то собирай бумажки от нечего делать… Знаешь, как сказано? «Сидит народ, внедряя НОТ».¹⁷⁸ Внедряй!

13 мая

Артёмов поднимает на обзор всем свою ручку:

– Ею я заработал 2500 рублей. Золотая ручка!

Новиков в восхищении:

– Будь в ТАССе музей… Отдали б?

– Ещё чего, – хмыкнул Калистратов. – Да Аккуратова переплавит её на зубы!

Иван Палыч в грусти вспоминает:

– На девятнадцатом съезде партии продавали паркеровские ручки. Перо – золотое. По 450 рублей штука. Пальгунов¹⁷⁹ поблагодарил нашу бригаду, работавшую на съезде. Я как бы вскользь: «Надо бы материально отблагодарить». – «На что вы намекаете?» – «Ручки там паркеровские продают». – «Это стоящее дело». На том и разошлись. И вот идёт седьмой день съезда. Последний. Случай снова столкнул меня с Пальгуновым. Я и говорю: «Николай Григорьевич! Как насчёт паркеровских ручек?» Пальгунов опешил и пальнул: «Слушайте, Артёмов, а вы бестактный демагог!»

15 мая
Камень Мачавариани

 
Про героя известного мифа
пораскину мозгами порой:
все мы, люди, по сути, – Сизифы,
только камень у каждого свой.
 

А.Жуков

Еду на автобусе.

Вошёл мужчина с тремя коробками яиц в сетке.

Кондукторша:

– Эй, с яйцами, бери билет!

Мужчина слегка растерялся, молчит.

Кондукторша опять:

– Эй ты, с яйцами! Да бери ж билет!

Мужчина подходит к ней и шипит:

– Ты, с волосатой хромосомой, у меня проездной!

Я вышел. Бегу к памятнику первопечатнику Фёдоро- ву. Здесь была назначена встреча с Георгием Мачавариани. Это мой школьный приятель. В одиннадцатом классе сидели за одной партой.

С ним мы пошли к станции метро «Краснопресненская». Оттуда он в девять вечера побежит любить какую-то официантку.

Мы шли и болтали о том о сём.

Когда-то это был щупленький застенчивый парнишок. Он плохо слышал и всегда краснел, когда не мог понять какое-то слово при разговоре. Всё ему казалось, что над ним все насмехаются. Мать умерла, когда он ходил ещё в детский сад. С отцом жил в совхозе «Лайтурский».

Сейчас это был высокий и плотный мужичара. Лось! Толстые розовые щёки, тонкие высокие зубы с прогалинами. На нём новенький костюм, бордовая рубаха, чёрный галстук в красных пятнах, остроносые туфли.

Говорил Георгий как-то с недоверием к самому себе. Казалось, он сомневался, что его понимают.

Разговор больше вертелся вокруг женщин.

– Понимаешь, Тольк, – гремел он. – Я ищу хорошую девочку и – ни черта! Я не люблю улицу, шум. Я тяготею к дому, к уюту. Есть однокомнатная. Заработал разнорабочим на стройке. И как заработал? Год сидел в совхозе на шее у отца-агронома. И вдруг наскочил в газете на объявление «Требуется молодёжь на строительство Дворца спорта». Несколько раз просил отца отпустить на стройку. Не пускал. Боялся. Я кипячусь: «Разве я не молодёжь? До пенсии ехать на твоей шее?» Сдался он наконец. Приезжаю в Тбилиси, а мне и говорят: «Мы принимаем только по комсомольской путёвке. Оформите в райкоме». В райкоме уточняют: «Путёвки необычные. Надо подписать договор» – «Что это значит?» – «Вы должны проработать три года и вам обязуются дать площадь». – «Ваймэ! Где этот договор?!» Закончил вечерний институт. Инженер-экономист… Я ищу такую, чтоб она была рада мне, чтоб ради меня пошла на всё, а не только в загс. Я им выкладываю всё, а эти тра-та-тайки уходят! Одной студентушке сказал, что ради меня она может перейти на вечернее. Она расплакалась и больше не пришла. Другую любил. Дал срок полгода. Проверка на крепость чувств. Она всё кивала. Однако я чую, что кто-то её накалывает. Понимаешь, Тольк!

Он гневно сплюнул и пустил по-грузински многопартийным матом.

– Гоги, ты меня удивляешь. Обычно грузинские парни, ссорясь, стрекочут по-своему, по-грузински, но матерятся кудряво по-русски.¹⁸⁰ Ты же наоборот. Говоришь по- русски, а матерок-ветерок-ураганчик пустил по-грузински.

Он усмехнулся:

– В надежде, что ты уже забыл грузинский мат.

– Это незабываемо, милый Гоги. В горьком ты переплёте… Семья – это духовное единство, а не схлёстка звериных инстинктов. Хотя… Тут нет золотой середины… Тут не всегда попадёшь пальцем в небо. Вот у тебя… Перед тобой она ангел, а ангелу, видишь, нужен як-стояк. Это доходчивее, убедительней. Не будь слишком откровенен с ними… Я просто не знаю, что тебе и подсоветовать…

– Слушай, Тольк! Мне эта хрензатема почему не давала, а ему, соседу, – пожалуйста! Может, у неё есть святцы, в которых свыше предписано, кому давать, а кому ставить лишь голый прочерк? У нас же вроде равноправие? Не понимаю… Ему – в любой момент с картинками, мне же – скорей, пролетай, голубок, мимо!!!

– О… Тут дело тёмное… Может, когда поступает от тебя заявка на тесное деловое сотрудничество, у неё нет лимита на контакт… Вышел лимит и когда снова зайдёт, неизвестно…

– Что-то не врублюсь… Разве такое бывает?

– В нашем плановом социалистическом хозяйстве только так и бывает. Всё по лимиту…

– Я увидел её странный взгляд при встрече с тем малым. Я спросил, кто это. Да так, говорит, просто сосед. «Он защищает меня ото всех во дворе. Он мой брат». Он грузин, она русская. Во дворе я спросил про этого «брата». Мне сказали: «Если будет мимо бежать сучка без кобеля – отдерёт!» Мы расстались, Тольк. Я ещё год поищу… Не найду… И так обойдусь. Человечество шибко не пострадает.

Слушал я этого гиганта с душой дитяти и мне было жалко его.

– Я тяжело переживаю всякую встречу, всякую несправедливость, – жаловался Гоги. – Я на всё смотрю глазами ребёнка. В Грузии выживает богач с деньгами. Я там не найду. Я вырасту в Москве. Ох, Третьякова! Такая любовь… Тринадцать лет! Сколько раз прилетал на выходные… Билет туда – тридцать, назад тоже не дешевле… Ты не смотри на поступки, смотри, что в душе. Со мной была тринадцать лет! А Гришу знала всего две недели. И вышла! Уже родила дочь. Всё испортила… Я ей сделаю… Какие письма писал! Ждал субботы и писал по пять часов! У меня не было пятидневок. Были только шестидневки… Прислала назад несколько писем. Почитал я – удивился. Чувства какие!.. Ух, эта Третьякова! Стала говорить – девушки обижаются, что я не называю её по имени- отчеству. Светлана Афанасьевна. «Ты была для меня Светкой и будешь Светкой до гроба». Она хотела, чтоб я, как Гриша, варил ей суп и мыл ей ноги. Ха! Будь довольна, что я с тобой! Всё-таки история справедлива. Не свергни мы, мужики, матриархат, не вырви мы у них власть – что б они натворили! Женщины давно бы открыли все запруды и устроили бы всемирный потоп! Ты представляешь, Тольк!.. Я ей сказал: «Ты и я – два трамвая в одной связке. Только ты ведомый, а я ведущий!»

– Конечно, каждый сверчок знай свой шесток.

– Вот именно. А она хотела быть ведущим трамваем. Яшка Тонаганян, наш одноклассник, если не забыл, тоже за ней уплясывал. Да куда такому клопу за такой бабищей угнаться?

– Да-а… Яша против тебя не боец.

– Тольк! Мы даже пива не выпили… Видишь, я здесь случайно. Сейчас без работы. У сестры мужа посадили. Она приехала в Москву подыскать сильного адвоката. Языка русского не знает, взяла меня с собой. Будешь в Тбилиси… Заходи! У меня знакомства… Гостиницы в моих руках… Какие у нас серные бани! Выйдешь – помолодеешь на двадцать лет!

Мы пожали друг другу руки, и я сказал:

– Успокойся, Гоги. «Человек – кузен своего счастья». В жизни одна дверь закрывается, сотня других открывается! Надейся! Надежда не кормит, но поддерживает. Кто не надеется на победу, тот уже проиграл! Верь! Всё сольётся в норму. Потреба – мать находчивости. Нужда во благо! Нужда – борец! Будешь ты стольным жителем!

17 мая, воскресенье
Невеста со всеми удобствами

Что ни говорите, а с умным лицом совершать глупости как-то солиднее.

В.Антонов

Вставил раму на веранде.

Присел на лестницу передохнуть.

Подошла баба Катя.

– Разогналась в магазин. Смотрю… Ты в печальности. Думаю, дай подойду. Ты чего весь такой пригорюнетый? Илько тебе беда какая пала?

– Пока не пала… Но кто-то упадёт, – и показываю ей на хлипкую ступеньку. – Того и жди, что под кем-нибудь проломится.

Бабка обеими руками уперлась в старенькую ступеньку. Ступенька прогнулась.

– Да, надёжи на неё скупо. Ты вот что. Толстых не води. А любая другая ласточкой промигнёт и ничего.

– Да я и не вожу.

– Знаю, знаю! Была одна. Слышала… Фанерная стенка ничего не утаит. Всё докладывает!

– Разве мы шумели?

– Нужду поточить не грех. Сама природа велит. Куда от неё денешься?

– Как от алиментов.

– Ты, главное, с толстёнами не вожжайся. А то они тебе и ступеньку раздавют, и твой новый диван угробют. А так, с худёшками тихонько пошаливай… Мирно можно… А до тебя что было! Лежу. Всё слыхать! Диван ихний не молчит. С жалью охает! Подушку на ухо – ещё слышней! Ну рази тут уснёшь? Я и заори дурноматом: «Оставьте мою комнату в покое!»

В калитке проявилась весёлая Соколинка.

– Граждане собрание! Что я вам доложу… Плыву от Доры. Она такой гардероб продаёт! Свой бы продала, а её купила! Просит двадцатник. А отдаст и за десятку. Пойдём, Толь, посмотришь. Тут близко.

Бабка Катя недовольно уставилась на меня:

– А он тебе больно нужен? Ты лучше женись скорей на невесте со всеми удобствами. Иля ты будешь довеку таскать времяшек?

Соколинка тут же ей возразила:

– Пани Кэтрин! Конечно, старый человек – университет жизни! Но сейчас ты далеко и даже глубоко не права! Гардероб Толе в любом случае нужен. Универсальная ж вешша! Незаменимая в молодом деле. К мальчику пришла девочка. Вскоре стучится вторая. Что делать с первой? В гардеробчик её на соцсохранность! И принимай вторую витаминку. Это я по опыту братца Лёни говорю. Сейчас он в Крыму живёт. Бегала к нему одна замужняя, тут через два двора. И вот раз сбрасывала она у Лёни давление.¹⁸¹ Пришёл муж. Искал её. Я проводила её в свой гардероб. Потом она потихоньку выбралась в окно. Обежала дом и стучится ко мне: «У вас моего ненаглядного Петушка нету случайно?» Обрадованный и обманутый на все сто Петруха радостно выскочил к ней. А она: «Ну я прям обыскалась тебя! К матери даже бегала! А ты вот где! Наконецушко нашлась моя всепланетная сладкая пропажа!»

18 мая
Доноры

Бузулук скребёт затылок:

– А где наш Псевдолабиринтович (Всеволод Лаврентьевич Калистратов)?

– Отдыхает после дежурки на выпуске, – отвечает Аккуратова.

– А я хотел пригласить его в доноры…

– Так иди с Молчановым…

– Да это мы сходим. Отдадим… Я хотел отпроситься. А у Медведёва не могу я отпрашиваться. Сидим охраняем незнамо что. И слова гоняем, поканаш Медведяка на планёрке. Мыши шумят, пока кошка спит…

Олег поворачивается к Молчанову. Молчанов пишет.

Олег говорит:

– Он сочиняет словами Есенина:

«Вот скоро в поле выгонят скотину…»

– У меня своих слов хватит, – отмахивается Валька. – Не мешай.

– А чего у тебя ноздри торчат, как двустволка? Я с тобой родственник по диагонали… Ну что, понесли сдавать Родине кровя? Не забыл, что сегодня в ТАССе День донора? Уже время. Пошли.

И они уходят.

Для доноров в столовой отдельная кормёжка. У окна сдвинуты три стола, покрыты белой скатертью. Донорам бесплатный обед: цыплята-табака, 250 граммов молдавского вина «Гратиешты» и прочие сладости-мармеладости.

Первым вернулся Валька и доложил:

– Я пьян и три дня отгула в кармане!

– Александр Иванович, – говорит Олег Медведеву, – я пойду отгуливать.

– За что?

Встрял Артёмов:

– Как в анекдоте. «Почему нет Петрова?» – «Отгуливает». – «За что?» – «Он вчера не был на работе».

Бузулук:

– Я не Петров, и отгул у меня законнейший. За кровя!

Медведев кисло кинул:

– Иди и не мешай. Не разлагай других.

25 мая

Вечер.

Бутылочка красненького собрала у Соколинки её подружек.

Из бани вернулась баба Катя и к столу. Ей жарко. Прирасстегнула толстую фуфайку, сбила на плечи вязаный платок. Просветлённо улыбается, оглядываясь по сторонам:

– Эх! Это не бабы, а форменный совет в Филях!

Соколинка кивнула ей:

– Ну как, пани Катрэн, не замёрзли твои поросяточки?

– Не-е… Машутка у меня с прострелинкой…

– А что такое прострелинка? – спрашиваю я.

Баба Катя мнётся:

– Ну-у… Нехитрая… Не себе на уме… В одно слово ежле – с простинкой… Ага… Машутка, значится, ложится с краю. А Дашутка – к стеночке. Эта с хитриной… Ага… Лежат… Да и в согласности хрю-хрю, хрю-хрю. Это мне они в культуре говорят: иди спи, мы сытые, нам хорошо. Вот… Я их понимаю…

Соколинка опять с вопросцем:

– Чай пить будешь?

– А чего ж нет?

– Сейчас чайник прислоню к Анне Катинской¹⁸² и разогрею.

3 июня
Молотилка

Медведев:

– Я вчера не досидел летучку. Ушёл в поликлинику. Записался к зубному врачу. Отошёл от регистраторши. Одна тётка мне и говорит: «Ни в коем случае не ходите к этому врачу! Ей 75 лет. Она кроме рта ничего не видит. Ей в принципе очень важно, чтоб с первого раза хоть в рот наверняка попасть». Вот к такой зубарихе пойду в пятницу… Ну а чем вчера кончилась летучка?

Татьяна отмахнулась:

– Лучше и не спрашивайте! Иванов такой гундёж развёз! Прописные истины добивали… Такой гундёж, что я и не поняла…

Медведев на подкрике:

– Бузулук! Ты где вчера был?

– Александр Иванович! Я сказал Калистратову, что ходил доделывать зиловский материал.

– Если Калистратов не подтвердит, напишу докладную.

– Александр Иванович! Докладную писать не придётся, потому что Калистратов имеет уши и язык.

Хоть уши и язык не покидали Калистратова, но докладная была-таки написана.

Тут же Медведев кликнул в РПЭИ летучку и полдня всем пролетарским базаром молотили орденоносного Бузулука за активность.

Иванов:

– Олег! Ты у нас чувствуешь себя кумом королю и императором! Тебя включали в краснознамённую бригаду по освещению хода съезда комсомола. Но из-за денег ты ходишь по другим редакциям. Срываешь горячие рубли на стороне. Там меньше требовательности, проще протолкнуть. Ты по своей редакции делай! Больше будет чести, хотя меньше рублей. Не нравится наш порядок – ищи счастья в другом месте. Не держим!

Олег насупился:

– Нам нужен хотя бы один творческий день в неделю после дежурства по книге…

– Можно и два! – безответственно впал в щедрость Медведев. – Чего мелочиться?

Иванов быстренько подсчитал:

– Тогда у вас будет два выходных плюс ещё два!

После летучки Молчанов ободряюще потрепал Олега по плечу:

– Ну что, Олеся, отодрали тебя, великого труженика лебединого озера?

Олег оттолкнул его локтем:

– Смотри на этого Нахапета…

Унылый Олег звонит жене Лизе:

– Добрый день, низкий поклон, Лис Иваныч… Это говорит корреспондент ТАСС по Москве Олег Дитриевич Бузулук. Да, братушка… Дружочек-пирожочек… Да, братушко… Да, братуха… Да, брателько… Да, брательничек…

И никогда не называл имени жены.

Конспирация для непосвящённых.

У Молчанова лопается терпение. Он берёт параллельный телефон и тихо говорит:

– Лиз! Не мешай заработать ещё пятёрку.

Переговорив, Олег вдруг радостно потирает руки и запевает:

– Когда я пьян, я пьян всегда!..

25 июня, четверг

С утра дежурю на выпуске.

Прибежала Аккуратиха:

– Иди быстрей в коридор! Я тебе по порядку расскажу, как я вчера с пяти до полуночи жеребилась. Фестивалила от и до! Отхватила ж кооперативную квартиру на семнадцатом этаже окнами, к сожалению, на Саню Петрухина, то есть на его Коньково.

Потом она целую неделю ходила по всем комнатам и каждому в отдельности расписывала, как она жеребилась. Тиранила человека до тех пор, пока не откручивала у него пуговицу.

2 июля, четверг
«Так это не моя функция…»

С утра я снова на выпуске.

Резайкина правит заметки и примеряет модняцкие солнцезащитные очки.

– Майя Теодоровна, – обращается она к Рождественской, – я похожа на иностранку?

– Вылитая засранка-иносранка.

Я помог Резайкиной отредактировать все поступившие заметки, и Майя Теодоровна отпустила меня.

Вхожу в свою редакцию и слышу тяжёлый, надрывный голос Аккуратовой:

– Калистратов! Я зла на тебя! Ты меня не удовлетворил!

Калистратов, краснея, бормочет:

– Так это не моя функция…

– А чья? Пушкина?! – Татьяна безнадёжно махнула рукой и тоненько завыла обиженной сучонкой.

Олег стал басовито подвывать ей.

Калистратов пыхнул:

– Олег! Я заткну твою энергию вот этой заметкой! – и протягивает Бузулуку листок.

– Пожалуйста, Псевдолабиринтович! – кланяется Олег. – Давай выправлю.

5 июля, воскресенье

Я лихорадочно докрасил рамы, в спехе переложил несколько кусков жести на крыше. Теперь дождевая вода с моей крыши не будет захлёстывать угол комнаты Соколинки.

Взялся погладить рубашку безрукавку – сжёг. От спешки только ну и жди беды.

Уже три. Бегу на поезд.

Старухам – они разговаривали у калитки – наказываю:

– Ледя Маха и ледя Катрэн! Без меня хорошо тут ведите себя. Не балуйтесь!

Они заулыбались, а я почесал дальше.

Еду в Сухум и далее везде в южном направлении. Проведаю родные места детства, юности.

6 – 13 июля

Летящий в пропасть не оглядывается.

Н. Шилохвостов

СУХУМ, НАСАКИРАЛИ…

В Сухуме благодать. Плюс тридцать пять! Не обморозишься.

Я снял койку у эстонки на улице Эшбы и понёс в «Советскую Абхазию» переводы рассказов Чечвянского. Какой-то Аршба отобрал два рассказа, а потом попросил показать удостоверение личности.

– Город пограничный. Столько проходимцев!

Я молча сунул ему паспорт.

Скоро у меня была подружка Алиса Балуева. Я назвал её Лиса-баловница.

Выходим мы поздним вечером из ресторана на море «Диоскурия», идём по набережной. Навстречу парень и три девицы. Вдруг одна из них подлетает ко мне, ласково берёт меня за локоть:

– Я хочу сегодня быть с вами. Пойдёмте.

Я ошалел и обрадовался.

Впервые ко мне сама подошла девушка.

«А вдруг она меня проиграла и на виду у спорщиков решила арендовать меня, искусить, обесчестить и обесточить?»

Она пошатала мою руку:

– Ну что же вы не идёте?

Я пожал плечами. Мол, я б и пошёл, да вот…

И смотрю на Лису.

– Нет! Он не пойдёт, – глухо проговорила Лиса и крепко сжала мою ладонь.

На сцену очень развлюблённо смотрела незнакомая троица. И ждала. Конца. Ждала конца и смущённая дева.

Мы молча разошлись.

Утром рыжая Лиса усвистала в свой Кисловодск.

Слегка погрустив, я забрёл в клуб туристов на фильм «Миллион лет назад» и гладил руку раздавшейся вширь и вкось грудастой старшекласски Наташи. Её папа и мама сидели по ту сторону юнчихи. Бдительно стерегли. И не устерегли. Стережённая марксами Наташа схватила мою руку и крепко прижала к тёплой и большой одной своей вершине Гиндукуша и пылко повелела: «Приходи завтра на медицинский пляж».

Конечно, я был на медицинском.

Конечно, мы не встретились. Я ж не знал её в лицо. Сидели-то в тёмном кино.

А молодых полнушек – весь пляж.

Я подходил к одной юнице, ко второй, к третьей.

Убеждал:

– Сознавайтесь! Вы Наташа!

Все мотали головами, и я мотал дальше.

Я сказал себе:

«На век твоих красных плавок хватит мармеладок и без Наташки. Остановись!»

И я остановился возле Вали. Она сидела под тентом на пляже Совмина Грузии и грустно лакировала в одиночестве ногти на ногах.

– Почему ты одна под небом Грузии печальной?

– Так теперь не одна. Я плюс ты. Пара!

– Раз плюс так плюс.

Время было обеденное, и Валя сказала:

– Айда поедим в «Диоскурии».

– Айда.

– Но туда надо нести рублей тридцать!

– Посмотри на мои хлипкие плечи! Я столько не донесу! Мне по плечу лишь пятёрка.

У меня в кармане было лишь пять рублей.

В «Диоскурии» после энного стопарика она значительно посмотрела мне в глаза и восхитилась:

– А в тебе что-то да есть!

– Конечно! Я съёл салат и шашлык.

– Дубак!

– Всё может быть.

– И всё равно в тебе что-то есть!

Я потрогал в кармане свою мятую пятёрку. Больше там ничего не было.

Мне ничего не оставалось делать и я раскололся:

– У тебя тоже что-то наверняка есть. Будь готова поделиться. А то, может случиться, с официантом мне одному не расквитаться. И нас бросят в море. А оно и так от горя чёрное. И глубокое. Пока долетишь до дна – простудишься. Можно насморк схватить.

Дурашливо-беспечная сухумская неделя пролетела одним мигом, и я поехал в Махарадзе.

С поезда я сразу пошёл в свою школу, пошёл по той улице, по которой ходил долгие три года.

Школа наша на улице Ниношвили, семь.

Лето. Нигде никого. Один старик сторож.

В грусти прошёлся я по всем классам…

В печали вышел я из школы и побрёл старой дорогой к себе в совхоз-колонию «Насакиральский», где горько прожил первые свои двадцать лет.

Всё новое меня останавливало и заставляло попристальней в него вглядеться.

Городок омывала шумливая, какая-то сердитая речка Натанеби. Казалось, она злилась, что приходится ей прыгать через большие камни. А камни ещё крупней она не могла одолеть и с шипом обегала их с боков.

В мою школьную пору на реке не было моста. Машины одолевали её вброд. Для пешего брата пошатывалась дохленькая дощатая кладка на гнилых столбцах.

Теперь же километровый мост на бетонных высоких сваях радостно перемахивал и речку и её долинку. Видеть всё это глазу было в большой праздник.

С ланчхутского тракта я свернул посмотреть на нашу мельницу, куда я носил молоть кукурузу. Но мельницы уже не было. Её снесли.

Дальше от большака отбегала шоссейка к нашему пятому району. Справа от дороги был пустырь, где я каждую осень резал папоротник и утеплял сарай для коз. Теперь здесь в садах горделиво высились друг против друга два новеньких дома. На плоском камне у родничка сидел мужик с кривым носом. Я его сразу узнал.

– Привет, Акоп! – крикнул я.

Он улыбнулся:

– Ты меня не забыл, Толик? – удивился он.

– Да кто ж посмеет забыть самого Акопа Каракашяна! И камушек твой помню!

– Вайме… Вайме… Заходи, Толик! Болшой гост будэшь.

Слово слову радуется, слово к слову тянется.

– Акоп, ты женился?

– Нэт, Толик. Вот, – вздохнув, похлопал он камень сбоку под собой, – вот мой жэна!

– А чего так?

– Судба.

– Ты это брось!

– Да, Толик. Я хотел на ней жениться – ничаво не пришёл. Остался один камен. Приехал на вербовка – уэхал мой вербовка…

Каждое лето к нам в совхоз-колонию приезжали по вербовке многие девчата. С одной вербованной раз в воскресенье оказался он в городе. Возвращались вместе. И пока дошли до дома – Акоп раз десять прикладывался к ней. А сахарница¹⁸³ у неё тощенькая – он всякий раз подпихивал под тоскливую заднюшку плоский камень в полотняной сумке. С этим камнем он и приплёлся домой. И все долгие годы хранил. Частенько в грусти сиживал на нём, как на троне, у ворот. Вот как сейчас.

Каракашяны и Куликовы съехали из посёлка сюда, на отшиб. Выстроили на пустыре дома. Завели сады.

Сначала жили мирно. И вдруг какая-то чертовщина сломала ладный порядок. Объявились насакиральские Монтекки и Капулетти!

Даже сейчас, при постороннем человеке, ни одна из сторон не хочет уступить. Старик Каспар пригласил меня к обеду, а десятью минутами позже позвал к столу и Николка Куликов.

И узнав об их раскардаше от Акопа, я сказал и Каспару, и Николаю:

– И одно, и другое предложение я отвергаю. Да как это так?! Жить одним чёрте где от людей и кормить склоку? У вас на две семьи один родник. И жить надо только как одна семья! Вы друг дружке нужней некуда. Или ставите общий стол у родника, или я ухожу.

И что ж вы думаете?

Медленно, со скрипом потянулись к одному общему столу и те, и те…

Самая младшая из дочерей Каспара черноглазка красавица Тирун трижды меняла наряды. Мужчина всё видит! И она провожала меня до посёлка. Пока я не встречал девушки краше. Эльфийка… Звала от имени родителей на ночь в свой дом. Я застеснялся и не пошёл.

Ей всего-то шестнадцать. В десятом классе. Вот бы уждать год-два. Там бы можно и о загсе заикаться…

Ах, Тирун, Тирун…

Знаешь ли ты, что за пятьдесят лет сердце сокращается 1867 миллиардов раз и перекачивает по всему организму 150 миллионов литров крови? Рядом с тобой я б был согласен и на миллиарды-миллионы покруче…

И завертелась насакиральская кадриль.

Я всех знал в посёлке. Все знали меня. Встретился кто – как не погоришь?

– Толик! Ты помнишь, як танцював Максима? – теребила меня баба Настя Сербина, мамина товарка. – Мы тебя Максимом дражнили. Ты ж был рыжий, як рабочком…

– Может, как председатель рабочкома?

– Хоть председатель, хоть рабочком, а всё одно рыжий був! Куда ни йдэшь – всё в книжечку зырк, зырк на ходу! Молодэць, Тольша-левша! А шо мы? Пьемо, дэрэмось та лаимось. Цэ и вся жизня!

На полдержавы раскинул руки для объятий Борчик Гавриленко. Четыре жены было и всех бил. А пятая стала бить его самого. И доволен! Живут уже семь лет!

Андрюха Попов:

– Ну, расскажи, Толик, про Москву. У меня двое детей. Отправил к тёще. Всё не будут отрывать от моих тугриков на вино.

Жорка Клинков:

– Я всегда шёл за тобой в учёбе. Если б у меня жива была мать…

– Почему ты всегда говоришь с местными по- грузински?

– Ха! Поговори у них по-русски… Эта железка, – постучал ногтем по рулю, – досталась мне трудно. Все же не на чаю парюсь. Подхалимаж – двигатель прогресса!

– Ты буржуй. У тебя две такие дочки-невесты! Скоро придётся покупать двустволку и вести отстрел настырных женихов.

– Я их заводным кривым ломиком…

Вечером затащили меня к Мамонтовым. Со стариком я пас вместе коз. Сейчас он болеет, старуха болеет. Паша с ними живёт. Ей уже сорок. Говорит мне:

– Посоветуй, как тут… Один мне написал… В поезде ему расхвалили меня. Пообещал приехать. Приехал. Такой красивый, молодой. Выпил с отцом по стопке. Не берёт больше. Я, говорит, норму знаю. Уезжать – попросил пять рублей на дорогу. Прощаться приходил в бригаду. Я не пошла провожать. Стыдно. Пация набросилась: «Ти чито!? Такой хороший! Проводи!» И я кинулась за ним вдогонку… Проводила… Деньги прислал. Уехал на Колыму заработать на дом. Говорит, что я ему нравлюсь. Говорит: заработаю на дом и поженимся. Как мне с ним вести себя?

– А стоит рискнуть. Может, судьба? Пусти его ближе к сердцу.

– Да уж пустила… И самой понравилось… А вдруг что тёмное? Ну посоветуй, как быть?

Сорокалетняя женщина просила у меня совета.

Мне было и лестно, и неудобно, и радостно, что ко мне обращаются.

У шофёра Ивана Шаблицкого я засиделся допоздняка, и мать-старуха повела меня на ночлег в их сад за пасекой:

– Здесько всегда спит сам Ванька, як напьéться… Ловкое местушко… И от людэй подальшь, и воздушка чистый…

Место и впрямь царское.

Сенной лежак источал пьянящие запахи цветов летнего луга.

Звёзды подмигивали мне, я подмигивал звёздам и прислушивался к нашему сараю. Он был от меня в каких метрах пяти. После нашего отъезда и наш сарай, и огородик за ним захватили Шаблицкие.

Благостная тишина.

Проснулся я раньше солнушка.

Рядом мирно гудели пчёлы и не замечали меня. Какие воспитанные…

Солнце наполовину выкатилось из-за гор, когда я отправился на наш самый дальний и самый главный огород.

У края деляночки я опустился на колени, припал губами к земле и заплакал.

Я благодарно гладил меленькие комочки и не мог унять слёз.

Долгие годы эта родная трудная земля, политая детским по́том, кормила нашу семью.

Теперь на ней ничего не сеяли, не сажали.

Забросили.

Глухие травы полыхали на ней злым, ядовито-зелёным пламенем. Земля умирала и никому не было дела до неё.

Я прижался к ней ухом и долго слушал её, как врач больного. Земля моего детства была больна тоской по заботе людской.

Уже вечерело.

В газетный кулёк я насыпал тёплой огородной земли, поставил в портфель и виновато побрёл к дороге.

С пригорка я грустно помахал рукой.

Спасибо Тебе, Друже… Прощай…

Две отпускные, южные недели на отходе.

Ещё две недели я побуду у мамы.

Надо помочь убрать картошку, подремонтировать погреб, нарубить дров на всю зиму, завезти угля…

Без дела преть не буду.

5 августа

 
Вначале – Слово. После много слов…
И, хоть они общения основа,
Та речь, где слов избыток, – для ослов.
Ведь умный понимает с полуслова.
 

А.Жуков

«ОН НЕ БОИТСЯ МЕНЯ, Я НЕ БОЮСЬ ЕГО»

У меня на перекидном календаре на столе написано моей рукой:

«Выход к рампе А.С.»

Я вышел и нарвался на открытое партсобрание.

– Товарищи! – докладывал Иванов. – Мы обсуждаем вопрос о кадрах. Не все вовремя приходят на работу. Только РПЭИ в 9.00 всегда на месте.

Я тихонько скомандовал:

– Встать РПЭИ в полном составе. Пусть вами полюбуется Родина и ближнее зарубежье!

– У нас, – продолжал Иванов, – всё муссируют вопрос о возврате к работе по-старому. Бузулук даже написал в партком. Олег утверждает, что работать по-новому невозможно: все прикованы к столам. Выдвинул лозунг «Да здравствует возврат к прошлому!» И мне он пообещал: «Ну, вам поддадут на парткоме».

Бузулук выкрикнул с места:

– Осталось выдать каждому по ружью. Будем охранять историческую пыль!

Председательствующий на собрании Артёмов постно спросил:

– Кто хочет выступить? Первому в прениях можно дать сверх нормы две минуты за храбрость.

Поднялся Шаповалов:

– Мне не понравилось выступление докладчика. Говорил как Нобелевский лауреат. Слишком спокойная тональность. Нет взволнованности. У меня крамольный рецепт. Всё-таки я считаю, что Карфаген должен быть разрушен. От старого надо уходить.

– Верно! – поддержал Артёмов. – Есть условия. Только явный дуралей может не работать. Лишь надо чуть-чуть вздыбиться. Стряхнуть с себя пыль старых привычек.

Саша Петрухин косо взглянул на Медведева и понёс хвост чубуком:

– Не подумайте, что я хочу бить заведующего. Я этого делать не собираюсь. Он не боится меня, я не боюсь его. Отпускает он с такой большой тоской, что не хочется отпрашиваться и идти за материалом. А что здесь высидишь?

Конечно, Медведев тут же откинул шайбу:

– Была мода критиковать промредакцию. Кто её противник, тот и был в чести. За подобную активность Бузулука сделали спецкором.

И тихо.

Желающих толочь воду в ступе больше не находилось. И так уже два часа отквакали. Стали по одному испаряться.

– Что-то поредели наши сплочённые ряды, – пожаловался Артёмов. – Как прорубили. Не уходите… Что-то не выпрямляется наша картина по дисциплине.

Морализаторство никому не нравится. Каждый норовит либо улизнуть за дверь – покурить ли, посплетничать ли – или заняться, не вставая с места, чем-то поинтересней. И скоро интерес всех собирает то, что к красавчику Молчанову подсела рыжая расфуфырка. Пошепталась эта парочка, и дева павой поплыла к двери.

– Кто это? – встрепенулась Люся Ермакова, провожая шикаристочку кислым взглядом.

– Да, Нахапет, кто? – глухо пристукнул Олег кулаком по столу. – Отвечай ёбчеству здесь и сейчаско!

– А! – отмахивается Молчанов. – Так… Решила посоветоваться, стоит ли ей подаваться в журналистику.

– Клещиха прибегала к тебе на партсобрание советоваться?

– А что тут такого?

– А то, – поморщился Олег, – что из-под тебя эта лялька подастся в роддом!

Молчанов раскинул руки:

– Хулиган, а не Бузулук!

12 августа
Грушевое варенье

Мария Александровна показала из окна на рясную грушу в своём саду:

– Толя! Не дай пропасть экой красе! Я груши не люблю. Все они твои. Рви себе, неси на работу кому. Не дай пропасть.

– Это пожалуйста! Я по грушам умираю!

И разлетелся я наварить на зиму грушевого варенья.

Да на чём варить?

У меня в пенале стоит изразцовая печь без плиты. И готовлю я себе на крохотульке электроплитке. Пока стакан воды вскипятишь – год пройдёт!

На электроплитку я поставил четырёхведёрный котёл, доверху насыпал нарезанных груш и варил двадцать шесть часов. Ночь не спал!

На медленном, сонном огне груши хорошо уварились.

Варенье получилось сказкино.

И через пять лет оно будет смотреться таким, как будто только что сняли его с огня.

13 августа
На картошку

Меня вызывает Колесов.

Не Таймыр, не Колыма. А именно вот пан Колёскин.

За что на ковёр? Я ж месяц был в отпуске. Грехов ещё не напёк.

Захожу.

У него масляная улыбка до ушей.

– Анатолий Никифорович! Зайдите через пять минут.

Странно… По имени-отчеству…

Я ухожу в кабинет задумчивости¹⁸⁴ и тупо гадаю, что же сейчас со мной будет. Да-а, тучи всё сильнее сгущаются. Снаряды рвутся совсем рядом… Ох… Подождать, когда снаряды начнут точно попадать? Тогда будет уже поздно. Как и где пересидеть эту бурю? Не высовываться отсюда? Ну, ваньзя!

Я выхожу из туалета.

– Где тебя хрен качает? – набросился на меня Иткин. – К главному на одной ноге!

Колесов, Князев, я. Триумвират.

– ЦК КПСС, МК КПСС, Моссовет, – духоподъёмненько затягивает свою лебединую песнь Коляскин, – поставили задачу о завозе продуктов в столицу местными силами в связи со сложившимися трудными обстоятельствами. Вы об этом знаете. Мы обращаемся к вам за помощью. Задача такова: надо организовать сбор и завоз продуктов. Придётся заниматься и переборкой капусты. Это нетрудно. Чтоб отрывать капустные листья, не надо быть Геркулесом.

– Достаточно быть зайцем, – уточнил Князев.

Я обрадовался, что зван не на эшафот, не на ковёрную прокатку, и проблеял:

– Не знаю, какой я руководитель, но сделаю всё, что от меня зависит. Овощи будут! Поверьте моему честному слову. Все силёнки кину! Организую. Вот…

– Там нужен личный пример, – робко подсказал Князев.

– Я и пример подам. Не то подавали.

– Там работать надо, – уточняет он.

– И поработаем!

– Там нужно самому работать.

– А я и не собираюсь перекладывать на чужие плечи.

– Там нужно просто самому убирать картошку.

– Не привыкать… С детства пахал у себя на огороде. Физического труда не боюсь. Вон полдома сам построил. Купил чёрте что и построил.

Колесов крякнул:

– Здесь у вас будет идти стопроцентная зарплата. Плюс то, что заработаете в совхозе.

18 августа
Дадим!

Еду в совхоз «Чулки-Соколово».

Нас битый час наставляли уму-разуму в парткоме.

В автобусе ко мне подсел бочком Шурик, верзила-шкаф из грамзаписи «Мелодия».

– Ну какая от нас польза? Это же порнография! У вас длинные музыкальные пальцы, а у меня любовь к вину и работать на сельской ниве мне противопоказано.

Шурик вернулся к своим на заднее сиденье, и там они шумно разыгрывали на спичках, кто ж выпьет первый халявную лампаду¹⁸⁵ на 101 километре. Выиграл Шурик.

Автобус летел по Зарайску, когда к водителю еле подошёл пьянюга:

– Шеф! Остановились! У нас не стало одного…

– А куда он делся? Я ж нигде в дороге не останавливался…

– Святой! Чудотворец! Вышел сквозь закрытую дверь! – хохотнул Коля. – Открой! Я пойду его искать.

– Не валяй дурочку. Бутылку будешь искать? Мало набрался? Потерпи. До совхоза осталось всего пяток километров. Там и отоваришься!

– Тебе в доклад не пойду. Открывай, ящер печной!

Водила шумнул в салон:

– Ребята! Возьмите этого чумрика…

Но никто не шевельнулся. Никто не хотел связываться с пиянистом.¹⁸⁶ И шофёр, плюнув, открыл дверь.

Коля побрёл по проезжине.

Навстречу лошадь в телеге.

Нашла коса на камень.

Коля мужественно держался на ногах и храбро не уступал дорогу. Лошадь не собиралась обходить поддатика.

Они сошлись лицом к лицу. Мордой к морде.

Коля стал бить лошадь по голове.

Возница не стерпел избиения своей живности. Скрутил Колю и привёз на опохмелку в вытрезвитель.

Коля напоролся, за что боролся, – на штраф в двенадцать рублей и ночь провёл в вытрезвителе.

Наутро он сходил в собор Николая Чудотворца, посмотрел свою икону и на попутке доскакал до нас в Жемово. До места уборки картошки.

– Ну так нашёл ты того, кто вышел из автобуса сквозь дверь?

– Нашёл… Он перед тобой. Не выпивки ради я вылез в Зарайске. Хотелось посмотреть на свою икону. Икону Николая Чудотворца! И я посмотрел. Теперь можно и вожжаться с картошкой.

Вот такая чумная комедия…

И вернусь я к той минуте, когда мы прибыли в совхоз.

Остановились у конторы.

А выходить боязно. Наполаскивал сатанинский дождь. Кругом непролазная грязь по колено.

Так что же делать?

Спускаться на грешную землю!

Выдал комендант нам постельные тряпочки и понеслись мы дальше. В клуб в селе Жемово.

На клубе ветер теребил плакат

Дадим больше овощей Родине!

Ну…

Кому чего…

Родине – овощи.

Нам же – жильё.

В вестибюле на нарах будут спать женщины. Мы же, товарищи мужчины, будем спать в зрительном зале, а избранные – в президиуме (на сцене). Но все на нарах.

Из автобуса мы выскакивали каждый со своим матрасом. Каждый под дождём набивал его тут мокрой соломой, которую подвезли к нашему появлению.

Ночью шёл пар от нас. Мы испарялись.

Дверь между вестибюлем и залом – между женщинами и мужчинами – не была заколочена, и ночью в потёмках публика хаотично мигрировала куда угодно сексу.

В президиуме же жительствовал лукавый народец. Есть там дурка Валера. Он кричит:

– Отбой в двенадцать. Кто опоздал… Я не виноват. Выключаем свет и… и… Опоздунам устроим весёлый бег с барьерами!

В проходе между нарами он ставит поперёк лавки и хохочет.

Входившие по темноте налетали на лавки, падали. Кто-то смеялся, кто-то ругался, а кто-то в то же время уже звонко целовался за сценой.

Там была светлица. Комната на четыре койки. Туда шли девицы, которые не хотели как простолюбинки заводить шашни с мужиками в общем стаде хотя и в потёмках.

У столовой произошла забавная сцена. Коля узнал одного гуся из вытрезвителя. Хлопнул его по плечу:

– Слушай! Почему мне знакома твоя синяя рубаха? Где я тебя видел? Ты на днях не был в райском-зарайском аквариуме?¹⁸⁷

– Почему не был? Как же вытрезвиловка без меня? Обижа-аешь…

– О-о-о! Обмоем встречку! Устроим себе бенефис! Что мы, хуже артистов?

Скинулись по рублю и в посадку.

И на этом бухенвальде¹⁸⁸ Коля рассказал про свои последние домашние бенефисы.

– Выпили. Наутро воскресенье. Надо похмелиться, а паранджа¹⁸⁹ не даёт на выхлоп.¹⁹⁰ Ладно. Я ей и говорю: дай хоть рассолу! Она молча полезла в погреб за рассолом. Только опустилась в яму – я крышку хлоп! Поставил на крышку шифоньер. Стал я для надёжности на крышку и засылаю ей вниз условие: пока не дашь на отходняк,¹⁹¹ не выпущу. Сходил к соседу, похмелился. Возвращаюсь, руку к виску и докладываю: «У меня не горит. Буду ждать твоего раскола!» – Она просит выпустить. А я еду на своём козыре: «Не дашь – не выйдешь!». С утра до полдника отсидела и больше нет её терпения. В щёлку люка пропихнула мне горбатого.¹⁹² Чмокнул я благодарно ту люковую щёлку и выпустил на волю послушницу целую и невредимую. Ага… В другой раз выпил её одеколон и в пузырёк налил какой-то солярки. Собираемся в кино. Она перед зеркалом и ну себя хлестать из пузырька во все места. Носом что-то задёргала… Догадалась… Ка-ак пужанёт в меня тот пузырёк! Да промахнулась. Пробила окно. Я выбежал на улицу и забросил тот пузырь в кусты. Вдруг дурь ещё не улеглась, чтоб не повторила свой бросок… Потом как-то напоил не знаю чем мужа своей сестры. Мне ничего, а он в 24 часа облез. Больше в гости ко мне не ходит. А то очень обожал кудряш по гостям слоняться. Я отучил… Е-есть польза от бенефисов…

– А вот я заступлюсь за облезлого! – вдруг замахнулся пустой бутылкой зарайский варяг. – Не смей изнущаться над хорошими людьми!

– Чего ж хорошего? Болтался по гостям…

– Замолчи! Не буди во мне зверя.

– А ведь ты боишься меня.

– Я боюсь тебя? Да убить могу! А у меня семья, щенок!

Обменялись они тоскливыми оплеушинами и уныло расползлись кто куда.

На третий день появился на личной «Волге» МОЩ 69 – 39 запоздалый помогайчик из ТАССа.

Вылез из своей машины и заявил:

– Я покажу, как надо работать не прикладая рук!

И показал.

До уборки картошки и вообще ни до какой работы он не дошёл.

Во все дни не вылезал из машины.

За ним табунились девки. Возил их в город в кино, на танцы, в ресторан. В машину набивалось человек по десять.

Сам он приударял за юнчихой Кланей, которую звал Дрожит Бедро. Кланя собиралась поступать во ВГИК и была похожа на Брижит Бардо.

Но кончилось всё пшиком.

Кланю увезли в больницу.

С чем-то венерическим.

Уборкой картошки и не пахло.

Из шести тассовских мужиков создали бригаду.

На пилораме мы катали брёвна, убирали мусор. Приводили двор в порядок.

Вскоре меня из бригады перекинули в помощники печника.

Бледный, хлипкий мой печник был мне ровесник.

Начали мы с того, что на складе взяли печные плиты. Одну он отвёз знакомому, и тот принёс литр водки.

Мой начальник опорожнил бутылку, окосел, будто его подрубили.

Я его на плечо и отнёс домой. Положил на ступеньках.

После обеда он не пожаловал работать. Я пришёл к нему. Он беспробудно спал на ступеньках.

Я выговор заведующему пилорамой:

– Я сюда приехал работать, а не пьянь разносить.

– Это тоже дело. За это я тебе тоже выведу. И неплохо.

Всё же мы сложили две печки.

– Какие мы стахановцы! – похвалился печник.

– Может, стакановцы?

– Всё у нас может быть. Мы универсалы. Плохо, что ты совсем не пьёшь. Это о-ч-ч-чень большое упущение. Но я тебя исправлю!

– И не пытайся!

– Попытка не пытка. Я всё ж таки мастерец… На прошлой неделе сдал калымных бутылок на тридцать четыре рубля!

За полмесяца я заработал сорок пять рублей. Девчонкам за пятидневку выводили и по тринадцать копеек. Они пололи капусту, собирали помидоры и огурцы.

Питание в столовой было не ахти, и мы ломали грибы, варили и жарили. Хоть нас на уборку картошки и не пустили, но мы всё равно не обегали картофельное поле. Подкапывали под вечер по полсумки и варили. С постным маслом – объедение.

Кто-то на пилораме сделал из дранки меч. Я его взял себе. Хранил на своих на нарах под матрасом. Повешу дома над диваном…

Перед отъездом многие мужики взяли по поллитровке. Чтобы не затосковать в дороге. Ехалось весело. Один мухомор так набрался, что всё просился к девчонкам на колени. Ему уступили. Он всю дорогу спал у девиц на коленях.

Из совхоза я привёз два мешка яблок. Нарвал в заброшенном саду. Этой осенью собирались его вырубать.

Высадили меня у Курского вокзала.

Как добраться до электрички?

Два мешка на один горб не усадишь.

Я тащил один мешок и постоянно оглядывался, чтоб второму мешку не приделал кто ножки.

Метров через пятьдесят возвращался за вторым.

Впеременку нянчил то один мешок, то другой.

Так добирался и от платформы в Кускове до дома.

21 сентября

Натаскал толстых брёвен с заброшенных домов.

Пилю один большой пилой.

Тяжко и радостно.

Сам!

Нарочно с одного конца выбил ручку, чтоб прохожие сердобольцы не приставали ко мне со своей помощью.

28 сентября

Это несправедливо, что справедливости нет!

А.Соколов

НЕСПРАВЕДЛИВОСТЬ

Медведев собирается ехать в Тольятти. Только и разговоров о его командировке.

– Самолётом я не поеду, – говорит он. – Там Волга, туман. Ещё не посадят самолёт…

В спешке он раздал всем в редакции адреса командировок.

Всем кроме меня. Это несправедливо!

Я напоминаю о себе:

– А почему меня не посылаете?

– А писать кто за тебя будет? Ты вон плохо написал о торжественном заседании лесников. Получился порожнёвый материал. Написал, как в лужу пёрднул!

Сева сочувствует мне:

– Опять вы сцепились… Не обращай внимания на этого псюхопата, – посмотрел он на закрывающуюся за Медведевым дверь. – Ко всему относись философски. Не посылают – и хрен зы ным! Я понесу пальто в ателье. Спросят меня, скажи, что я где-то здесь в нашей проруби болтаюсь.

Беляев на выпуске:

– Что же вы Насера¹⁹³ уделали? Улица говорит – умер. А что передали вы?

Лукьянов из редакции международных связей:

– Мы ничего не знаем.

Бузулук подковырнул:

– Улица лучше информирована, чем ТАСС.

Я вернулся с обеда.

– Слушай! – накинулся на меня Медведев. – Где ты полтора часа был?

– Обедал.

– Ты дежурный по книге. Сколько незарегистрированных заметок лежит! Ещё раз столько проходишь – напишу докладную главному, чтоб перевел тебя в другую редакцию.

– Я был 35 минут.

– Надо было сказать.

– Скоро и в туалет по письменной заявке будете пускать?

– Ты не остри. На хрен мне нужны такие работнички.

30 сентября

Рашид Ахметов притащил Новикову заметку. Навис над ним. Вместе читают. Рашид застит свет Артёмову.

– Рашид! – говорит Артёмов. – Хоть голова у тебя и пустая, но свет всё же не пропускает, – и махнул рукой. – Отойди от окна!

Рашид огрызнулся:

– Ты однообразен.

Вернулся с вокзала Медведев с билетом до Тольятти.

– Александр Иванович! – серьёзно говорит ему Артёмов. – Звонил министр автомобильной промышленности Тарасов. Просил, чтоб ты не очень ругал их в своих очерках.

1 октября

Пришла тётя из соседней редакции и просит прикурить.

– У нас, – сказал ей Медведев, – пять мужиков и одна Аккуратова. Только она курит. Но она в отпуске.

– Тоже мне мужчины…

Бузулук хриплым голосом – вчера был в ресторане «Москва»:

– Не понимаю курящих. Особенно женщин. Курящая женщина – это голубой унитаз, которым все пользуются, но который никогда не моется. Не понимаю… Пить… Да!

– Голос где? – строго выговаривает Петрухин. – Пить меньше надо. А Молчанова за глаза называют загибалой. Он написал, что 20 тракторов скоро заменят сто, а Медведев выправил: один заменит сто! Так солиднее.

6 октября
Разгуляй

Медведев в командировке – в редакции разгуляй.

Утро начинается с того, что Сева задаёт программный вопрос Олегу:

– Что такое экстаз?

– Это нам с тобой недоступно.

– А всё же?

– С каждой каждый раз по-новому…

– Тавтологии многоватушко… Как-то трудно укладывается…

– А трудно укладывается потому, что это слово прежде всего пишется неправильно. Надо писать через дефиску. Экс-таз! И сразу всё всем ясно. Это таз, бывший в употреблении.

– Гм, – значительно говорит Сева. – Наконец-то уяснили… А теперь сыграем…

Сева шлёпает в шахматы с Петрухиным и с упоением бахвалится, как он отпускничал в башкирской деревне.

– Грибов смерть! Наломал, нажарил. А утром началось… На три метра против ветра! Знаете ж, гриб да огурец в заду не жилец. Водкой остановил это разгильдяйство.

Саша обыграл Севу, и блаженствующий судья Козулин посматривает на часы.

– Тебе идти? – спрашивает Сева. – Или там мамочка?

– Мамочка сходит.

– Хороши и комары! – хвалится Сева. – В задницу укусит, а болит голова… Очаровашка деревенская житуха. Со мной моя любовь. Надоела деревня – поехали в Уфу на три дня. Потом по Белой и Каме в Казань.

Козулин встаёт уйти:

– Там телефон!

– Подожди! – Сева давит на плечо, усаживает Козулина на прежнее место. – Самое интересное впереди! Билетов на теплоход из Уфы до Казани нет. Бегу к главному речнику. Поддали. Вопит речник: «Высажу весь теплоход, а вас отправлю! Мою броню продали, но вы утром приходите». Пришли. Он пьян, мы пьяны. Всем весело, а двухместных кают нет. Речник своё гнёт: «Теплоход не отпущу, пока вас не посажу!» Побежал он на теплоход, вытолкал одну молодую парочку. В нашем распоряжении оказались сразу две каюты: этих молодых, которых главный пообещал отправить следующим рейсом, и капитана. Мы выбрали капитана. Каюта у него хороша. Не было только мягкого пола. С капитаном была его жена. Керосинили вчерняк! Спали. Кто с кем не помню. Но трагедия. Самые красивые места проходим ночью. Капитан переделал расписание. Все красивые места мы проходили теперь при свете дня. Раза три, когда я был особенно весел, я выходил на палубу и в плавках вёл теплоход по Белой. Охеренно хорошо-с!

Козулин пытается уйти.

Бузулук хватает его и тащит на старое место:

– И не шевелись! Слушай, что Псевдолабиринтович рассказывают и дыши через раз! Ни слова не пропусти!

– Ой, расшалопайничались без Медведева, – говорит Сева. – Витя, друг Козулин, посмотри, какая у нас красивая жизнь! Прочувствовал? А теперь давайте немного поработаем.

Он брезгливо просматривает книгу заметок и выносит свой приговор:

– Говна много, а информаций нет!

Козулин выходит и через минуту возвращается с залихватским криком:

– Ну что, чеканутый народ!? Работаем?

Сева даёт мне заметку:

– Возьми Старикова. Твоего любимика.

– Если я позвоню в министерство геологии и кое-что уточню, то его информацию сразу забракую.

– Надо сделать. По плану для районных газет.

Я быстренько отредактировал. Больше делать нечего. Чем заняться? Или позвонить куда-нибудь кому-нибудь и зачем-нибудь?

Вспомнил одну шапочную знакомку. Набираю.

– Привет, Наташ! Ну, когда ты, незаходящая блуждающая звезда, появишься на нашем горизонте?

– Наверно, Толь, никогда. Я выхожу замуж.

– Кто же он?

– Он самый-самый!..

– Ну-ну… Как ты запоёшь через год-два? А чего у тебя голос хриплый?

– Вчера долго гуляла.

– Гулять так с ним. А лекцию по Израилю готовь Толя. Хорошенькое разделение труда. Кому вершки, а кому корешки. Она выходит… В люди… В жёны… Ты счастлива?

– Я не хочу говорить, чтобы тебя не расстраивать. А ты очень переживаешь?

– Если к другому мотнула невеста, то неизвестно кому повезло!

– Я не была твоей невестой. Ты ничего мне не предлагал.

– А ты что? Кто быстрей?

– А если б предложил? Пошла б?

– Год назад – да! И не говори так обо мне – кто быстрей.

– Мда-а… Все великие дела делаются молча. Так кто он?

– Кончает авиационный… Красивый…

– Куклы тоже красивы. Но они пластмассовые и внутри пусты. Ты споткнулась… Ты… Шла по красивой дорожке. Здорово споткнулась о пень. Всё гудит. В глазах мурашки. Ты ничего не видишь. Одна дорога, солнце и нет пня. Ты видишь радугу, видишь, что в дали твоей фантазии. А что под носом не видишь. А под носом пень. Нехорошо, что ты не знаешь самой главной моей тайны.

– Ну скажи, Толь. Ведь теперь всё равно.

– Нет! Её узнает только Она Единственная при мне. Ты добровольно покинула этот высокий пост. Кто-то будет тебя благодарить со слезами.

– Даже так?

– Даже так!

– А ты переживаешь? Ты меня забудешь?

– Я тебя вычёркиваю из жизни своей, как вычёркивают из блокнота устаревший телефон.

– Видишь, как легко. Вычеркнул и всё. Забудешь, женишься…

– Будто ты не забудешь. Вы уже подавали в загс бумаги?

– Нет.

– Так наседай. Добивай его. А то он ещё мигнёт куда в кусты.

– От меня в кусты никто не уёрзнет. Я и там найду.

– Славь Бога, что ты – о жестокая! – не досталась мне.

– Молись Богу.

– Молюсь. Вот ты бежишь замуж. А что ты приготовила на развод? Я уже отложил сто рублей.

– Я ведь не заработала. А у папы стесняюсь просить. Ты очень расстраиваешься?

– Скажи, ты одного меня так подкусила?

– Не одного…

– Ну, спасибо. Утешила. Не только со мной… Так поступают все женщины. Ну что ж… Походим ещё в запасных. Пусть этот матч сыграют без меня. Мне будет больно, когда тебе забьют первый гол. Ты играла хорошо. Били по твоим воротам. Ты отбивалась. Ещё ни одного гола ты не пропустила. Вратарь что надо! А вдруг ты получишь травму при первом голе? Твоя травма – моя травма. Я плачу, рыдаю и меня уносят с поля в лазарет. К тебе приходит твой штатный нападающий, и ты рада. Все поступают так. Ты люби его, жалей! – скороговоркой крикнул я и бросил трубку, будто змею.

 
– Я работать нэ пиду,
Я встречаю Помпиду.¹⁹⁴
 

Вкрадчиво пропел это Олег надо мной и ногтем постучал меня по плечу.

– Аиньки! Будя спать на ладошках. Пошли встречать Жоржика.

Вся редакция выкатывается на улицу.

У автобусов пол-ТАССа.

Секретарь парткома Пименов с камня кричит:

– Напоминаю. На Ленинском проспекте наши столбы 150 – 152. Между этими столбами наше место. Советские и французские флажки все берут здесь. Садимся!

7 октября
Болтовня

Калистратов просматривает газеты:

– Гм… Что это? Сначала называют среди встречающих члена Президиума Верховного Совета Брежнёва, а уж потом Председателя Президиума Подгорного?

– Так Брежнев же генеральный член, – лезу я со своими пояснениями. – Генерал партии!

– Не путай сюда партию… А что им в ЦК?.. Одно ателье шьёт шляпы? У всех одинаковые!

– У меня тоже такая. Только с ямочкой сбоку.

Делать было нечего и я зачем-то снова позвонил Наташе:

– Ты встречала вчера президента?

– Нет. Я и не знала о приезде. Как он собой?

– Ничего… Молодой, красивый…

– Ты скажи! И президент уже…

– Неосмотрительно выскочила ты за своего авиатора. Он наверняка президентом не станет. И ты не воображай. Ты не центр земного шара. Ты центр для одного… Притягиваешь не всю Вселенную, а лишь одного чубрика. До чего докатилась… До ручки.

– До какой?

– Ну до ножки. Даже своей фамилии лишишься, не говоря о чём-то другом.

– Другого я уже лишилась, Толя. А фамилию оставлю. Я такая маленькая…

– Ага! Покажи этой манюне палец – всю руку отхватит!

– Ну и что?

– Как что? Каково без руки?

– Странный оборот.

– Да, странно. Ты сделала шаг вперёд и два в сторону.

– Я всегда иду вперёд.

– В сторону! Ты уже приехала. Твоя станция. Твой выход. Мой поезд пойдёт дальше без тебя.

– Убиться-а, – стонет она.

– Ты раскокала моё сердце. Вчера бегал по магазинам, искал бечёвку повеситься. Нету! Выручи.

– Ну да.

– Тебе и бечёвки жалко для меня. Я так и знал. Жестокосердная!

– Я добрая, искренняя…

– Похвали, похвали себя. Ты разрешаешь мне впредь тебе звонить?

– Да.

8 октября

Козулин читает своё творение Бузулуку:

 
– Ты не Олег, что Русью правил,
Но я хочу, чтоб ты тоже след оставил.
 

– И не надейся! – вскидывает Сева щитком ладошку. – Наследить… Да пожалуйста! Не более того… Лучше послушайте… Отец и сын были в зоопарке. Дома сын хвалится: «Мам, мы видели слона. Во – хобот! Во – уши! Во – хвост и ещё кое-что.

– Кто тебе сказал?

– Папа.

– Это у него кое-что, а у слона что надо!

Козулин погрозил Севе пальцем:

– Баланду травите. Медведя на вас нету! А ты, – повернулся Козулин к Олегу, – кончай му-му катать.¹⁹⁵ Давай срезай элеватор.¹⁹⁶ А то уже дырочек на ремне скоро не хватит.

Олег засерчал:

– Я тебе доложу поперёк шеи, бобик ты бесхвостый. Это у тебя от пуза веером!

12 октября
Трудяги

Медведев вернулся из тольяттинской командировки.

Калистратов чинопочитаемо осведомляется осторожно:

– Как съездилось, Александр Иванович?

– И не спрашивай. Завод – целый город! У меня спросили: «Вы с машиной?» Я ответил: «Пока нет». Думал, дадут навсегда. У них дождёшься… Туда надо ехать на месяц, чтоб побывать во всех цехах. Там в минуту сходит с конвейера двадцать машин! Ездил по заводу с каким-то малым из «Известий». Я его не знаю.

– Я его тоже не знаю! – торопливо выпалил лиса Калистратов.

Я чуть не расхохотался.

Да как он, Севка, мог знать малого, о котором говорил шеф? Он же, Севка, не был рядом с Медведевым и не мог знать. Но… У Севы своя подхалимская логика. Чего не знает начальство, того не смеет знать и подчинённый! Начальство нельзя подводить!

– В Домодедове, в порту, – усмехнулся Медведев, – один привязал верёвкой медведя к скамейке и ушёл. Может, к кассе. Может, в туалет. Стоит Михалыч один, обиженный. Уборщица сыздали замахнулась метлой – гневно рыкнул. Кинули ему газету – смял. Чего-то искал. Конечно, еду искал. Девчонка принесла мороженого, кинула на комок газеты. Медведь лизнул. И тут же съел вместе с обёрткой.

– И у меня был случай, – подобострастно хвалится Владимир Ильич. – Питерцы подарили чехам байкальского медвежонка. У трапа они дали ему своего, чешского, пива. Выпил он и бросил бутылку. Разбил на счастье. И спокойно пошёл по трапу в самолёт.

– А что у вас тут нового? – спросил Медведев.

– Клименку сделали спецкором, – ответил Новиков. – У него квалификация хорошая.

– Ну что квалификация? Приехала присоска¹⁹⁷ Муся, на скрипке сыграла Пятый концерт Бетховена. Всех очаровала. То же самое, что и у нас: «Успешно проведена плавка на новой домне».

– Векслер и Клименко остались одни в культуре. Теперь Клименко должен руководить Векслером. А Векслер упирается: «Я не буду ему подчиняться. Он беспартийный».

– Есть у нас новостёнки и покруче, – говорит Артёмов. – Расскажи, Олежка.

– Выпил я на брудный шафт, – ткнул Олег указательным пальцем в потолок, – и тут же сознался в рифму:

 
Я не папин, я не мамин,
Мой папа Костя Лапин!
 

– Правда, было это во сне, – уточнил Олег.

– Ну… Мне не интересно, что там было во сне. Мне подавай фактуру яви.

– А наяву вот что произошло за время твоей командировки! – сказал Артёмов. – Слушай.

 
Мы Америку догнали
По надою молока.
А по мясу недобрали:
Стояк сломался у быка.
 

– А вообще, – продолжал Артёмов, – народ у нас золотой! Народ-трудяга! Железняк! Вот случай с одним рыбаком. Ладно отработал путину. Спускается на берег и видит малого с плакатиком «Кто в море? Я первый». Наш герой и задумайся. А не сходить ли вповторяк в путину? Прямо с корабля на корабль? А тут порядок такой. Если человек идёт в путину с корабля на корабль, ему платят вдвойне. Сходит три раз подряд – втройне! Наш герой сходил подряд восемь раз. Ему заплатили в восьмикратном размере. Когда он сошёл на берег, его пришли встречать сто тысяч человек! Всем хотелось увидеть героя. Он дошёл до госбанка и упал на ступеньках. Он разучился ходить по земле. Восемь же месяцев в море! Зато из банка он вышел с плетёной корзинкой, полной денег.

13 октября

Принесли новые красные стулья.

Все старые сразу выкинули в коридор. Стали обживать новенькие.

И тут началось…

– Да они низкие! – визжит Калистратов.

– И прогибаются! – хнычет Новиков.

– Дайте-ка я проверю! – говорит Медведев.

Новиков ставит рядом посреди комнаты два стула. Старый и новый.

Посидел Медведев на том и на том и заключил:

– Да, новые ниже и ненадёжные какие-то… Лида, – приосанившись, говорит он техничке, – новые стулья только для литсотрудников! Подрывать, умалять и урезать авторитет начальства не позволим! Я буду сидеть только на своём старом стуле из спецбуфета.

Новиков размахивает рулеткой:

– Ну на целый же сантиметр урезаны новые!

Медведев наставил на меня кривой указательный палец:

– Это вот налицо работа Санжаровского. Он обслуживает мебельную промышленность. Всё писал статьи об экономии. И до чего доэкономился?

16 октября

Международник Михаил Герасимов принёс Новикову партвзносы. Меж пальцев чадит папироска.

Медведев сердито бросает:

– У нас не курят!

– Воспитанные люди всегда говорят гостям: пожалуйста, курите! Даже вон сам Кастро! Он выкуривал по десять сигар в день. Теперь тайком выкуривает только по три штуки.

– А у нас ни под каким соусом нельзя! А раз желается принять ингаляцию…¹⁹⁸ Костыляй в курень!¹⁹⁹ А тут нечего. А то оштрафуем, как милиционер на улице.

– Милиционер штрафует, даёт квитанцию. У вас нет квитанций. И на улицах везде написано: «Не курить!»

– А у нас тоже написано на нашей двери с той стороны.

Герасимов выходит, внимательно осматривает дверь:

– Не вижу.

– Кто-то сорвал. Минуту назад была.

– Минуту назад я вошёл сюда.

– Тут и зарыта собака! – буркнул Медведев и пошёл на планёрку.

Вскакивает Бузулук, приставляет пухлявые ладошки рупором ко рту и с напрягом густым басом объявляет:

– Работают все радиостанции Советского Союза! Передаём экстренное сообщение Телеграфного Агентства Советского Союза! ТАСС уполномочен заявить, что заведующий редакцией союзной информации Медведев Александр Иванович отныне переведён главным выпускающим на выпуск А!

Петрухин поддержал Олега:

– Всё верно. Одно доверенное лицо сказало, что Колесов посадит Медведева на выпуск. На новом месте Медведев быстренько наделает ошибок, и Колесов ещё быстрей уволит его по статье о профнепригодности.

Все встали и торжественно захлопали.

– Консенсус налицо! – заявил Калистратов.

– А потому, – басит Бузулук, – объявляем «Минуту стиха», пока нет с нами неугомонного товарисча Медведёва. Читаю своё! Слушайте все внимательно!²⁰⁰

Вернулся Медведев и, ни к кому не обращаясь, бухтит:

– Ну, иностранцы ушли?

Только закрыл он рот, и лёгкие на помине входят «иностранцы». Так он называет группу алма-атинских журналистов, приехали к нам на стажировку.

И сразу к Медведеву:

– Плохо, Александр Иванович, что нельзя у вас курить.

– До обеда мы не пускам сюда курящих. Заведите и вы у себя такой порядок. Выкурите, выживите там Ганжу.

– Он не курит.

17 октября, суббота
Зеваки

Прибегаю на выпуск – Беляев зверем набрасывается на меня:

– Ты где бродишь?

– Да вот прибрёл к вам на дежурство. За пять минут до девяти. А я, между прочим, с девяти.

– Твоё счастье, что прибрёл. Не приди в девять, я б вызвал Медведева. Не умеет руководить – пусть сам работает!

Тут же Беляев звонит в Ижевск Данилову:

– Лёнь! Срочно натягивай штаны и марш в Глазов к родителям Курченко.²⁰¹ Сделай очерк. Уточни… Мы дали, что она собиралась поступать в педагогический, а «Известия» – в юридический. Так где она хотела учиться? Выясни…

Иванов всё утро безутешно рыдал:

– Маленькая дочка вчера прыгала в туфле с гвоздём и поцарапала покрытый лаком пол. Правда, вдобавок она ещё вывихнула ногу. Но это… – он кисло махнул.

Вывихнутая нога дочки – пустяк! Жалко ему только поцарапанный пол.

Так бы и пустил в него матом.

Иванов трясёт передо мной листок:

– Ты вычитал эту заметку из Миасса?

– Да.

Через три минуты злой выговор мне:

– А в Миассе-то две эс!

– Извините, зевнул.

Иванов выправил информацию о Саяно-Шушенской ГЭС. Я заметил у него ляп. «Полотно полощет». Поправить? Да как сметь править начальство? Разве дозволено яйцу учить курицу?

И я смолчал.

Скоро приходит корректор со своей поправкой: Полотно полощется». Иванов подымает руки:

– Сдаюсь. Вы правы.

19 октября

Приехал из Свердловска на мини-эшафот строптивый Стариков. Сразу рысцой побежал на полусогнутых на поклон к Медведеву.

Дуэт Бузулук – Калистратов:

– Наконец-то ты правильно сориентировался.

Всем колхозом чистили мозги Уралу.

Калистратов важно выпевал:

– Не доведи тебя Господь попасть на пропарку и продувку к Иванову. Это наша тяжёлая артиллерия. Методично, размеренно говорит, говорит и только дё-ёр-рг за ниточку. Б-бабах по врагу! Мотай на кое-что. Иванов как учит? «Мы не хотим никого пугать, но, как говорят наши восточные друзья, мы хотим, чтоб видели в этом намёк».

Стариков голову всё ниже, ниже, ниже…

Бормочет:

– Критику признаю… Да, я недостаточно активно работал. Буду выполнять все указания…

23 октября

Сева:

– Александр Иванович! Фадеичев зарубил мою командировку. Надо нести сдавать деньги.

– О! Ты уже получил!

– А вы не хотите за меня вступиться?

– Решайте сами свои семейные дела. Да… Что значит вступить в бой…

Я:

– … с отдохнувшим…

Петрухин:

– … и окрепшим на море Чёрном…

Медведев:

– … Фадеичевым! Он рвётся в бой!

Бузулук:

– Но почему только с промредакцией? Это, Александр Иванович, должно вас взволновать.

– Только и осталось…

Мне позвонила Наташа и вздыхает:

– Как живёшь? Теперь ты отломанный ломоть.

– Как?

– Ты отколовшаяся льдина, пустившаяся в паводок в открытое море. То-то тебя ждёт! Как к тебе и подойти?

– Ко мне не надо подходить.

– К тебе уже подъехали. Обогнали меня, пешего. Не спеши! Из ста браков 88 разбегаются в разные стороны.

– Ты к чему это?

– А к тому, что у тебя нет тугриков на развод.

– Толик, я у тебя займу. К твоему сведению, если мы, молодожёны, не проживём три месяца, то будут платить свидетели. Я узнавала.

– Опять тебя на шуточки заносит.

– А ты не бросай в мой огород камешки.

– Ты столько набросала на мои хрупкие плечи булыжников!

– Что делать…

– Менять фамилию.

Бузулук звонит жене на работу:

– Братишка?

– Какая мартышка? – огрызается женский голос.

Он снова звонит:

– Позовите Лизу… Братко, какая там чуня взяла трубку? Подружка твоя? Я с нею не буду говорить. Брательник, ну, выпьем! Я еду в командировку. Деньги на ляжке. Бери все бутылки на себя.²⁰²

26 октября

Вышла из отпуска Аккуратова.

Ходит по углам и хвалится про море и собачку.

– Ты, – говорит ей Сева, – дюже оттолстела, жирная. Иль в цековском санатории курила бамбук?²⁰³ И какая-то одичалая, чужая.

– И ты чужой.

Я удивляюсь:

– Чужие, а узнали друг друга.

27 октября
Бузулук разбудил тайгу

Обычное утро.

Войдя в редакцию, Медведев первым делом переобувается. Из сейфа достает домашние тапочки, а в сейф запихивает уличные башмаки. В редакции он всегда шлёпает в тапочках.

В 9.01 Аккуратова уже на телефоне:

– Приезжай в воскресенье, Гош. Всё-таки семнадцатый этаж! Поплевать с балкона можно. Так романтично… Будет как новоселье… Без лифта не можешь? А это оттого, что ты уже в землю растёшь. В ботву… Да, за отпуск сильно затолстела. Ну… Возьмёшь меню, глаза разбегаются. По морде уже созрела для должности заведующей редакцией… Нет, не самолётом летала. На пролетарском поезде. Так спокойней. Сам же знаешь… Чем больше самолёт, тем пышнее похороны…

Медведев запихивал в сейф второй башмак, когда принесли материал на телетайпной ленте, которой можно трижды обмотать самую толстую женщину в Европе.

Это был первый такой большой материал из Кемерова. Медведева это так поразило, что он бросил возиться с башмаком, сунул его на сейф и принялся читать.

– Хм… Интересно, – щелкнул он ногтем по ленте. – Хорошая деталька. Директор – запевала заводского хора!

Но чем дальше читал, тем всё мрачней становилось его лицо. Не дочитав, забраковал он очерк. Потом всё же воткнул башмак в сейф и отправил цидульку в Кемерово о том, что материал отклонён.

И при всём при том ему понравилось, что только вчера Бузулук вылетел в Кемерово и развил такую горячую деятельность, что уже сегодня тамошний корреспондент с переломанной ногой Юра Хромов прислал огромный материал.

Примерно через час Бузулук прислал грозную телеграмму с просьбой дать материал.

Его не послушали.

Позвонил Хромов.

– Мне некогда, – ответил ему Новиков и положил трубку.

Тогда Бузулук стал терроризировать редакцию по телефону.

– Ты что, туда адвокатом поехал, – выговорил ему Новиков. – Этот материал – худший образец твоего забракованного материала с завода Лихачёва, – и бросил трубку.

– Они пьяны, – сказал нам Новиков. – Бузулук ритмично икает. Такое ощущение, будто слышишь по телефону запах водки. Теперь его за такие штучки больше не пошлют в командировку.

И тут Хромов прислал по телетайпу заявление об увольнении.

– Это, – сказал Медведев, – они с Бузулуком решили нас попугать. – Наверно, выпили, рыданули друг дружке в жилетку и написали. Решили нас припугнуть. Хромов же хромает. Ходит с палочкой. Мол, больного не уволят. А может, его хромым и брали на работу?

Наш генералитет воспарил.

– Бузулук разбудил тайгу! – объявил Иванов. – Бузулук – наш ледолом! У нас на местах сколько сидит корреспондентов-неумёх! Плохо пишут. Не знаешь, как и уволить. А Бузулук нам поможет. Я уже прикинул его план поездок в Рязань, в Ижевск… Лиха беда начало!

Провожая взглядом выходившего из комнаты Иванова, Медведев, хихикнув, тихонько съязвил:

– Пошёл писать приветственное письмо Бузулуку.

28 октября

Молчанов:

– Ильич, я уже год работаю. Прибавь мне жалованье, а то завтра не пойду с Аккуратовой на овощную базу грузить картошку.

– Действуешь по принципу старухи: не отремонтируешь воду – готовить не пойду.

– Видишь, у меня неудобная ставка. 110 не делится на четыре без остатка. А я алиментщик. Мне надо, чтоб на каждого приходилось поровну. Без мелочи.

29 октября

Прихожу домой – дверь на веранду нараспах.

– Перегрелась, кума? – улыбаюсь двери.

От холода дверь сжалась и открылась сама.

В комнате ноль градусов.

Дышу на руки:

– Холод собачий и голод кошачий!

– Ты с кем говоришь? – спрашивает из-за стены Мария Александровна.

– С самим собой. В комнате у меня ноль целых хрен десятых! Вот подышал на градусник – уже три! Жара!

– Это моё тепло! – выкрикивает из-за другой стены тётя Катя. – Вот возьму и поставлю стену кирпичную. Чтоб моё тепло не уходило к тебе.

– Зачем же? Тогда я вас не услышу.

– Раз пока слышишь, давай у темпе шестьдесят копеек. Дворничихе. Она метёт улицу у нашего дома. К празднику ей надо что-нибудь купить. Маша дала 50, я 50, Дуська 50 и ты дашь 60.

– А почему я больше всех? Я добавки не просил.

– Потому что на тебе негде ставить пробы, – усмехается она.

– Нет. У меня есть ещё где ставить. Есть чем и есть где. Э-эх… Бывает…

Бабка Маня перебивает:

– Бывает, у девки муж умирает, а у вдовы живёт. Давай шестьдесят и вся твоя песенка.

30 октября

В 6.40 сама открылась от мороза дверь на веранду.

Глянул в окно – всё бело!

Ба!

Это сама Зимушка-Зима распахнула дверь.

Вспомнилось, как в кавказском детстве нас будила утром мама, боясь, что мы проспим снег, там он быстро таял:

– Уставайте, хлопцы! Сниг!

Почти так я крикнул сегодня, обращаясь за стены к старухам:

– Вставайте, дамы! Проспите снег!

Молчание было мне ответом.

5 ноября

Вернулся из командировки легендарный Бузулук.

Татьяна притворно пошлёпала в ладошки:

– Ах! Олежка появился. Тихо сел и сидит. Будто и не ездил в Кемерово.

– Я давно говорил, что ты наводчица и подколодчица.

– Я не лётчица, я не наводчица. Я молодая змея- подколодница. Я перехожу на работу к Беляеву. Буду ездить в командировки и наводить кадровый порядок.

Сева приложил руку к груди и кланяется Олегу:

– Если выкуришь ещё и Титлянова, памятник тебе обеспечен! Ну совсем этот красивéц перестал ловить мышей в Рязани!

– Поеду и уволю. Он у меня быстро получит маслину!²⁰⁴ Только пустите.

– А теперь скажи, – говорит Сева. – Когда Хромов диктовал на ленту заявление по собственному желанию, ты стоял рядом?

– Я уже лежал. Мы были та-ак хороши…

6 ноября
Коллеги

Молчанов сказал Калистратову:

– ЛенТАСС прислал всем редакциям поздравления с Октябрём, а нашей редакции – хренушки!

– Кто подписал? Узнай. Я подам представление.

– Смирнова.

– Океюшки! Считай, что ей уже сделали ингаляцию.²⁰⁵

– А где наши Пеструшкин и Аккуратиха?

– Пеструшкина я отпустил до десяти часов. А Аккуратихой я давно не руководил.

Тут вошла Аккуратова:

– Сев, я скоро умру. Покурила «Дымок»… Проглочу что – слышу, в горле комком стоит.

– У меня те же боли. У тебя будет рак.

– Ну, давай руку. Ты меня утешил. К врачу не надо идти.

– Может, к тому времени научатся оперировать. Отрежут то место, пришьют чего-нибудь… Только… Резать-то режут, да пришивать забывают.

Звонит из Ташкента Таубеншлаг.

Олег ему выговаривает:

– Голубой шлак! Ефим! Я тебе не Сьева, мать твою! Змей Горыныч! Ты сам не пьёшь и другим мешаешь! Дай ему тему для заметки! Радоваться надо, пить. А он – заметки! Я сказал тебе своё фэ. А теперь ты ответь… Ты чего перхаешь, как овца? Молчишь? Махни полбанки – как рукой снимет! Гуляй! Информации никакой нет. Сидим муде чешем. Праздник же на носу! Мы принимаем ваши нежные поздравления и шлём вам свои самым категорическим путём. Вы поднимите там за нас стопку, а мы уж поднимем!

Калистратов:

– Слушайте анекдот про Таубеншлага. Он задал Узбекскому радио вопрос: «Моя жена на всю получку купила двенадцать бюстгальтеров. Что мне с ними делать?» Ответ: «Сшейте тюбетейки. Как раз получится двадцать четыре».

– Раз делать нечего, – тупо смотрит Татьяна в окно, – может, нас пораньше отпустят?

– Пока начальство не поздравит, никого не пустят! – пристукнул Олег по столу. – Вдруг Колесов придёт и скажет: «Я пришёл поздравить с премией Аккуратову, а её нету!»

– Меня он не вспомнит.

– Ка-ак не вспомнит? Ты же член нашего коллектива! Мужского рода.

– Ты говоришь, как Молчанов: здесь нет мужчин и женщин, а есть коллеги.

– И где болтается наш коллега Петрушкин? – заныл Сева. – Просился на двадцать минут, а его нет уже три часа!

Олег рубнул:

– Я всегда ухожу молча и не говорю на сколько.

– Это, – грозит Сева пальцем, – выйдет тебе большим боком!

– Не могу же я сидеть прикованным к стулу! Сидеть и думать… Эх, бывало, заломишь шапку и запустишь оглоблю в коня… Девятого еду в Рязань к Титлянову. Через два дня получите от него заявление об уходе.

Влетает секретарша:

– Не выходить! В полвторого здесь будет митинг!

На собрании Колесов, морщась, сказал:

– Говорить громко не могу. Зубы… Полчелюсти выдрали…

– На чих кошки здравствуй, зубы болеть не станут! – выкрикнул кто-то совет с места.

Колесов кисло отмахнулся и продолжал:

– Помните 52-ой Октябрь? Тогда мы говорили о трудном годе: столетие Ильича, съезд комсомола, выборы. С освещением всех этих задач вы прекрасно справились. Сейчас у нас одно на повестке: достойно освещать подготовку к 24 съезду.

Прошамкав всё это, Колесов тут же срулил.

– Как распорядился главный, – сказал Беляев, – тем, кому делать нечего, можно потихоньку сливаться где-то в районе трёх часов. Но поскольку все мы люди занятые, то уходить не надо. А вольный комментарий к высказыванию главного такой: уходим поодиночке, а не стройными рядами.

– Выкрик с места:

– Надо подготовить список тех, кому делать нечего!

Из другого угла выкрик:

– Запишите меня первым!

Подтягивая штанишки, Сева жалуется Новикову:

– Володь, ты будь готов к тому, что я напишу докладную на Петрухина. Нельзя так плевать в лицо товарищу. Просился на двадцать минут, а нет его на работе уже пять часов! Хоть тут нам делать нечего, так всё же… На работу надо приходить…

Молчанов предупредил:

– Володь! Если в понедельник я не приду, то я взял отгул. В воскресенье я дежурил на выпуске с Фадеичевым.

Татьяна торопливо собрала свои бумажечки со стола и сказала:

– Беляев разрешил мне рассредоточиться. Я сейчас приложусь щёчкой ко всем вам, поздравлю с праздником и марш к тётке. Раз такой холод, суну собачку в сумку, и поедем мы с нею в гости гонять чайковского.

7 Ноября, суббота
Ошибка

Свои ошибки мы обычно отмечаем государственными праздниками.

Б. Кислик

Годовщина Великого Октября.

Проснулся я поздно.

Вставать не хочется.

Из-за стены тётя Катя:

– Тольк! Вставай прибей знамя на дом. А то нас оштрафують. Маша не может. Заболела.

– Прибью…

8 ноября

Холодно.

Решил затопить печь.

Перекрестил её и крикнул за стены соседкам:

– Вставайте, замороженные ангелы! Грейтесь моим теплом!

Зажёг я бумагу, которой забил печь.

Повалил дым изо всех щелей.

Завопили и бабки. Мой сладкий дым и им ест очи.

Тётя Катя из-за стены:

– Маш! Покажи этому хрену, как топить.

Прибежала печной генералиссимус:

– Ты обе открыл дырки?

– Обе.

– Странно… А чего же дым прёт в дом? Принесу замазать щели.

Замазал я у себя на печке щели. Замазал и у тёти Кати.

– Марья Александровна, а вам замазать щели?

– Не надо.

После замазки дыму стало меньше. Но вонь держалась. Всю ночь дверь была полуоткрыта.

Оказывается, Соколинка по-дружески намешала цемента с песком. А цемент, как мне объяснили, в таком переплёте опасен. Я тут ни бум-бум. За что купил, за то и продал. Тот-то она не разрешила замазывать у неё щели. А может, она и не знала о фокусах цемента?

Ночью я плохо спал. Боялся за тётю Катю. Скрёбся по стене – молчит. Кашлял – молчит. Утром потемну побежал к ней и увидел у неё свет. Жива!

Славь Бога!