Read the book: «Нелицемерная Россия»

© Иванов А. М., 2023

© Книжный мир, 2023

© ИП Лобанова О. В., 2023

Титан парящий

Людей мыслящих в России мало.

Людей порядочных по отношению к истории, истине, к самому себе в Отечестве немного.

Людей мыслящих и порядочных в названных параметрах в нашем Государстве сегодня вопиющий дефицит. Отсюда и большинство кровоточащих проблем Родины, беды народа, досадные проколы внешней и внутренней политики Державы.

На таком фоне всякая встреча с творчеством Анатолия Михайловича Иванова, которое является не сколько его продолжением, сколько его сутью – событие. Даже – праздник. Тот самый «пир духа», о котором столько говорится, но на котором так редко удаётся побывать. О чём бы он не писал (о глубинных корнях украинского извращённого национализма, об истинных причинах Первой Мировой Войны, о природе тайных мировых сообществ, о механизме становления диктатуры итальянского фашизма, о сути взглядов современных европейских правых и т. д.) – всё резко, свежо, откровенно и очень убедительно. Последнее – потому что автор – человек мыслящий, источники у него серьёзные, а логика трижды железная.

Удивительное дело: даже сейчас непосредственно о России, о делах и реалиях российских А. М. Иванов пишет крайне нечасто. Предметы его исследований обычно имеют глобальные мировые, в крайнем случае, европейские, масштабы. Но… Какую бы тему не избирал учёный предметом своего исследования, везде присутствует российский ракурс, российский взгляд, российские параллели. Словом, Россия непременно присутствует! Причём, Россия не лакированная, не зализанная комплиментами. Словом, нелицемерная Россия!

Пересказывать мысли и выводы А. М. Иванова – дело бесполезное и даже опасное: непременно потеряется то, что сначала кажется пустяком, а потом оказывается самым важным и самым ценным. Поэтому А. М. Иванова надо читать. И, разумеется,…думать! При этом не удивляться, не огорчаться, не сетовать, когда выводы от прочитанного с корнем выворачивают из сознания привычные, полученные не только на университетской скамье, представления, но и появившиеся в последнее время, вроде бы новые, вроде бы смелые и правильные оценки и характеристики. Более того, чтобы соглашаться с автором надо иметь немалое мужество, потому что «история по А. М. Иванову», «геополитика по Иванову», «мировоззрение по Иванову» – всегда вызов, бунт. А, значит, и «крест» на многих академических, авторитетах, ниспровержение целых научных школ. Значит, и дополнительные сложности в отношениях с официальными структурами и прочей «номенклатурой». Более того, порою и собственные взгляды и убеждения рядом с «системой Иванова» могут представиться примитивными, даже убогими. Грустно и тяжело признавать личное несовершенство.

Не боюсь повториться, А. М. Иванов – учёный слишком смелый, слишком самостоятельный. Потому и неудобный, одинокий, чаще просто незамеченный, чем критикуемый. На эфир его не приглашают, интервью у него не берут, до комментариев на актуальные темы не допускают. Вдруг рубанёт сплеча, развенчает кумира, просто скажет не то, к чему все привыкли и что всех устраивает. А полемизировать с ним боятся, потому что, как уже отмечал, человек – он мыслящий, логика у него железная, источники серьёзные. Соответственно, и выводы у А. М. Иванова в итоге кинжальные, разящие наповал.

Даже те, кто причисляет себя к патриотам, к представителям национального возрождения не спешат считать его «своим» – их пугает масштабы и глубина изысканий учёного. А ещё – они просто завидуют гению. «Испуганные» творчеством А. М. Иванова распускают мутные слухи, что он «не совсем наш», что у него «неправильные отношения с Православием», что «маловато в его изысканиях почвы». Последнее – ерунда, рождённая, повторяюсь, трусостью, завистью, элементарной глупостью. Именно А. М. Иванов (тогда легендарный, только что вышедший из подполья и запретов, трижды до этого примеривший шкуру советского политссыльного А. М. Иванов – Скуратов) деятельно участвовал в становлении газеты «Русский Вестник», был членом первого самого яркого и дерзкого состава редколлегии уникального издания. Лично, как работавший в этой газете в начале 90‐х годов, свидетельствую: этот автор был популярен, даже любим: читатели и подписчики звонили в редакцию, интересовались, «будет ли в следующем номере Иванов», «о чём очередная статья Иванова, «почему мало печатаете Иванова». Помню, какой ошеломляющий успех имела изданная тогдашним главным редактором «Русского Вестника» А. А. Сениным работа А. М. Иванова-Скуратова «Логика кошмара». В ней автор проанализировал с совершенно новых позиций непростые процессы, будоражившие советское общество в 30‐е годы прошлого века, условно называемые «сталинскими репрессиями» и пришёл к совершенно неожиданным выводам. Книга, тираж которой неоднократно допечатывался, имела большой резонанс в виде писем и откликов.

Помню и его мужественное, написанное вопреки тогдашней политической конъектуре предисловие к моей книге «Боснийская тетрадь». Анатолия Михайловича вовсе не смутило, что мои личные впечатления от югославской войны никак не вписывались не только в либеральные, но и в привычные патриотические трафареты. Спокойно и убедительно напомнил он российскому читателю, что «окопная правда», не менее ценная и важная, чем любая прочая правда. За что, понятно, и был атакован теми, кому привычней питаться «жёванным» и повторять истины уже не раз звучавшие, но которые всех устраивают.

Впрочем, популярность, востребованность и «всякая там тиражность», не сомневаюсь, меньше всего волнуют автора. Всем этим он «переболел» и совершенно без осложнений давно, в самом начале своей незаурядной биографии. Похоже, он, как истинный титан мысли попросту парит над всем, что тревожит и заботит обычного, даже подвизавшегося в научном мире, человека. Это естественно, потому что Истина зрима и понятна именно с высоты. А с Истиной у мыслителя А. М. Иванова всё в порядке.

Высокого и долгого полёта, тебе, Анатолий Михайлович! Новых ярких книг и смелых статей! Уверен, ни возраст, ни хвори этому не помеха.

Земцов Борис,

член Союза Писателей РФ,

заместитель главного редактора газеты «Русский

Вестник».

Русский синтез

Что именно нам надо «синтезировать»? Да, прежде всего, нашу собственную историю.

В 1980 году издательством «Молодая Гвардия» была выпущена книга Ф. Нестерова «Связь времен», которая имела большой успех в патриотических кругах. Главной целью автора было связать советский период с русским прошлым. Для русских эмигрантов этот период был «провалом» в русской истории, для западных «советологов» – ее естественным продолжением, потому что Россия всегда была, есть и будет «какая-то не такая», не соответствующая евростандартам.

Ф. Нестеров противопоставлял такой негативной связи времен позитивную. Его книга переиздавалась несколько раз, не мешало бы переиздать ее и сегодня, когда опять в ходу теория «провала», «черной дыры». Впрочем, это не первый случай подобных метаний – ими, к сожалению, полна наша история, нестеровской «связи времен» в ней как раз и нет, она какая-то бессвязная «дискретная», как сказали бы любители иностранных научных терминов. Эту ее особенность отмечал и М. О. Меньшиков: «К сожалению, у нас история идет судорожными скачками» ¹.

Первоначально Русь была языческой. Православные иерархи до сих пор уверяют свою паству, что славяне до того, как воссиял свет христианства «живяху звериным обычаем». Между тем убежденный язычник Святослав раздвинул границы Киевской Руси до таких пределов, что она по тем временам вполне могла бы считаться мировой державой. Первым начало рвать русскую историю на куски христианство.

До сих пор идет спор, чьим именно государство была Киевская Русь.

М. Грушевский объявил его «украинским», свихнув мозги многим, «малым сим», которые и доныне из-за этого просто лопаются от гордыни. Однажды при мне спорили украинец и русский. Украинец утверждал: «Мы дали вам все – культуру, христианство», и высокомерно заключал: «Я тебя культурней». «Оно и видно, что ты культурней» – засмеялся русский. Но самым смешным было то, что украинец работал в торговой сети, а русский был профессором Академии общественных наук.

Спор о Киевской Руси беспредметен, потому что тогда еще не было ни русской, ни украинской наций. Киевская Русь была полным аналогом империи Карла Великого в Западной Европе. Чьей она была: немецкой или французской? Не было тогда ни немцев, ни французов.

В русской литературе обожателем Киевской Руси, варягов и вечевого уклада был А. К. Толстой. Зато Московскую Русь он просто ненавидел, за что его очень любят украинские националисты. В балладе «Змей Тугарин» он задним числом предрекал:

 
«…время придет,
Уступит наш хан христианам,
И снова поднимется русский народ,
И землю единой из вас соберет,
Но сам же над ней станет ханом!»
 «И вот, наглотавшись татарщины всласть,
Вы Русью ее назовете!»
 

Ни Змей Тугарин, ни А. К. Толстой не предвидели, что придёт время, и русские извращенцы, т. н. «евразийцы», будут считать такую преемственность благом. Н. С. Трубецкой вещал: «Московское государство возникло благодаря татарскому игу. Русский царь явился наследником монгольского хана; свержение татарского ига свелось к замене татарского хана православным царем и перенесению ханской ставки в Москву. Произошло обрусение и оправославление татарщины, и Московский царь оказался носителем этой новой формы татарской государственности» ².

Ф. Нестеров оспаривал точку зрения евразийцев, хотя с ней хочется не спорить, а по примеру Маяковского, просто плюнуть на нее. Московская Русь, – писал Ф. Нестеров, – ничего не приобрела от своего подчинения Золотой Орде. Золотая Орда, как и вся история Чингисханидов, даже на вершине своего военного могущества оставались всего лишь примитивными формами кочевого феодализма, а кочевой феодализм… представляет собой тупик на пути социального развития». «Москва очень охочая, вообще говоря, к перенятию ценного заграничного опыта, ничего не взяла у Золотой Орды в сфере политики и идеологии просто потому, что нечего было брать» ³.

Особенности развития Руси определялись её геополитическим положением. М. О. Меньшиков писал: «Из всех племен старого материка мы, славяне, кажется, самое несчастное в отношении нашествий. Мы поселились как бы в проходной комнате между Европой и Азией, как раз на пути великих переселений. Почти вся наша история есть сплошная драма людей, живущих на большой дороге: то с одной стороны ждёшь грабителей, то с другой… Нашим предкам приходилось отбиваться на все четыре стороны света» ⁴.

Ни один пространный экскурс в историю Московии не обходится у западных историков без ссылки на записки о ней барона Герберштейна, посла германского императора при дворе Василия III.

Слова из этих Записок «всех одинаково гнетёт он жестоким рабством… распоряжаясь беспрепятственно и по своей воле жизнью и имуществом всех» выделяются западными историографами курсивом, и дальше начинаются их псевдо-глубокомысленные рассуждения о принципиальном различии европейской монархии и русской; о том, что последняя, будучи наследницей татарских ханов и византийских басилевсов, являла собой яркий пример азиатской деспотии». «Из всего этого делается вывод об исконной любви русского народа к рабскому состоянию и о том, что Россия была азиатской державой» ⁵.

Но дело было вовсе не в татарщине, не в азиатчине, а в том, что «приходилось отбиваться на все четыре стороны света». По подсчетам В. О. Ключевского, великорусская народность в период своего формирования за 234 года (1228–1462 гг.) вынесла 160 внешних войн. «Едва выступив в качестве политического центра Великороссии, Москва столкнулась одновременно с несколькими противниками, из которых, по крайней мере, двое (Великое княжество Литовское и Золотая Орда) превосходили ее и по наличной боевой мощи, и еще больше по своему военному потенциалу. Чтобы как-то уравновесить силы, Московское государство должно было гораздо полнее мобилизовать и людские ресурсы, и материальные средства русского общества, чем это могли позволить себе соседние державы». «И Западная Европа в конце концов сосредоточила в руках своих монархов абсолютную власть… В этом Россия далеко не оригинальна. Её своеобразие в другом: в том, что, отставая от Запада в своем экономическом развитии, она сумела обогнать его в степени концентрации государственной власти… Вот почему теоретик абсолютизма во Франции Жан Боден уже в XVI веке смотрит на Россию как на пример для подражания и призывает изучать историю московитов». «Политическая централизация при экономической децентрализации – это действительно особенность русской истории XV–XVI веков» ⁶.

Опять прервалась связь времен. Москва покончила в Новгороде с вечевым укладом, столь любезным сердцу А. К. Толстого. И не только его. Его Современник Аполлон Григорьев тоже тосковал о былых вольностях, о звуке вечевого колокола:

 
     Да, умер он, давно замолк язык народа,
     Склонившего главу под тяжкий царский кнут:
     Но встанет грозный день, но воззовет свобода…
     И звучным голосом он снова загудит…
     В нем новгородская душа заговорит
     Московской речью величавой…
     И весело тогда на башнях и стенах
     Народной вольности завеет красный стяг…
 

И ведь действительно завеял красный стяг. Напророчил Аполлон Григорьев.

А девятнадцатилетний Есенин воспел «Марфу Посадницу». А кто была Марфа Борецкая? Юлия Тимошенко XV века, призывавшая новгородский евро-майдан присоединиться к Литве, а не к Москве.

Конец XV века был в основных европейских странах концом периода феодальной раздробленности. Испания, Франция, Англия, Россия стали централизованными государствами. В Италии и Германии процесс их образования затянулся до середины XIX века, а Россия, как видим, шла в ногу с Европой. Одновременно сформировались и соответствующие нации, но в каких отношениях они находились со своими государствами? Н. М. Карамзин написал «Историю Государства Российского – историю русской нации он не писал. М. О. Меньшиков историю тоже не писал, но он смотрел на неё с национальной, расовой точки зрения, единственно правильной или, как сказали бы любители иностранных терминов, адекватной. Ему можно поставить в вину смешение понятий «нация» и «раса», но, может быть, в таком смешении даже есть определенный смысл.

Русские, по определению Меньшикова, это «великий народ, принадлежащий к аристократии человечества, к арийской расе» ⁷. Он явно употреблял термин «арийцы», как и Достоевский, имея в виду все народы индоевропейской языковой семьи. Уж сколько раз твердили миру, что нельзя путать лингвистическую и антропологическую классификации, в этой семье представлены народы разных рас, но немецкие расологи выделяли среди них в качестве высшей одну нордическую. Наши же мыслители хотели, чтобы отношения внутри этой семьи строились на равных. Немцев же с их притязаниями Меньшиков, когда шла Первая мировая война, называл «волкоподобной расой», отмечал ее «душевное уродство»: «Душа немецкого народа предательская и жадная до чужого добра» ⁸.

Выдающийся советский антрополог В. В. Бурнак называл расу исторической категорией. И по Меньшикову «раса физически и духовно является вообще не сразу… Примеси отклоняются, совершенствуют или убивают породу. Созревающая национальность представляет собой гений народа. Законченная раса есть как бы отдушина тайных способностей природы» ⁹. «Материал для наций даётся природой, но сами нации слагаются как продукт лишь государственной культуры» ¹⁰. Однако, необходимо иметь не какую попало, а «национальную власть. Это требование глубоко биологическое, связанное с индивидуальностью нации. Только при национальной власти народ свободен… Русский народ, член арийской семьи, слишком благороден чтобы терпеть… рабство» ¹¹. Однако, терпит.

«У нас инородческое засилье идёт со времён татарских. Предприимчивые инородцы вроде Бориса Годунова сеяли вражду между царем и древней знатью… Инородцам мы обязаны величайшим несчастьем нашей истории – истреблением в XVI веке нашей древненациональной знати» ¹². «Тяжесть государственности навалили на несчастный великорусский центр» ¹³, на «исстари угнетаемый в пользу окраин великорусский народ» ¹⁴. «Мы свою национальность поставили ниже всех» ¹⁵. «У нас… инородцам предоставили права даже не равные, а более высокие, чем «господствующему» (!) народу» ¹⁶.

Так было «исстари», так остается и до сих пор. Названия государства меняются, но неизменно одно: русский всегда в загоне, даже когда это государство именуется «Русским» или «Российским».

А ведь всё должно быть наоборот. Всероссийский национальный Союз, в котором активную роль играл Меньшиков, ставил своей целью «восстановление русской национальности, не только как господствующей, но и государственно-творческой» ¹⁷.

И вот вам связь времен. В конце девяностых годов Комитет по геополитике Государственной Думы и фракция ЛДПР пытались зафиксировать в законе государствообразующую роль русского народа. Был проведён опрос, и многие губернаторы русских «субъектов Федерации» эту инициативу поддержали. Но закон этот, конечно, не состоялся, потому что русским людям в России ничего и заикаться о каких-то своих особых правах.

В декабре 2010 года на улицах Москвы снова зазвучал лозунг: «Россия для русских!» А ведь это лозунг Меньшикова ¹⁸. А. Севастьянов и А. Савельев выступают за создание Русского Национального государства. Необходимость этого обосновывал Меньшиков. «Давать засилье инородцев в составе власти государственной – это гибельная ошибка… Власть, как орган воли народной, должна выражать только народную душу, и никакую больше… В самые важные роковые моменты, когда должен заговорить дух расы, у инородцев едва ли проснется русский дух» ¹⁹, власть в каждой стране должна быть строго национальной». «Только строго национальные государства бессмертны» ²⁰. «Великие государства падали от одной причины – от инородческого вторжения, от расстройства национальности» ²¹. «Будь наше племя не столь перемешано инородчиной, а более породистым и национальным, оно было бы, может быть, талантливее и сильнее характером» ²².

Меньшикова обвиняли в «зоологическом национализме». Вспомним, что и Н. Я. Данилевского обзывали «зоологом среди славянофилов». «Зоология – великая наука» – спокойно парировал Меньшиков. Она учит распознавать причины вырождения ²³. «Скотоводы – не стеснялся приводить их в пример Меньшиков – выводят любое повышенное качество, встречающееся у животных. Так точно подбирается и любое качество человеческой расы, в том числе интеллектуальность и характер» ²⁴. И наоборот, «смешение с низкой расой роняет совершенство высшей, растрачивает многовековые драгоценные приобретения ее типа». К «низшим расам» Меньшиков относил евреев ²⁵.

Новым, поистине тектоническим сдвигом на пути к дальнейшей денационализации России стал очередной разрыв связи времен – «славные дела» Петра. Начало петербургского периода нашей истории мы снова дадим описать поэту – Максимилиану Волошину, который в своей поэме «Россия» связал петровское время с будущим:

 
     Великий Петр был первый большевик,
     Замысливший Россию перебросить,
     Склонениям и нравам вопреки,
     За сотни лет, к ее грядущим далям,
     Он, как и мы, не знал иных путей,
     Опричь указа, казни и застенка,
     К осуществленью правды на земле…
     …И тот же дух ведет большевиков
     Исконными российскими путями.
 

Меньшикову не хотелось даже называть Петра I «Великим». Он считал «историческим преступлением ту революционную грубость, с которую Петр, под внушением немецкой колонии, взял да и срыл родную государственность». «Мы с легкой (точнее, с тяжелой) руки Петра вступили на путь хронической государственной революции» ²⁶.

«Хроническая» это ведь то же самое, что «перманентная». Вы думали, она началась с Троцкого, а она началась гораздо раньше.

И. Тальков воспевал «век золотой Екатерины», любуясь сусально-лубочными образами прошлого России (они сейчас в ходу и в моде). А с точки зрения Меньшикова, это была «эпоха наиболее яркого развития свинства», возникло «ужасное для всякой культуры условие – паразитизм аристократии» ²⁷. «В XVIII веке Россия перенесла роковое несчастье – она потеряла свой национальный правящий класс» ²⁸. «Аристократия растворилась во всевозможных примесях… Самое слабое место нашей народности – наша правящая знать» ²⁹. «Никогда Россия столько не отставала от Запада, как через столетие после Петра» ³⁰. Это было время немецкого засилья, время, когда герой войны 1812 года генерал Ермолов запросился в немцы, а князь П. А. Вяземский написал свои знаменитые стихи «Русский Бог»:

 
     Бог бродяжных иноземцев,
     К нам зашедших на порог,
     Бог в особенности немцев,
     Вот он, вот он, русский Бог!
 

Достоевский, описывая в «Бесах» губернатора фон Лембке, сопровождает его характеристику таким ироническим комментарием: Он «принадлежал к тому, фаворизованному (природой) племени, которого в России числится по календарю несколько сот тысяч и которое, может, и само не знает, что составляет в ней всею своей массой один строго организованный союз. И уж, разумеется, союз не предумышленный и не выдуманный, а существующий в целом племени сам по себе, без слов и без договору, как нечто нравственно обязательное, и состоящий во взаимной поддержке всех членов этого племени одного другим всегда, везде и при каких бы то ни было обстоятельствах».

Прочтите сегодня эту цитату кому-нибудь, кто не читал «Бесов», и спросите его, о ком, по его мнению, идёт речь? Он ответит: «Разумеется, о евреях». Разница не просматривается.

Как пишет Меньшиков, немцы, жившие в России, «не любили русского народа, который кормил их, а глядели на него с презрением». Добавим: как и евреи, разница опять не просматривается. «Оттого у нас запоздало с отменой и крепостное право. Оттого запоздало и всеобщее школьное обучение. Оттого в начале XX века мы наименее образованная страна в Европе, особенно в отношении технического труда. Влиятельные немцы умышленно старались держать нас в чёрном теле и навсегда приурочить к наиболее грубым, чернорабочим формам труда». И наша «колоссальная и непростительная глупость – это терпеть на своей земле присутствие столь наглого, внедрившегося к нам паразита» ³¹. Меньшиков постоянно клеймил, как паразитов, евреев, – теперь он причисляет к паразитам и «братьев-арийцев». Нет никакого арийского братства, наше арийство кончается на нашей границе.

При таком немецком засилье неудивительно, что на протяжении XIX века «всё время шла политика глубоко антинародная» ³². Неудивительно, что завоёванные в результате русско-турецкой войны территории на Кавказе заселялись кем угодно, только не страдавшими от безземелья русскими крестьянами. «Родина была мачехой для народа русского и родной матерью для турецких армян, для греков, для вюртембергских немцев, для эстов и латышей» ³³.

Меньшикова и в его время очень беспокоило, что в министерстве иностранных дел из 696 мест 529 заняты людьми нерусских фамилий ³⁴, а в составе военного министерства только 25 % русских ³⁵. Царское правительство обеспокоенность Меньшикова не трогала.

Зато его рекомендациям последовал Сталин, взявший после того, как прошел интернациональный пароксизм 20‐х годов, национальный курс. Назначая в 1939 году Молотова наркомом иностранных дел, он давал ему такой совет: «Будешь набирать новый штат – не бери грузин – грузин за сладкую жизнь все продаст (Сталин предвидел явление Шеварднадзе); евреев – о ни не имеют отечества, и хохлов – они тупые».

А ещё раньше, в 1937–1938 годах, Сталин провел основательную очистку армии от инородных элементов в её командном составе.

Вот и прикиньте, когда, в какое время исторический «провал» был глубже. Вот когда Коммунистическая партия при Хрущёве начала кромсать свою собственную историю и вырезать из неё Сталина, тогда и начался её провал. Кого-то, может быть, и удивит резкий отзыв Сталина о «тупых хохлах»: Меньшикова он бы не удивил. Он уже тогда бил тревогу, указывая на огромную потенциальную опасность, исходящую от украинских националистов, которых в те времена называли мазепинцами, после гражданской войны – петлюровцами, а теперь называют бандеровцами. «Ни одно из инородческих племен – кроме разве поляков – не обнаруживает такой воспалённой ненависти к Великой России, как эти представители Малой Руси». Украина, особенно Западная, оставалась главным рассадником русофобии и в Советском Союзе в последние десятилетия его существования, а сегодня на Украине она вообще зашкаливает. «Государственная власть обязана глядеть на украиноманство как на одну из злокачественных язв нашей внутренней жизни» ³⁶. Самым страшным предвестием имперского распада следует считать т. н. мазепинство» ³⁷. Это «опаснейший из раздирающих Россию сепаратизмов» ³⁸. «На мазепинское движение пора смотреть как на самый тяжкий вид государственной измены» ³⁹.

А теперь о Шевченко и о «тупых хохлах». «Очень часто талантливый человек принадлежит к невежественной и бездарной породе, и совершенно независимо от него его личный талант окрашивается расовой ограниченностью» ⁴⁰. Трудно ясней сказать о расовой бездарности украинцев. А чем она объясняется? «Очевидно, в крови их проснулись те тюркские кочевники, которые когда-то терзали Южную Русь» ⁴¹. «Хамы остаются хамами, обличая глубокое варварство своей породы. Говоря о породе, я убежден, что мазепинцы вполне справедливо отрекаются от имени русских: по духу и темпераменту это обруселое потомство половцев и печенегов, поднимающее вновь войну со Святой Русью. Сказалась чуждая благородным обычаям гостеприимства раса, только и способная, что на насилие… Степные тюркские народы оттого и исчезли, что кроме мелкого разбойничества они ни на что не были способны. Этот низкий уровень умственных способностей передался… и их мазепинскому отродью» ⁴².

Во времена Меньшикова господствовала концепция «триединого народа». Многие у нас, включая правителей высшего уровня, верят в нее до сих пор. А Ленин говорил об Украине во время гражданской войны: «Это новая страна, другая страна, а наши русопяты этого не видят». Опуская антирусские словечки Ленина, всю жизнь яростно воевавшего против мифического «великорусского шовинизма», в суть его определения следует вдуматься. Украина это действительно новая, другая страна, и непонимание этого порождает ложные надежды и неправильную политику.

Хватит разговоров о братском единоверном народе. Никакой он не братский, как говорят в подобных случаях, «Каин тоже был братом». И единоверным он перестает быть, раскалывая сегодня православие. Эпицентром украинского национализма была австрийская Галичина, воображавшая себя украинской Пруссией или Пьемонтом. Меньшиков призывал к войне с Австрией ради освобождения этой части «русской» земли, еще остающейся под чужеземным господством (в Италии подобные устремления назывались «ирредентизмом»). Он не подозревал, что работает тем самым на ненавистных ему мазепинцев, и был поражен, узнав, что в феврале 1914 года, т. е. накануне действительной войны с Австрией, в Киеве прошла демонстрация под лозунгами: «Да здравствует самостийна Украина! Да здравствует Австрия! Долой Россию!»

Вот так «братья-славяне»! Готовы воевать против нас на стороне врага. Мечту Меньшикова осуществил Сталин, присоединил Галичину к СССР, но сделал этим сомнительное приобретение, засунув в общий дом осиное гнездо, точно так же, как промахнулась Екатерина II, получив в нагрузку вместе с Польшей миллионы пригревшихся в ней евреев. Вообще-то Меньшиков славянофильством не страдал и открыто говорил об этом: «Я лично не разделяю мечты славянофилов о создании великой славянской империи». Он считал это невозможным, потому что «отдельные славянские народы не обнаруживали никакого химического сродства. Они не тянулись друг к другу, а скорее были заряжены силою отталкивания и расхождения» ⁴³. Мечту Н. Я. Данилевского о славянском единстве осуществил после войны тот же Сталин, но его быстро стали разваливать те же славяне – началось с титовской Югославии, а кончилось тем, что сегодня уже нет ни Югославии, ни Советского Союза.

Болгарию Меньшиков называл «подлой» и поделом: в двух мировых войнах она была на стороне врагов нашей страны, а недавно отказалась от выгодного для нее «Южного потока», повела себя как примерная, послушная овечка европейского стада.

О поляках и говорить нечего. Герцен признавал только за ними право нас ненавидеть, но он делал это, это когда Польша находилась под властью России, а сегодня? Русские ушли, а ненависть осталось. Теперь-то за что? За то, что Сталин подарил Польше обширные немецкие территории, никогда ей не принадлежавшие? Даже Черчилль тогда опасался, как бы польский гусь не умер от объедения, если мы обкормим его немецкой кашей. Не умер, сожрал, хотя даже Ульбрихт просил у поляков вернуть немцам хотя бы Штеттин. Не вернули.

Помните песню о Сережке с Малой Бронной и Витьке с Моховой, которые за Вислой сонной лежат в земле сырой? Согласно этой песне, их якобы помнит «мир спасенный». Ни хрена он не помнит этот мир, он, наоборот, уничтожает теперь памятники на могилах наших солдат. Может, его и не стоило спасать? Муссолини в апреле 1943 года предлагал Гитлеру заключить сепаратный мир с Советским Союзом, но Гитлер решил, что Сталин на это не пойдёт. А почему? Сталин в 1941 году готов был пойти на второй Брест при всех его потерях и унижениях, а в 1943 году договор мог быть заключён при условии отвода немецких войск на границу 1941 года. Сколько людей мы бы тогда сохранили! А Польша могла бы продолжать наслаждаться прелестями немецкой оккупации. Вот было бы хорошо!

А сегодня журналистка Д. Асламова в беседе с Лавровым говорит ему, что возмущенный народ предлагает подогнать бульдозеры и снести Катынский мемориал. «Ну что вы! – возражает тот. – Это было бы не по-христиански». Слизняк ты, а не министр иностранных дел! В попы иди!

Причём тут религия? Религия должна служить интересам нации, а не наоборот. Суббота для человека, а не человек для субботы. Можно как угодно относиться к Порошенко, но он поступает правильно с точки зрения национальных интересов, сражаясь за автокефалию украинской церкви.

Славянофилы в своё время договаривались до того, что «без православия наша народность – дрянь» ⁴⁴. Это какой дрянью надо быть, чтобы такое выдать? Если православие обладает таким магическим свойством придавать дряни мировое значение, почему она не придаёт его румынам? И. С. Глазунов, выступая однажды по телевидению, в сердцах назвал Румынию «европейской клоакой». Будь он менее знаменит, его могли бы сразу же поволочь по 282‐й статье за «разжигание».

Кстати, когда «Новое время» дало в феврале 1914 года информацию о безобразии, учиненном в Киеве украинскими националистами, местное начальство, стараясь замять эту мерзкую историю, стало её отрицать и призвало её не акцентировать: это возбуждает страсти! Это вносит раздор между двумя частями населения! Стремление пресечь «разжигание» было обращено преимущественно в одну сторону – в сторону патриотических выступлений ⁴⁵.

Как всё это похоже! И сегодня кавказцы могут творить любые безобразия, но когда русские осмеливаются выразить свое возмущение по этому поводу, им строго приказывает «не разжигать». Проходят десятилетия, меняются режимы, а Россия по-прежнему «не для русских».

М. О. Меньшиков был сын священника и человек глубоко верующий, но у него язык бы никогда не повернулся изречь такую мерзотину, как «без православия наша народность дрянь». У него было особое отношения к знаменитой уваровской формуле «православие – самодержавие – народность», народность в ней он ставил не на последнее, а на первое место. «Страна может считаться православной и в то же время смердеть бытовым разложением, общим развращением нравов… Власть может почитаться самодержавной и в то же время быть бессильной, чтобы справиться с… упадком духа народного, того, что французы называют гением расы. И православие, и самодержавие не создают этого гения, а сами черпают из него свою силу, свою истину и красоту. Только из могучего корня идет сильный ствол и железные по крепости сучья… Кричите, сколько хотите, об истинности православия, о «веках святых»: все это было в прошлом… Настоящее православие, искреннее, верующее в Бога в народно-русских поэтических представлениях, православие национальное было, да сплыло или стремительно сплывает» ⁴⁶.

Национальный дух у Меньшикова это не тот обычный в нашей религиозной философии бесплотный русский дух, который нисходит откуда-то с небес аки Дух Святый в виде голубине. Нет, он развивается на вполне определенной расовой основе. Меньшиков постоянно доказывал, что «прекрасные девизы: мир, свобода, равенство, братство, просвещение и пр. – все они неосуществимы, если нет единодушия народного. Все они разбиваются о раздор, свойственный слишком пестрым расам. Древние, более свежие народы безотчетно чувствовали, необходимость единодушия и потому отстаивали, сколько могли, единокровие свое, чистоту племени. В одинаковом лишь теле может обитать одинаковая душа», поэтому «стремление к племенному единству есть не каприз, а требование самой природы» ⁴⁷. «Внутри России мы искренно не можем допустить… равноправия. Тут другое тело народное и, значит, другая должна быть душа, именно – наша душа и только наша» ⁴⁸. «Каждый несет в своей крови и в нервных клетках смутную память обо всём, что думали и чем волновались предки. Душа не более как тысячеголосый хор предков» ⁴⁹. А представляете, какой это «хор», если предки разные? Сплошная разноголосица, кто в лес, кто по дрова.

По Меньшикову, «плоть есть оплотневший до ощутимости дух, как дух – простая эманация плоти» ⁵⁰. Дух, таким образом, вовсе не бесплотен, он лишь эманация плоти. Но что происходит с духом, когда он покидает плоть? Умирает он вместе с ней или нет? У христиан есть готовый ответ на этот вопрос, но в мире есть и другие веры, и кто может сказать и доказать, какая из них правильней выражает всё сложность мироздания? Каждый верующий будет восхвалять свою. Мы на короткое время сойдем с родной почвы, но лишь затем, чтобы потом снова на неё вернуться.

Юлиус Эвола говорил в особой главе своей книги «Бунт против современного мира», опираясь на индоарийскую традицию, о двух путях в потусторонний мир. Один из них назывался путь богов (дева-яна), другой – путь предков (пи-три-яна). Оба пути можно рассматривать как вечные, только тот, кто идет по первому, не возвращается, а тот, кто идет по второму – возвращается.

Первый путь в пояснениях не нуждается. Это то самое Царствие Небесное, Царствие не от мира сего, куда звал людей Христос, или Нирвана, куда звал людей Будда. Со вторым путем сложней.

Согласно толкованию Эволы, «другим путем идут те, кто фактически не продолжает жить, а постепенно растворяется в предках, в «тотемах», которые одни только не умирают», и ведут «личиночное, бессознательное состояние» или возвращаются в круговорот реинкарнаций ⁵¹.

Эвола употреблял термин «тотем», относящийся к религиозным представлениям первобытных людей, но его вполне можно заменить термином «архетип», который ввел КарлГустав Юнг для обозначения «коллективного бессознательного». Богов древнего мира он считал символами архетипов.

Но ту же самую мысль выразил и Меньшиков в своей статье «Души народов» (1914). «Ничто не умирает. Не умирают души людей и явлений. Не думайте, что умерли древние боги… они живут гораздо ближе к нам, чем мы думаем, они живут в нас самих. Это наши страсти, это племенные свойства, созданные вместе с нашей природой. Идолы богов разрушены… самое же существо богов осталось… Не где-то в Греции, а под черепом вашим помещается Олимп, управляющий судьбою вашей, и хотите вы этого или нет, сознательно или бессознательно вы до сих пор служите древним богам – мрачным или светлым, смотря по преобладанию в вас темного или светозарного начала» ⁵².

Гениальная мысль! Она включает в себя не только архетипы К. Г. Юнга, но и неудобопроизносимые «резидуумы» В. Парето, под которыми понимаются генетические программы определенных форм поведения человека, его действий, большей частью нелогичных (Меньшиков тоже считал, что «человек существо иррациональное») ⁵³.

Меньшиков исходил из того, что человек создает богов своих по своему образу и подобию. И образ Одина с двумя вóронами на плечах и с двумя волками у его ног был в его глазах прообразом ненасытимой ничем и свирепой жадности «волкоподобной» германской расы ⁵⁴. О русских богах он не мог составить себе четкого представления, знал только, что светлый и благодетельный Дажбог был сыном Неба (Сварога) и олицетворял собою Солнце и что русские люди, согласно «Слову о полку Игореве», считались его внуками, т. е. прямым потомством Солнца.

О божествах восточных славян нельзя судить по пантеону князя Владимира, который был «интернационален», подобно римскому – римляне включали в свой пантеон, наряду со своими богами, и богов покоренных народов. Перун не был народным богом, его называют «княжеским», но он был скорее богом дружины. Варяги, как и пираты, не национальность, их вождями были скандинавы, а дружина, очевидно, состояла в основном из балтийских пруссов, отсюда и «русь» – Игорь ходил на древлян «со всей русью» – не народом, разумеется, а дружиной. Перун – не славянский и не скандинавский, а литовский бог.

Что же касается Дажь-Бога, то Меньшиков напрасно думал, будто не осталось преданий, как символизировали наши предки это светлое божество. В описании пантеона князя Владимира стоит через черточку «Хорс-Дажьбог», а «хорс» это иранское слово, обозначающее солнце («бог», кстати, – тоже иранское). Налицо плод многовекового симбиоза славян и иранцев-скифов. Иранская символика этого божества хорошо известна – крылатый солнечный диск. Еще одно божество этого пантеона, Симаргл, это иранский Син-марг, фантастическое существо, крылатый пес в рыбьей чешуе, символ власти над тремя стихиями.

Дажьбог был сыном Сварога, т. е. Неба. Имени Сварога в пантеоне Владимира не было и не случайно. «Svarga» на санскрите обозначает не то небо, которое мы видим, а, выражаясь христианским языком, Царствие Небесное. Русские считали себя прямыми потомками солнечного божества. «Владимир Красно Солнышки» это не поэтический эпитет, а признание его воплощением солнечного божества. «Язычники» почитали его как воплощение божества, христиане чтут как святого, – здесь мы имеем как бы синтез двух вер.

Для пантеона Владимира характерно преобладание в нем мужских божеств, из женских в нем представлена одна лишь не совсем понятная Мокошь, имя которой похоже на этноним финского народа мокши – может быть, это тоже было проявлением «интернационализма»? Но в древних мифологиях обычным было сочетание Небо-Отец, Земля-Мать. Позже на Руси Богородица – символ материнства – даже потеснила (как в южных романских странах) Божественную Троицу. Иконы с ее изображениями были самими почитаемыми.

М. О. Меньшиков в статье с заголовком, взятым у Гете, – «Вечно женственное» – поставил «женственность в хорошем смысле этого слова выше человечности». «Беды нет, что в закон женской природы вложена влюбленность плотская. Все-таки это любовь, а не ненависть, и, будучи плотской, все-таки это высокое душевное состояние» ⁵⁵.

Но времена Гете прошли, и «чего недостает немцам теперь, это, конечно, не мужественности, а женственности. Первым из этих качеств за всех немцев гордился Бисмарк, противополагая мужественной тевтонской расе женственную славянскую». «Стараясь быть для чего-то как можно более мужественными… немцы… дичали. Они стали и в самом деле походить на своих предков – варваров, описанных Цезарем и Тацитом». «Женственность с этой точки зрения как будто выходит выше мужественности. Вместе с Шопенгауэром, в эпоху которого немцы начали нравственно дичать, множество людей искренно считают женщину «вторым сортом человека» ⁵⁶. «Мы знаем, до чего доводит торжество мужества, но ведь и преобладание женственности в иных странах ведет к гибели… Избалованное долгим миром общество даже забывает, что есть война. Оно постепенно перестает интересоваться защитой жизни и все внимание устремляет на комфорт, на развлечение… И очень часто слишком долгий мир накапливает собой тяжкую социальную несправедливость («зверит людей», как говорил Достоевский), из которой нет выхода. Одной женственности и кротости не справиться с мирными организациями зла». И когда начинается война, «на поддержку ослабевшей женственности должно выступить мужество народное… Недаром природа двойственна и в этом, как и во всем. Нам хотелось бы торжества одного начала, которое мы считаем благим. Но природа достигает равновесия жизни сочетанием двух стихий, а иногда и многих» ⁵⁷.

Мысли Меньшикова уносили его далеко за пределы той религии, в которой он был воспитан и которая сдерживала их развитие. Пройдя через промежуточную стадию двух начал, он дошел даже до догадки об их множестве. «Природа создала не одну, а разные национальности» ⁵⁸. Почему? Да потому, что такова суть природы. Эту мысль подробно обосновал Пьер Шассар (1926–2016) в своей книге «Разнообразие в природе» и других своих работах. Природа разнообразна на всех уровнях – в звездных мирах, в химических элементах, в животном мире и в человеческом обществе. Это философское обоснование и оправдание национализма. «В исключительном своеобразии… заключается смысл жизни» ⁵⁹. Вы поняли, что этим сказано? Достижение и защита самобытности или, как сегодня предпочитают говорить из любви к иностранщине «идентичности», это главное в жизни, это и есть тот её смысл, за которым многие, подобно Чацкому, «ездят далеко», а он здесь, рядом.

Толстенные книги написал В. Парето. Меньшиков не мог их читать, но он не хуже Парето понимал значение «циркуляции элит», понимал, к чему приводит превращение аристократии в паразитические класс. О французской революции Меньшиков писал: «Великая революция родилась не из головы Руссо, а из инстинктов расы, почувствовавшей, что важный и необходимый орган народный – культурное сословие – а трофировался от праздности» ⁶⁰.

У нас после революции побеждённые всё валили на царя, мол, царь был плохой, а то бы… Да нормальный был царь, но прогнил правящий класс, и на кого царь мог опереться, когда «кругом измена»?

Понимал Меньшиков так же, как и Парето, что на смену прогнившему классу приходит новый, более здоровый, но отнюдь не весь, а только его элита, потому что «управляет нацией всегда лишь едва заметная группа лиц» ⁶¹.

У Парето циклически сменяют друг друга, как волны, «резидуумы» комбинаций и сохранения агрегатов. Меньшиков прослеживал в нашей истории смену подъемов духа и затишья. «Волны русской истории вообще поднимаются не более двух раз в столетие» ⁶². Он смотрел глубже Парето: «Никогда в истории не бывает так, чтобы в одну эпоху действовали только созидательные начала, а в другую – только разрушительные» ⁶³. Так что и в революции, если не просто тупо её ненавидеть, можно рассмотреть её созидательные начала. Ф. Нестеров включал в свою связь времен не только советский период, но и всю нашу революционную традицию, начиная с декабристов и Герцена. В августе 1991 года толпа «демократического» сброда сбила в Новгороде памятную доску со здания, в котором во время своей полуссылки работал Герцен. Эти дебилы не знали, что Герцен был противником Маркса и предрек крах марксистского эксперимента.

Меньшиков отнюдь не принадлежал к революционной традиции, совсем наоборот, но когда в 1907 году было предложено перенести прах Герцена и памятник ему в Россию, Меньшиков отнесся к этому иначе, чем современные безмозглые новгородцы. Он писал: «Герцен был, бесспорно, крупный талант. Полунемец-полурусский, он любил Россию всею полнотою души… Несомненно, кое-что полезное для России Герцен сделал, так почему бы праху его не найти места в родной земле? И почему бы медной статуе его, забытой в Ницце, не украсить собою могильного холма или даже площади родного города?» ⁶⁴ Вспоминая о кружке Станкевича, Меньшиков сказал даже такое: «Бесконечные споры и одушевленные беседы тогдашней московской молодежи были, может быть, высшим расцветом нашей истории» ⁶⁵. А сегодня московские улицы больше не называются в честь Станкевича и членов его кружка: Белинского, Грановского, Герцена.

Меньшиков ненавидел Ницше как «антихриста», но тоже считал, что «история есть борьба двух начал – аристократии и демократии» ⁶⁶, хотя и не отождествлял их с определенными народами. В общем, у Меньшикова многое можно найти, не уезжая далеко.

О Ломоносове говорили, что он не только основал первый русский университет, но и сам был университетом. Мы проанализировали романский синтез, подумали о возможности романо-германского синтеза, но в итоге подняли вопрос о русском синтезе. И, не смешивая для этого, подобно гоголевской невесте, разных наших мыслителей, мы остановились на одном из них, потому что он более полно, чем кто-либо другой синтезировал все, что нужно, в себе самом.

Существует мифология «мирового яйца», из которого вылупился мир. Идеям Меньшикова надо помочь вылупиться из христианской скорлупы. На каком-то этапе развития организма скорлупа жизненно необходима, на каком-то она начинает мешать. Если бы возникло действительно Русское Национальное государство, оно могло бы с полным основанием считать Меньшикова как своего предтечу. Принципиально важны представления Меньшикова о границах этого государства. Он допускал даже нарушение территориальной целостности Империи. «Допустим даже полное отпадение таких окраин, каковы Финляндия, Польша, Армения и т. п. Я лично был бы счастлив дожить до этого: я счел бы Россию сбросившей наконец своих маленьких врагов и очистившейся от чужеродных паразитов… Территория Империи нашей сократилась бы едва заметно (взгляните на карту), а территория русского народа не сократилась бы ни на один вершок. Она освободилась бы только от болезненных наростов и гнойных прыщей. Россия вернула бы себе национальное единство, в чем заключается истинный секрет силы и процветания рас». Меньшиков тоже настаивал на «неделимости России, но только России, т. е. территории, занятой русским ^{племенем» 67}. Как не хватало такого умного политика вождям белых армий! Уже проигрывая гражданскую войну, они продолжали настаивать на территориальной целостности Империи, а не России.

Когда в 1920 году Мережковский со своим Гиппиусом добрались до Польши, они, встречаясь с ее вождями, ориентировали их на общий антибольшевистский фронт в союзе с Врангелем, но те только пожимали плечами: Как мы можем объединяться с теми, кто нас не признает? Меньшиков бы их признал, и история пошла бы иным путем, причём он сделал бы это искренне, потому что считал, что «национализм есть народная искренность» ⁶⁸, в отличие от более хитрых большевиков, которые, признав независимость Польши и Финляндии, тут же попытались под шумок революции отобрать ее у них, у Финляндии – в 1918, у Польши – в 1920 году.

Меньшиков настаивал на «автономии русского центра от окраин» ⁶⁹. Какой пародией на это было прозвучавшие в бесславном конце «перестройки» угроза В. Распутина, что РСФСР может выйти из состава СССР!

В «Слове нации», манифесте русского подполья (1970 год), в предвидении развала СССР, границы России очерчивались именно так, как предлагал Меньшиков, А в первых же номерах «Русского Вестника» за 1991 год я напечатал серию статей, которые так и назывались «РСФСР это еще не вся Россия!» Тогда на этой точке зрения стояли даже такие известные демократы, как Волкогонов и Старовойтова. Зато Шафаревич обрадовался развалу именно в том виде, в каком он произошел. Как же! Избавились от коммунистов! А что от России остался кровоточащий обрубок, что миллионы русских вдруг оказались гражданами – или негражданами – других стран, это для него не имело значения. Вот такие бывают патриоты!

«Национальность… единственная идеальная партия» ⁷⁰, – учил Меньшиков. «Национализм… выше политики» ⁷¹.

А вы говорите – «метаполитика». Эту концепцию некогда выдвинул А. Грамши, одно время ею увлекался Ален де Бенуа, но она оказалась совершенно несостоятельной, что очень аргументированно доказал Карлос Дюфур. Но опять – зачем далеко ходить? Национализм это и есть метаполитика, другой нет. И опять мы приходим к Меньшикову.

«Идея национальности тем и сильна, что она есть возвращение к себе» ⁷². Так по Меньшикову. А из манерного, изломанного Игоря Северянина эмигрантская судьба выжала гениальные строки: «Вернуться в дом Россия ищет троп». Именно это тогда и происходило. И происходит до сих пор.

Но Меньшиков оговаривал: «Национальность борется за жизнь народную, но не за всякую жизнь, а лишь за достойную бытия» ⁷³. И Меньшиков знал, как сделать эту жизнь «достойной бытия», знал лучше Солженицына, как обустроить Россию.

Своими мыслями об этом Меньшиков поделился с читателями «Нового Времени» в феврале 1912 года в статье «Народное возрождение». В лице Ивана Грозного и Петра I «самодержавие превысило свою меру и вступило в борьбу уже с православием и народностью. Вот причина нашего национального упадка: неравномерность трех стихий, составляющих национальность. Если мы видим теперь Церковь в жалком полупараличе, если видим русскую народность в унижении, то это прямое следствие каких-то тяжких поражений. В живом теле гипертрофия одного органа влечет за собой истощение остальных». «Спасающим началом Руси после Киевского упадка было православие, оно взрастило Москву. Спасающим началом после Московского упадка явилась самодержавие, оно возрастило Империю. Спасающим началом после Петербургского упадка… должна быть народность. Не отрекаясь от первых двух начал, с честью послуживших России и далеко ещё не отслуживших ей, мы должны дать развитию третьему, наиболее коренному из них, пришедшему в забвение, – именно русской народности». «В расцвете Московской митрополии и патриаршества православие у нас было почти самодержавным… Церковь вынянчила царство русское и долго руководила им. Но затем доразвившаяся до полноты могущества власть отодвинула назад Церковь и в лице Петра принизила ее… Наступает, мне кажется, время уравновешивания начал, высвобождения того из них, что было измято и придавлено. Цель национализма, как я понимаю его, есть развитие народности до высоты самодержавной мощи. Земля наша держится на трёх китах… Но плоскость не может держаться лишь на двух точках: резкое принижение народности непременно лишает значения и веру, и власть, хотя бы доведенные некогда до степени величия. Наоборот, возвращение третьей опоры даёт снова крепость и двум остальным. Теперь у нас и вера, и власть в упадке. Приподнимите народность – вместе с неё поднимутся и вера, и власть» ⁷⁴.

Меньшиков был сторонником народного представительства, начиная с земских соборов, русского варианта общесо-словных собраний, из которых вырос западноевропейский парламентаризм, и вплоть до Государственной Думы, которую он в отличие от черносотенцев, признавал необходимой. Но что-то не прививается у нас парламентаризм. Думу царь несколько раз распускал, а когда царя свергли, Дума распустила страну. Учредительное собрание разогнали, потому что в нём преобладали те партии, которые в 1917 году уже доказали свою неспособность руководить страной. Ну а в т. н. «стране советов» Верховный Совет превратился просто в общество любителей производственной гимнастики: Руки поднять! Опустить!

В 1989 году он превратился было в настоящий парламент, но уже в 1993 году его расстреляли. Заменившая его возрождённая Дума быстро деградировала. Было даже обидно, что она не место для дискуссий. Ну а сегодня она просто придаток верховной власти и механически штампует всё, что спускают сверху. Ее не зря прозвали «взбесившимся принтером». Из-за своего стремления всё запрещать и регламентировать она оставит после себя в истории столь же недобрую память, как и пресловутая «звездная палата» в Англии в начале XVII века. К чему привела её деятельность, известно: в Англии произошла революция, и королю отрубили голову.

Так что до «развития народности до высоты самодержавной мощи» нам еще далеко. Да и незачем развивать её до такой степени. По тому же Меньшикову необходима гармония, уравновешенность всех трех начал, а у нас ее все время нарушают перекосы. Обеспечить такую гармонию могла бы Церковь, но у нас она осмеливалась бросать вызов власти лишь в далекие времена патриарха Никона, а впоследствии стала просто прислужницей власти и остается ею до сих пор. В роковом октябре 1993 года ее призывали выступить посредницей между конфликтующими сторонами, предотвратить кровопролитие, но патриарх трусливо спрятался, сказавшись больным. Православная церковь с такой миссией не справляется, значит, ее в этой роли должна заменить другая.

Не следует воспринимать это как антирелигиозную пропаганду. У нас Церковь пережила десятилетия жестких гонений, и пусть она пользуется таким же почетом и уважением, как и сегодня, она их заслуживает, хотя и не всегда. Но у нее особая миссия – она посредница между нашим миром и Царствием Небесным, куда верующие христиане надеются попасть и попадут, я в этом не сомневаюсь так же, как и они, ибо «воздастся каждому по вере его». Оно будет не вполне соответствовать их представлениям о нем, они будут удивлены, как удивился Алексей Турбин, увидев его во сне, но вечное блаженство они обретут.

А вот с ролью посредницы в мирских делах эта Церковь «не от мира сего» справляется плохо. И тут нам стóит вспомнить древнюю арийскую традицию, учение о двух путях в бессмертие.

Когда слишком многие уходят по «пути богов», истощается «путь предков». В махаянистском буддизме этот ущерб компенсируется идеалом бодхисаттвы, человека который достиг Нирваны, но отказывается уйти в нее, а рождается вновь, чтобы помогать людям. Европейцы всё гадают, что такое Нирвана, а это вовсе не смерть – Будда достиг Нирваны при жизни – и состояния абсолютной гармонии эмоций, воли и разума. Меньшиков мечтал о такой же гармонии русской триады и горевал о том, что эта гармония постоянно нарушается. А нарушается она именно потому, что слишком многие уходят по «пути богов», а не восклицают, как Есенин: «Не надо рая – дайте родину мою!»

Меньшиков писал: «Народом мы, националисты, считаем не только последнее поколение… но и те отошедшие поколения, которые строили жизнь народную и установляли законы. В понятие народа мы вводим также и те будущие, еще не родившиеся поколения, перед которыми мы, их предки, несем нравственную ответственность… Чтобы вы ни решали, какие бы законы ни придумывали, нельзя забыть ни предков, ни потомства. Только то и можно счесть действительным законом, что совесть признаёт непостыдным ни пред предками, ни пред потомством. Цинический демократизм не признаёт родства, он не признает даже ближайших звеньев, соединяющих нас с вечностью в прошлом и будущем… И предки, и потомки в каком-то священном смысле существуют, они присутствуют и теперь – в душе каждого, у кого есть душа». «Родина принадлежит не нам только, живым, но всему племени. Мы – всего лишь третья часть нации, притом наименьшая. Другая необъятная треть – в земле, третья – в небе, и так как те нравственно столь же живы, как и мы, то кворум всех решений принадлежит скорее им, а не нам» ⁷⁵.

К. Г. Юнг еще не ввел тогда понятие «архетип», но Меньшиков описывал именно эту реальность. Да, реальность.

Шопенгауэр был знаком с индуизмом и буддизмом, часто ссылался на них, но в Европе тогда только начинали изучать эти религии и еще не знали их во всей их сложности и многообразии. Шопенгауэр учил, что реально только настоящее, а прошлое и будущее – фикции. Но уже в раннем буддизме существовала школа сарвастивадинов (от слов «сарвам асти» – «всё существует»), для которой прошлое и будущее были столь же реальны, как и настоящее. И для Меньшикова они существовали «в каком-то священном смысле». Он еще не знал, в каком именно, но интуитивно уже догадывался, – «ничто не умирает». «Отдельная личность – лишь звено в бесконечной цепи рода, и все призвание этого звена – не разрываться, удерживать в себе полную передачу жизни из прошлого в будущее» ⁷⁶. Но это не просто биологический процесс, обеспечивающий «связь времен». Меньшиков учил, что не умирают не только души людей; не умерли и древние боги – они живут в наших племенных свойствах. Древние боги это архетипы и живут они не только в племенных свойствах. Мир архетипов это третья реальность, существующая наряду с нашим миром и Царствием Небесным. Меньшиков грустно признавал, что христианство разлагается «и не в одной Германии. В последней оно заменяется высшей будто бы религией – «германством», но если присмотреться к этому германству, то в нем невольно почувствуешь силуэт одноглазого бога с двумя вóронами на плечах и двумя волками у ног…» ⁷⁷

У нашего «язычества» был иной символ – крылатый солнечный бог. Нечто похожее мы видим сегодня на знамени наших ВВС. Речь вовсе не идет о «высшей» по отношению к христианству религии, а лишь о религиозном осмыслении реальности архетипов, которая большинством людей не только не осмыслена, но еще даже не открыта. А познать ее – значит осмыслить прошлое нации и предвидеть ее будущее. В мире архетипов они реальны. В повести М. Горького «Исповедь» старец Иона возглашает: «Богостроитель – это суть народушко!.. Великомученик велий, чем все, церковью прославленные, сей бо еси Бог, творяй чудеса! Народушко бессмертный… он есть начало жизни единое и несомненное, он отец всех богов, бывших и будущих!» Горького после появления этой повести обвиняли в «демотеизме», т. е. в обожествлении народа, но Горький был отнюдь не старец Иона, он отзывался о русском народе весьма нелицеприятно, порой даже оскорбительно, да и старец Иона у него говорил лишь о народе земном, а речь, повторяю, идет не только о нем.

Д. Л. Андреев в своих видениях, которые он описал в «Розе Мира», узрел и Небесную Россию, и Синклит России. Но М. О. Меньшиков и без видений знал, чем была молитва в старину. «Это была беседа с предками, с великими предками… Нация не разрывала своих отношений с прошлым, она жила в прошлом огромною, таинственною своею частью, миром души… Меньшинство душ – именно праведники – признавались блаженными и составляли как бы самую высшую аристократию в народе». В этом «весь смысл национальной культуры. Создав себе аристократию на небе, народ невольно подражал ей». «Восхищение предками переходило на их эпоху… Кроме настоящего, у тогдашних людей была как бы вторая жизнь и еще лучшая жизнь – в прошлом… Для человека старой, национальной культуры все три эпохи – настоящее, прошлое и будущее – были полны жизни» ⁷⁸. Вот вам и подлинная «связь времен».

А еще раньше Данте «постиг, что всякая страна на небе – Рай, хоть в разной мере» («Рай, III, 88–89). Так что можно обойтись без «тотемов», «архетипов» и т. п. Рай – это понятно всем. Так вот: даже в Раю нации сохраняют свою самобытность. Сохранение самобытности – закон всех миров и всех времен.

 
Январь 2019 года, Москва
 

Несвященная империя

Те ученые, которые пытались найти ключ к дешифровке кода Данте, к разгадке «скрытого под странными стихами», сплошь и рядом ограничивали сферу своих поисков эпохой Данте, совершенно не принимая во внимание, что Данте, как и его духовный вождь Вергилий, обладал пророческим даром. Уже в первой песне «Ада» Вергилий успокаивает Данте, предрекая гибель Волчицы, преследующей Данте и преграждающей путь многим. А в XXXIII песне «Чистилища» уже не Вергилий, а сама Беатриче возвещает:

 
«Пятьсот пятнадцать, вестник Бога,
Воровку и гиганта истребит».
 

Слово «lupa» (волчица) уже в античные времена применялось также для обозначения проститутки самого низкого пошиба. Беатриче, как это ни странно с ее стороны, называет Волчицу «fuia» (т. е. блядь).

И. Бэлза в статье «Некоторые проблемы интерпретации и комментирования «Божественной Комедии» ⁷⁹ отождествляет гиганта с проклятым королем Филиппом Красивым, а Волчицу – с попавшей в зависимость от него римской церковью.

Таинственное число «515» толкуется таким образом: Если в цифре DXV переставить знаки, получится DVX (вождь) ⁸⁰. В итальянском языке это латинское слово превратилось в «Дуче».

«Dux» – так называлась изданная в 1925 году биография Муссолини. Ее автором была популярная романистка, Маргерита Сарфатти, редактор фашистского журнала «Иерархия», еврейка, очередная любовница Муссолини. Когда в 1938 году в Италии были приняты расовые законы, она поспешно сбежала в США.

Какую же Волчицу прогнал Вождь? Волчица была символом Империи, в центре Рима держали в клетке живую волчицу. Императором короля Виктора Эммануила в мае 1936 года сделал Муссолини, а король позорно предал его и немецких союзников Италии в 1943 году. Именно монархия, Савойская династия и была та самая «блядь», которую надо было изгнать из Рима, ее и изгнали. И американский Гигант, которому она продалась (Муссолини больше всех ненавидел Рузвельта и считал именно его главным виновником войны), не смог тогда сразу овладеть Римом, ему это удалось лишь год спустя.

После низвержения монархии была провозглашена Итальянская Социальная Республика. Древний Рим деградировал от Республики к Империи, фашистская Италия из империи превратилась в республику, но это надо было сделать гораздо раньше, не ожидая предательского удара ножом в спину, нанесенного 25 июля 1943 года.

В первой песне «Ада» говорится о том, кто погубит Волчицу:

 
«…славный нагрянет Пёс, и кончится она».
 

Так в классическом русском переводе М. Л. Лозинского. В итальянском оригинале – «Veltro», борзая. Об этом же избавителе говорится, что он будет рожден «tra Feltro e Feltro». Этим словам дается географическое толкование: речь идет о североитальянской местности, расположенной между Монте Фельтро в Романье и венецианским поселением Фельтро.

И. Бэлза обращает внимание на тот факт, что именно в этой местности расположена Верона, властителем которой был покровитель и друг поэта Кан Гранде («Великий Пёс»), но он не годился на роль избавителя из-за своих «ограниченных военных и политических возможностей». Если бы кругозор самого И. Бэлзы не был ограничен XIII–XIV веками, он мог бы вспомнить и о том, что именно в Вероне состоялся в ноябре 1943 года учредительный съезд новообразованной Фашистской республиканской партии и был принят ее программный документ, т. н. «Веронский манифест».

Основные даты жизни Муссолини тоже колеблются «между Фельтро и Фельтро», – родился он в Романье, а за неделю до июльского переворота 1943 года в последний раз встречался с Гитлером в качестве главы итальянского правительства в Фельтре в районе Тревизо.

Кан Гранде, покровителя Данте, восхваляет в «Комедии» и Каччагвида, однако, затем он предупреждает Данте:

 
«но ты молчи… – и тут он мне открыл
Невероятное для очевидца».
 

(«Рай», XVII, 92–93)

Р. И. Хлодовский в статье «Гуманизм Данте» в тех же «Дантовских чтениях» 1979 года пишет: «Основываясь на этом, некоторые историки итальянской литературы считали, что Данте связывал с правительством Вероны те же надежды, которые он до этого возлагал на Генриха VII; что Пёс, о котором говорит Вергилий в начале «Комедии», это и есть Великий Пёс – Кан Гранде». Вряд ли это так». Это действительно не так, почему, объяснил И. Бэлза, но нельзя отнести это пророчество и к тем решительным людям, которые в 1943 году созвали съезд в Вероне и провозгласили «Веронский Манифест». Они действительно изгнали Волчицу, но ненадолго, а у Данте говорилось о Спасителе во всемирно-историческом значении, в каком этим титулом награждают Христа.

Этот Спаситель должен родиться между двумя Фельтре. Все гадают, что это за Фельтре. Но один сейчас уже есть. Журналист Витторио Фельтри, известный в Италии своими остроумными выпадами политический грубиян, недавно изумил всех. Его пригласили на телевидение, на канал «Ста-сера Италиа», и телеведущая Барбара Паломбелли спросила его, кого бы он хотел видеть в новом правительстве. «Гитлера» – коротко ответил Фельтри. В студии воцарилось ледяное молчание. «Это шутка?» – переспросила ведущая. «А кого предложили бы вы?» – встречно спросил Фельтри. А потом добавил: «Если бы я назвал имя Сталина, никто ничего бы не сказал».

В Твиттере после этого разразилась буря. Возмущенный демократический сброд требовал не пускать больше Фельтри на телевидение. А я бы спросил у Фельтри, почему он назвал Гитлера, а не Муссолини?

Личные отношения Муссолини с Гитлером и, соответственно, сходства и различия между итальянским фашизмом и германским национал-социализмом это особая большая тема. Цецилия Кин, вдова советского писателя Виктора Кина (Суровикина), который в начале 30‐х годов был корреспондентом в Италии, а позже стал жертвой сталинского террора, рассказывает в своей книге «Итальянский ребус» ⁸¹, что в 1926 или 1927 году Гитлер просил Дуче прислать ему фотографию с надписью. Однако итальянскому посольству в Берлине было поручено «поблагодарить этого господина за выраженные им чувства, но сообщить, что Дуче не счел возможным удовлетворить его просьбу.

Ц. Кин почему-то не сомневалась, что Муссолини «в те годы понятия не имел о том, кто этот господин». Это, конечно, ерунда. Мюнхенский путч 1923 года наделал много шума, и Муссолини прекрасно знал, кто такой Гитлер, но не хотел связываться со своим неудачливым подражателем, еще, чего доброго, обвинят в подрывной деятельности против Германии.

Ситуация резко изменилась после выборов в сентябре 1930 года, когда число избирателей НСДАП подскочило с 810 тысяч до 6,4 миллиона. В 1931 году Дж. Ренцетти, глава итальянской Торговой палаты, организовал встречу Муссолини с Герингом в Риме. Муссолини, наконец, передал ему свою фотографию с надписью. 8 июня 1931 года Гитлер впервые написал ему благодарственное письмо. Но от личной встречи Муссолини продолжал уклоняться. Весной 1932 года он вел долгие беседы с немецко-еврейским писателем Эмилем Людвигом. Муссолини спросил его, что он думает о Гитлере. В ответ Людвиг опустил правую руку, чтобы создать зрительный образ карлика, и сказал: «Гитлер? Вот такой»… Муссолини удовлетворенно кивнул головой, однако заметил: «Но… у него шесть миллионов голосов».

Как пишет Джаспер Ридли в своей книге «Муссолини» ⁸², когда первая встреча двух лидеров, наконец, состоялась в Венеции 14–15 июня 1934 года «Муссолини прибыл в аэропорт в прекрасно подогнанном по фигуре сером генеральском мундире с орденами и медалями, а из самолета вышел Гитлер в штатском костюме, мешковатом не новом плаще с поясом и помятой шляпе, все решили, что одежда этих двух лидеров отражает их истинный образ: сильный Муссолини и незначительный Гитлер. Иностранные журналисты, приехавшие в Венецию, чтобы освещать эту встречу в прессе, сочли, что Муссолини намеренно хотел унизить Гитлера. «Но возможно, такое впечатление сложилось у них, потому что они заранее решили, что из двух диктаторов Муссолини является доминирующей фигурой… Карикатуры в мировой прессе изображали гиганта Муссолини, возвышающегося над пигмеем Гитлером».

В Германии ходил анекдот, будто Муссолини при встрече переиначил древнеримское приветствие императору на «Ave Imitator».

Гитлер был в восторге от встречи, а Муссолини сказал потом, что Гитлер слишком много болтает и большой доктринер; вместо того, чтобы обсуждать практические проблемы, он длинно цитировал «Майн Кампф».

Муссолини отнюдь не был в восторге от прихода Гитлера к власти. 18 марта 1933 года он предложил Франции заключить пакт: «Если режим в Германии укрепится, окажется трудным сдерживать немецкие амбиции во внешней политике… Поэтому Франция должна быть заинтересована в том, чтобы договориться с Англией и с Италией и держать Германию в узде». Пакт этот был подписан, но так и остался на бумаге.

Особенно беспокоила Муссолини перспектива поглощения Германией Австрии. В 1932 году правительство этой страны возглавил руководитель Христианско-социальной партии Э. Дольфус, который, чтобы сохранить независимость Австрии, занял проитальянскую позицию и по совету Муссолини установил в Австрии однопартийную диктатуру. Но 25 июля 1934 года национал-социалисты попытались совершить переворот. Попытка не удалась, но Дольфус был убит. Муссолини тогда двинул четыре дивизии на перевал Бреннер, заявив, что немцы понимают только такой язык, и на четыре года отсрочил аншлюс Австрии.

После того, как Гитлер в марте 1935 года снова ввел всеобщую воинскую повинность, по предложению Муссолини в апреле того же года была проведена конференция премьерминистров Италии, Франции и Англии в городе Стреза на Лаго-Маджоре. Самую антигерманскую позицию занимал Муссолини, а самую прогерманскую – англичане. Но все ограничилось обменом мнениями, никаких решений не было принято, Муссолини определил это как трусливое бегство от реальности.

Когда Муссолини начал готовить захват Эфиопии, Гитлер прервал дружественные отношения с Италией. Поскольку Германия вышла из Лиги наций, она не была связана ее решениями об эмбарго на поставку оружия обеим воюющим сторонам и стала продавать оружие Эфиопии, а в ноябре 1935 года наложила запрет на экспорт в Италию олова, алюминия и других военных материалов. Лишь после визита в Германию дочери Муссолини Эдды Гитлер согласился снабжать Италию углем.

Вновь сблизила Муссолини и Гитлера гражданская война в Испании. Они решили позабыть прошлые разногласия, и в октябре 1936 года образовалась ось Рим – Берлин. В ноябре 1936 года Германия и Япония заключили Антикоминтерновский пакт, а в январе 1937 года к нему присоединилась Италия. Но если участие Германии в испанской войне ограничилось посылкой техники и авиации, знаменитого легиона Кондор, то Италия увязла в ней по уши. В Испании сражались 50 000 солдат регулярной итальянской армии, да еще 20 000 португальских, да еще марокканское зверье Франко привел под лозунгом «Реконкисты» (чьей?). По сравнению с этим помощь Советского Союза и роль пресловутых Интернациональных бригад были мизерными, и тем не менее Испанская республика два с половиной года героически сопротивлялась превосходящим силам врага и пала лишь в марте 1939 года.

Первая встреча Гитлера с Муссолини вышла комом, сразу после нее Италия и Германия чуть не передрались из-за Австрии, зато в сентябре 1937 года, когда Муссолини приехал в Германию, ему был устроен невероятно торжественный прием. Декорации проектировал лично Гитлер – он ведь был художник. Муссолини был встречен в Мюнхене почетным караулом в виде шеренги бюстов римских императоров – теперь этот ряд дополнил сам Дуче. Гитлер наградил Муссолини золотым партийным значком, который носил только он сам. От Мюнхена до Берлина Гитлер сопровождал поезд Муссолини на своем поезде, а потом обогнал его и снова встретил дорогого гостя в Берлине. Они вместе проехали в открытой машине по триумфальной аллее до Бранденбургских ворот, с арками, украшенными цветами и символами двух режимов, свастиками и пучками фасций, а так же имперскими орлами. 28 сентября Муссолини выступил перед огромной толпой на Майском поле, бывшей частью Олимпийского комплекса, но во время его речи хлынул ливень, и толпа разбежалась. Небеса остудили энтузиазм холодным душем, и это было дурным предзнаменованием для только что заключенного союза.

Придворные льстецы Муссолини тужились, стараясь превзойти друг друга. «Смешно даже пытаться понять мысли, рожденные умом Дуче». Однако, немецкий историк Иоахим Фест, автор классической либеральной биографии Гитлера, не боится показаться смешным, рассказывая, что думал и что чувствовал Муссолини, словно он, а не Эмиль Людвиг, вел с ним долгие беседы. По словам Феста, «личное удовлетворение победой фашистского принципа в Германии не могло заглушить в нем глубокого беспокойства, которое он испытывал перед лицом северного соседа, обладавшего той динамикой, жизненной силой и дисциплиной, которые он с трудом стремился привить своему собственному народу. Встреча в Венеции подкрепила его скептическое отношение к Гитлеру, но впервые пробудила в нем комплекс неполноценности, который он все больше пытался компенсировать гримасами гордыни, имперскими акциями и обращениями к далекому прошлому, что все больше вовлекало его в роковое партнерство с Гитлером». Немцам с их идеями расового превосходства Муссолини напоминал, что они потомки тех людей, которые во времена Цезаря, Вергилия и Августа еще были неграмотными ⁸³. Но Муссолини хвастался чужими достоинствами и достижениями, он мнил себя наследником римских императоров, и Гитлер подогревал в нем эти настроения, но незадолго до своего ухода из жизни говорил: «Италия пробовала превзойти Древний Рим. У нее имелись все древнеримские амбиции, но ей не хватает решительности духа и материальной силы. Единственной козырной картой у нее был истинно римский лидер. Какая трагедия для этого человека!» А откуда ей было взяться, этой решительности духа, если она возникает на определенной расовой основе, а те итальянцы, которыми правил Муссолини, походили в расовом отношении на древних римлян, говоря морской шуткой, как шхуна на крейсер. Да и сам Муссолини, в глубине души, возможно, понимал это. И когда он 10 июня 1940 года объявил войну Франции, а его войска дошли лишь до приграничного города Ментоны и встали, это понимание вырвалось наружу в гневных словах: «Мне не хватает материала. И Микеланджело нужен был мрамор, чтобы создавать его статуи. Если бы у него была только глина, он стал бы всего лишь гончаром» ⁸⁴.

Гитлер говорил, что в Италии был лишь один настоящий римлянин – ее лидер. Но вспоминается эпиграмма одного древнегреческого поэта: он утверждал, что все жители острова Лерос – плохие люди, кроме одного, но добавлял: «Впрочем, леросец и он». Муссолини после переворота 25 июля 1943 года никаких римских качеств не проявил. На советских карикатурах того времени изображали Гитлера, который, усердно работая насосом, надувает резиновую куклу Муссолини.

Когда 14 сентября 1943 года освобожденного Муссолини привезли к Гитлеру, выяснилось, что Дуче совершенно не желает возвращаться к власти. Гитлер настоял на его возвращении, но Муссолини стал лишь номинальным руководителем Республики, доклад на съезде преобразованной партии в Вероне 14 ноября 1943 года делал ее секретарь Алессандро Паволини, Муссолини на этот съезд даже не приехал. А Франко даже отказался признать de jure правительство Итальянской Социальной республики, заявив, что Муссолини отныне «превратился в тень». В феврале 1943 года всемирно известный итальянский медик Ч. Фругони спросил у одного из близких к Муссолини людей: «Неужто люди, знающие его столько лет, не заметили до сих пор, что клинически Муссолини страдает абулией?» Психиатры подтверждают, что абулия, т. е. безволие и мания величия не обязательно исключают друг друга, напротив, они нередко могут совпадать.

Еще в полицейской характеристике 1919 года говорилось, что Муссолини «не всегда стоек в решениях». Известно множество случаев, когда он терялся, подпадал под влияние то одного, то другого из своих олигархов. Бывало, когда надо было принять решение по какому-то конкретному, мелкому вопросу, он терялся, выслушивал поочередно мнения министров и нередко соглашался с последним, кто к нему заходил⁸⁵.

Но вернемся в 1937 год, к началу мнимой идиллии в отношениях между двумя вождями и к психологическим изысканиям И. Феста. По его словам, Муссолини чувствовал себя старшим и, исходя из старшинства фашизма, отзывался о немецком вожде в покровительственном тоне. Сближению с Гитлером мешал страх Муссолини перед «германизмом» и сознание того, что удержать африканские колонии Германия не поможет, для этого надо найти взаимопонимание с западными державами. И его мучила мысль, что смелую «фашистскую» политику ведет Гитлер, а не он.

И вот они снова встретились. «Хотя Гитлер в других случаях малоспособен был к неразделённым чувствам, к итальянскому диктатору он испытал странно открытую, почти наивную склонность и сохранил её, несмотря на множество разочарований последующих лет: Муссолини был одним из тех редких людей, к которым он относился без мелочных придирок, расчётов или зависти… Их взаимопонимание после венецианской неудачи было спонтанным… Конечно, Муссолини не обладал способностью к суждениям и политической проницательностью, но практикуемый Гитлером стиль внешней политики, метод прямых переговоров, рукопожатий и честных слов был одной из сильных сторон его натуры. Муссолини все больше подпадал под влияние Гитлера, оказывался, как и многие, странным образом обезоруженным и утомленным. Уже теперь, когда политические соображения отступили перед лестью и эффективными зрелищами, он пропал, и уже можно было предвидеть его бесславный конец на автозаправке на Пьяциале Лорето» ⁸⁶. Фест хорошо описал, чем брал своих собеседников Гитлер, но о Муссолини он судил совершенно ложно.

А Гитлер ещё больше возлюбил Муссолини, когда тот не стал препятствовать аншлюсу Австрии в марте 1938 года. Принцу Гессенскому, который вел переговоры, Гитлер велел: «Скажите Муссолини, что я никогда ему этого не забуду… Никогда, никогда, никогда, и будь, что будет. Теперь, когда австрийский вопрос убран с пути, я готов идти с ним сквозь огонь и воду, мне всё равно… Я действительно благодарен ему, и никогда, никогда ему этого не забуду… Я никогда не забуду ему этого, и будь, что будет. Если он однажды окажется в какой-нибудь нужде или в опасности, он может быть уверен, что я встану рядом с ним, даже если весь мир поднимется против него» ⁸⁷.

А как Муссолини мог бы воспрепятствовать, если 50 000 итальянских солдат воевали в это время в Испании? Открыть второй фронт в Австрии? Нет, он предпочел сделать хорошую мину при плохой игре. Однако, как только испанская война закончилась, Муссолини решил, по приказу Гитлера, тоже отхватить себе кусок, и в апреле 1939 года аннексировал Албанию. Итальянский король стал не только императором Эфиопии, но еще и королем Албании.

А вот что записал Чиано в своем дневнике 9 ноября 1939 года: «Покушение на Гитлера в Мюнхене вызывает всеобщий скептицизм, и самый большой скептик Муссолини… Дуче немало потрудился, составляя телеграмму, в которой выражалось удовлетворение в связи с тем, что Фюрер избежал опасности. Он хотел, чтобы текст был прочувствованным, но не слишком, потому что, по его мнению, ни один итальянец не испытал большой радости по случаю спасения Гитлера. И меньше всего радости испытал он сам, Муссолини» ⁸⁸.

Муссолини «подпал под влияние Гитлера»? Он втайне ненавидел Гитлера и желал ему смерти. А ведь это ноябрь 1939 года, война уже началась, но Италия в нее еще не вступила.

Лучше бы она вообще в нее не вступала. Гитлер понял это слишком поздно и говорил об этом в последних доверительных беседах с Геббельсом и Борманом в апреле 1945 года:

«Когда я рассматриваю события трезво, без какой-либо сентиментальности, я должен признать, что мою неизменную дружбу с Италией и с Дуче можно отнести на счет моих ошибок. Можно сказать, что фактически союз с Италией пошел на пользу больше нашим врагам, чем нам самим… и в конечном счете способствовал тому, что мы – если нас не ждет еще победа – проиграли войну. Итальянские союзники почти везде нам мешали. Например, они помешали нам вести в Северной Африке революционную политику… так как наши исламские друзья вдруг увидели в нас вольных или невольных пособников их угнетателей… Воспоминания о варварских карательных акциях против сенусеитов еще живы в них.

Кроме того, смехотворные притязания Дуче на роль «Меча Ислама» сегодня столь же смешны, как и накануне войны.

Этот титул, который пристал Мохаммеду и такому великому завоевателю, как Омар, Муссолини велел присвоить себе нескольким жалким типам, которых он купил или запугал. Был шанс повести большую политику по отношению к Исламу – он был утерян, как и многие другие, из-за нашей верности союзу с Италией. Не лучше обстояло дело и в военном плане. Вступление Италии в войну почти сразу же принесло нашим противникам первые победы, и Черчилль смог внушить своим соотечественникам новое мужество, а англофилам во всем мире – новые надежды. Хотя итальянцы уже показали свою неспособность удержать Абиссинию и Киренаику, они имели наглость, не спросив нас и даже не поставив нас в известность, начать совершенно бессмысленный поход против Греции… Это вынудило нас, вопреки всем нашим планам, вмешаться на Балканах, что в свою очередь имело следствием катастрофическую задержку начала войны с Россией… Мы должны были напасть на Россию 15 мая 1941 года и закончить кампанию до зимы. Все тогда сложилось бы иначе! Из благодарности, потому что я не мог забыть поведение Дуче во время «Аншлюса», я всегда воздерживался от критики и осуждения Италии, я наоборот, всегда стремился обращаться с ней, как с равной, но, к сожалению, законы жизни показывают, что ошибочно обращаться как с равными с теми, кто на самом деле вам не равны… Я сожалею, что не внял голосу разума, который велел мне, чтобы моя дружба с Италией была жестокой» ⁸⁹.

Еще более резко высказывался Геринг: «Если бы Италия была нашим врагом, мы, может быть, выиграли бы войну». А ведь именно он назвал свою дочь Эддой по имени дочери Муссолини, именно он приезжал в Италию налаживать контакты между Гитлером и Муссолини в июне 1931 и в апреле 1933 года.

Дурное мнение об Италии составилось в Германии уже давно. Еще Бисмарк, при котором в 1882 году образовался Тройственный союз Германии, Австро-Венгрии и Италии, говорил, что Италия в равной мере ненадежна и как друг, и как враг. А когда в Первую мировую войну Италия переметнулась на сторону Антанты, это презрительное мнение стало в Германии всеобщим, и в декабре 1934 года Муссолини говорил немецкому послу фон Хасселю, что он чувствует, что ни одна война не была бы в Германии столь популярной, как война против Италии» ⁹⁰.

С таким же презрением отзывался об Италии В. П. Потемкин, назначенный советским послом при королевском правительстве маршала Бадольо в оккупированной союзниками южной части Италии: 8 сентября 1943 года Италия подтвердила свою репутацию международного шакала, всегда готового предать своих прежних союзников, чтобы вскочить на колесницу победителя. Но в данном случае в роли шакала выступила не вся Италия, а только ее мафиозный юг.

Итальянская Социальная республика осталась верной союзу с Германией. И в Крымскую войну в 1855 году шакалом была не вся Италия, а только Сардинское королевство – оно сделало это в угоду Наполеону III, дабы он помог отнять Ломбардию у австрийцев. Он и помог, но за то отнял у итальянцев Савойю и Ниццу.

Вот Муссолини в июне 1940 года действительно вел себя как шакал. Он заявил притязания на Ниццу, Корсику, Тунис и Джибути, а Чиано предложил, чтобы Италии отдали Алжир и Марокко. Гитлер был весьма удивлен, что итальянцы так много требуют за свое участие в войне, в которой они пока что играли только роль статистов, и специально встретился в Мюнхене с Муссолини, чтобы умерить его аппетиты. Муссолини не получил ничего. Гитлер старался вести себя по-рыцарски с побежденной Францией и уже обдумывал следующий этап войны. Он ясно дал понять Муссолини, что честолюбивые мечты итальянцев отдаляют день победы над Англией, потому что формы и условия перемирия должны оказать большое психологическое влияние на решимость Англии продолжать борьбу ⁹¹. Когда в ноябре 1942 года союзники высадили десанты в Марокко и в Алжире, адмирал Дарлан, ближайший сподвижник маршала Петэна, управлявший французской Северной Африкой, перешел на сторону союзников. Муссолини упрекнул тогда Гитлера: вот если бы вы в 1940 году отдали эти страны Италии, этого бы не случилось. Вожделенный Тунис итальянцы тогда заняли вместе с немцами, но в итоге попали с ними в такой же котел, как в Сталинграде. Муссолини заявил, что Италия ведет свою особую, «параллельную войну», какую фактически вела в 1941–1944 годах Финляндия. В сентябре 1940 года итальянцы повели наступление на Египет и первоначально отказывались от немецкой военной помощи («сами справимся!»), но в декабре англичане перешли в контрнаступление и заняли Киренаику. Тогда только Муссолини обратился за помощью к Гитлеру, и тот отправил в Ливию африканский корпус под командой генерала Роммеля, который в марте-апреле 1941 года отбил Киренаику, за исключением Тобрука. Когда советские войска напали на Финляндию, Муссолини разорвал дипломатические отношения с СССР и направил на помощь финнам сорок самолетов. 3 января 1940 года он написал Гитлеру длинное письмо, в котором он, как старший среди диктаторов, советовал ему направить свою динамику на Восток. В нем говорилось: «Никто не знает лучше меня, обладающего сорокалетним политическим опытом, что политика предъявляет свои тактические требования. Это относится и к революционной политике…

Поэтому я понимаю, что Вы стремитесь избежать войны на два фронта. В результате этого Россия без каких-либо усилий извлекла из войны большие выгоды в Польше и в Прибалтике. Но я, как прирожденный революционер, никогда не менявший свои взгляды, скажу Вам, что Вы не можете постоянно приносить принципы Вашей революции в жертву тактическим требованиям определенного политического момента. Я убежден, что Вы не дадите упасть антисемитскому и антибольшевистскому знамени, которое Вы высоко держали на протяжении двадцати лет… и я исполню только мой непременный долг, если добавлю, что любой Ваш дальнейший шаг, направленный на развитие связей с Москвой, произведет в Италии неблагоприятное впечатление». Муссолини фактически призывал Гитлера напасть на Советский Союз, соблазняя его огромный жизненным пространством России. Но его «стойкий антибольшевизм», который он ставил в пример Гитлеру, в действительности был лишь прикрытием. На самом деле он хотел втравить Гитлера в войну на два фронта, потому что мысль о победе Гитлера была для него «совершенно невыносимой», он желал поражения Германии и сообщил голландцам и бельгийцам сроки предполагавшегося нападения на их страны.

Гитлер ответил Муссолини лишь 6 марта тоже длинным письмом. Он подчеркивал тот факт, что Сталин преобразует большевизм в русский национализм. Еврейское и международное влияние в большевизме уменьшается. Как только Литвинов покинул свой пост, русские начали дружеские заигрывания с Германией. Россия, видимо, превращается в государство с националистической идеологией. Гитлер считал, что не исключена возможности, что Россия и Германия будут рука об руку работать вместе ради мира.

Вскоре после этого в Рим приехал Риббентроп. Муссолини спросил его, насколько верно мнение Гитлера об изменении природы большевизма. Риббентроп подтвердил: да, Сталин отбросил планы мировой революции, Каганович остался единственным евреем в Политбюро (кстати замечу, что у Муссолини в Большом Фашистском Совете их было двое), а после ухода Литвинова еврейское влияние в Советском правительстве сошло на нет. Риббентроп сказал, что чувствовал себя в обществе советских вождей, словно среди старых партийных товарищей. 18 марта Гитлер сам встретился с Муссолини на перевале Бреннер и успокоил Дуче ⁹².

Гитлер не исключал возможность сотрудничества с Россией, но, как реальный политик, учитывал и другой вариант и уже 21 июля 1940 года велел Браухичу обдумать меры по подготовке к войне против России, но это еще не было окончательным решением. Гитлер постоянно менял свои планы. Так он отменил план вторжения в Англию «Морской Лев», а напасть на Францию он намеревался уже осенью 1939 года, но переносил начало этой операции 29 раз! Так и в 1940 году он ждал, чем закончатся переговоры с Молотовым в ноябре, но тут Муссолини преподнес ему неприятный сюрприз.

В октябре 1940 года, после встречи с Петэном, Гитлер получил письмо от Муссолини, в котором тот извещал его о своем намерении напасть на Грецию. Понимая, чем это грозит, Гитлер изменил свои планы и помчался во Флоренцию, чтобы отговорить Муссолини от этого шага, но Муссолини, не дождавшись его, начал агрессию против Греции 28 октября 1940 года. Говорили, что Гитлер будто бы рассвирепел, потому что Муссолини его не предупредил, но это неверно, Муссолини поставил его в известность, не указал только точную дату.

В Греции итальянцы опозорились точно так же, как в Египте. Греки перешли в контрнаступление и заняли треть Албании. Да, это были явно не римские легионы. Я помню, как издевалась советская пресса в 1942 году: история итальянской армии похожа на биографию бегуна на длинные дистанции: в таком-то году бегал там-то и там-то ⁹³.

Но «роковая задержка» нападения на СССР произошла не тогда. Гитлер в этом случае не стал спешить на помощь своему незадачливому союзнику и после провала переговоров с Молотовым утвердил план «Барбаросса», в котором начало войны намечалось на 15 мая. Его перенесли на четыре недели лишь после того, как 27 марта 1941 года в Югославии произошел переворот, прогерманское правительство было свергнуто, а новое заключило договор о дружбе с СССР. 6 апреля 1941 года немцы бросили на Югославию снятые с советской границы танковые и пехотные дивизии. С Югославией справились за 10 дней, а с Грецией пришлось повозиться: англичане после начала греко-итальянской войны сразу высадили свои войска на Крите и отправили в континентальную Грецию экспедиционный корпус. Афины немецкие и итальянские войска взяли 27 апреля, остальную греческую территорию – к 11 мая, а на Крите немецкий воздушный десант бился с англичанами с 20 мая по 1 июня 1941 года.

Что же касается провала блицкрига из-за «задержки», то, как отмечают Ж. Медведев и Р. Медведев, блицкриг закончился уже к середине июля 1941 года, в теплое и сухое время лета, когда немецкие войска были остановлены у Одессы и под Смоленском. К тому же немецкие танки сильно пострадали на каменистых дорогах Югославии и Греции, а самолеты, возвращавшиеся с юга, также были сильно разболтанными. От технических неполадок уже по российским дорогам потери в танках в первые недели войны были больше, чем от снарядов. Почти половина всех самолетов немецкой армии на восточном фронте не могли летать уже к концу июля 1941 года ⁹⁴.