Read the book: «Дома и люди. Из истории петербургских особняков»
© Иванов А.А., 2011
© ООО «Рт-СПб», 2011
© ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2011
От автора
Книга, которую вы держите в руках, является исправленным и значительно дополненным переизданием той, что увидела свет в декабре 1997 года и содержала в себе 29 очерков о петербургских особняках. Точнее, особняками они были в прошлом, а в наши дни чаще всего это обычные дома, сохранившие лишь остатки прежнего великолепия. После революции многие владельцы были вынуждены покинуть свои жилища, навсегда простившись с родиной; их место заняли другие, и бывшие барские хоромы превратились в коммунальные квартиры или в государственные учреждения.
Большевики пытались насаждать новую культуру, отбрасывая то, что было до них, и решительно порывая с прошлым. Но, как оказалось, новой культуры не бывает, потому что культура – это опыт многих поколений, духовное и материальное наследие предков. Пришла пора наводить мосты между прошлым и настоящим, восстанавливать нарушенную связь времен, что с большим или меньшим успехом и пытаются делать в наши дни.
Я избрал в качестве отправной точки старинные дома, которые можно назвать подлинными сгустками истории. Они неотделимы от судеб живших там людей, вот почему так много места в книге отведено характеристикам отдельных личностей, далеко не всегда выдающихся или просто симпатичных. И все же их присутствие необходимо. Говоря языком археологов, это тот «культурный слой», что помогает полнее представить себе жизнь старого Петербурга. Моей целью было воскресить забытые и полузабытые имена, помочь ощутить поэзию старины, привлечь внимание к неприметной и неброской, ускользающей от глаз красоте.
Чтобы свести воедино все очерки, относящиеся к циклу «Дома и люди», здесь помещены как те, что уже вошли в другие мои книги – «Петербургские истории» (1999) и «Прогулки по Петербургу» (2003), так и те, что известны лишь по сокращенным газетным публикациям. Иногда я ограничиваюсь одним, наиболее ярким эпизодом из истории здания, если остальная ее часть не представляет особого интереса или достаточно известна, – это позволяет избежать ненужных длиннот и летописных подробностей. Расширен и круг рассматриваемых построек, куда включен ряд исчезнувших особняков и усадеб, а также доходных домов. Главным мерилом при отборе служила не формальная принадлежность к той или иной категории, а исторический и культурный интерес.
Для удобства читателей очерки, число которых по сравнению с первым изданием выросло более чем вдвое, объединены по топографическому принципу. Лишь в немногих случаях я позволил себе отступления от этой схемы.
Адмиралтейский остров
Царский подарок
(Дом № 10 по Дворцовой набережной)
Все дома на Дворцовой набережной имеют интересную судьбу. Они не раз меняли наружный облик, повинуясь изменениям архитектурной моды и вкусов своих владельцев, но всегда сохраняли индивидуальность. Не исключение и дом № 10, о котором пойдет речь, – внушительных размеров, с богато украшенным фасадом в необарочном стиле. Правда, за долгие годы безразличного, а то и просто варварского отношения старый дом во многом утратил былой блеск, разделив печальную судьбу своих собратьев.
Дом № 10 по Дворцовой набережной. Современное фото
Почему мы так скверно относимся к своему наследию? Может быть, потому, что дом для нас – просто крыша над головой, и мы ничего не знаем, а подчас и знать не желаем о его прошлом, довольствуясь лишь настоящим? Отсюда и психология временных постояльцев, которым ничто не дорого. Прошлое бывает разным: возвышенным и трагическим или смешным и даже нелепым, но знание его всегда полезно, потому что расширяет границы нашего понимания, дает ощущение сопричастности тому, что было до нас, что не нами начато и не нами кончится.
В конце XVIII века территория, занимаемая ныне домом, состояла из двух отдельных участков, протянувшихся от набережной Невы до Миллионной улицы. Владельцами их были основатель Одессы адмирал Осип Михайлович де Рибае, женатый на воспитаннице и наследнице известного деятеля екатерининского времени И.И. Бецкого (ему и принадлежал ранее этот участок), и капитан П.П. Рогозинский. При этом де Рибасу принадлежали два дома на набережной, примыкавшие к бывшему особняку князя Кантемира (ныне дом № 8), а Рогозинскому – один.
О.М. де Рибас
В 1798 году император Павел, очарованный девицей А.П. Лопухиной, через своего любимца Кутайсова предложил ее отцу покинуть Москву и переселиться в Петербург с женой и дочерьми. Одновременно ему был предоставлен следующий выбор: при согласии – дарование титула светлейшего князя и миллионное богатство; при отказе – опала и путешествие в пределы Восточной Сибири. Благоразумный родитель предпочел первый вариант.
А.П. Лопухина
В связи с этим возникла необходимость приискания для семейства П.В. Лопухина достойного жилья. Доверенное лицо государя адмирал Г.Г. Кушелев обратился к своему приятелю де Рибасу с предложением продать бывший дом Бецкого. Ответ не замедлил прийти; де Рибае охотно согласился расстаться со своим владением. Вот отрывок из его послания: «На письма Вашего превосходительства… имею честь ответствовать: за великое счастье поставляю, когда угодно будет Его императорскому величеству взять в казну дом мой… Предоволен буду потому особенно, что имеющиеся на мне долги меня много беспокоят. Сей дом в хорошем состоянии, в нем 130 покоев, картин и мебелей не мало, церковь, две ранжереи, сад и хорошие службы. Что же касается цены, то хотя он, как по оставшимся после покойного И.И. Бецкого запискам известно, стоит больше ста тридцати тысяч рублей, но если бы мне за него пожаловано было сто десять тысяч рублей, то я бы весьма доволен был, особливо в рассуждении долгов».
Сделка состоялась, а 20 августа 1798 года вышел указ о пожаловании «в вечное и потомственное владение» генерал-прокурору П.В. Лопухину купленного в казну дома вице-адмирала де Рибаса. Прибыв из Москвы, Лопухины поселились в доме на набережной. Император не препятствовал своей фаворитке выйти замуж за князя Павла Гавриловича Гагарина, с которым, по свидетельству одного из современников, она была тайно обручена. В 1799 году, приехав в Гатчину из действующей армии, счастливый жених, как повествует далее тот же современник, «упал в ноги Государю, повергая к стопам его Французские знамена и ключи Турина, только что взятого Суворовым. Павел принял Гагарина, как сына, и объявил ему близкую свадьбу с княжною Анною, которую он передает… такою же, как получил ее».
П.Г. Гагарин
Свои заботы о будущем благоденствии молодоженов щедрый монарх простер до того, что, прикупив к дому де Рибаса смежный с ним участок Рогозинского, заказал архитектору Дж. Кваренги проект перестройки трех домов по набережной в одно большое здание – в виде свадебного подарка. В том же году проект был составлен, а уже летом следующего года в «Санкт-Петербургских ведомостях» появляется такое объявление: «Сой Адмиралтейской части в 1 квартале в домах… Княгини Анны Петровны Гагариной под № 17 и 18 отдаются покои в наем». Дом построили в необычайно короткий срок. Впрочем, зная неистовую торопливость и нетерпеливость Павла I, трудно удивляться такой поспешности. Воистину царский подарок.
Историк Петербурга П.Н. Петров писал, что дом в два этажа, с мезонином и тремя обширными балконами, поддерживаемыми колоннами, казался для своего времени модной игрушкой, на нее специально ездили любоваться. Со стороны двора был разведен очень грациозный висячий садик, уничтоженный при позднейшей перестройке здания. Довольный император наградил архитектора за эту работу крестом Святого Иоанна Иерусалимского.
Любимец Павла, его брадобрей Кутайсов, пожалованный за свое, надо полагать, и впрямь недюжинное мастерство титулом графа, поселил в соседнем доме по набережной свою любовницу, французскую актрису Шевалье. По словам очевидца, «ежедневно одна и та же карета отвозила императора и его холопа в обиталища их любви, оказавшиеся так близко друг к другу».
Графиня В.И. Головина пишет о Лопухиной, что та «имела красивую голову, но была невысокого роста, дурно сложена и без грации в манерах; красивые глаза, черные брови и волосы… прекрасные зубы и приятный рот были ее единственными прелестями… Выражение лица было мягкое и доброе, и действительно, Лопухина была добра и не способна ни желать, ни делать чего-либо злого… Ее влияние проявлялось только в раздаче милостей; у нее не было данных, чтобы распространять его на дела, хотя любовь государя и низость людей давали ей возможность вмешиваться во все. Часто она испрашивала прощение невинных, с которыми император поступал очень строго в минуты гнева; тогда она плакала или дулась и таким образом достигала желаемого».
Ж. Бернардацци. Панорама Петербурга. Фрагмент. 1850 г.
Слева – дом П.Г. Гагарина
После смерти Павла Гагарин с женой отправился за границу, где обходился с ней очень плохо, заставив переписать на себя все ее состояние, а вскоре после возвращения в Петербург овдовел. На могиле жены он велел высечь надпись: «Супруге моей и благодетельнице». «Уж хоть бы промолчал», – замечает по этому поводу Н.И. Греч в своих «Записках».
В 1809 году в доме Гагарина случился пожар. В результате сгорел весь мезонин, замененный при восстановлении «безобразной галереей», как выразился о ней тот же Греч. Оставим последнее утверждение на совести желчного журналиста: судя по сохранившимся изображениям, здание не утратило привлекательности и в таком виде.
Что же касается владельца, то ему не откажешь, по крайней мере, в оригинальности. Похоронив жену, он заперся в своем жилище на Дворцовой набережной с больными и увечными собаками, подбираемыми во время одиноких прогулок. Они наполняли весь дом, лежали на диванах и креслах. Целую комнату отвели летавшим на свободе птицам, а голубей и галок князь ежедневно кормил в урочные часы с балкона. Он перестал заботиться о своей внешности и в сопровождении ливрейного лакея прогуливался по улицам в старом халате и с ермолкой на лысой голове.
П.Г. Гагарин не чуждался литературы, помещая свои стихи в «Вестнике Европы», издаваемом Жуковским. Будучи страстным любителем книг, он собрал большую библиотеку, где имелось много редкостей. В 1831 году князь неожиданно для всех женился на балерине М.И. Спиридоновой, после чего изменил образ жизни, оставил уединение и, «окруженный стаею гнусных собак», поселился в своем поместье на правом берегу Невы.
В 1806 году в доме Гагарина останавливался П.И. Багратион, а в 1810-х годах здесь поселилась Е.П. Лунина, двоюродная сестра декабриста и знакомая А.С. Пушкина. Они познакомились в после-лицейский период жизни поэта. Несмотря на довольно некрасивую наружность, Лунина слыла львицей большого света. Она много путешествовала с матерью, была во Франции, Германии, хорошо знала музыку и обладала прекрасным голосом. В Париже, в салоне королевы Гортензии (супруги короля Голландии Луи Бонапарта, брата Наполеона), она имела такой успех, что Наполеон просил ее петь в дружеском кружке в Тюильри. Этого оказалось достаточно, чтобы сделать ее знаменитой в русском обществе. В одном из писем Пушкин сообщал: «Еду сегодня в концерт великолепной и необыкновенной певицы Екатерины Петровны Луниной».
Е.П. Лунина
Жила она в нижнем этаже. Однажды ранним утром любивший пешие прогулки Александр I заметил, как кто-то вылезал из окна ее квартиры. Вернувшись во дворец, император призвал к себе обер-полицмейстера и через него велел передать Луниной, чтобы та остерегалась, потому что ночью к ней могут влезть и похитить все, что у нее есть драгоценного. Впоследствии Екатерина Петровна вышла замуж за итальянца графа Риччи, певца, поэта и композитора. Он перевел на итальянский язык стихотворения Пушкина «Демон» и «Пророк».
С этим же домом связаны весьма заметные события в жизни самого Пушкина. В 1827–1830 годах здесь проживало семейство А.Н. Оленина, с которым поэт был знаком с юных лет. Весной 1827 года, вернувшись в Петербург после ссылки, Пушкин возобновил старые связи с гостеприимным домом Олениных. Особенно часто он стал навещать их с весны следующего года. Известно его увлечение в то время Анной Алексеевной Олениной. После неудачного сватовства поэта наступило охлаждение в отношениях с семьей Олениных, и с осени 1828 года он прекратил свои посещения. Наряду с Пушкиным частыми гостями здесь были П.А. Вяземский, А.С. Грибоедов, А. Мицкевич.
А.Н. Оленин
После смерти Гагарина в 1850 году дом перешел к его дочери Наталье Павловне (1837–1905), позднее вышедшей замуж за чиновника Министерства иностранных дел М.Д. Жеребцова, по отзыву князя С.М. Волконского, «тонкого, умного человека, одного из виднейших представителей русского католицизма».
В октябре 1855 года здесь нанял квартиру спешно вышедший в отставку министр путей сообщения граф П.А. Клейнмихель (о нем нам еще предстоит говорить далее). Отставку вызвало недовольство Александра II состоянием дорог в Крыму, где он побывал в то время. Впрочем, государь очень скоро сменил гнев на милость и явился в дом Гагариной, чтобы лично выразить соболезнование графу по случаю тяжелой болезни его сына Александра.
В 1860 году архитектор Л.Ф. Фонтана, впоследствии автор таких построек, как гостиница «Европейская», Малый, или Суворинский, театр (ныне БДТ имени Г.А. Товстоногова), здание для художественно-промышленной выставки в бывшем Соляном городке, составил проект перестройки дома Жеребцовой. Трудно сказать, что побудило владельцев обратиться к тогда еще малоизвестному зодчему, недавнему помощнику Г.А. Боссе, делавшему в ту пору лишь первые самостоятельные шаги. Возможно, это было сделано по рекомендации самого Боссе, крупного и всеми признанного авторитета. Так или иначе, выбор оказался удачным: Фонтана не посрамил своего мэтра. В тонкой проработке архитектурных деталей, в изящных лепных украшениях окон второго этажа чувствуется несомненный вкус и хорошая школа.
А.А. Оленина
Дальнейшая судьба дома такова. До самой смерти им владела все та же Н.П. Жеребцова, а затем дом перешел к ее сыну Д.М. Жеребцову, продавшему его в 1914 году богатому заводчику, председателю акционерного общества «Воронин, Лютш и Чешер» И.А. Воронину. Интересно, что сто с лишним лет домом владели представители всего двух фамилий, – такое бывает нечасто.
В 1918 году в бывшей квартире Жеребцовых некоторое время проживала вдова великого князя Константина Константиновича (известный поэт, писавший под инициалами К.Р.) с сыном и дочерью. Большевики выселили их из Мраморного дворца.
И еще одна любопытная подробность. До революции в доме помещалось Императорское Российское автомобильное общество, созданное в мае 1903 года и сыгравшее значительную роль в деле развития автомобильного спорта в России. Оно устраивало международные выставки «автомобилей, двигателей, велосипедов и спорта», а также все более далекие международные автопробеги. И если поначалу работа общества встречала мало сочувствия у правительства, смотревшего на автомобилизм скорее как на забаву, чем на серьезное дело, то в 1909 году за ним уже признают государственное значение.
В заключение несколько слов об ошибке, допущенной в монографиях, посвященных творчеству Джакомо Кваренги, опубликованных в 1970—1980-е годы. В них утверждается, что дом Гагарина находился на месте нынешнего дома № 12–16 и был разрушен в войну. Ошибка очевидная. Дом Гагарина примыкал к бывшему особняку князя Кантемира, принадлежавшему в середине XIX века Министерству финансов. Чтобы убедиться в этом, достаточно обратиться хотя бы к атласу Петербурга 1849 года, составленному Н.И. Цыловым.
Жаль, конечно, что творение Кваренги не дошло до нас в первоначальном виде, но виной тому не бомба, а естественный процесс изменения архитектурных вкусов. Впрочем, то, что не сделала вражеская бомба, могут сделать наши равнодушие и бесхозяйственность. Ведь давно известно, что всякий дом хозяином держится.
За казенным фасадом
(Дом № 12 по Дворцовой набережной)
9 сентября 1941 года, во время одного из первых вражеских налетов на наш город, фашистская бомба полностью уничтожила лицевой флигель некогда богатого особняка на Дворцовой набережной (дом № 14). В числе роковых последствий этого взрыва оказалась «потеря лица» двумя его соседями – слева и справа; после войны разрушенный дом заново отстроили, но, очевидно, в целях экономии подвели все три здания – № 12, 14 и 16 (см. фото на с. 24) – под единый казенный фасад, характерный для эпохи борьбы с индивидуализмом. Впрочем, внутри все три дома так и остались разделенными, сохранив к тому же свои фасады, выходящие на Миллионную.
Несмотря на неоднократные переделки, наружный облик дома № 13 (по набережной – № 12) за истекшие со времени его постройки более двух с половиной сотен лет не так уж сильно изменился. Основа здания осталась прежней: те же три этажа (только окна нижнего, подвального, значительно увеличены), пять окон по фасаду и ворота в центре. Добавлен балкон, и изменилась архитектурная отделка – вот, пожалуй, и все. Разумеется, внутри все полностью перестроено, что неудивительно, если учесть возраст дома.
Еще в петровские времена камергер Данила Чевкин получил под застройку участок, выходивший на набережную Невы и Миллионную улицу, тогда именовавшуюся просто «большой». К 1730 году уличный флигель полностью отстроили, и часть его уже сдавалась под торговые заведения. Об этом мы узнаем из газетного объявления того времени: «Охотника чинится сим известно, что на сих днях сюда к Иоганну Линдеману, в имеющийся на большой улице покойного Камергера Чевкина дом хорошие, свежие… цитроны привезены, которых каждый по изволению ящиками, сотнями, такожде и дюжинами по небольшой цене покупать может».
Фасад дома № 13 по Миллионной улице. Современное фото
Флигель, выходивший на набережную, умерший к тому времени Чевкин не успел докончить, и он стоял без кровли, вызывая недовольство властей. В таком виде участок перешел по наследству к несовершеннолетним детям Чевкина. Их опекун попытался найти желающих довершить палаты в обмен на право проживать в них в течение определенного срока.
С этой целью он оповестил в «Санкт-Петербургских ведомостях» за 1739 год всех заинтересованных лиц: «В набережной верхней каменной линии, подле двора покойного Генерала Князя Шаховского, не отделаны еще набережные палаты детей умершего Камергера Господина Чевкина, чего ради сим объявляется, ежели кто желает оные палаты отделать и покрыть черепицею, также и на дворе построить… каменные сараи, конюшню и прочее; за то строение заживать погодно, по чему будет договоренность, то оные охотники могут о том договариваться с Асессором Камор-конторы господином Нероновым».
Таковым охотником оказался некий «обер-цалмейстер», иными словами – старший казначей Симонов; к нему в 1740-х годах и перешел участок. Надо сказать, что фасад дома на Неву имел довольно курьезный вид: в три (!) неравномерно расположенных окна, с высоким крыльцом с правой стороны, он чем-то напоминал трезиниевские «мазанки» и смотрелся особенно архаично рядом с внушительными палатами генерала А.П. Ушакова, принадлежавшими уже к другой архитектурной эпохе. Таким (или почти таким) он и оставался до середины 1790-х годов, когда очередной владелец участка премьер-майор О.В. Троенольский перестроил его в соответствии с новыми вкусами.
При сравнении картины Б. Патерсена 1793 года, изображающей Дворцовую набережную, с его же раскрашенной гравюрой, сделанной шесть лет спустя, хорошо видны изменения, произошедшие с домом за это время. На картине он почти такой же, как на чертеже 1740-х годов, только исчезло высокое крыльцо да правое нижнее окно увеличено до размеров двери; на гравюре флигель, выходящий на набережную, имеет уже пять окон, а над дверью появляется небольшой балкон. Тогда же, скорее всего, и фасад на Миллионную обрел наружный облик в формах строгого классицизма, близкий к нынешнему.
В середине 1770-х годов дом перешел к библиотекарю Екатерины II, некогда знаменитому «пииту» Василию Петровичу Петрову (1736–1799); его даже величали «вторым Ломоносовым». Сын бедного священника, он провел детство и юность в тяжелой нужде, с трудом поступил в Славяно-греко-латинскую академию, а затем преподавал в ней. В 1762 году Петров создал свое первое произведение – оду, посвященную описанию коронационных торжеств. Ода понравилась императрице, и она пообещала «не забыть» автора. Однако вряд ли Василий Петрович дождался бы исполнения сего туманного обещания, не случись в его жизни несколькими годами ранее встречи и последующей дружбы с Григорием Потемкиным – в ту пору никому не известным студентом Московского университета. Войдя в силу, тот рекомендовал своего друга государыне, и Петрова определили вначале переводчиком при кабинете, а в 1777 году, по возвращении из заграничной командировки, – придворным библиотекарем.
Все эти годы он неустанно пишет оды, послания и лирические стихотворения, принесшие ему славу если не у потомков, то, по крайней мере, у современников. Не обошли его стороной и земные блага: он получил дворянство, богатые поместья, пожизненную пенсию. Многим Василий Петрович обязан покровительству своего могущественного друга, которого он искренне любил и от души им восхищался.
Конечно, большая часть писаний В.П. Петрова безнадежно устарела и по справедливости забыта, но нельзя не согласиться с Державиным, когда он в доказательство несомненного лирического дарования поэта приводит в своих «Записках» строки из его стихов по случаю рождения дочери, обращенные к жене:
О ангел! Страж семьи! Ты вечно для меня
Одна в подсолнечной красавица. Прелестна,
Мать истинная чад, живой источник мне отрад,
Всегда любовница, всегда моя невеста.
Как зеленая трава между булыжниками, пробивается здесь неподдельное чувство.
Выйдя в 1780 году в отставку по причине «болезненных припадков», В.П. Петров переселился в свои имения, но петербургский дом оставил за собой, хотя бывал в нем лишь наездами. Только после смерти Г.А. Потемкина, в 1791 году, оплакав его кончину в написанной по этому поводу элегии, где он, по выражению Державина, «истощил все красоты поэзии и ораторского искусства», Василий Петрович решил окончательно расстаться со столицей и продал участок уже упомянутому Осипу Васильевичу Троепольскому.
Перестроив дом, новый владелец поселился в заднем флигеле, а выходивший на набережную стал сдавать в аренду Медико-филантропическому комитету, оказывавшему бесплатную врачебную помощь беднейшим жителям Петербурга, «как в собственной своей квартире, так и в домах, куда они (то есть доктора. – А. И.) потребуются».
В 1811 году бывший дом Троепольского перешел в собственность генерал-адъютанта графа А.П. Ожаровского, пожелавшего, как сказано в архивном документе, «переменить вид дому и выкрасить светло-серой краской». Трудно сказать, в чем именно состояли эти изменения, – первый архитектурный чертеж по данному участку относится уже к 1839 году, но, судя по всему, они были незначительны. Скорее всего, речь шла о каких-то деталях наружной отделки.
Адам Петрович Ожаровский (1776–1855), владевший домом более четверти века, заслуживает того, чтобы поговорить о нем подробнее. Он был потомком старинного польского рода, известного уже в XV веке; отец его, великий коронный гетман, в 1794 году принял смерть от варшавских повстанцев за верность русскому престолу. Император Павел пожаловал вдове гетмана и ее детям 1000 душ в Гродненской губернии и обратил свое благосклонное внимание на молодого графа. Это дало юноше возможность поступить на службу в привилегированный Конногвардейский полк.
При Павле служба Ожаровского протекала неровно, – очевидно, уже тогда он начал давать волю своему горячему и беспокойному нраву, за что однажды подвергся наказанию. В приказе указывалась его вина: «Подпоручик Конной гвардии граф Ожаровский за вторичные предерзости и забвение всех должностей исключается из службы с лишением чинов и посажением в крепость».
Впрочем, на другой же день последовало прощение, и строптивец возвратился в полк. После этого случая он поутих и стал вести себя с начальством сдержаннее, что благоприятно отразилось на его карьере. Поднимаясь со ступеньки на ступеньку, Ожаровский в 1802 году дослуживается до полковника, а тремя годами позже под Аустерлицем, проявив незаурядную отвагу, захватывает французское знамя, за что награждается боевым орденом Святого Георгия 4-й степени.
А.П. Ожаровский
В 1807 году граф подтверждает свою репутацию беззаветного храбреца и удостаивается очередной высокой награды – ордена Святого Георгия 3-й степени; одновременно он получает генеральский чин с назначением в генерал-адъютанты.
Вернувшись в Петербург, Адам Петрович еще раз доказал свое дерзкое бесстрашие – на сей раз на любовном фронте, посягнув на фаворитку императора, знаменитую Марию Антоновну Нарышкину. Легкомысленная красавица не отвергла ухаживаний бравого генерала; их связь стала известна Александру, который, однако, питая слабость к своему адъютанту, закрыл на нее глаза. Рассказывали, что однажды он даже застал любовников на «месте преступления», но и тут позволил коварной изменнице убедить себя, что ничего не было. Этот эпизод не повлиял на отношение императора к Ожаровскому, и последний неизменно сопровождал его во всех дальних путешествиях.
Граф прошел Отечественную войну 1812 года, командуя партизанским отрядом, участвовал в Бородинском сражении и в последующих заграничных походах, был удостоен многих боевых наград. Его портрет можно видеть в Военной галерее Зимнего дворца. Крайне заносчивый и вспыльчивый, Ожаровский часто вызывал недовольство товарищей по службе, начальства и даже самого государя, прощавшего, однако, все его недостатки и дававшего ему ответственные поручения. Не отличаясь полководческими способностями, граф тем не менее воздействовал на солдат личной храбростью и часто с небольшими силами одерживал победы.
А.П. Ожаровский был женат на Марии Павловне Пален, урожденной Скавронской, та вышла за него, разойдясь с первым мужем. Она приходилась матерью графине Ю.П. Самойловой, увековеченной на картинах Карла Брюллова. В 1833 году граф получил назначение в Варшаву, где ему предстояло занять должность члена Государственного совета Царства Польского.
К 1839 году опустевший дом Ожаровских приобрела супруга гвардии поручика О.А. Рюмина, чей превосходный портрет кисти Ореста Кипренского, принадлежащий к лучшим творениям мастера, находится ныне в Русском музее. Правда, художник написал его в 1826 году, когда Олимпиаде Александровне едва минуло девятнадцать, к моменту же покупки дома она была уже зрелой женщиной, матерью многочисленного семейства.
О.А. Рюмина, урожденная Бороздина, происходила из почтенного дворянского рода, давшего немало государственных и военных деятелей. Прадед ее, Корнилий Богданович, прославился в Семилетнюю войну, много сделав для развития отечественной артиллерии. Зато муж Олимпиады Александровны, гвардии поручик Иван Рюмин, не мог похвастаться родословной: отец его, Гаврила Васильевич, наживший огромное состояние винными откупами, лишь при Павле получил дворянское достоинство, и ему специальным указом пожаловано было право на покупку деревень с крестьянами. Столь быстрое возвышение весьма типично для нашей российской истории, изобилующей примерами попадания «из грязи да в князи».
Интересные сведения о новоявленном помещике приводит в своих «Записках» А.М. Тургенев: «Я сам знал откупщика Гаврилу Васильевича Рюмина, который благородную свою карьеру начал подносчиком в кабаке села Камбушева… Рюмин в кабаке в драке ударил крестьянина по виску крючком… и крестьянин упал мертвым. Этого убийцу Рюмина я видел статским советником, следовательно, дворянином, в орденах… губернским предводителем дворянства и владельцем того села Камбушева, в котором Гаврилу Васильевича пред кабаком секли плетьми за смертоубийство и в котором Гаврила Васильевич Рюмин давал благородному дворянству пиры, балы, а в городе Рязани имел счастье угощать в своем доме… государя императора Александра I».
Впрочем, «рязанский Лукулл», как величали Гаврилу Васильевича льстивые сограждане, прославился и широкой благотворительностью, особенно в 1812 году, когда он пожертвовал около миллиона на военные нужды. Г.В. Рюмин закончил свой земной путь владельцем более 10 тысяч крепостных. Его сыновья, получившие после отца пятнадцатимиллионное наследство, были приняты в лучшем обществе, а их собственные дети состояли в родстве с самыми знатными фамилиями и могли уже почитать себя аристократами.
О.А. Рюмина
Купив дом, Рюмины несколько повысили третий этаж как со стороны набережной, так и со стороны Миллионной; при этом фасад дома № 13 приобрел тот вид, который в основных чертах сохраняет и по сей день. Спустя двадцать лет, в 1859 году, овдовевшая к тому времени О.А. Рюмина, следуя переменчивой моде и, очевидно, желая придать своему жилищу более богатый и внушительный облик, вновь перестраивает его по проекту К.Я. Маевского. На сей раз изменениям подвергся лишь фасад, выходивший на набережную, переделанный в эклектическом стиле; корпус же на Миллионной (хотя проект предусматривал «обогащение» и для него!), судя по старой открытке, остался в прежнем виде.
После смерти Олимпиады Александровны, скончавшейся в 1865 году, дом достался по наследству ее дочери, княгине Н.И. Мещерской, бывшей замужем за флигель-адъютантом Александром Петровичем Мещерским, внуком историка Карамзина и братом пресловутого издателя газеты «Гражданин».
На протяжении последующих пятидесяти лет участком владели представители высшего столичного общества: княгиня М.Н. Васильчикова, граф Н.С. Строганов, светлейший князь И.Н. Салтыков. Каждый из них вносил во внутреннее убранство дома что-то свое, но в целом дом всегда оставался небольшим особняком, отделанным с наружной скромностью, но с внутренним богатством и изяществом.
С 1914 года дом переходит во владение элитарного Нового клуба, председателем которого до своей высылки из Петрограда за участие в убийстве Распутина являлся князь Феликс Юсупов, а его заместителем – светлейший князь Константин Горчаков. Клуб был основан в 1889 году, чтобы составить конкуренцию другому аристократическому собранию – Императорскому яхт-клубу, и среди его учредителей числилось трое великих князей и множество титулованной знати. Вначале он помещался в доме Черткова на той же набережной (№ 22/1), но вскоре переехал в особняк Н.М. Половцовой (№ 14), чей муж, государственный секретарь А.А. Половцов, входил в число учредителей. В 1908 году Новый клуб покупает дом № 14, а еще через несколько лет приобретает и соседний участок.
Устав клуба не отличался новизной и оригинальностью. Он допускал коммерческие карточные игры и бильярд (за особую плату), требуя при этом лишь соблюдения тишины и благопристойности, а главное – своевременной уплаты проигрышей в трехдневный срок, грозя в противном случае изгнанием из членов. Вступительный и членский взносы были высоки – соответственно 400 и 250 рублей ежегодно. Неженатые члены клуба могли нанимать пустующие помещения в принадлежащем ему здании, что представляло немалое удобство.
Клубные повара славились своим искусством, а погреба – изысканными винами. Можно было также пригласить друзей и устроить для них званый ужин в отдельном кабинете, но за каждые лишние полчаса, проведенные в клубе после его закрытия (то есть после двух часов ночи), взимался штраф, возраставший в определенной прогрессии, начиная с 1 рубля. С половины шестого утра и до момента открытия клуба (10 или 11 часов) те же полчаса стоили уже 200 рублей.
Так незаметно текло время, становясь все дороже и дороже, пока, наконец, вовсе не иссякло, – и не купить его было уже нельзя ни за какие деньги. Пришел день, когда Новый клуб закрылся навсегда.
Особняк-невидимка
(Дом № 16 по Дворцовой набережной)
Гуляя по Дворцовой набережной, вы наверняка много раз проходили мимо здания, изображенного на фото, даже не подозревая о его существовании. Это и понятно: особняка в том виде, как он представлен, уже давно не существует. Точнее, он скрыт за длинным фасадом дома № 12–16, сооруженного после войны в стиле так называемого «сталинского ампира». В результате три старинных здания, среднее из которых подверглось разрушению во время бомбардировки, были слиты в одно, к сожалению не украсившее собою невские берега.
Дом № 12–16 по Дворцовой набережной. Современное фото
Дом № 16 по Дворцовой набережной. Фото 1914 г.
Чтобы выделить интересующий нас особняк, отсчитайте девять окон от правого края этого сооружения и мысленно удалите четвертый, надстроенный этаж. Можно сказать, что перестройка в большей степени пощадила дом № 16, сохранивший рисунок оконных проемов и вертикальные членения. Но самое главное – уцелели его интерьеры!
Войдите в парадное, поднимитесь по широкой двухмаршевой лестнице с ажурными металлическими перилами, и вас охватит атмосфера старинного петербургского особняка, хотя и утратившего изрядную долю былого великолепия.
Как жаль, что вот так, одним махом, вместо того чтобы восстановить одно, уничтожили еще два превосходных здания, обезличив их скучным фасадом. Учитывая важную роль дома № 14 в перспективе Дворцовой набережной, его конечно же следовало восстановить в прежнем виде, как восстанавливали сотни других зданий, занимавших куда более скромное место в архитектурных ансамблях города.
Во флигеле, выходящем на Миллионную улицу (дом № 17), под слоем эклектического грима также можно обнаружить первоначальные черты: характерный ритм окон, горизонтальную тягу над воротами, да и сами ворота остались на том же месте, где находились всегда.
Дом № 16 по Дворцовой набережной.
Парадная лестница. Фото 1914 г.
Как выглядели описанные здания два с половиной века назад, можно видеть на чертежах из бесценной коллекции Берхгольца, хранящейся в Стокгольме.
Постройка дома (два его флигеля составляют одно целое) относится к началу 1730-х годов. В это время императрица Анна Иоанновна возвратила Петербургу значение столичного города, переехав сюда из Москвы со всем двором. Вновь оживилось заглохшее было строительство; для его ускорения императрица издает ряд грозных указов, после чего набережные Невы начинают пополняться новыми каменными домами. К 1732 году на «верхней набережной» (ныне Дворцовая) выросли большие трехэтажные палаты начальника Тайной розыскной канцелярии генерала Андрея Ивановича Ушакова. С тех пор оба флигеля неоднократно переделывались.
Дом А. И. Ушакова.
Чертеж из коллекции Берхгольца. 1740-е гг.
В конце 1750-х годов архитектор А.Ф. Кокоринов перестроил бывший дом Ушакова для его зятя, графа П.Г. Чернышева (1712–1778), отделав внутри с пышным великолепием. В 1780—1790-х годах здание обрело классицистические черты. В 1846 году оно вновь перестроено по проекту Н.Е. Ефимова в стиле модного тогда итальянского Возрождения; в 1904 году архитектор Н.Т. Стуколкин немного изменил фасад, утяжелив его формами перезрелой эклектики. Этот вид, в общих чертах, дом сохранял до момента последней перестройки в послевоенные годы.
Флигель же на Миллионной приобрел свой нынешний облик в 1899 году, после надстройки четвертого этажа с одновременной переделкой фасада по проекту гражданского инженера Ф.М. Вержбицкого.
П.Г. Чернышев
А теперь поговорим о людях, которые здесь жили. Итак, Андрей Иванович Ушаков – первый владелец дома. О значении, каковое приобрел сей государственный муж с первых же лет правления Анны Иоанновны, свидетельствует уже тот факт, что государыня ежегодно посещала устраиваемые им празднества по случаю дней его рождения. Об одном из них «Санкт-Петербургские ведомости» от 23 августа 1733 года сообщали следующее: «В прошедшее воскресенье в полдень изволили Ее Императорское Величество с высокою своею фамилиею на учиненном от его превосходительства
Генерала Ушакова ради его дня рождения преславном банкете… присутствовать. Во время обеда… из поставленных по сторону его на Неве построенных палат пушек при питии за здравие многократно палили, а после оного от гренадерской роты к увеселению Ее Императорского Величества гранаты бросаны были, которые, понеже оне в воде разорваться принуждены были, зело изрядное действие чинили».
А.И. Ушаков
Вероятно, нет надобности подробно останавливаться на личности А.И. Ушакова. Благодаря роману В. Пикуля «Слово и дело» она достаточно известна. Но интересно отметить, что жестокий и беспощадный «пыточных дел мастер» был нежным, любящим отцом. Свою единственную дочь Екатерину он выдал замуж за крестника Петра I, графа Петра Григорьевича Чернышева, сделавшего благодаря тестю блестящую карьеру. Чернышев был человеком умным и небесталанным, но, отличаясь невероятной спесью, тщеславием и высокомерием, не заслужил ничьей любви. Вдобавок он прославился неимоверной скупостью; так, например, своим дочерям он выдавал карманные деньги медными монетами, что в его кругу почиталось весьма неприличным…
Знал, разумеется, о чрезмерной бережливости графа и его родственник, будущий фельдмаршал С.Ф. Апраксин, пасынок Ушакова. По этой причине, сообщая в 1747 году Чернышеву о тяжелой болезни его тестя, в конце письма он не забывает приписать: «…извольте быть без всякого сумнения: что есть в доме вашем, то все будет в целости, так хотя бы вы сами при том были».
В том же году Ушаков умирает, и дом переходит по наследству к его дочери Екатерине Андреевне, матери двух знаменитых женщин своего времени: графини Дарьи Петровны Салтыковой и княгини Натальи Петровны Голицыной («Пиковой дамы»). Благодаря Пушкину интерес к последней не иссякает доныне, и она конечно же этого заслуживает, являясь одной из самых ярких фигур светского общества на протяжении многих десятилетий. Но и старшая ее сестра, Дарья Петровна, также достойна внимания. После смерти матери в 1779 году особняк достался ей. Правда, Салтыковы большей частью проживали в другом своем доме, принадлежавшем мужу и находившемся на Галерной (ныне Английской) набережной, сдавая дом жены внаем.
Время от времени «Санкт-Петербургские ведомости» публиковали объявления вроде нижеследующего: «В большой Миллионной и на набережную дом Его Сиятельства супруги г. Генерал-Аншефа и Кавалера, Графа Ивана Петровича Салтыкова Графини Дарьи Петровны под № 15 отдается в наем Генваря с 1 числа будущего 1781 года, в коем бельетаж довольно снабжен хорошими мебелями, а протчих покоев и всяких служеб и погребов для большого дому весьма достаточно; желающие нанять его, о цене осведомиться могут в галерной набережной в доме ж Его Сиятельства…»
В собрании Эрмитажа имеются великолепные миниатюрные портреты супругов Салтыковых работы художника А. Ритта, дающие представление о характере каждого из них.
Д.П. Салтыкова
Графиня Дарья Петровна Салтыкова (1739–1802) провела, как и сестра, детские годы в Англии, где их отец служил посланником, и получила там прекрасное образование. По словам современника, она соединяла в себе «всю важность русских боярынь допетровского времени с утонченной вежливостью придворных дам версальского двора». Будучи женщиной самых строгих правил и стоя неизмеримо выше мужа по уму и нравственным качествам, графиня снисходительно, с оттенком презрения относилась к его бесчисленным любовным похождениям, никогда не унижаясь до ревности. Муж платил ей уважением и глубокой привязанностью, а после ее смерти остался безутешен. Высокого роста, представительная, Дарья Петровна напоминала своей величественной наружностью Екатерину II.
О муже ее, генерал-аншефе, а затем фельдмаршале Иване Петровиче Салтыкове (1730–1805), можно сказать лишь то, что он обладал мягким, добродушным характером и был чрезвычайно прост и доступен в обращении. Не одаренный большим умом, он, однако, отличался сметливостью и даже хитростью, любил женщин и кутежи, а паче всего – охоту, ей посвящал все свободное время, имея до сотни собственных псарей.
И.П. Салтыков
После смерти стариков Салтыковых дом на Дворцовой набережной наследовала их младшая дочь Анна1, но ввиду ее постоянного пребывания по болезни за границей фактически им распоряжалась ее старшая сестра Прасковья, использовавшая его для своих целей.
Прасковья Ивановна Мятлева (1772–1859), мать известного поэта-юмориста Ивана («Ишки») Мятлева, приятеля Пушкина, также была женщиной незаурядной. Воспитанная матерью в духе полученного ею самой заграничного образования, она, как утверждают, представляла собой «совершенство неподражаемого тона». Обладая большим сценическим талантом, Прасковья Ивановна принимала участие в придворных спектаклях, и ее страсть к театральным представлениям с годами не уменьшалась. В одной из длинных зал салтыковского дома на Дворцовой набережной устроили сцену, где в зимнюю пору игрались французские пьесы.
П.И. Мятлева
В 1825 году в доме поселился возвратившийся из-за границы овдовевший супруг Анны Ивановны, граф Григорий Владимирович Орлов (1777–1826), племянник покойного фаворита Екатерины II, названный Григорием в его честь. Это был человек чудаковатый, завзятый меломан, большой поклонник искусства, в особенности итальянского. Современник так описывает его внешность: «Граф был беловолос, как чухонец, бледного лица, глаза оловянные, высокого роста, сухощавый, и длинное его туловище огибал бледно-оранжевого цвета бархатный, блестками покрытый, французского покроя кафтан, исподнее – того же цвета и также покрыто блестками». Описание относится к началу 1797 года, то есть к царствованию Павла. Император не жаловал таких щеголей. Отношения их, как и следовало ожидать, не сложились, и Орлов должен был оставить службу. Через два года он женился на Анне Ивановне Салтыковой, чья болезнь вынудила их уехать для лечения за границу, откуда граф вернулся уже один. Жить ему оставалось полтора года.
Г. В. Орлов
В парижском доме Орловых собирались ученые и писатели; однажды хозяйка подала мысль о желательности нового перевода басен Крылова на французский язык, и почти все выдающиеся литераторы изъявили готовность участвовать в этом деле. Супруги Орловы приложили немало стараний к тому, чтобы внести во французскую речь как можно больше русского духа. Наконец лучшие 89 басен Крылова, украшенные великолепными гравюрами, Г.В. Орлов роскошно издал на русском языке вместе с французскими и итальянскими переводами, над которыми трудились более восьмидесяти писателей. Этим изданием граф внес свой вклад в популяризацию русской литературы за границей.
Умер он внезапно, потеряв сознание и упав с лестницы по дороге в Сенат.
Поскольку дом Орловых был заложен графу А.И. Апраксину, то в 1829 году, по истечении срока платежа, он перешел к новому владельцу. Об Александре Ивановиче Апраксине можно сказать немногое. Принадлежал он к известному роду, издавна владевшему земельными участками в районе нынешнего Апраксина двора. Ему, в частности, принадлежала позднее застроенная так называемая Апраксина площадь на углу одноименного переулка и набережной Фонтанки.
Новый хозяин не жил в доме на Дворцовой набережной, сдавая его внаем, а в 1846 году продал участок князю и княгине Радзивиллам. Софья Александровна Радзивилл, урожденная княжна Урусова (1806–1889), владела особняком более сорока лет, поэтому стоит рассказать о ней подробнее.
Среди приписываемых Пушкину стихотворений есть такое:
Не веровал я Троице доныне: Мне Бог тройной казался все мудрен, Но вижу вас – и, верой одарен, Молюсь трем грациям в одной богине.
По преданию, поэт посвятил этот мадригал юной Софье, самой красивой из трех сестер Урусовых, в чьем доме в Москве он часто бывал весной 1827 года. Издатель журнала «Русская старина» М.И. Семевский рассказывает по этому поводу: «Прекрасная среда, его окружавшая, красота и любезность молодых хозяек действовали на нашего поэта возбудительно, и он, проводя почти каждый вечер у князя Урусова, бывал весьма весел, остер и словоохотлив». Увлечение Софьей едва не привело Пушкина к дуэли с артиллерийским офицером В.Л. Соломирским, приревновавшим поэта, коему княжна оказывала явное предпочтение. Впрочем, друзья уладили их ссору, и все окончилось миром и распитием шампанского…
На коронационных торжествах, состоявшихся в том же году, новый царь, Николай I, обратил внимание на Софью, и она получила фрейлинский шифр2.
С.А. Радзивилл
Внимание монарха к юной красавице зашло гораздо дальше, чем следовало. Один из французских историков николаевского времени так писал об этом: «Император не заслуживает никакого упрека (в супружеской измене. – А. И.), если не считать нескольких нежных изъявлений, тайно сделанных одной княжне, прославившейся своей красотой…Княжна Урусова, ныне княгиня Радзивилл, бесспорно представляла собой законченный тип русской красавицы. Нельзя было встретить цвет лица чище и свежее. Ее волосы спадали мягкими и обильными волнами на округленные плечи – со всей роскошью античного контура. Особенно хороши были ее глаза – большие, голубые, полные света и неги, глаза, излучавшие вокруг какую-то магнетическую силу».
Этому описанию вполне соответствует портрет княгини Радзивилл работы Л. Фишера с оригинала Ф.К. Винтергальтера.
28 января 1833 года княжна Урусова вышла замуж за флигель-адъютанта, впоследствии свитского генерала, князя Леона Людвига Радзивилла. На обстоятельства, при которых свершился этот брак, бросает кое-какой свет или, вернее, тень двусмысленный намек П.А. Вяземского в письме Жуковскому, написанном на другой день после свадьбы: «Урусова вчера обратилась в княгиню Радзивилл, по крайней мере, духовно: о дальнейшем преображении не ведаю. Да едва ли! Он был очень болен и не совсем еще оправился, а женился потому, что последние дни настали».
Со времени замужества имя Софьи Радзивилл перестало служить предметом для светского злословия, и «фавор» ее кончился. Она на несколько лет пережила мужа и скончалась в глубокой старости 17 июля 1889 года в Париже, где и похоронена.
Наследники продали особняк Английскому собранию, оно оставалось здесь около тридцати лет, до самой революции, сменив перед этим несколько адресов. Основано же собрание еще в 1770 году. Первоначально членами его являлись иностранцы, преимущественно немецкие и английские купцы, но уже через несколько лет Английский клуб превратился в элитарное, закрытое сообщество, и принадлежать к нему считалось очень почетным.
Жизнь клуба изобиловала множеством традиций. В стенах его никогда не бывало женщин, вход посторонним строго воспрещался. Члены клуба имели раз и навсегда определенные места за обеденными столами; нередко случалось так, что двое членов, пришедших пообедать, сидели спинами друг к другу, в разных концах столовой, не разговаривая, но зато на своих местах…
Дом № 16 по Дворцовой набережной. Английское собрание.
Портретная. Фото начала XX в.
Английское собрание. Садик. Фото начала XX в.
Английское собрание всегда славилось изысканной кухней. В предреволюционные годы шеф-поваром там служил знаменитый Демьян, получавший десятитысячное жалованье и всегда готовивший сам.
В портретной гостиной на стенах висели изображения всех государей, в чье царствование собрание уже существовало, кроме императора Павла, не признававшего его, как и любые публичные собрания.
Благодаря стараниям одного из старшин клуба, страстного любителя цветов, внутренний дворик превращался летом в красивый садик. Все это можно видеть на публикуемых фотоснимках, дающих некоторое представление об интерьерах здания, ставшего ныне особняком-невидимкой.
Пенаты графа Соллогуба
(Дом № 20/2 по Дворцовой набережной)
«На углу Дворцовой набережной и Мошкова переулка находится поныне небольшой дом, примыкающий к дворцу великого князя Михаила Николаевича. Я не могу до сих пор проехать мимо этого дома без сердечного содрогания. Мне все кажется, что он мне улыбается и подмигивает, как будто упрекает, что я ему не кланяюсь, и шепчет: «А ведь, кажется, родня, кажется, дружно жили! Только ты устарел и разрушился… а вот я еще все стою молодцом, и ничего мне не делается».
Дом № 20/2 по Дворцовой набережной. Современное фото
Эти строки из воспоминаний В.А. Соллогуба относятся к дому № 20/2, где прошло его детство. Многих людей видел дом на своем веку, но лишь один посвятил ему такие теплые слова. Может быть, потому, что он – писатель, а может, потому, что детские воспоминания – они навсегда. Будем же называть дом именем Соллогуба, хотя его семья владела им сравнительно недолго – каких-нибудь десять лет. Это покажется еще меньше, если учесть, что дому перевалило за 250, и он принадлежит к старейшим в Петербурге.
В.А. Соллогуб
Есть у дома примечательная особенность – он единственный среди жилых домов на Дворцовой набережной в значительной степени сохранил первоначальный вид. Правда, исчезли пилястры, некогда украшавшие его фасад, и небольшое крылечко с левой стороны, а вместо этого появился балкон. Незначительные переделки фасада, осуществленные в 1857 году архитектором Х.И. Грейфаном, не слишком отразились на внешнем облике здания, не нарушив его силуэта.
Как выглядело оно в середине XVIII столетия, можно видеть на снимке с чертежа из коллекции Берхгольца. В ту пору дом принадлежал своему первому владельцу вице-адмиралу (позднее адмиралу) Захару Даниловичу Мишукову (1684–1762), он его и построил в 1730-х годах.
Начав службу четырнадцатилетним мальчиком, когда царь Петр еще только приступал к созданию русского флота, он участвовал во многих сражениях, в том числе при Гангуте, испытав все превратности военной службы, побывав и в шведском плену, и под русским судом. Судили его не за уголовное, а за воинское преступление – неудачные действия при бомбардировке Кольберга в 1760 году, во время Семилетней войны, и этот печальный эпизод завершил его службу.
Дом З.Д. Мишукова. Чертеж из коллекции Берхгольца. 1740-е гг.
В следующем году он продал оба своих дома (кроме того, что на Неве, у него имелась еще усадьба на Мойке, где позднее открылся знаменитый Демутов трактир) и вскоре умер среди тревог и волнений. Был он истинным «птенцом гнезда Петрова», всей душой преданным делу, но отличался излишним простодушием, о чем свидетельствует случай, рассказанный историком князем М.М. Щербатовым. Приведу его словами подлинника: «Захар Данилович Мишуков… любимый государем (Петром I. – А. И.) яко первый русский, в котором он довольно знания в мореплавании нашел… быв на едином пиршестве с государем в Кронштадте и напившись несколько пьян, стал размышлять о летах государя, о оказующемся слабом его здоровье, и о наследнике, какого оставляет, и вдруг заплакал. Удивился государь, возле которого он сидел, о текущих его слезах, любопытно спрашивал причину оных. Мишуков ответствовал, что он… примечая, что здоровье его, государя и благодетеля, ослабевает, не мог от слез удержаться, прилагая при том простой речью: «На кого ты нас оставишь?» Ответствовал государь: «У меня есть наследник» – разумея царевича Алексея Петровича. На сие Мишуков спьяна и неосторожно сказал: «Ох! Ведь он глуп, все расстроит». При государе сказать так о его наследнике, и сие не тайно, но пред множеством председящих! Что ж сделал государь? Почувствовал он вдруг дерзость, грубость и истину и довольствовался, усмехнувшись, ударить его в голову с приложением (то есть прибавив при этом. – А. И.): «Дурак, сего в беседе не говорят».
Остается добавить, что разговор этот состоялся в 1718 году, незадолго до гибели злополучного царевича, а простодушный ответ Захара Даниловича лишь подтверждал тайные мысли самого царя, чем и объясняется столь мягкое наказание за неосторожные слова.
Но вернемся к дому. Итак, в 1761 году его купил богатый петербургский купец Петр Терентьевич Резвый. О нем сохранились два предания: первое касается происхождения его богатства, а второе – не совсем обычной фамилии. Будто бы в молодости, плавая шкипером на голландском корабле, он вошел в сговор со своим земляком, осташковским мещанином Саввой Яковлевым, тоже шкипером, и на обратном пути из Бразилии сообщники присвоили несколько неучтенных бочонков с золотом, принадлежавших умершему хозяину судна. С тех пор дела обоих круто пошли в гору.
Что до фамилии неожиданно разбогатевшего шкипера, то, согласно семейной легенде, первоначально он звался Петром Балкашиным, но затем императрица Елизавета Петровна нарекла его Резвым якобы за непревзойденное умение плясать трепака. Занявшись рыбной торговлей, удачливый купец приобрел в устье Невы два острова, из которых сохранился лишь один – Малый Резвый.
Вскоре после покупки дома у Петра Терентьевича родился сын Дмитрий – будущий герой Отечественной войны 1812 года, чей портрет можно видеть в Военной галерее Зимнего дворца. Вся его тридцатилетняя служба прошла в битвах и сражениях. Начав ее с русско-турецкой войны 1787–1791 годов под командованием Суворова, он по болезни вышел в отставку в 1815-м в чине генерал-майора.
По отзывам современников, Дмитрий Петрович Резвый был человеком на редкость образованным и просвещенным, одаренным разнообразными способностями. Ему принадлежит самая активная роль в преобразовании нашей полевой артиллерии в период подготовки России к войне с Наполеоном. В бою при Прейсиш-Эйлау он впервые применил нанесение массированного артиллерийского удара, и этот тактический прием во многом способствовал успеху русской армии.
Относительно слабое его продвижение по службе объяснялось ненавистью, питаемой к нему Аракчеевым. О причинах ее рассказывают следующее. Однажды у Дмитрия Петровича собралось несколько офицеров-сослуживцев. Говорили о том, что Аракчеев недавно сказал кому-то из артиллерийских офицеров: «Уйди ты в отставку – да я тебе пенсию в тысячу рублей назначу!» На это хозяин будто бы воскликнул: «Тысячу! Да я ему самому дам три тысячи от себя, только бы ушел». Слова эти, как водится, дошли до Аракчеева, и в результате Резвого постоянно обходили по службе, и даже при отставке, прослужив пятнадцать лет в чине генерал-майора, он так и не получил генерал-лейтенанта.
Д.П. Резвый
После смерти отца Д.П. Резвый унаследовал дом на Дворцовой набережной, но спустя несколько лет, в 1801 году, продал его генерал-адъютанту графу Христофору Андреевичу Ливену, любимцу императора Павла, в двадцать два года ставшему фактически военным министром. При Александре I Х.А. Ливен вступил на дипломатическое поприще, где, впрочем, его решительно затмила супруга Дарья Христофоровна, урожденная Бенкендорф, сестра николаевского шефа жандармов.
По словам Вигеля, фактически она исполняла при муже должность посла и советника и даже сама сочиняла депеши. Необычайно вежливая и благовоспитанная, графиня не выносила скуки и посредственных людей, сумев создать в Лондоне, а затем в Париже, салоны, где собирались дипломатические знаменитости и выдающиеся государственные деятели. Сам государь Александр I оказывал ей внимание, беседовал о европейской политике и снабжал устными инструкциями. В 1818-м и 1822 годах она была приглашена царем присутствовать на Аахенском и Веронском конгрессах, что уже следует признать не совсем обычным.
Х.А. Ливен
Но все это случится в будущем, а в момент приобретения Ливеном дома его юной жене едва исполнилось шестнадцать лет; она отличалась веселым нравом и любила, по собственному ее выражению, «всякую новизну». Даже недавние роковые события 11 марта 1801 года (убийство Павла) графиня рассматривала лишь с точки зрения разнообразия, внесенного ими в повседневную рутину городской жизни.
Д.Х. Ливен
Дипломатическая карьера означала многолетнее пребывание за границей, петербургский дом оказался не нужен, и около 1817 года строение продали графу Александру Ивановичу Соллогубу. Вспоминая об отце, его сын пишет, что «он с молодых лет славился необыкновенным, образцовым щегольством… пел приятно в салонах и так превосходно танцевал мазурку, что зрители сбегались им любоваться». А по свидетельству Е.П. Яньковой, «граф был приятной наружности и самый приветливый и ласковый человек, каких я видела».
Купив дом, Александр Иванович отделал его как игрушку. Нижний этаж занимал он сам, а в верхнем помещались его жена и дети. Здесь 7 ноября 1824 года семья пережила наводнение. Вот как описывает его В.А. Соллогуб: «К утру в доме началась беготня. Все подвалы были уже залиты. На дворе выступала вода. Мы наскоро оделись и побежали в приемные, выходившие окнами на набережную. Ничего страшнее я никогда не видывал. Это был какой-то серый хаос, за которым туманно очерчивалась крепость…Нельзя было различить, где была река, где было небо… И вдруг в глазах наших набережная исчезла. От крепости до нашего дома забурлило, заклокотало одно сплошное, судорожное море и хлынуло потоком в переулок… Вода брызгала уже в уровень нижнего этажа, где, на отцовской половине, находилось много драгоценностей, особенно картин…Но четыре часа пробило. Сутки прошли. Вода стала медленно убывать».
А. И. Соллогуб
К 1827 году финансовые обстоятельства вынудили А.И. Соллогуба продать дом своему двоюродному брату Кириллу Александровичу Нарышкину, «вельможе большой руки, наружности барской, по уму и остроумию замечательному, но вспыльчивому до крайности». Нарышкин был женат на княжне Марии Яковлевне Лобановой-Ростовской, которой некогда был увлечен будущий декабрист князь Сергей Григорьевич Волконский.
К.А. Нарышкин и М.Я. Нарышкина
В молодости она, по его словам, имела такое хорошенькое личико, что ее называли «головкой Гвидо» (то есть в духе итальянского художника XVII века Гвидо Рени. – А. И.). Приревновав княжну к более счастливому сопернику, Кириллу Александровичу Нарышкину, Волконский нашел повод придраться к нему без всякой причины и вызвал на дуэль. Но, как пишет он в своих воспоминаниях, «мой антагонист мне поклялся, что не ищет руки моей дульцинеи, и год спустя на ней женился». В 1827 году Карл Брюллов на превосходном акварельном портрете запечатлел супругов Нарышкиных во время конной прогулки в окрестностях Рима.
Плодом их брака стала замечательная женщина своего времени Александра Кирилловна Нарышкина, вышедшая в 1834 году замуж за графа Ивана Илларионовича Воронцова-Дашкова. «Много случалось встречать мне на моем веку женщин гораздо более красивых, может быть, даже более умных… но никогда не встретил я ни в одной из них такого соединения самого тонкого вкуса, изящества, грации с такой неподдельной веселостью, живостью, почти мальчишеской проказливостью», – отозвался о ней В.А. Соллогуб.
После смерти Кирилла Александровича домом несколько лет владел сын, Лев Кириллович, а в 1845 году он продал его графине Анне Алексеевне Орловой-Чесменской, дочери одного из главных сподвижников Екатерины II в начальный период ее царствования. Коренная москвичка, графиня бывала в Петербурге лишь наездами и не жила здесь подолгу. Единственная дочь и наследница огромного состояния, Анна Алексеевна при жизни отца вела не совсем обычный для сверстниц ее круга образ жизни: до упаду танцевала на балах, особенно отличаясь в русских плясках, а в манеже графа изумляла зрителей, «выдергивая на всем скаку ввернутые в стены кольца, а также срубая картонные головы с надетыми на них чалмами и рыцарскими шлемами».
Однако через несколько лет после смерти отца Анна Алексеевна с жаром предалась делам религии и благотворительности, избрав духовным наставником известного фанатика, архимандрита Фотия. Впоследствии она пожертвовала большую часть своих богатств Юрьевскому монастырю, находившемуся под его началом.
Отказав многочисленным претендентам на ее руку и состояние, графиня поселилась возле монастыря и вела строгий и замкнутый образ жизни. Впрочем, приезжая в Петербург, она являлась в большом свете, принимая в своей гостиной избранное общество. По замечанию ее биографа, светские знакомые Орловой и не подозревали, что она проводит изрядную часть времени в молитве и благочестивых трудах.
Анна Алексеевна владела домом недолго. После ее кончины в 1848 году он был куплен богатым петербургским чиновником Владимиром Григорьевичем Алексеевым, ему принадлежал также большой доходный дом на углу Невского и Литейного проспектов. Об этом человеке можно сказать только одно: «Он был титулярный советник…»
А.А. Орлова-Чесменская
В 1880-х годах его наследники продали особняк на набережной, и кому бы вы думали? Опять Нарышкину, и опять двоюродному брату Кирилла Александровича, но на сей раз – Эммануилу Дмитриевичу. Довольно странное, прежде не встречавшееся в роду Нарышкиных имя, означающее в переводе «божественный», дано было по желанию Александра I, фактического отца мальчика. Родился он в результате нашумевшего в свое время романа императора с красавицей полькой Марией Антоновной, супругой обер-егермейстера Дмитрия Львовича Нарышкина. Эммануил Дмитриевич, с которым мы еще не раз встретимся в дальнейшем, прославил свое имя крупными пожертвованиями в пользу народного просвещения.
После мужа, умершего в 1902 году, домом до самой Октябрьской революции владела его жена Александра Николаевна, сестра ученого-юриста, историка и философа Бориса Николаевича Чичерина. Она была хорошо известна петербургскому обществу под именем «тетя Саша»; невоздержанная на язык, резкая в обращении даже с самыми высокопоставленными особами, она нажила себе немало врагов. Александра Николаевна приходилась родственницей большевистскому наркому иностранных дел Г.В. Чичерину, что, однако, не спасло ее от трагической кончины в 1918 году.
Революционные события застали «тетю Сашу» в тамбовском имении, когда ей было уже за восемьдесят. Вот что рассказывает в своих воспоминаниях князь С.М. Волконский: «Старуха Нарышкина, бывшая статс-дама, богатая основательница Нарышкинского общежития в Тамбове, давно мозолила глаза (местной ЧК. – А. И.). Она была родная тетка Чичерина, знаменитого наркоминдела… Высокое родство… не спасло: или Чичерин не пожелал вступиться, или, как неоднократно объявлялось, «приказ опоздал». Ее подняли на телегу, повезли. Она была мужественна, но по дороге у нее сделался разрыв сердца…»
Таков конец последней владелицы дома, со смертью которой завершилась его старая история и началась новая. Некоторое время назад она чуть было не закончилась гибелью старинного здания: его объявили ветхим и предназначили к сносу. Понадобились усилия людей не равнодушных, чтобы спасти дом от разрушения. Отрадно сознавать, что есть беззаветные энтузиасты, но горько думать, что другие, хладнокровные люди, не моргнув глазом, готовы подписать смертный приговор любому зданию, даже не попытавшись его спасти, только на том основании, что оно старо и отслужило свой век. Хочется сказать подобным людям: старость – это не только недостаток, но и крупное достоинство. Надо не убивать стариков, а лечить их, иначе мы никогда не дорастем до понятия «цивилизация».
«Стоящий на Неву реку…»
(Дом № 22/1 по Дворцовой набережной)
На другом углу Мошкова переулка и Дворцовой набережной, напротив дома Соллогуба, стоит двухэтажное здание с небольшим балконом и аттиком. С 1877 года им владели Чертковы: вначале отец – Григорий Александрович, а затем его сыновья, Григорий и Александр. По заказу Григория Александровича архитектор Р.А. Гедике в 1877–1878 годах взамен двух небольших домов в четыре и девять окон по фасаду, давно слившихся внутри в один, возвел ныне существующее здание. Оно выдержано в том умеренном и экономном стиле, который принято называть «стилем Людовика XVI», то есть раннего французского классицизма.
Дом № 20/1 по Дворцовой набережной. Современное фото
Среди архитектурных чертежей в коллекции Берхгольца есть лист с изображением палат корабельного мастера Пальчикова и полковника Мурзина – первых владельцев этих зданий. Мурзину принадлежал угловой участок, выходивший на Миллионную улицу и в Мошков переулок (впоследствии его разделили надвое, и объединен он вновь только после приобретения обеих частей Чертковым).
Дом Мурзина и Пальчикова.
Чертеж из коллекции Берхгольца. 1740-е гг.
Судя по всему, Мурзин так и не достроил свои палаты на набережной. На это указывает объявление в апрельском номере «Санкт-Петербургских ведомостей» за 1752 год: «Бывшего флота Капитана Командора Прокофья Мурзина жены его вдовы Натальи Петровой каменный дом на Адмиралтейской стороне в Миллионной набережной в Мошковом переулке желающим купить или взять из выстройки на урочные годы, явиться… в доме Языкова».
Из объявления, во-первых, следует, что вдова не жила в своем доме, а во-вторых, что она предлагала, в качестве одного из вариантов, сдать его в аренду с обязательством достроить.
В 1753 году нашелся покупатель в лице архитектора Мартина Людвига (Мартына Павловича) Гофмана. Этот «каменных дел мастер», как именует его Якоб Штелин, возвел ряд зданий в Ораниенбауме, а из его петербургских построек до нас дошла, хотя и в измененном виде, бывшая немецкая школа (Петершуле) при лютеранской церкви Святых Петра и Павла на Невском проспекте.
Гофман владел участком до 1790 года, после чего он перешел к его дочери, а потом к некогда знаменитому французскому танцовщику Пику. Особенно прославился он как автор и исполнитель прелестного балета, в котором 28 апреля 1791 года танцевал сольную партию на балу в Таврическом дворце, данном светлейшим князем Потемкиным в честь императрицы.
С 1802-го по 1808 год дом принадлежал будущему герою Отечественной войны генералу от кавалерии А.П. Тормасову, умудрившемуся потерять купчую крепость на свое владение и вынужденному разыскивать ее через газету. Надо полагать, в конце концов пропажа нашлась, и в 1809 году домом уже владел гофмаршал Степан Сергеевич Ланской, а после его смерти, в течение почти тридцати лет, – его вдова, Мария Васильевна.
А.П. Тормасов
В 1820—1830-х годах здесь жил князь Владимир Федорович Одоевский, женатый на дочери Ланского, Ольге Степановне. В небольшом флигеле в Мошковом переулке, где помещались супруги Одоевские, по субботам собирались многие известные люди того времени.
Обратимся теперь ко второму дому на рассматриваемом нами участке – я имею в виду дом корабельного мастера Пальчикова, где, кстати сказать, содержался до перевода в крепость возвращенный из-за границы царевич Алексей Петрович.
О смерти владельца и продаже дома мы узнаем из «Санкт-Петербургских ведомостей» за 1746 год: «Стоящий на Неву реку и в Немецкую улицу у Мошкова переулка бывшего Штатского Советника Филипа Пальчикова дом продан быть имеет». Это объявление интересно еще и тем, что здесь употреблено старое, постепенно исчезавшее название Миллионной – Немецкая улица.
Дом покойного Пальчикова покупает камергер императрицы Елизаветы Петровны Василий Иванович Чулков. На его примере можно наглядно проследить, как порой делались придворные карьеры. Бывшего придворного истопника со временем пожаловали в камергеры за безукоризненное исполнение особо интимных обязанностей стража царицына алькова. Каждый вечер он появлялся с матрацем и двумя подушками, чтобы провести ночь на полу у постели государыни. Верная заветам старины, Елизавета весьма жаловала обряд чесания пяток на ночь, для чего в спальню приглашались мастерицы этого дела.
В.Ф. Одоевский
На рассвете они удалялись, уступая место Разумовскому, Шувалову или иному временному избраннику, но Чулков оставался на своем посту. В двенадцать часов дня императрица вставала, и случалось, что ее сторож в это время еще крепко спал. Тогда она будила его, вытаскивая из-под головы подушки или щекоча под мышками, а он, приподнимаясь, целовал свою благодетельницу в плечико, называя ее «белой лебедушкой». Столь фамильярная близость к царице принесла ему в конце концов чин генерал-поручика и орден Святого Александра Невского.
К 1791 году бывший дом Чулкова перешел к любимице и наперснице другой императрицы, Екатерины II. Камер-юнгфера (а проще говоря – горничная) Мария Саввишна Перекусихина почти сорок лет оставалась при своей государыне, сопровождая ее во всех путешествиях, на прогулках, а иногда и во время парадных выездов.
Она имела право являться в спальню государыни по первому звонку и помогала ей одеваться. Хорошо разбиравшаяся в людях, Екатерина высоко ценила сердечную преданность простой и малообразованной, но умной и покладистой Перекусихиной. В привязанности одинокой пожилой девицы чувствовался оттенок сентиментальной влюбленности, что дало повод Екатерине в шутку называть себя ее женихом. Однажды она подарила Марии Саввишне дорогое кольцо со своим портретом в мужском костюме, сказав при этом: «Вот тебе жених, которому, я уверена, ты никогда не изменишь».
М.С. Перекусихина
Пользуясь особым доверием Екатерины, Перекусихина любила ее не только как могущественную государыню, но и как обыкновенную женщину, со всеми присущими ей слабостями. Конечно же она знала больше всех о том, что называлось «комнатными обстоятельствами», но умела держать язык за зубами: ни один из ее многочисленных рассказов, записанных современниками, не касался интимной стороны жизни императрицы.
После смерти матери Павел пожаловал Перекусихиной пожизненную пенсию и земельные угодья. Кроме того, как написано в указе, «в рассуждении долговременной и усердной службы, всемилостивейше пожаловали ей в вечное и потомственное владение дом бывшего придворного банкира барона Сутерланда… состоящий на берегу реки Невы, с принадлежащим к нему местом и строением»3.
Мария Саввишна не пожелала перебираться в пожалованный ей особняк на Английской набережной (дом № 66), продав его голландскому купцу Бетлингу, а сама поселилась в собственном небольшом домике неподалеку от дворца. Там, окруженная портретами Екатерины и ее мебелью, она мирно доживала свой век среди близких людей – племянницы Е.В. Торсуковой, ее мужа и дочери.
«Как теперь гляжу я на эту милую старушку, скромно, но всегда опрятно одетую, низенькую ростом, худенькую, в белом, как снег, накрахмаленном чепчике, из-под которого виднелись слегка напудренные волосы, сидящую за своим столом с книжкою или за гранпасьянсом», – пишет в своих воспоминаниях, относящихся к 1818 году, Д.Н. Свербеев. Он же изображает ряд забавных сценок, разыгрывавшихся время от времени в доме отставной камер-юнгферы.
Среди посетителей гостеприимного жилища был П.И. Сумароков, некогда известный, ныне же забытый писатель, племянник знаменитого драматурга. «По семейному чувству он предпочитал… дядю своего, Сумарокова, как поэта и автора, великому Ломоносову. Я был однажды свидетелем весьма интересной литературной, а вернее сказать, ругательной схватки между двумя потомками этих двух великих писателей давно минувшего времени. Соперницей в споре с Сумароковым была девица Константинова, внучка Ломоносова.
Спорили, а потом бранились они между собой за обедом у Перекусихиной, к соблазну десятка собеседников. Старушка-хозяйка долго с негодованием их слушала и насилу угомонила», – писал в своих «Записках» Д.Н. Свербеев.
Этот словесный поединок как будто продолжил яростные застольные стычки между самим Ломоносовым и Сумароковым, нередко происходившие в доме их общего покровителя И.И. Шувалова.
Заезжала проведать Марию Саввишну и небезызвестная московская барыня Н.Д. Офросимова, послужившая прототипом сразу для двух писателей – А.С. Грибоедова (старуха Хлестова) и Л.Н. Толстого (М.Д. Ахросимова). Она специально приезжала в Петербург для наблюдения за служившими в гвардии сыновьями.
Этикетная Перекусихина с трудом мирилась с новыми модами. Однажды, вспоминает тот же Свербеев, когда он приехал к ней с визитом в белых панталонах поверх сапог (в ту пору это только что стало входить в моду), она отправила его обратно, а на все объяснения сурово ответила: «Не у меня, только не у меня! Ко мне, слава богу, никто еще в портках не входит. Отправляйся домой, переоденься и непременно приезжай к обеду: я буду ждать».
Внучатая племянница М.С. Перекусихиной, крестница Екатерины II Мария Ардальоновна Торсукова, вышла замуж за Петра Андреевича Кикина, человека весьма примечательного. Его портрет можно видеть в Военной галерее Зимнего дворца. Отец Петра Андреевича принадлежал к служилому московскому дворянству, потерявшему значение при Петре I, после того как один из Кикиных примкнул к сторонникам царевича Алексея и кончил жизнь на плахе.
П.А. Кикин
По отзывам современников, в молодости П.А. Кикин считался остряком, галломаном и модным светским щеголем, однако знакомство с адмиралом А.С. Шишковым и его кружком круто изменило его взгляды: он сделался убежденным славянофилом и вступил в члены литературного общества «Беседа любителей русского слова». Незадолго до начала Отечественной войны Кикин принял участие в реформировании русской армии. Во время боевых действий Петр Андреевич проявил большое мужество, за что был награжден орденом Святого Георгия 3-й степени и произведен в генерал-майоры. Потом он участвовал в кампаниях 1813–1814 годов, командовал бригадой, а по возвращении из Парижа вышел в отставку, женился и поселился в известном нам доме.
В 1816 году Кикин назначается статс-секретарем «у принятия прошений на Высочайшее имя приносимых» и в этой должности проявляет свойственные ему черты характера – независимость суждений, неподкупность и настойчивость в отстаивании решений, кои он считал справедливыми. Особое место принадлежит Петру Андреевичу в истории русской культуры: он стал одним из учредителей и первым председателем Общества поощрения художников, основанного в Петербурге в 1820 году. Благодаря Кикину получили заграничную командировку братья Брюлловы, он покровительствовал Венецианову, содействовал выкупу на волю крепостных художников.
Крупнейший русский живописец Александр Иванов, не особенно щедрый на хвалебные отзывы о художественных деятелях своего времени, отметил в записной книжке, что «Кикин есть один из почтенных людей и весьма радушных к пользе художников». Кикин состоял членом Вольного экономического общества и, выйдя в отставку, занялся усовершенствованием сельскохозяйственной техники, много сделав также для улучшения быта своих крестьян.
Дочь Кикина, Мария Петровна, вышла замуж за светлейшего князя Дмитрия Волконского. Между тем дом Марии Васильевны Ланской после ее смерти в 1842 году перешел в собственность Екатерины Алексеевны Волконской, известной в обществе под именем «1а tante mili-taire» («воинственная тетушка»), каковой она приходилась отцу Дмитрия Петровича, министру двора светлейшему князю Петру Михайловичу Волконскому. Еще при жизни тетушка пожелала передать любимому племяннику все свое имение, включая дом на Дворцовой набережной, с условием получать от него весьма солидную пенсию и квартиру в нижнем этаже. Неизвестно, однако, знал ли племянник, что тетушка должна казне около 400 тысяч рублей. На его счастье, император Николай I в 1845 году простил ему этот огромный долг.
М.П. Волконская
Отец отдал дом сыну, и таким образом два доселе отдельных здания соединили в одно, о чем пишет в своих «Записках» граф М.Д. Бутурлин: «Дом, или, правильнее, дома Волконских, потому что таковых было два рядом, составляли угол Дворцовой набережной и Мошкова переулка… Хотя оба дома были отделены снаружи, даже и по архитектуре, но внутри соединены в один общий. Один из них выходил на Большую Миллионную».
Теперь о самих супругах Волконских. Что касается Дмитрия Петровича, то о нем особенно говорить нечего. Как отмечает тот же Бутурлин, «князь был неблестящего ума… но был добродушный человек откровенного и незаносчивого нрава». В отличие от мужа Мария Петровна являлась натурой одаренной, унаследовавшей от отца любовь к живописи. Предоставим слово хорошо знавшему ее М.Д. Бутурлину: «Княгиня была великая любительница и знаток по всем отраслям художеств, но специальнее занималась русскою стариною в зодчестве и живописи. По утрам ее гостиная представляла вид рисовального класса…Все они (имеется в виду хозяйка дома и работавшие с ней художники-любители. – А. И.) под руководством академика Ф.Г. Солнцева писали акварельными и гуашными красками роскошные святцы со славянским текстом и иконописными картинками, с орнаментами, составлявшими рамку страницы… Огромный и кропотливый труд этот был чем-то вроде итальянских и французских рукописных часовников и молитвенников с миниатюрами XII–XIV веков, писанных на пергаменте; но святцы, над которыми трудились княгиня Волконская и ее окружающие (по рисункам Ф.Г. Солнцева), писались, для большего удобства, на плотной веленевой бумаге, и все фоны фигур были из золота».
Упоминаемый здесь Ф.Г. Солнцев – известный в свое время художник-археолог, знаток русских древностей. По его рисункам возобновлялись в Кремле царские терема, храмы, дворцовые палаты, восстанавливались древние фрески Софийского собора в Киеве.
Кроме Солнцева, постоянными посетителями княгини были художники К.П. Брюллов, написавший ее великолепный портрет, и П.В. Басин. Своим человеком в гостиной Марии Петровны считался и артист русской оперы, певец-баритон С.С. Гулак-Артемовский, впоследствии автор популярной оперы «Запорожец за Дунаем», вдобавок недурно писавший миниатюры на слоновой кости. М.Д. Бутурлин вспоминает, как «однажды я и он угостили княгиню и ее компанию таким ревучим исполнением дуэта… из Дони-цеттиевой оперы «Марино Фальеро», что оглушенные нами слушатели выбежали из комнаты и оставили нас одних допевать дуэт».
В отношении всех своих гостей – будь то министр внутренних дел или скромный художник – Мария Петровна вела себя одинаково предупредительно, не делая никаких различий, «чуждая спеси, слабостей и мелочных расчетов аристократической касты». Отмечая ее непринужденность в обращении, верность в дружбе, теплоту сердца и терпимость к слабостям ближнего, Бутурлин заключает: «Мне кажется, что суждение мое не будет пристрастным, если скажу, что насколько человеческая натура может подходить к совершенству, таковым была эта женщина».
Век ее оказался коротким: она скончалась в 1854 году, в возрасте тридцати восьми лет. За ней вскоре последовал ее муж, и дом достался по наследству их сыну, Петру Дмитриевичу, женившемуся на графине Ольге Петровне Клейнмихель, дочери бывшего министра путей сообщения. По свидетельству другого мемуариста, графа С.Д. Шереметева, в 1860-х годах «Волконские жили в своем доме на Дворцовой набережной, жили широко, и дом их сделался пристанищем, родом клуба всей золотой молодежи. Неудержимою волною лилось разливанное море шампанского, и гостей было несть числа…Раз как-то я попал к ним на вечер; были цыгане, «Шли три они». Княгиня неистово требовала, чтобы пели «Пропадай моя телега, все четыре колеса» и сама приударила».
Библиотека в доме Г.А. Черткова. Фото 1915 г.
В конце концов, как и следовало ожидать, телега со всеми своими колесами и впрямь пропала – хозяева разорились дотла. Дом перешел к сестре князя, Екатерине Дмитриевне, бывшей замужем за директором Императорских театров И.А. Всеволожским. В 1877 году она продала обветшалый фамильный особняк Григорию Александровичу Черткову, сыну основателя знаменитой библиотеки в Москве, археолога и нумизмата А.Д. Черткова.
Немедленно после кончины отца сын приступил к исполнению его намерения, поместив библиотеку (при ней издавался в первые годы своего существования журнал «Русский архив») в специально выстроенном, трудносгораемом здании и открыв ее для общественного пользования. Г.А. Чертков был коренным москвичом, и его переезд в Петербург объяснялся назначением на придворную должность шталмейстера, а затем егермейстера, заведовавшего царской охотой.
Библиотека в доме Г.А. Черткова. Фрагмент отделки.
Фото 1915 г.
Выразительное описание молодого Черткова оставил его друг С.М. Загоскин, сын известного писателя: «Маленький, худенький, смугленький, с довольно большим горбатым носом, живыми огненными черными глазами и чрезвычайно быстрыми, подвижными, как будто эластичными манерами, он походил на какого-то мальчика из гуттаперчи; но за этим мальчиком усердно ухаживали разные маменьки, усматривая в нем блестящую партию для своих дочерей, которые почти все поголовно вздыхали по нем и таяли от чарующего, пронзительного его взгляда, производившего то же самое действие и на многих замужних женщин, забывавших ради «Гриши» седьмую заповедь».
Гриша же в конце концов остановил свой выбор на Софье Николаевне Муравьевой, дочери генерала Н.Н. Муравьева-Карского, выдающегося военачальника и путешественника, автора нескольких книг и интересных мемуаров. Именно Г.А. Чертков после смерти тестя издал его книги «Турция и Египет», «Русские на Босфоре» и «Война за Кавказом».
8 октября 1883 года государственный секретарь А.А. Половцов сделал в своем дневнике следующую запись: «Умерла весьма милая, почтенная, симпатичная женщина – Софья Николаевна Черткова. Муж довольно пустой человек, гоняющийся за мелкими почестями егермейстерства». Думаю, что последнее замечание не совсем справедливо. Во всяком случае, ему противоречит отзыв С.М. Загоскина, которого связывала с Григорием Александровичем длительная дружба: «Во всех своих должностях Чертков отличался усердием, добросовестностью и всегда заслуживал полное уважение всех лиц, бывших с ним в каких-либо отношениях».
Сын Черткова, Григорий, по словам одного из своих сослуживцев-кавалергардов, слыл «одним из культурнейших офицеров полка». В 1910-х годах Г.Г. Чертков по проекту архитектора А.Я. Белобородова заново отделал внутренние помещения своего особняка на Дворцовой набережной в неоклассическом стиле. Росписи выполнил художник Н.А. Тырса. Особенно великолепна отделка библиотеки; фотографии интерьеров, представлявших несомненную художественную ценность, поместил «Ежегодник архитектора».
К сожалению, эти интерьеры, как и многое другое из культурного наследия прошлого, не дошли до нас. Но остался дом Черткова, хранящий память о лучших временах.
Во фраке, надетом на голое тело…
(Дом № 24 по Дворцовой набережной)
Дом № 24 на Дворцовой набережной с пышным необарочным фасадом имеет довольно типичную судьбу: за долгое время существования ему приходилось неоднократно «переодеваться», постепенно меняя свой облик, поэтому первоначальный его вид так же мало похож на теперешний, как день на ночь. В этом легко убедиться, взглянув на чертеж из коллекции Берхгольца и сравнив его с современной фотографией. Здание трижды надстраивалось, и все же три верхних этажа имеют старые стены, сооруженные еще в петровские времена.
Дом И.М. Головина.
Чертеж из коллекции Берхгольца. 1740-е гг.
В 1715 году участок на берегу Невы, неподалеку от царского дворца, получил генерал-поручик князь В.В. Долгорукий. Судьба его, как бывало нередко в ту пору, изобиловала превратностями. Сумев возвыситься благодаря своим полководческим талантам и твердому, решительному характеру, Василий Владимирович завоевал доверие и уважение Петра I, но, встав на сторону злополучного царевича Алексея, вмиг утратил государево расположение: он был арестован и в кандалах доставлен в Москву, где по приговору суда лишен чинов, знаков отличия, имущества, а вслед за тем отправлен в ссылку, так и не успев докончить палаты на набережной.
Дом № 24 по Дворцовой набережной. Современное фото
Канцелярия городовых дел, рассмотрев в 1719 году вопрос о достройке дома опального князя, порешила отдать его участок генерал-майору И.М. Головину, который по проекту и под наблюдением архитектора Н.Ф. Гербеля довершил начатое. При этом за образец зодчий взял соседние палаты графа И. А. Мусина-Пушкина (где ныне дом № 26). Поскольку участок Головина был гораздо уже, Гербель прибегнул к оригинальному композиционному приему: он зеркально повторил фасад расположенного слева четырехоконного дома Пальчикова в правой части возводимого им здания, а пятиоконный ризалит сдвинул влево, сделав его как бы центральным. В действительности же это не так – и дома Пальчикова и Головина, как видно на чертеже, даже немного различаются по высоте.
Иван Михайлович Головин (1670–1737) – личность весьма неоднозначная: редко о ком мнения расходятся столь диаметрально. Включенный Петром I в группу знатных недорослей, отправленных за границу в составе Великого посольства, он работал вместе с царем на верфи Ост-Индской компании в Амстердаме, изучая корабельное дело. После возвращения посольства государь снова послал Головина в чужие края, на сей раз в Венецию, – для овладения итальянским языком и премудростями постройки галер. Однако уже не совсем юный в ту пору ученик не проявил особого интереса ни к первому, ни ко второму и вернулся восвояси столь же мало обремененный знаниями, как и до своего путешествия.
Учинив бывшему сотоварищу экзамен, царь, питавший к веселому и ветреному шалопаю какую-то неодолимую слабость, ограничился тем, что сделал его в наказание и в насмешку главным корабельным надзирателем, положив жалованье 6 алтын (то есть 18 копеек!) в год. Вдобавок он присвоил ему титул князя Вааса (музыкальный инструмент, на нем вместо изучения наук выучился играть Головин) и велел снять с него портрет «с приложением всех составных частей корабля».
Царю по странной прихоти нравилось выставлять Головина знатоком в том деле, в коем тот был полным невеждой, и награждать за заслуги, принадлежавшие самому Петру. Назначенный впоследствии начальником всех корабельных верфей России, Иван Михайлович щеголял золотым циркулем, усыпанным бриллиантами, – знаком своего высокого достоинства. В действительности же всеми работами руководил сам царь, оставивший своему любимцу лишь представительские функции.
И.М. Головин
Впрочем, Головин оказался очень неплохим сухопутным воином, участвовал во многих походах и к 1717 году дослужился до генеральского чина. Кроме того, Петр ценил его за прямодушие, верность и природные таланты, чем так богата русская натура. И все же трудно отделаться от мысли, что Иван Михайлович играл при государе роль привилегированного шута, которому позволялось резать правду-матку в глаза своему повелителю и прощались самые смелые, даже дерзкие выходки, невозможные для других.
Однажды он будто бы на глазах царя порвал решение Сената о дополнительном сборе хлеба с крестьян, предложив вместо этого самолично поставить 10 тысяч четвертей и призвав сенаторов последовать его примеру. В заслугу И.М. Головину можно также вменить успешную борьбу с взяточничеством и казнокрадством во вверенной ему отрасли – кораблестроении. Проявлял он заботу и о подготовке новых корабелов, отправив для обучения за границу большую группу молодых людей.
После смерти Петра Головин продолжал службу; в 1725 году его назначили обер-кригскомиссаром (то есть главным интендантом) Адмиралтейства, а в 1732-м он удостоился чина адмирала.
Примечательно, что почти все отрицательные отзывы о И.М. Головине принадлежат иностранным авторам, а положительные – его соотечественникам. Очевидно, «загадочная русская душа» Ивана Михайловича осталась закрытой для чужеземцев, не разглядевших ее привлекательных сторон и не сумевших по достоинству оценить верного слугу царя и Отечества.
Иван Михайлович оставил после себя трех дочерей и двоих сыновей; старший из них, Александр, и унаследовал отцовский дом. Он пошел по стопам отца, избрав морскую службу, и тоже дослужился до адмиральского чина, но особыми способностями не блистал и имя свое ничем не прославил. В 1740-х годах А.И. Головин со своим семейством проживал в деревянных «хоромах» на Фонтанке, у Чернышева переулка, а дом на набережной, выходивший другим фасадом на Миллионную, сдавал внаем.
Об этом говорит объявление, напечатанное в «Санкт-Петербургских ведомостях» 8 января 1748 года: «Имеющийся вице-адмирала и кавалера Александра Ивановича Головина по набережной Невы реки каменный дом с погребами, в три апартамента (то есть этажа. – А. И.) и с принадлежащими службами, да в оном же доме в Миллионную улицу каменные погреба да в верхнем апартаменте 5 покоев отдаются в наем, и желающие нанять явиться могут и о цене спросить в его же доме на реке Фонтанке, на Московской части».
В 1766 году адмирал умер, его вдова Мария Ионишна переселилась в Москву, а дом на Неве по семейному разделу достался ее дочери Екатерине Александровне, бывшей замужем за обер-гофмаршалом князем Н.М. Голицыным. В 1769 году княгиня скончалась через три дня после рождения маленького Александра; ему позднее и перешел по наследству родительский особняк.
Этот достойный отпрыск, получивший от приятелей прозвище «Cosa rara» (по-итальянски «Редкая вещь» – название любимой оперы князя), на самом деле к редкостям отнюдь не принадлежал, напротив – являл собой весьма распространенный и неистребимый тип никчемного прожигателя жизни и отцовских денег. Он прожигал их и в буквальном смысле, раскуривая крупными ассигнациями трубки своих гостей и проделывая тому подобные шалости. Спустив за полгода собственное огромное состояние, исчислявшееся двадцатью тысячами крепостных душ, молодой повеса принялся за женино, да так рьяно, что над его имениями учредили опеку.
Главный опекун, граф П.В. Завадовский, продал в августе 1792 года уже заложенный Голицыным дом на набережной Невы генерал-майору В.С. Попову, еще недавно управлявшему всеми делами князя Потемкина, а после смерти своего патрона переселившемуся в Петербург и занявшему почетное место при дворе.
Своей удачной карьерой Василий Степанович целиком обязан той роли, какую играл при светлейшем; не имея ни особых дарований, ни глубоких знаний, он взамен того обладал другими драгоценными качествами: неутомимой прилежностью и умением в нужную минуту всегда оказываться под рукой, что чрезвычайно ценил его начальник. Назначенный правителем канцелярии, Попов почти безвыходно в ней находил ся, часто спал, не раздеваясь, рядом с покоями страдавшего бессонницей фельдмаршала, готовый в любое время дня и ночи поспешить на его зов, притом одетый по всей форме.
В. С. Попов
Благодаря этому, а также скорому и точному исполнению порученных дел, Василий Степанович снискал полнейшее доверие князя и пользовался им до самой смерти покровителя, осыпаемый чинами и наградами. За десять лет службы он из майоров попал в генерал-майоры, получив небывало высокий для его звания и должности орден Святого Владимира 1-й степени и две с половиной тысячи душ крестьян.
Впрочем, имея неограниченный доступ к огромным суммам денег, находившимся в безотчетном распоряжении Потемкина, В.С. Попов делал такие издержки на свой стол, картежную игру и любовниц, что, по словам статс-секретаря Екатерины II Адриана Грибовского, собственных его доходов «и на один месяц не могло бы достать». Тот же Грибовский в своих «Записках» рассказывает, что «часто на игру приносил он из своего кабинета полные шляпы червонцев, которые никогда в оный не возвращались».
Смерть Потемкина все покрыла: Екатерина велела списать на государственные нужды гигантские расходы покойного князя, к каковым в немалой степени приложил руку и Василий Степанович, а Попова поставила заведовать своим кабинетом. Тут-то ему и понадобился дом поблизости от дворца.
К тому времени бывшие палаты Головина совершенно изменили свой странноватый вид; скорее всего, их перестроили в 1760-х годах, после сооружения новой гранитной набережной. Тогда многие дворцы и особняки, возведенные в прежние годы, показались вдруг недостаточно богатыми и представительными по сравнению с новыми, появившимися 30–40 лет спустя.
Б. Патерсен. Дворцовая набережная у Мраморного дворца от Петропавловской крепости. Фрагмент. 1793 г.
Второе здание справа – дом В. С. Попова
Картина Б. Патерсена, написанная в 1793 году, донесла до нас облик Дворцовой набережной конца XVIII века; на ней отчетливо виден и дом В.С. Попова, стоящий слева от великолепного дворца вице-канцлера графа И.А. Остермана, перестроенного из бывших палат Мусина-Пушкина4. Если он и не так пышен, как последний, то все же выглядит довольно внушительно: трехэтажный (не считая подвального этажа), в девять окон по фасаду, с мезонином и пятиоконным центральным ризалитом; бельэтаж с двухсветными парадными апартаментами снабжен массивным балконом, а гладь стены над большими полуциркульными окнами украшена лепными барельефами.
По своей должности Василий Степанович ежедневно имел возможность видеть государыню, чего никогда не упускал, но, не пользуясь особым благоволением Платона Зубова, ни к каким государственным делам не допускался, навсегда утратив то значение, какое имел при Потемкине. Женат он не был, хотя имел детей, впоследствии усыновленных, от одной актрисы, но с ней давно расстался и одиноко проживал в своем особняке, посещаемый лишь немногими близкими людьми.
Вступив на престол, Павел I припомнил Попову близость к Потемкину и тут же отправил бывшего секретаря в отставку, купив его дом за 100 тысяч рублей для Н.П. Архарова, назначенного петербургским генерал-губернатором. За плечами у Николая Петровича к тому времени были уже долгие годы службы, начатой еще при Елизавете. Особой известности и, можно сказать, мировой славы он добился благодаря своим изумительным розыскным способностям: это был в полном смысле слова гений сыска.
Назначенный Екатериной II в 1775 году на должность московского обер-полицмейстера, Архаров в полную силу развернул свои таланты; при помощи вездесущих полицейских шпиков, пресловутых «архаровцев», он до мельчайших подробностей знал все, что творилось в Первопрестольной, и с непостижимой быстротой отыскивал всевозможные пропажи. Будучи превосходным физиономистом, Николай Петрович по лицам подозреваемых безошибочно распознавал их причастность или непричастность к расследуемому преступлению.
О нем ходило множество анекдотов, сделавших имя его легендарным. Но и этот человек, обладавший столь острой проницательностью, не смог угадать желания своего господина: всего через полгода он слетел с занимаемой должности, не успев обжиться на новом месте. Недавно пожалованный дом пришлось продавать.
К счастью, покупатель нашелся скоро; им оказался иностранный купец Антонио (в России его звали Антоном Антоновичем) Ливио, купивший участок в 1797 году, чтобы всего через несколько месяцев снова его продать. За этот короткий срок он успел полностью перестроить оба корпуса дома, выходившие на набережную и на Миллионную улицу, в стиле строгого классицизма.
Н.П. Архаров
Новая владелица, супруга придворного гардеробмейстера И.П. Кутайсова, приходилась сестрой уже знакомому нам Д.П. Резвому, чей дом находился рядом. Он был родным для Анны Петровны, и ей, вероятно, хотелось иметь жилище неподалеку от отцовского, теперь принадлежавшего брату.
Новый дом, надо полагать, представлял удобство и для ее супруга Ивана Павловича Кутайсова, по причине близости к дворцу его повелителя, которому турчонок-сирота, взятый в плен при штурме Бендер, был обязан абсолютно всем. Вся предыдущая жизнь Кутайсова прошла при дворе великого князя, а ныне императора Павла. В честь него он назвал своего старшего сына Павлом.
Обучившись в Париже и Берлине парикмахерскому искусству, Иван Павлович исполнял при наследнике обязанности камердинера. Благодаря присущей ему ловкости и сметливости он добился почти невозможного: несмотря на редкие периоды временного охлаждения, сумел стать совершенно необходимым человеком, и сам оказывал на великого князя немалое влияние. Он сохранил его и в будущем, умело проведя утлую ладью своего благополучия мимо подводных рифов павловского царствования. Постепенно Кутайсов получил все высшие российские ордена, вплоть до Андрея Первозванного, баронский, а затем и графский титулы, не переставая при этом брить своего господина.
А.П. Кутайсова
Когда это ему окончательно прискучило, он стал жаловаться, что у него дрожит рука, и рекомендовал вместо себя одного военного фельдшера, успешно брившего многих генералов. Однако Павел так взглянул на нового кандидата, что у того бритва вывалилась из рук, и он так и не смог приступить к делу. «Иван! – крикнул император. – Брей ты!» И Кутайсов, сняв Андреевскую ленту, засучил рукава и, вздохнув, принялся за прежнее ремесло.
И.П. Кутайсов
Помимо чинов и наград, оно принесло ему колоссальное состояние, сделав одним из богатейших людей в России. Не довольствуясь щедрыми пожертвованиями, Кутайсов употреблял все свое влияние, чтобы прибирать к рукам самые прибыльные поместья, притом по дешевой цене: корыстолюбие фаворита не знало пределов, управляя всеми его поступками.
И.П. Кутайсов сослужил лишь одну службу России – произвел на свет сына Александра, тому за его короткую жизнь суждено было стать одним из самых талантливых военных деятелей своего времени. В 1805 году, двадцати лет от роду, А.И. Кутайсов произведен в генерал-майоры, принимал участие в походах 1806-го и 1807 годов, командовал артиллерией под Пултуском. Особенно отличился он при Прейсиш-Эйлау, где с 36 орудиями спас от гибели центр армии, отбив наступление маршала Даву. За этот подвиг граф получил орден Святого Георгия 3-й степени.
Похоже, что талант артиллериста он унаследовал от дяди, Д.П. Резвого, и лишь ранняя смерть помешала ему развить его вполне. Молодой генерал пал в Бородинском сражении, бросившись в штыковую атаку во главе пехоты левого крыла, откуда вернулся только его конь с окровавленным седлом.
Все современники едины в восхвалении редких душевных качеств Александра Кутайсова, его необыкновенной доброты, ума, любознательности. Он отлично знал шесть иностранных языков, писал стихи по-русски и по-французски, прекрасно рисовал и обладал обширными познаниями в артиллерии и фортификации.
Ранняя смерть его стала утратой для России.
Убийство императора Павла I в марте 1801 года резко нарушило жизнь семейства Кутайсовых. Иван Павлович на короткое время подвергся аресту, а выпущенный на свободу, счел за благо немедленно отбыть в чужие края, принеся своих оставленных домочадцев в жертву общей ненависти и презрения, которые не коснулись лишь младшего сына.
А. И. Кутайсов
После возвращения на родину бывший фаворит доживал свой век (он умер в 1834 году) в Москве и в имениях, успешно занимаясь сельским хозяйством.
При вступлении на престол Александра I старший сын Кутайсова Павел (1780–1840) назначается членом Коллегии иностранных дел, но, прослужив несколько лет в Петербурге, он переехал в Москву. Пожалованный в сенаторы, вернулся оттуда в 1817 году и до самой кончины прожил в материнском доме на Дворцовой набережной. П.П. Кутайсов долгое время состоял председателем Общества поощрения художников, но, будучи человеком совершенно заурядным, не прославил своего имени никакими свершениями. Впрочем, чинами и наградами графа не обходили, и умер он членом Государственного совета и александровским кавалером.
В 1843 году, уже после смерти Кутайсова, квартиру в доме его матери нанимала госпожа Эвелина Ганская, получившая известность благодаря пылкой любви великого Оноре де Бальзака. Сам писатель в течение двух месяцев жил в доме напротив, ежедневно посещая «голубой салон» своей возлюбленной, с окнами на Дворцовую набережную. Анна Петровна Кутайсова умерла в 1848 году, пережив мужа и обоих сыновей, после чего участок перешел в другие руки.
В 1859 году его владелец, гвардии полковник В.И. Трофимов, по проекту архитектора Г.М. Барча перестроил дом в духе позднего барокко, явно подражая стилю Растрелли. Одновременно дом надстроили четвертым этажом, придав ему тот вид, что в основных чертах сохраняется по сей день.
В 1880-х годах участок обрел своего последнего хозяина, отставного генерал-лейтенанта С.Н. Плаутина, и оставался в его владении до 1918 года. Надстройка в 1901 году еще одного этажа ухудшила пропорции здания, ставшего несоразмерно высоким, зато благоприятно сказалась на основной его функции – служить источником доходов. Пародийность бывшего «дворца наживы» еще сильнее проступает при сравнении его с торжественно-величественным Зимним дворцом, чей стиль он так забавно передразнивает. Вдобавок за пышным фасадом не уцелела даже псевдороскошная отделка начала XX века, и дом теперь напоминает разорившегося богача во фраке, надетом на голое тело.
С фасадом «во вкусе Растрелли»
(Дом № 6 по Миллионной улице)
Каждый дом на Миллионной чем-нибудь примечателен, у всякого своя, отличная от других история, и во внешнем облике домов заметно такое же разнообразие – от строгого классицизма (№ 13 и 15) и примитивного конструктивизма (№ 20) до витиеватых изысков эклектики и необарокко. Некоторые напоминают обедневших аристократов, одетых во что попало и не по росту. Именно такое впечатление производит дом № 6 – с нелепо нахлобученными двумя верхними этажами, надстроенными сравнительно недавно и никак не вяжущимися с изукрашенным фасадом «во вкусе Растрелли».
Дом № 6 по Миллионной улице. Современное фото
Когда исторические здания надстраивают с забвением того, что имеют дело не с игрушечными сооружениями из кубиков, высоту которых можно менять произвольно, не сообразуясь ни с архитектурным обликом, ни с местоположением, – это ведет не только к искажению наружного вида отдельных домов, но к потере лица всей улицы в целом.
Дом П.Ф. Балка. Чертеж из коллекции Берхгольца. 1740-е гг.
А дом № 6, один из самых богатых и заметных, всегда занимал важное место среди построек на Миллионной и в немалой степени способствовал закреплению за ней этого названия. Еще в 1733 году камергеру Павлу Федоровичу Балку, пользовавшемуся благосклонностью императрицы Анны Иоанновны, пожалован дом на Немецкой улице, как называлась в ту пору будущая Миллионная. К пожалованному Балк прикупил еще три смежных участка, ив 1741 году по проекту И.К. Коробова приступил к возведению больших каменных палат в два этажа с мезонином, на высоких погребах. Насколько их великолепный фасад в формах раннего барокко напоминал нынешний, можно судить по чертежу 1740-х годов из коллекции Берхгольца.
Род Балков или Балкенов, как он некогда именовался, старинного происхождения. Его представители, выходцы из Вестфалии, переселились в Ливонию и поначалу служили шведской короне. В середине XVII столетия майор Н.И. фон Балкен перешел в русскую армию и с чином капитана зачисляется в только что сформированный регулярный полк. Его сын, Федор Николаевич Балк, дослужился уже до генерал-поручика и сделался особенно известен благодаря женитьбе на Матрене Монс, старшей сестре фаворитки Петра I. Царь самолично устроил в 1699 году брак своего любимого полкового командира с бойкой, пронырливой молодкой, охотно взявшей на себя роль сводни в отношениях младшей сестры с влюбленным в нее государем.
На свою беду, неугомонная Матрена столь же охотно содействовала шашням неверной Анны с неким Кенигсеном, за что и поплатилась трехлетним заключением в тюрьму. В дальнейшем, при вхождении в силу ее брата Вилима Монса, дерзнувшего вступить в связь с супругой императора, Матрена со страстью предалась своему основному влечению – безудержному мздоимству, оказывая за вознаграждение протекцию всем желающим. Кончила она печально: после казни брата в 1724 году ее велено бить кнутом и сослать на вечное поселение в Тобольск. Заступничество императрицы привело лишь к смягчению наказания, и вместо одиннадцати ударов Матрена получила пять. Опала матери отозвалась и на двоих ее сыновьях, Павле и Петре, разжалованных и отосланных в армию.
Скорая кончина царя помогла Балкам вновь обрести утраченное положение; Екатерина I вернула с дороги еще не доехавшую до места ссылки Матрену и определила ей жить в Москве, а ее сыновьям возвратила отобранные придворные звания. Впоследствии оба брата вполне преуспели, чего нельзя сказать об их сестре Н.Ф. Лопухиной, во многом повторившей судьбу своей матери. Запутавшуюся в придворных интригах и обвиненную в соучастии в выдуманном заговоре против Елизаветы, ее приговорили к наказанию кнутом и урезанию языка, что и исполнили с варварской жестокостью.
Тем временем ее брат Павел, о котором историк М.М. Щербатов напишет, что «он шутками своими веселил императрицу Анну и льстил Бирону, но ни к каким делам не был допускаем», едва успев достроить новый дом, скоропостижно умер, очевидно, потрясенный судьбой сестры, оставив после себя сына и трех дочерей. Первым браком он был женат на М.Ф. Полевой и, по обычаю, чтобы не дать угаснуть роду жены, присоединил ее фамилию к своей, сделавшись Балк-Полевым.
Младшая дочь, названная в честь бабки Матреной, фрейлина Елизаветы Петровны, спустя несколько лет вышла замуж и стала владелицей отцовского дома. Обстоятельства этого брака и последовавшие за ним события подробно освещает в своих «Записках» Екатерина II, тогда еще великая княгиня.
В марте 1750 года, в канун именин графа А.Г. Разумовского, «малый двор», как называли двор великого князя Петра Федоровича и его супруги Екатерины Алексеевны, по приказанию императрицы выехал в Царское Село. Там все старались как можно больше веселиться: гуляли, ездили на охоту или забавлялись на качелях. «На этих качелях девица Балк… пленила Сергея Салтыкова, камергера великого князя. На другой же день он ей сделал предложение, которое она приняла, и в скором времени он на ней женился».
Однако через пару лет легкомысленный красавец охладел к жене и стал откровенно заглядываться на великую княгиню, не встречая, как кажется, с ее стороны особых возражений. До него кратковременной благосклонности несчастливой в своем замужестве Екатерины уже удостоился граф Захар Чернышев; теперь настал черед для новой любви. Впрочем, претендент добился своего не сразу, и ему пришлось немного помучиться – ровно столько, сколько требовали приличия.
Когда о свершившемся факте стало известно Елизавете, Салтыкову пришлось временно удалиться от двора в свои имения с приказанием навестить семейство, а в «Санкт-Петербургских ведомостях» от 28 февраля 1752 года появилось следующее объявление: «В доме… камергера Сергея Васильевича Салтыкова на Адмиралтейской стороне в большой Немецкой улице подле главной аптеки в среднем апартаменте (то есть этаже. – А. И.) отдаются в наем 8 покоев, да в нижнем апартаменте один людской покой с сеньми и два теплых погреба».
С. В. Салтыков
Сергей отсутствовал в столице ровно год, а вернувшись, тут же примкнул к небольшому интимному кружку великой княгини. Возобновил он и свои ухаживания за ней, потеснив при этом Льва Нарышкина, занявшего было его место. Правда, теперь Салтыков стал более осторожен, а может быть, прежний пыл в нем несколько поугас. Теперь уже Екатерине приходилось порой упрекать его в равнодушии. Однако затухавший роман неожиданно получил совершенно новое направление, сделавшись делом государственной важности: речь шла о необходимости произвести на свет наследника престола. Спустя положенный срок таковой появился на свет; вопрос же о том, кто его отец – Сергей Салтыков или законный супруг, чью чувственность попытались разбудить объединенными усилиями придворных, – является чисто риторическим, а посему оставим его в стороне.
После рождения Павла Салтыков был отослан с дипломатической миссией в Швецию, а позднее исполнял обязанности посла в Гамбурге, Париже и Дрездене. Затем следы его как-то странно теряются, и нам даже неизвестен год его смерти5. Несомненно лишь то, что жена намного пережила мужа, скончавшись лишь в 1813 году, но ее долгая жизнь не оставила никаких следов. Матрена Салтыкова прославилась разве что скупостью, имея обыкновение нарочно ссориться с подрядчиками, чтобы затем прогонять их, не уплатив за уже выполненную работу. Овдовев, она продала дом на Миллионной мужу своей сестры, С.К. Нарышкину.
Семен Кириллович, один из самых знатных и богатых вельмож, родственник покойного царя Петра I, женитьбой на Марии Павловне Балк-Полевой еще больше увеличил и без того огромное состояние. Богатство Нарышкина позволяло ему удовлетворять страсть к щегольству и роскоши. Так, в день свадьбы великого князя Петра Федоровича он поразил всех присутствовавших своей ослепительной каретой, в которой везде, даже в колесах, сверкали зеркала, и необыкновенным, расшитым серебром кафтаном: на спине его было вышито дерево с расходящимися по рукавам сучьями и листьями. Он же первым завел в своем имении знаменитую роговую музыку – дорогостоящую забаву, доступную лишь немногим.
С. К. Нарышкин
Его жена Мария Павловна (1727–1793) в молодых летах отличалась под стать мужу красотой, прекрасной фигурой и величественной осанкой, а вдобавок – исключительным вкусом и изысканностью в нарядах, что сделало ее предметом ненависти ревнивой Елизаветы. Однажды раздосадованная императрица до такой степени вышла из себя, что в присутствии оторопевших царедворцев собственноручно срезала ножницами с головы Нарышкиной прелестное украшение из лент.
Лишившись в 1775 году супруга (тот, кстати сказать, был чуть ли не двадцатью годами старше ее), Мария Павловна унаследовала по духовному завещанию огромное состояние и, не имея детей, сосредоточила всю нерастраченную любовь на себе самой.
Похоже, память о покойном муже не слишком долго жила в ее сердце, и всего через два года после его кончины богатая, ни в чем не нуждавшаяся вдова не постеснялась продать с торгов мужнину библиотеку, дав соответствующее объявление в газете: «Декабря с 1 числа будет с публичного торгу продаваться в доме ее высокопревосходительства М.П. Нарышкиной, состоящем в большой Миллионной подле главной аптеки, оставшаяся библиотека после покойного супруга ее, обер-егермейстера… Семена Кирилловича Нарышкина, состоящая по большей части из французских книг».
Долгие годы М.П. Нарышкина оставалась законодательницей мод в столице и непререкаемым авторитетом в области хорошего тона. Молодые люди специально ездили к ней в дом обучаться этому искусству. По словам юного в ту пору князя И.М. Долгорукого (1764–1823), впоследствии довольно популярного поэта, оставившего, кроме того, интереснейшие воспоминания, «старики езжали к ней для того, что у нее был первый тогда повар в городе, а молодые приобретали благопристойные навыки».
Тот же Долгорукий рассказывает о курьезном дорожном происшествии, случившемся с ним в 1780-х годах, где главную роль сыграла чопорная и «бонтонная» Мария Павловна: «Она боялась по ночам ездить одна в карете и, запоздавши где-нибудь на даче, всегда приглашала попутчика проводить ее до дому… Я сел напротив… Петергофская дорога всегда освещалась яркими фонарями: при всяком сиянии их я вздрагивал, потому что лицо г. Нарышкиной представляло мне ужаснейшую харю. Мудрено ли? Все ее краски пропадали и стирались; оставалась одна престарелая голова, без волос и зубов… Я думал, что со мною ведьма сидит в карете, и невольно приходил в содрогание. Мария Павловна, удивляясь моим конвульсиям, спрашивала, от чего они происходят?.. Ответ мой был «так!!!». Мария Павловна стала бояться меня не меньше дороги, подозревая, что я подвержен эпилепсии. Натура наконец последнюю проказу приготовила. Я плотно поужинал и, сидя долго напротив, стал чувствовать тошноту…»
Конец этой трагикомической для юного поэта истории нетрудно отгадать: по его собственному признанию, «что я ни съел у Г-ой, все выложил на платье г. Нарышкиной». К чести последней следует добавить, что, несмотря на первоначальный гнев и ужас, в дальнейшем она снизошла к невольной слабости своего попутчика и извинила его.
29 мая 1793 года секретарь Екатерины II А.В. Храповицкий записал в своем дневнике: «Вчера ввечеру умерла Марья Павловна Нарышкина. Ее Величество сказывала мне о том с сожалением, вспомня, что в молодых летах вместе с нею резвились, и спрашивала: жива ли сестра ее, княгиня Щербатова? Но и та за год уже умерла».
Все свое состояние, в том числе и дом на Миллионной, М.П. Нарышкина завещала племяннику, князю Щербатову, сыну старшей сестры. Павел Петрович Щербатов (1762–1831) приходился также племянником известному историку М.М. Щербатову и двоюродным дядей П.Я. Чаадаеву. Получив богатое наследство, князь оставил службу в Преображенском полку, вышел в отставку и был пожалован в действительные камергеры. Вскоре он женился на фрейлине Анастасии Валентиновне, дочери генерал-фельдмаршала графа В.П. Мусина-Пушкина.
П.П. Щербатов
Желая увеличить доходность участка, новый владелец выстроил двухэтажный каменный флигель на Мойке с девятью торговыми лавками и стал сдавать его в аренду. Сдавал он и некоторые покои в собственном особняке на Миллионной. В 1810-х годах здесь проживал французский художник Шарль-Бенуа Митуар, известный в первую очередь как портретист, удостоенный в 1813 году от петербургской Академии художеств звания академика.
Летом 1818 года Митуар вместе с женой намеревался временно отбыть на родину, о чем обязан был по закону троекратно оповестить через газету всех заинтересованных лиц (прежде всего, разумеется, возможных заимодавцев), указав при этом свой адрес. И вот в № 58 «Санкт-Петербургских ведомостей», в рубрике «Отъезжающие», появилось объявление: «Шарль-Бенуа Митуар, живописец и член С.-Петербургской Академии художеств из Парижа, с женою Аннетою Митуар; живет в большой Миллионной, в доме Щербатова, под № 31».
В связи с этим хотелось бы высказать кое-какие замечания об авторстве двух пар портретов князя и княгини Щербатовых, находящихся ныне в Третьяковской галерее и в Русском музее. До недавних пор они, хотя и не без некоторых сомнений, приписывались О.А. Кипренскому. Бесспорной считалась лишь их датировка – не позднее 1815 года. Однако последнее технико-технологическое исследование доказало, что портреты написаны художником с достаточно выразительным индивидуальным почерком, не имеющим ничего общего с манерой Кипренского раннего периода его творчества. В настоящее время эти работы признаны произведениями неизвестного мастера первой четверти XIX века.
Рискну выдвинуть предположение, что им вполне мог быть Ш.-Б. Митуар. Стиль исполнения других портретов его кисти, например княгини Н.П. Голицыной или архитектора К.И. Росси, не противоречит этой гипотезе. Трудно поверить, что, имея под рукой художника, пользовавшегося большим успехом, князь вдруг пожелал бы обратиться к другому. Возможно даже, живописец-француз, да еще парижанин, проживал у Щербатовых в качестве приглашенного гостя безвозмездно или расплачивался с ними плодами своего труда.
А.В. Щербатова
После смерти старого князя и его вдовы, скончавшейся в 1841 году, их единственная дочь Наталья Павловна, бывшая замужем за графом А.Н. Зубовым, решила расстаться с отчим домом, продав его некой Рубцовой. Сменив еще нескольких владельцев, в 1857 году бывший участок Балков – Нарышкиных – Щербатовых приобретается под служебный корпус для новостроящегося дворца великого князя Михаила Николаевича, возводимого по проекту А.Н. Штакеншнейдера. Он же в последующие два года перестроил в необарочном стиле дом № 6 по Миллионной и надстроил флигель, выходящий на Мойку (дом № 5). В бывшем барском особняке разместили дворцовую прислугу, и в своем прежнем качестве он перестал существовать.
Скорбит душа моя…
(Дом № 9 по Миллионной улице)
Лица домов столь же разнообразны, как лица людей. Мы появляемся на свет со слабо выраженными индивидуальными признаками, которые проявляются лишь с годами. То же бывает и с домами: построенные в 1730-х или в 1800-х годах по установленным образцам, со временем они перестраивались, претерпевая изменения, отражавшие черты личности их владельцев, и являясь в какой-то мере зеркалами их душ.
Дом № 9 по Миллионной улице. Современное фото
В собрании Русского музея хранится рисунок М.И. Махаева, относящийся к середине XVIII столетия, где изображена Миллионная (Немецкая) улица. Он интересен как с исторической, так и с архитектурной точек зрения. Справа на первом плане виден дом (№ 9), о котором и пойдет речь. В теперешнем своем состоянии он никак не украшает улицу: голый, несуразный фасад с двумя металлическими балконами (как будто два дома поставлены один на другой!) несравним с прежним, первоначальным обликом здания.
М. Махаев. Вид Немецкой улицы от Главной аптеки к Зимнему дворцу. 1751 г.
Построил его в 1720-х годах Б. Растрелли в качестве служебного корпуса к дворцу князя Д.К. Кантемира. Впрочем, типовые особенности аннинского барокко были приданы домам на Миллионной уже после опустошительных пожаров 1736-го и 1737 годов, чем и объясняется их удивительное стилистическое единство. Трудно даже вычленить среди них тот, что интересует нас – двухэтажный, в семь окон, на высоких погребах, – он весьма похож на соседние палаты князя Долгорукого и вдовы придворного кухмистера Фельтена.
Служебный корпус дворца князя Д.К. Кантемира.
Чертеж из коллекции Берхгольца. 1740-е гг.
Герцогиня А.И. Гессен-Гомбургская, бывшая в первом браке за Д.К. Кантемиром, имела многолетнюю тяжбу из-за наследства со своим пасынком Константином, не желавшим отдавать мачехе ее законную долю. Она проживала в смежном доме, доставшемся ей от отца, фельдмаршала И.Ю. Трубецкого. В 1737 году «за насильное владение» принадлежавшим княгине имением суд постановил продать с торгов каменный дом Кантемира, расположенный «в наличной линии в три апартамента… да подле того ж двора особый другой каменный же двор в задней линии… в два апартамента». Однако назначенная продажа по каким-то причинам не состоялась, и оба дома так и остались во владении Кантемиров.
К моменту появления махаевского рисунка оба названных здания занимало английское посольство, причем в главном корпусе жил сам посол Ч. Уильямс со своим секретарем С. Понятовским (будущим польским королем), а в служебном – обитала посольская свита.
28 июня 1762 года, в день своего вступления на престол, Екатерина II вспомнила об опальном канцлере А.П. Бестужеве-Рюмине и послала за ним в его подмосковную деревню. Он был встречен с большими почестями, и государыня вновь возложила на него грубо сорванную при аресте Андреевскую ленту. После этого, как гласит официальная хроника, «Его Сиятельство отвезен был в нарочно… приготовленной для него изрядной дом, где определен Его Сиятельству от двора стол, погреб и экипаж». Под «изрядным домом» подразумевался дворец Кантемира, купленный императрицей и пожалованный невинному страдальцу «в вечное и потомственное владение».
Оно продолжалось недолго: через четыре года отправился на тот свет престарелый канцлер, а вскоре за ним последовал его единственный и, увы, беспутный сын Андрей, которого отец за дурное поведение даже просил заточить в монастырь. В 1768 году наследники последнего графа Бестужева-Рюмина продали участок на Миллионной Владимиру Григорьевичу Орлову, брату фаворита, незадолго перед тем назначенному директором Академии наук.
А.П. Бестужев-Рюмин
Екатерина величала его «философом» и надеялась, что он окажется способен вывести это учреждение из состояния упадка, но обманулась в своих ожиданиях: двадцатичетырехлетний «философ» не обладал необходимым опытом, энергией, да и просто достаточно разносторонними знаниями для столь ответственного поста. Правда, за короткий срок своего правления он успел сделать кое-что полезное – к примеру, освободил академию от некоторых несвойственных ей функций, заботился об отправке научных экспедиций и посылке студентов для обучения за границу. Кроме того, граф был очень вежлив с академиками, к чему те совершенно не привыкли.
В 1771 году он и сам надолго отправился за границу «для лечения», как это тогда называлось, а вскоре после возвращения был уволен в отставку – фавор братьев Орловых кончился. Свое владение домом на Миллионной Владимир Григорьевич отметил, как видно из письма историка искусства Я. Штелина, незначительными переделками по проекту академического архитектора М.П. Павлова, но внешний вид здания они не затронули. В 1775-м В.Г. Орлов навсегда покинул Северную столицу, перебравшись в Москву, но дом ему удалось продать лишь через два года.
Новая владелица, графиня М.Н. Скавронская, была замужем за двоюродным братом покойной императрицы Елизаветы и по причине такого родства имела придворное звание статс-дамы. Незадолго перед тем она овдовела и остаток жизни провела по большей части в чужих краях. О своем петербургском особняке графиня заботилась мало, и при ней он остался таким же, как при В.Г. Орлове.
М.Н. Скавронская
Впрочем, одно важное изменение произошло: 1 января 1797 года М.Н. Скавронская продала, как сказано в купчей, «свой маленький каменный дворик» управляющему придворной капеллой Д.С. Бортнянскому. С тех пор почти на целое столетие дом № 9 отделился от «старшего брата» и начал самостоятельное существование.
Дмитрий Степанович Бортнянский (1751–1825) – земляк графа А.А. Безбородко, родом, как и тот, из украинского местечка Глухова, но прославился на совершенно ином поприще. Попав семилетним мальчиком в придворные певчие, он благодаря прекрасному голосу и привлекательной внешности обратил на себя внимание государыни Елизаветы Петровны, но в силу его малолетства сей факт не мог иметь для него далеко идущих последствий. Гораздо важнее оказалось то, что выдающиеся музыкальные способности юного певчего заприметил придворный капельмейстер и композитор Галуппи. Он занялся его образованием, а затем настоял на отправке Бортнянского за границу. Случилось это уже в царствование Екатерины II, в 1768 году.
Целых одиннадцать лет Дмитрий Степанович провел в Италии, в совершенстве овладев техникой композиции, и даже приобрел там известность как автор опер и кантат. Очевидно, в Италии он и свел знакомство с графиней Скавронской, у которой позднее купил часть участка на Миллионной. К тому времени Бортнянский уже завоевал себе прочное положение на родине, приведя порученный ему придворный хор в превосходное состояние. Помимо капельмейстерских обязанностей, он должен был сочинять духовные хоровые произведения, чем навеки прославил свое имя. До сих пор в православных храмах и концертных залах звучит его музыка и так же волнует слушателей, как и два века назад.
Д.С. Бортнянский
Около тридцати лет прожил Дмитрий Степанович в домике на Миллионной, сохранявшем милый, скромный облик; казалось, он впитал светлую душу своего хозяина. Все, знавшие композитора, отзывались о нем самыми теплыми словами, а певчие просто обожали его. По преданию, в день смерти, 28 сентября 1825 года, Бортнянский призвал к себе хор капеллы и попросил исполнить свой концерт «Векую прискорбна еси, душе моя», под звуки которого душа его рассталась с телом.
После кончины Дмитрия Степановича, не имевшего детей, его наследницы – жена и сестры – обратились с просьбой на высочайшее имя о принятии произведений композитора, выгравированных на восьмидесяти четырех медных и оловянных досках; они обошлись ему в 25 тысяч рублей. Ответа от министра двора князя П.М. Волконского не последовало, и наследницы вынуждены были обращаться вторично.
После долгих проволочек им пообещали выдать за нотные доски и рукописи 5 тысяч. Но и этих денег они не могли дождаться. Понадобились дальнейшие унизительные хлопоты, сопровождавшиеся жалобами на то, что, проживая в доме покойного Бортнянского, они не имеют даже средств уплатить поземельный налог, так как дом не приносит никакого дохода. Переписка с министерством двора затянулась на целых два года.
В 1833 году участок композитора перешел к откупщику М.И. Гарфункелю, который, руководствуясь соображениями пользы, но не красоты, надстроил здание, увеличив его вдвое. В результате дом приобрел свой нынешний, уныло прозаический вид, как будто душа его отлетела вслед за душой прежнего хозяина.
На углу Мошкова переулка…
(Дом № 21/6 по Миллионной улице)
На углу Миллионной улицы и Мошкова переулка стоит старинный особняк, принадлежавший в прошлом князьям Барятинским. На вид он неказист: простой фасад в стиле безордерного классицизма, выглядевший, надо полагать, особенно странным и старомодным в эпоху господства эклектической вычурности и пышности; хозяева, как и подобает аристократам, проявляли в данном случае известный консерватизм.
Князья Барятинские восходят к Рюрикову колену, их род считается одним из древнейших. Имелись в нем бояре и воеводы, но, пожалуй, наибольшую славу снискал генерал-фельдмаршал А.И. Барятинский, пленивший Шамиля и победоносно завершивший долгую кавказскую войну. Он приходился родным братом В.И. Барятинскому, первому из владельцев особняка этой фамилии.
Дом № 21/6 по Миллионной улице. Современное фото
Прежде чем достаться Барятинским, дом уже имел за собой вековую историю. Построил его гоф-интендант Петр Иванович Мошков на отведенном ему в 1717 году участке, простиравшемся от нынешней Миллионной улицы до Дворцовой набережной. Судя по плану Адмиралтейской части из архива А.Л. Мейера, к 1725 году на углу безымянного в ту пору Мошкова переулка в Греческой слободе уже стояли какие-то палаты (часть участка, выходившая на Неву, оставалась незастроенной), но вряд ли они полностью уцелели во время опустошительных пожаров 1736-го и 1737 годов; да и внешний вид здания на чертеже из коллекции Берхгольца свидетельствует о том, что оно было построено или, по меньшей мере, перестроено уже после пожара, в соответствии с иными архитектурными вкусами, отличными от Петровской эпохи.
П.И. Мошков – «домашний расходчик» при дворе Екатерины I – в полной мере воспользовался плодами своей прибыльной должности, и дом получился на славу: двухэтажный, на высоких подвалах, в одиннадцать окон по уличному фасаду, с крыльцом, он ничем не уступал жилищам титулованной знати, селившейся рядом с императорским дворцом.
Петр Иванович сохранил расположение и государыни Анны Иоанновны, для которой в 1732 году под его наблюдением по проекту Ф.-Б. Растрелли построили небольшой деревянный дворец в Летнем саду, удостоенный высочайшей «апробации».
С.Ф. Апраксин
Через несколько лет после этого Мошков скончался, а в начале 1740-х годов часть его участка с домом на Миллионной приобрел генерал-поручик С.Ф. Апраксин (1702–1758), только что вернувшийся из Персии, где он исполнял должность посланника. В те годы звезда Степана Федоровича только восходила: императрица Елизавета Петровна благоволила к нему. В 1746 году он был произведен в генерал-аншефы, а десять лет спустя – в генерал-фельдмаршалы. Его быстрому возвышению весьма способствовали дружеские отношения с вице-канцлером А.П. Бестужевым-Рюминым и особенно с фаворитом императрицы графом А.Г. Разумовским и братьями Шуваловыми.
Дом С.Ф. Апраксина. Чертеж из коллекции Берхгольца. 1740-е гг.
В 1748 году Елизавета пожаловала Апраксину бывший дом лейб-медика Лестока на Царицыном лугу6, «со всеми драгоценными вещами и серебром, в нем найденными». Надо сказать, что Степан Федорович вкупе со своим другом А.П. Бестужевым-Рюминым в немалой степени были причастны к падению «веселого Жанно», обвиненного в тайных сношениях с прусским королем и в государственной измене. Если бы будущий фельдмаршал мог знать, что позже ему предъявят подобное обвинение! В дальнейшем придворные интриги и чрезмерная осторожность, проявленная им в период командования русскими войсками в Семилетнюю войну, довели и самого Апраксина до беды: над ним, смещенным с поста и заключенным в путевом дворце у Средней Рогатки, учинили следствие, в ходе которого он скоропостижно скончался.
Историк М.М. Щербатов напишет о С.Ф. Апраксине: «…Человек благодетельный и доброго расположения сердца, но мало знающ в вещах, пронырлив, роскошен, честолюбив». Справедливости ради отметим, что подобными недостатками отличалось большинство вельмож, не обладая вдобавок ни одним из названных достоинств.
Получив в собственность прекрасный дом Лестока, Апраксин стал подыскивать подходящего покупателя для своих палат на Миллионной. 1 февраля 1750 года очередным их владельцем стал будущий адмирал Иван Лукьянович Талызин (1700–1777). Ему предстояло сыграть важную роль при возведении на трон Екатерины II: проявив незаурядное мужество, он отправится в день переворота по ее поручению в Кронштадт, чтобы склонить тамошнего коменданта Нумерса принести со всем гарнизоном присягу новой императрице.
Рассказывая в своих «Записках» об этом поступке Талызина, Екатерина признается: «…мы все считали его погибшим человеком». Но Иван Лукьянович успешно справился со своим заданием, лишив таким образом злополучного Петра III последней надежды. Впоследствии, если верить тому же М.М. Щербатову, императрица отплатит бывшему приспешнику черной неблагодарностью, отобрав часть его имений в пользу своей старинной знакомой М.П. Нарышкиной.
И. Л. Талызин
После смерти Талызина дом перешел по наследству к его сыну, отставному бригадиру Лукьяну Ивановичу, заложившему его в 1780 году за 20 тысяч рублей придворному банкиру Сутерланду. Позднее младший Талызин дослужился до высокого чина тайного советника, возглавляя контору герольдии, но дом так и не выкупил, и он остался за банкиром. Как оказалось, Лукьян Иванович поступил дальновидно: по оценке 1796 года «недвижимых имений покойного Банкира Барона Сутерланда», выставленных на продажу, дом к тому времени стоил всего-навсего 17 тысяч, следовательно, выкупать его за двадцать не было никакого резона.
Вообще покойный банкир отличался странной при его профессии непрактичностью. Он ссужал огромные суммы казенных денег без достаточного обеспечения и в конце концов, задолжав два с половиной миллиона рублей, вынужден был покончить с собой, так и не дождавшись их возврата. Правда, многое проясняется, когда узнаёшь, что среди главных должников фигурировали такие личности, как князь Потемкин и другие высшие придворные, отказать которым было трудно.
Желающих купить бывший дом Талызина с публичных торгов не нашлось, и он остался за казной; в нем разместился ордонансгауз, говоря современным языком – комендантское управление. После постройки для него в 1824–1826 годах нового здания на Садовой старый, уже изрядно обветшавший дом освободился. Разумеется, тут же нашелся охотник получить его задаром – место-то выгодное, в самом центре города, рядом с дворцом. Некий камер-фурьер7 Миллер обратился было с прошением о пожаловании бывшего казенного здания ему, но согласия на это не получил.
В 1830 году Николай I подарил дом своему военному министру графу А.Н. Чернышеву, и тот по проекту архитектора И.И. Шарлеманя заново его отделал, одновременно изменив отделку фасадов: добавлены балкон и аттик, а кроме того, появились лепной пояс и ризалиты, подчеркивающие горизонтальные и вертикальные членения. Однако в целом здание не слишком изменилось, по крайней мере снаружи. Что же касается внутренней отделки, то от нее сохранились лишь лепные карнизы, да и то относящиеся к более позднему времени.
А. И. Чернышев
В 1846 году Чернышев, теперь уже князь, отдал дом на Миллионной в приданое за старшей дочерью Елизаветой, вышедшей замуж за его бывшего адъютанта – князя Владимира Ивановича Барятинского. В придачу к дому жених получил еще 150 тысяч рублей серебром, из которых пятьдесят дал сам император.
Надо сказать, что породниться с Барятинскими, занимавшими по знатности своего рода и богатству одно из первенствующих мест в петербургском свете, было большой честью для Чернышева – несмотря на полученный им графский, а затем и княжеский титул, он считался выскочкой, и, по словам современника, «о нем самом и о его происхождении ходили самые непривлекательные слухи». Лишь занимаемый им высокий пост открывал ему доступ в высшее общество.
11 октября отпраздновали пышную свадьбу, и в скором времени молодые поселились в заново отделанном для них особняке. Владимир Иванович Барятинский (1817–1875) приходился внуком княгине Екатерине Петровне, некогда жившей в доме напротив (о котором нам предстоит говорить в следующем очерке). Его отец, Иван Иванович, ревностный англоман, владевший двадцатью одной тысячью душ, славился образцовым ведением своего огромного хозяйства и неоднократно получал медали от агрономических обществ. Он женился вторым браком на графине Марии Федоровне Келлер (сделавшейся впоследствии известной благотворительницей). Она родила ему четырех сыновей и трех дочерей.
При воспитании детей главное внимание отец уделял старшему сыну Александру, для чего даже разработал особую систему, опять-таки в английском вкусе. Владимира же просто-напросто отдал в Пажеский корпус, по окончании которого тот поступил в кирасиры. В 1841 году его назначили адъютантом к военному министру, а через год перевели в Кавалергардский полк.
Женившись, Барятинский вышел в отставку и поступил на службу «по статским делам», но вскоре вновь надел мундир. После вступления на престол Александра II, при котором он состоял, когда тот еще был наследником, карьера Владимира Ивановича пошла особенно успешно. Он становится флигель-адъютантом, производится в полковники, затем получает генеральский чин, а в 1861 году назначается командиром того самого Кавалергардского полка, где некогда служил поручиком.
В.И. Барятинский
Полковые летописи гласят, что в момент принятия В.И. Барятинским командования полком тот находился далеко не в блестящем состоянии, имея опустившийся и распущенный состав офицеров. Они избегали «порядочного общества», предпочитая непристойные кутежи и не всегда честную карточную игру. Князь подтянул полк, тщательно подбирая его состав и избавляясь от «некавалергардских элементов».
Правда, и при Барятинском случались беспорядки. К примеру, 7 мая 1865 года он получил строжайший выговор за то, что один из эскадронов был самовольно поднят по тревоге его командиром, причем «некоторые пешие офицеры вскочили на коров, попавшихся им по дороге на Царицын луг». Какие же еще патриархальные нравы сохранялись в столице, если по пути от Захарьевской, где находились казармы кавалергардов, к Царицыну лугу (Марсово поле) можно было повстречать мирно пасущихся коров!
Приучать офицеров к «свету» Владимиру Ивановичу помогала его супруга, княгиня Бетси, как ее называли в обществе. Для наглядных уроков хорошего тона она воспользовалась обедами – к столу ежедневно приглашались несколько офицеров. Обедали, даже при отсутствии посторонних, с соблюдением строгого этикета относительно формы одежды и светских приличий. Допущенные погрешности тут же с милой улыбкой ставились на вид хозяйкой дома. Вряд ли кто-нибудь поверит, что за такими обедами царила непринужденная атмосфера и искреннее веселье. Скорее всего, офицеры смотрели на них как на тягостную повинность.
О В.И. Барятинском современники отзываются по-разному. Так, например, хорошо знавший князя В.А. Инсарский утверждает, что тот отличался скупостью и мнительностью; в то же время такой пристрастный и злоязычный критик современного ему общества, как князь П.В. Долгоруков, называет Владимира Ивановича «добрейшим и честнейшим» человеком, удивляясь лишь, как он мог жениться на женщине «неприятной и смешной по ее надменности», и далее добавляет: «Мы не могли, впрочем, никогда понять источника глупому и смешному чванству княгини Елизаветы Александровны. Ведь не тем же ей чваниться, что отец ее… был и дерзок с подчиненными, и подлейшим холопом при дворе, был и тираном с несчастными (намек на декабристов. – А. И.), ив то же время взяточником-казнокрадом? Может быть, княгиня Елизавета Александровна чванится тем, что ни одна женщина не умеет лучше ее стрелять из пистолета? Кроме этого да богатства, нажитого ее отцом всякими неправдами и мерзостями, она ничем не отличается от многолюдной толпы».
Если такая оценка и не вполне справедлива, то все же в ней много правды, особенно в отношении князя А.И. Чернышева. Любопытно, что Инсарский, давая нелестную характеристику самому Владимиру Ивановичу, о жене его отзывается как о «прелестной барыне».
В 1866 году В.И. Барятинский назначается генерал-адъютантом с одновременным определением в обер-шталмей-стеры. На этом его военная служба заканчивается. После смерти князя домом долгое время владела его вдова, пережившая мужа более чем на четверть века и скончавшаяся только в 1902 году. Затем участок перешел к ее старшей дочери Марии, вышедшей в 1888 году, в возрасте тридцати семи лет, вторым браком замуж за своего кузена Ивана Викторовича Барятинского, шестью годами моложе ее.
Супруг княгини, отставной капитан-лейтенант, двадцать лет прослуживший на флоте (моряком был и его отец). Он неоднократно избирался уездным предводителем дворянства, был депутатом III Государственной думы от партии правых националистов.
Этим немного странным браком завершается семейная хроника владельцев дома на углу Мошкова переулка, и их дальнейшая судьба, вероятно, уже за пределами России, остается неизвестной.
Свидетель столетий минувших
(Дом № 22 по Миллионной улице)
Старинные дома всегда полны какого-то неизъяснимого очарования. Они, как праздники в череде монотонных будней, помогают отвлечься от повседневной действительности, вспомнить о том, что жизнь не исчерпывается сегодняшним днем, что кроме настоящего у нас есть и прошлое, а может быть – и будущее, что еще не все потеряно и, даст Бог, дела поправятся. Подобные мысли приходят в голову, когда смотришь на какой-нибудь старый особняк, мужественно перенесший все невзгоды и не потерявший лица. Таким его видели наши предки, таким, будем надеяться, увидят и потомки. Это маленькие островки вечности в море непостоянства. Сказанное в полной мере относится к дому № 22 на Миллионной улице.
Дом № 22 по Миллионной улице. Современное фото
Дом Ф.А. Апраксина.
Чертеж из коллекции Берхгольца. 1740-е гг.
О нем писали довольно часто, он всегда привлекал к себе внимание. Возникла даже легенда о его происхождении, пущенная в ход, если не ошибаюсь, с легкой руки М.И. Пыляева. Будто бы строителем его был академик Крафт, создатель знаменитого Ледяного дома, и что предназначался он для Густава Бирона, брата временщика. Автор «Старого Петербурга» сообщает также об интересе, какой вызвал новопостроенный дом, считавшийся якобы красивейшим в Петербурге, и что на него приезжали любоваться издалека. Может быть. Для возникновения легенды необходимы две предпосылки: наличие устойчивого интереса и отсутствие документальных данных. Обе они оказались налицо.
Благодаря усилиям замечательного специалиста, исследователя петербургской архитектуры А.Н. Петрова, сведения о доме из легендарных превратились в исторические. На них мы и будем опираться.
Итак, ныне существующий каменный дом построен неизвестным архитектором во второй половине 1730-х годов на месте сгоревших деревянных хором вице-адмирала М.П. Госслера. Композиционная схема здания решена в уже несколько архаичных для того периода формах петровского времени – с сильно выступающими боковыми ризалитами в два и центральной частью в три окна. Позднее левый ризалит расширили на две оси влево за счет некогда существовавших ворот. Аналогичную схему можно было встретить во многих зданиях начала XVIII века; из сохранившихся до наших дней к этому типу относятся хорошо известные Кикины палаты на Шпалерной улице.
Первоначальный облик дома запечатлен на публикуемом чертеже из коллекции Берхгольца. В 1770-х годах он перестраивался, предположительно по проекту А. Ринальди. Тогда же вместо высокого крыльца появился великолепный четырехколонный мраморный портик. Главной же внутренней достопримечательностью справедливо считается вестибюль с лестницей удивительной красоты.
Кто только не поднимался по ее ступеням! Помнят они гордых вельмож и смиренных просителей, великосветских красавиц и богомольных старушек. Среди владельцев дома были и государственные мужи, и блестящие аристократы, и временщики – близость к дворцу нередко означала также близость ко двору. Словом, ему, как и всякому старику, много повидавшему на своем веку, есть о чем порассказать.
Первый владелец дома – граф Федор Андреевич Апраксин (1703–1754), женатый на внучке первого русского фельдмаршала Александре Михайловне Шереметевой. В 1733 году императрица Анна Иоанновна пожаловала его в камергеры за поддержку, оказанную ей при вступлении на престол. Правда, незадолго перед тем Апраксин ревностно помогал «верховникам», однако, вовремя смекнув, куда ветер дует, примкнул к их противникам. Свою карьеру он закончил при государыне Елизавете Петровне в чине генерал-поручика.
В 1773 году сын покойного графа, отставной капитан гвардии Александр Федорович Апраксин, продал унаследованный от отца дом камер-юнкеру двора ее императорского величества Василию Семеновичу Васильчикову – брату находившегося в ту пору «в случае» Александра Васильчикова. Впрочем, фавор этот продолжался недолго, как и надобность во владении домом поблизости от дворца. В марте 1774 года отставной фаворит А.С. Васильчиков перебрался из покоев императрицы в дом брата, чтобы затем окончательно исчезнуть с глаз долой.
После окончания «случая» не только прежние любимцы, но и их родственники предпочитали удаляться восвояси, дабы не напоминать о себе своим преемникам. В начале 1778 года В.С. Васильчиков продал дом чуть ли не с уступкой против уплаченной им цены бывшей супруге герцога Петра Бирона – Евдокии Борисовне, урожденной княжне Юсуповой, поселившейся здесь после развода со своим скандальным мужем.
Е.Б. Бирон
Через два года герцогиня скончалась. Секретарь французского посольства в России шевалье де Корберон записал по этому поводу в своем дневнике 20 июля 1780 года: «Завтра мы поедем навестить Измайлову, сестру герцогини Бирон, скончавшейся в среду, в 10 часов вечера. Она была… молодая, приветливая; думают, что она умерла с горя. Герцог, год тому назад, развелся с нею, и эта женщина, хорошо поставленная при дворе, имея орден Святой Екатерины, 50 тысяч ежегодной пенсии, которую государыня заставила герцога выдавать ей, не была счастлива, страдая от непомерного, неудовлетворенного честолюбия. Ее вскрывали, чтобы узнать причину смерти».
Дом покойной герцогини перешел в собственность ее брата И.Б. Юсупова, а тот в 1783 году продал его со всей обстановкой за 45 тысяч рублей княгине Екатерине Петровне Барятинской. К тому времени дом уже перестроен и отделан в формах раннего классицизма.
Попутно отметим, что Екатерина II предлагала вернувшейся в 1782 году из-за границы княгине Е.Р. Дашковой купить для нее этот дом в подарок, но та, якобы по своей скромности, чтобы не вводить державную покровительницу в лишний расход, предпочла более дешевый.
Новая владелица, известная красавица екатерининского двора, была дочерью принца Петра Голыптейн-Бекско-го, приверженца свергнутого Петра III. Двенадцатилетней девочкой она вместе с родителями находилась на одной из галер, сопровождавших злополучного императора в день переворота, во время его бегства в Кронштадт. Выйдя в 1767 году замуж за князя И.С. Барятинского, она блистала в петербургском свете, где имела громадный успех и массу любовных похождений.
Ее роман с Андреем Разумовским привел в конце концов к разрыву с мужем. Тем не менее, она не отказала себе в удовольствии сопровождать обманутого супруга в Париж, куда он назначается посланником, присутствовала на коронации Людовика XVI, а затем вернулась в Петербург, где произвела фурор привезенными с собой парижскими модами и нарядами. Впрочем, последние не заслужили одобрения императрицы и многих светских дам: те нашли их смешными.
Поселившись отдельно от мужа в приобретенном ею доме на Миллионной, легкомысленная красавица вновь заняла высокое положение в свете, где продолжала иметь множество поклонников. Хотя она и подвергалась нареканиям со стороны «общества», тем не менее все стремились попасть к ней в дом; жила княгиня широко и пышно, а о ее приемах и театральных представлениях говорил весь город.
Один из современников оставил такой портрет Е.П. Барятинской: «Чрезвычайно грациозная, с удивительной талией, выразительными чертами лица, величавая и непринужденная в движениях, но вместе с тем немного манерная, она была очень любезна и даже свободна в обращении; выражаясь легко и красиво, она усвоила в разговоре тон парижских модниц своего времени, какую-то смесь философии с чувствительностью и неподдельным кокетством».
В 1789 году княгиня продала свой особняк сенатору А.И. Дивову. Супруга его, Елизавета Петровна, сестра известного библиофила Д.П. Бутурлина, также славилась легкостью нрава – качеством не особенно редким в то время, а кроме того, склонностью к авантюрным похождениям. Будучи фрейлиной Екатерины II, она в 1784 году вышла замуж за Дивова, бывшего намного старше ее. В том же году на нее пало подозрение в том, что она вместе с несколькими другими придворными принимала участие в изготовлении карикатурных пасквилей на многих царедворцев, в том числе и на саму государыню.
За это супруги Дивовы были на некоторое время удалены из столицы, а одна из фрейлин даже высечена! Вернувшись в Петербург, Елизавета Петровна широко открыла двери своего гостеприимного дома на Миллионной стекавшимся в столицу эмигрантам из Франции, так что ее гостиная даже получила прозвище «маленького Кобленца» (прусский город, где после Великой французской революции сформировался центр эмиграции. – А. И.).
Е.П. Дивова
Взбалмошная и сумасбродная, Дивова была до крайности эксцентрична и вспыльчива. Однажды, в припадке гнева, она бросила в лицо младшему сыну, которого ненавидела, упрек в его незаконнорожденности. Это так потрясло юношу, что он отказался от света и перешел в католичество. Находясь в Париже, супруги Дивовы, по слухам, взяли на откуп у полиции игорный дом, приносивший им огромные прибыли. Они привезли с собой в Россию все модные парижские привычки и принимали утренних посетителей, лежа на двуспальной кровати в высоких чепцах с розовыми лентами.
«Много денег, хорошее здоровье, холодный рассудок, сердце менее чувствительное, чем дано нам, бедным смертным, немного эгоизма и французского легкомыслия, при всем этом никогда не покидать Парижа – вот что нужно, по-моему, для полного счастья на земле», – записала Дивова в своем неизданном дневнике. Этим правилам она не без успеха старалась следовать до конца жизни, закончившейся трагически: она сошла с ума и вскоре умерла.
Личность и взгляды Елизаветы Петровны Дивовой весьма типичны для части русской аристократии екатерининской и последующих эпох. Сколько таких вот русских иностранцев, плохо владевших родным языком и связанных с Россией лишь денежными интересами, колесили по дорогам Европы, поражая и забавляя тамошних обитателей варварской роскошью и нелепыми чудачествами!
В январе 1795 года дом Дивовых купили в казну для фаворита императрицы князя Платона Зубова, но, по некоторым сведениям, в действительности он предназначался для его брата Валериана. Дело в том, что осенью 1794 года, участвуя в подавлении польского восстания под предводительством Тадеуша Костюшко, младший Зубов лишился ноги. Екатерина проявила к раненому большое участие: она написала ему собственноручное письмо, прося вернуться в Петербург. За ним послали дормез и дали 10 тысяч червонцев на дорогу. На каждой станции его ожидала подстава в сто десять (!) лошадей. По прибытии ему были пожалованы орден Святого Андрея Первозванного, чин генерал-поручика и 300 тысяч рублей на уплату долгов.
В.А. Зубов
Рассказывали, что Валериан Зубов представился государыне в кресле на колесах и что, увидев его, она не могла удержаться от слез и новыми подарками старалась доказать свое сочувствие. Среди этих подарков оказался и дом на Миллионной.
Спустя три года дом вновь меняет хозяина. На сей раз он перешел к княгине Марии Григорьевне Голицыной (о ней речь впереди), у той в 1802 году его приобрел новоиспеченный министр внутренних дел граф В.П. Кочубей, оповестивший об этом всех заинтересованных лиц через «Санкт-Петербургские ведомости» нижеследующим объявлением: «Министр внутренних дел Граф Кочубей имеет честь сим известить, что всех, имеющих до него по званию его нужду в личном с ним объяснении, будет он принимать… в доме его, состоящем в большой Миллионной под № 38».
И потекли сюда просители всех рангов – от почтенных сановников, прибывавших в собственных каретах, до всякой чиновной мелкоты, бившейся из-за куска хлеба и возлагавшей на визит к министру последнюю надежду.
Родной племянник покойного канцлера князя А.А. Безбородко – Виктор Павлович Кочубей (1768–1834) – вышел в люди необычайно рано: уже в двадцатичетырехлетнем возрасте он имел чин тайного советника и занимал должность посла в Константинополе. При Павле I он был вице-канцлером и среди прочих наград удостоился графского титула.
Сблизившись еще в екатерининские времена с великим князем Александром Павловичем, Кочубей сделался одним из его ближайших друзей и единомышленников. Вкрадчивый и гибкий, умевший, когда надо, быстро менять свои взгляды, притом высокообразованный, с прекрасной наружностью и манерами, он вскоре занял при дворе молодого императора Александра I высокое положение, получив министерский пост.
Имея помощником такого превосходного организатора, как М.М. Сперанский, Виктор Павлович управлял своим министерством весьма успешно, являясь в то же время членом негласного комитета из наиболее близких к царю лиц. Кроме него туда входили также граф П.А. Строганов и Н.Н. Новосильцев. Но миновало «дней Александровых прекрасное начало», эпоха либеральных реформ закончилась; в 1807 году комитет был распущен, члены его утратили всякое значение, и на смену им пришли другие.
В.П. Кочубей
Как правило, падению того или иного сановника предшествовало усиление к нему внешних знаков милости со стороны императора, которого Наполеон за лицемерие и скрытность окрестил «византийцем». Накануне отрешения Кочубея Александр лично привез его дочери фрейлинский шифр, после чего догадливый царедворец понял, что пора укладывать чемоданы.
Он тут же подал в отставку и продал особняк на Миллионной недавно вернувшемуся из-за границы князю В.В. Долгорукому. О нем и о его супруге я расскажу подробнее в другом месте, а пока что ограничусь лишь несколькими словами. Постаревшая, но все еще красивая княгиня Екатерина Федоровна Долгорукая вновь заняла в столичном свете подобающее ей место. Сын ее позднее вспоминал: «Дом наш сделался одним из самых любимых. Отборное общество собиралось у нас».
Таким же он оставался и при следующем владельце, князе Александре Борисовиче Куракине, купившем его в 1812 году после возвращения из Парижа, где он в течение нескольких лет занимал должность посла.
Князь представлял собой тип старинного вельможи с характерной манерой одеваться: он неизменно облачался в глазетовый или бархатный французский кафтан, где, как и на камзоле, все пуговицы были бриллиантовые, а орденские звезды, равно как и кресты на шее, – из крупных драгоценных камней. На правое плечо он надевал жемчужный или бриллиантовый эполет, пряжки на башмаках и рукоятка шпаги были алмазные, грудь и рукава украшали дорогие кружева. Таким и изобразил его на знаменитом портрете художник В.Л. Боровиковский.
А.Б. Куракин
А.Б. Куракин отличался большим педантизмом в одежде: каждое утро, когда он просыпался, камердинер подавал ему книгу вроде альбома, где находились образчики материй, из которых были сшиты его великолепные наряды, и образцы платья; к каждому из них полагались особенная шпага, пряжки, перстни, табакерка и т. д.
Однажды, играя в карты у императрицы Екатерины, князь внезапно сильно побледнел: открывая табакерку, он с ужасом обнаружил, что перстень, надетый у него на пальце, совсем не подходит к табакерке, а она, в свою очередь, не соответствовала остальному костюму. Волнение его в связи с этим открытием оказалось столь сильным, что он проиграл, имея на руках хорошие карты. По счастью, никто, кроме него, не заметил вопиющей оплошности камердинера.
Во времена Александра I, когда сам государь ездил в однолошадном экипаже и совсем исчезли богатые кареты и обложенные галунами ливреи, один Куракин остался верен прежнему екатерининскому обычаю ездить в вызолоченной карете о восьми стеклах, запряженной цугом, с форейтором, двумя лакеями на запятках, двумя верховыми спереди и двумя скороходами, бежавшими за каретой.
В 1810 году, когда он жил в Париже, с ним случилось несчастье: на празднике, устроенном австрийским послом в честь бракосочетания императора Наполеона с эрцгерцогиней Марией-Луизой, вспыхнул пожар. Все бросились к дверям, и князя Куракина, галантно пропускавшего дам вперед, толпа смяла и повалила на пол, так что он сильно обгорел и едва не погиб. Как ни странно, спасением своим он, пожалуй, обязан роскошному мундиру, буквально залитому золотом; правда, во время суматохи князь лишился бриллиантов, похищенных с его одежды, на сумму более 70 тысяч франков.
Последние годы жизни (он умер в 1818 году) А.Б. Куракин, состоявший членом Государственного совета, провел в Петербурге, в своем особняке на Миллионной, часто задавая роскошные пиры и блистательные балы, куда собиралось все высшее общество. В такие дни дом его горел огнями, огромный оркестр оглашал танцевальный зал звуками полонезов, толпы ливрейных слуг и официантов сновали по залам, а скороходы, расставленные у подъезда, встречали и провожали гостей.
После смерти Куракина его городской особняк приобрел А.М. Потемкин, впоследствии избранный губернским предводителем дворянства. Благодаря его супруге Татьяне Борисовне (1797–1869) их дом стал центром благотворительной деятельности, известным всей России, и оставался таковым в течение последующих сорока с лишним лет, до самой смерти его хозяйки.
Потемкины не сразу купили дом; поначалу они просто наняли его, прочитав весною 1817 года в «Санкт-Петербургских ведомостях» следующее объявление: «По случаю отъезда Его Сиятельства Князя Александра Борисовича Куракина на целебные воды за границу, отдается в наем на два и на три года собственный дом его, состоящий 1 Адмиралтейской части 1 квартала, в большой Миллионной, со всеми находящимися в оном украшениями, как то: шелковыми в двух покоях обоями, с окнами, украшенными драпериями, зеркалами, люстрами, картинами, столовыми часами, с вызолоченными из красного дерева с бронзою и без бронзы всякого рода мебелями… с конюшнею на 22 стойла, сараями на 8 карет, с разными погребами и особым для виноградных вин…»
Куракину не суждено было вернуться из-за границы, и в 1820 году А.М. Потемкин купил дом у наследников покойного князя.
В молодости Татьяна Борисовна Потемкина, урожденная княжна Голицына, считалась одной из первых красавиц, что подтверждает и публикуемый миниатюрный портрет. Есть в ней что-то от пушкинской Татьяны, какая-то углубленная сосредоточенность с налетом романтизма. Впрочем, судьба ее ничем не напоминает судьбу литературной героини, разве что браком не по любви.
Т.Б. Потемкина
Вот что сообщает о ее близком замужестве в 1815 году в письме к своему другу одна из знакомых княжны: «Татьяна выходит за Потемкина, сына от первого брака Юсуповой8. Жених не представляет из себя ничего особенного, но добрый малый. Он хорошо служит, скоро будет произведен в полковники и имеет десять тысяч крестьян… Кроме того, он влюблен и обещает быть прекрасным мужем. Девица прелестна… Она выходит замуж без особой любви, но охотно».
В 1827 году Татьяна Борисовна стала председательницей Санкт-Петербургского попечительного о тюрьмах комитета и исполняла эту обязанность в течение сорока двух лет. По ее инициативе и частично на ее средства организованы приют для детей заключенных и целый ряд других благотворительных учреждений, в том числе ланкастерская школа9 в принадлежавшем ей имении под Петербургом. Она много заботилась о церквях, покровительствовала духовенству, содействовала расширению и пропаганде христианства среди язычников.
В домовую церковь Потемкиных стекалась вся петербургская знать, а дом, к неудовольствию хозяина, всегда был полон странников, странниц, монахов и всякой духовной братии. Татьяна Борисовна усердно хлопотала за них, пользуясь своими связями и родством с князем А.Н. Голицыным, возглавлявшим Министерство духовных дел и народного просвещения. Николай I разрешил ей обращаться за помощью к нему лично, и она постоянно этим пользовалась.
Заботилась графиня и о своих крепостных, хотя иногда заботы эти имели неожиданные последствия. Купив имение Гостилицы, она добилась у императора разрешения вернуть из Сибири шестьдесят крепостных, сосланных прежним владельцем за бунт. Неожиданное возвращение мужей после долгого отсутствия породило, однако, множество комических, а порой и драматических недоразумений, так что нормальная жизнь в селе оказалась надолго нарушенной…
Несколько слов об А.М. Потемкине. По свидетельству его внучки Е.Ю. Хвощинской, Александр Михайлович «был страшный педант и, можно сказать, человек привычки; у него весь день был расписан не только по часам, но даже и минутам. Так, например, если время приходило кончить чтение, он даже и до точки не дочитывал и закрывал книгу…Говорили мне, что у А.М. Потемкина были часы в неделе, когда он никому не отказывал, если у него просили денег, и будто бы один из его племянников, узнав об этом, выпросил у него чуть не сто тысяч для покрытия долгов».
Самое курьезное состояло в том, что Александр Михайлович терпеть не мог монахов и с большим неодобрением смотрел на возню супруги с духовенством. Татьяна Борисовна знала об этом и старалась избегать нежелательных встреч. Однажды, к большому возмущению старика Потемкина, он чересчур стремительно вошел в спальню к жене и ударился лбом в спрятанного за занавеской афонского монаха!
Смерть Т.Б. Потемкиной ускорил несчастный случай, произошедший с ней в ноябре 1868 года, – обрывом тросов подъемной машины в Николаевском дворце (ныне Дворец труда). Кабина, где сидела Татьяна Борисовна, упала с высоты и ударилась о каменный пол с такой силой, что он треснул. В полубессознательном состоянии, с многочисленными ушибами старушку извлекли из-под обломков. Скончалась она весной следующего года, так и не оправившись полностью после этого происшествия. Муж пережил ее тремя годами. Супруги владели домом около полувека, прожив здесь большую часть жизни.
Сменив на протяжении последующих восьми лет двух владельцев, в 1880 году особняк стал собственностью графа Н.П. Игнатьева – известного дипломата, сыгравшего важную роль в проведении активной политики на Балканах и укреплении значения России как крупной европейской державы.
Несмотря на враждебное отношение многих высокопоставленных лиц, именно ему поручили подготовку Сан-Стефанского мирного договора с Турцией, заключенного в 1878 году. Условия договора оказались весьма выгодными для нашей стороны. Но через год Николая Павловича отправили в отставку. Его дипломатическая карьера рухнула, а все преимущества заключенного договора были сведены к нулю.
Н.П. Игнатьев
Отойдя от дел, граф Игнатьев с женой поселился в особняке на Миллионной. В начале царствования Александра III он на короткое время оказался на посту министра внутренних дел. Но, как видно, стены дома не благоприятствовали длительному пребыванию в сей должности: подобно Кочубею, через несколько месяцев граф Игнатьев оказался вынужден сложить свои полномочия. На этот раз его отправили в отставку уже навсегда.
Закончил он свою жизнь полунищим, разорившись на фантастических финансовых авантюрах. «Владея сорока имениями, разбросанными по всему лицу земли русской, заложенными и перезаложенными, он в то же время… был единственным членом Государственного совета, на жалованье которого наложили арест», – пишет в своих воспоминаниях его племянник. В 1904 году, за несколько лет до смерти, Н.П. Игнатьев продал дом князю С.С. Абамелек-Лазареву, завершившему длинный список его владельцев.
Необходимость покупки князем дома объяснялась тем, что именно в том году истекал срок, когда он должен был оставить дом своих предков на Невском, 40, переходивший по условиям завещания Ивана Лазарева во владение армянской общины.
Семен Семенович Абамелек-Лазарев, потомок и наследник двух славных родов, был известным ученым-археологом, исследователем древней Пальмиры. Он сумел оценить художественные достоинства старинного особняка на Миллионной, сохранившего следы отделки 1770-х годов и, очевидно, напоминавшего ему оставленный им родной дом. Корпус на Миллионной новый хозяин оставил в неприкосновенности, а часть здания, обращенную к Мойке, перестроил по проекту архитектора Е.С. Воротилова в 1907–1909 годах таким образом, что его фасад и некоторые интерьеры повторяли дом на Невском проспекте.
В одном из номеров журнала «Столица и усадьба» за 1915 год помещено примечательное описание внутренних помещений дома на Миллионной, еще сохранявшего в ту пору все свое великолепие. Привожу его полностью, так как, помимо исторического, оно имеет ныне еще и мемориальный интерес:
«Главную достопримечательность старого Бироновского дома представляет собой великолепный вестибюль и лестница. Смело и легко вьются кверху ступени, от последней площадки, украшенной громадным зеркалом, расходящиеся в разные стороны. Прекрасный, легкий потолок полукружием сообщает всей этой лестнице большую нарядность и стильность. На площадках стоят громадной величины белые с золотом торшеры, нарисованные Росси для Михайловского дворца. Прямо с лестницы вы попадаете в большую залу с красивой лепной работой нежных тонов. Здесь, как и во всем доме, превосходный паркет. Направо и налево от этой залы окнами на Миллионную лежит ряд гостиных, кончающихся с одной стороны угловой спальней и с другой – большой гостиной с великолепными фламандскими шпалерами по стенам. Во всех комнатах вы найдете превосходную старинную бронзу, мрамор, фарфор, семейные портреты кисти известных художников. В зале возвышаются с полу четыре, более чем в рост человека, бронзовые канделябры Томира. На стенах два громадных гобелена, представляющие историю Тамерлана и Баязета, исполненные в XVII веке в Брюсселе. Старый дом заканчивается длинной, светлой столовой».
Предоставляю читателям самим оценить разницу между прежним и нынешним состоянием дома. Последний его владелец скончался в 1916 году, дом же продолжает жить, с надеждой взирая в будущее.
Сквозь все превратности судьбы
(Дом № 26 по Миллионной улице)
Великолепный восьмиколонный портик дома № 26 по Миллионной улице хранит строгий, торжественный дух александровского классицизма, привнося в перспективу улицы свой неповторимый оттенок. Такой вид придал ему в 1803 году архитектор Луиджи Руска, совершенно перестроив здание, возведенное еще в 1720-х. В результате как бы укрылся от глаз целый пласт исторических воспоминаний, относящихся к XVIII веку; укрылся, но не перестал существовать.
Дом № 26 по Миллионной улице. Современное фото
В коллекции архитектурных чертежей Берхгольца сохранилось изображение дома таким, как он выглядел в 1740-х годах, что помогает зримо представить себе прошлое, приблизить его.
Первоначально владел этим и соседним участками (слева – № 24) кабинет-секретарь Петра I тайный советник А.В. Макаров (1675–1750), пользовавшийся благодаря своему положению при государе большим влиянием. Он сопровождал его в путешествиях по России и за границей, находясь в близких отношениях с царским семейством. После смерти императора Макаров поддержал возведение на престол его жены Екатерины, оставшись ее преданным другом и советником.
Петр II также жаловал Алексея Васильевича, умевшего ладить с могущественным в ту пору кланом князей Долгоруких. Правда, это же обстоятельство повредило ему после воцарения Анны Иоанновны, нарядившей над ним следствие по обвинению в казенных злоупотреблениях и сокрытии секретных бумаг. Невзирая на то что вину Макарова не доказали, он пробыл под арестом все годы правления этой императрицы. На Руси издавна так повелось: то, с кем ты дружишь, – неизмеримо важнее твоей правоты перед законом, а Долгорукие числились среди злейших недругов Анны.
А.В. Макаров
Как бы там ни было, состояния Алексея Васильевича все же не лишили, и он продолжал владеть двумя участками на Миллионной (тогда она еще звалась, как уже не раз говорилось, Немецкой улицей). На втором из них, где ныне дом № 26, согласно описи 1734 года, стояли «каменные палаты в два апартамента (то есть этажа. – А. И.) и маленькие палатки посредине прочих палат». Во время разразившихся вскоре опустошительных пожаров Макаровские дома, как и другие, сильно пострадали и были заново отстроены, но уже в несколько ином стиле, приближенном к изменившимся вкусам. Такими они и предстают перед нами на публикуемом чертеже: главный флигель – двухэтажный, на высоких погребах, в девять осей по фасаду, с характерным сдвоенным расположением окон; слева – каменные ворота, а еще левее – узкий двухэтажный флигелек в два окошка, очевидно, те самые «маленькие палатки», упомянутые в описи.
Дом А. В. Макарова.
Чертеж из коллекции Берхгольца. 1740-е гг.
После пожара Макаров уже не пожелал, или не имел возможности, оставить за собой оба участка, тем более что за ним числился еще один дом, на Васильевском острове, также требовавший денег на содержание. Вышеописанные палаты пришлось уступить генералу Рудольфу Бисмарку (предку прусского канцлера), женатому на сестре герцогини Бирон. Столь близкое родство со всемогущим фаворитом обеспечило Бисмарку быстрое продвижение по службе, прерванное падением его покровителя: в ночь на 9 ноября 1740 года он вместе с Бироном был арестован и отправлен в ссылку «за неоткрытие преступных поступков и замыслов герцога».
Конфискованный в казну дом генерала поначалу отвели под резиденцию прусскому посланнику, а затем правительница Анна Леопольдовна пожаловала его фельдмаршалу Б.Х. Миниху. Всего через несколько месяцев, после восшествия на престол Елизаветы Петровны, он также отправился в далекую ссылку, а в его недавно перестроенный дом вселилась – теперь уже надолго – новая владелица, обер-гофмейстерина10 княгиня Т.Б. Голицына, вдова фельдмаршала М.М. Голицына.
Преждевременная кончина супруга – ближайшего сподвижника Петра I – стала следствием крушения честолюбивых планов фельдмаршала. Будучи президентом Военной коллегии, бывший покоритель Шлиссельбурга и Ниеншанца, вместе с братом Дмитрием входил в состав Верховного тайного совета, вознамерившегося ограничить самодержавие и установить в России олигархическое правление.
Как известно, императрица Анна Иоанновна отвергла предложенные ей «верховниками» условия, а Голицыны и Долгорукие попали в жестокую опалу. В результате, по словам историка Д.Н. Бантыша-Каменского, «полководец, неустрашимый на бранном поле, сделался жертвою душевной скорби» и умер 10 декабря 1730 года пятидесяти пяти лет от роду.
В царствование Анны вдову его так дурно принимали при дворе, что она почти перестала там появляться, но после смерти императрицы Татьяна Борисовна (прабабушка той, о которой шла речь в предыдущем очерке) вновь обрела утраченное положение. Поселившись в новоприобретенном доме близ дворца, она прожила в нем до самой смерти. Позднее дом перешел к ее наследникам, а в конце 1770-х годов его купил П.В. Завадовский, чья личность заслуживает более подробного рассказа.
Не сомневаюсь, что большинству читателей граф П.В. Завадовский известен, в лучшем случае, как один из любовников Екатерины II. Такова сила исторического анекдота – этого суррогата истории. Суррогатные знания всегда основаны на расхожих штампах: словосочетание «всесильный временщик» одинаково крепко приклеилось и к Потемкину, и к Аракчееву, хотя разница между ними огромна.
То же самое можно сказать и о пресловутых «екатерининских фаворитах». Не все они – люди ничтожные, и не все утрачивали свое значение, выйдя из кратковременного «случая». Для некоторых из них подлинная государственная деятельность начиналась уже после прекращения особых отношений с императрицей и продолжалась при ее преемниках. Таким был граф Петр Васильевич Завадовский (1739–1812), которому российское просвещение многим обязано.
Он происходил из старинного польского рода, принявшего русское подданство еще в начале XVII века. Отец его, черниговский помещик, не мог наделить сына богатством, зато наделил превосходным здоровьем и красотой, стоившими всех сокровищ мира. Получив неплохую подготовку в доме деда, юноша продолжил обучение в иезуитской школе в городе Орше, откуда вынес знание польского и латинского языков, чем любил щегольнуть впоследствии.
Окончив курс в Киевской духовной академии, он поступил на гражданскую службу, а вскоре фортуна привела его в канцелярию фельдмаршала П.А. Румянцева-Задунайского, сменившего гетмана К.Г. Разумовского на посту правителя Малороссии. С того времени началось постепенное возвышение Завадовского, привлекшего внимание графа своими способностями и расторопной сообразительностью; она помогала ему на лету схватывать невнятную речь начальника и отвечать на ставящие в тупик вопросы.
Канцелярские занятия не помешали Завадовскому принять участие в боях против турок в 1769–1773 годах; в конце войны он дослужился до чина полковника и приобрел известность составлением важнейших донесений, а также, совместно с графом С.Р. Воронцовым, – условий Кучук-Кайнарджийского мира. В день его празднования, 10 июня 1775 года, Петр Васильевич награждается орденом Святого Георгия 4-й степени и имением Ляличи, граничившим с деревней его отца, где он провел свое детство.
В том же году граф П.А. Румянцев, по чьему ходатайству Завадовский и удостоился этого пожалования, представил его государыне, которая не осталась равнодушной к мужественной красоте молодого полковника. Он получил в подарок бриллиантовый перстень с надписью «Екатерина» и занял должность ее кабинет-секретаря.
Их роман длился около полутора лет, а в июне 1777 года П.В. Завадовский, по-прежнему искренне влюбленный в императрицу, помимо своей воли отправляется в трехмесячный отпуск. После этого он возвращается в Петербург, но, не удовлетворенный оказанным приемом, снова отбывает в Ляличи. Лишь через год, когда страсть его остыла, он оказался в силах вернуться к делам.
Окончательно поселившись в столице, Петр Васильевич покупает дом на Миллионной и начинает выполнять весьма значительные поручения государыни: управляет созданным по его же предложению Санкт-Петербургским дворянским банком, председательствует в комиссии по сооружению Исаакиевского собора. В 1785 году высочайшим рескриптом ему повелевается обозреть систему преподавания в Пажеском корпусе, «а равно… освидетельствовать успехи и ввести порядок, который должен быть присвоен всем вообще российским училищам».
П. В. Завадовский
С тех пор началась плодотворная деятельность П.В. Завадовского на ниве отечественного просвещения. Он составляет новый план обучения, одобренный императрицей, а вслед за тем делает ей представление о неудовлетворительности преподавательского состава Медико-хирургической школы и необходимости учреждения академии. По его инициативе в Вену, Париж и Лондон направляются русские доктора для ознакомления с постановкой подобного образования за границей.
Еще более важна роль Завадовского в деле открытия в двадцати пяти губерниях бесплатных народных училищ, что является одним из крупнейших событий екатерининского царствования. Государыня любила посещать Главное народное училище, помещавшееся в бывшем доме купца Щукина на углу Садовой и Чернышева переулка (ныне территория Апраксина двора), слушала лекции для воспитанников, осматривала классы и всегда оставалась довольна увиденным.
13 мая 1785 года Екатерина II подписала указ о покупке дома Завадовского для размещения в нем Пажеского корпуса. По-видимому, тогда же отдельно стоявший флигель слился с главным зданием. Через семнадцать лет пажи перебрались в дом на Фонтанке, а изрядно обветшалые палаты на Миллионной Александр I передал вдове придворного хирурга Карла Эбелинга Анастасии Ивановне. Сделано это было не просто так, а в обмен на имение в 150 душ, поступившее от нее в Удельное ведомство.
После перестройки старый дом преобразился, засияв новым блеском. И все же хозяйка, по неизвестной нам причине, вознамерилась с ним расстаться. Такой вывод можно сделать, прочитав помещенное в «Санкт-Петербургских ведомостях» в феврале 1805 года объявление: «1 Адмиралтейской части… отдается в наем сквозной в Миллионную улицу и на Мойку дом о 3-х этажах под № 42, вновь построенной, принадлежавший Пажескому корпусу, а ныне коллежской советнице Эбелинг, весь или по частям… оной же дом и продается».
Однако покупателя найти не удалось, и дом так и остался за вдовой. После нее им недолгое время владела надворная советница М.П. Ротенберг, а в марте 1833 года по ее доверенности барон Людвиг Штиглиц продал его лейб-медику Н.Ф. Арендту. Интересная деталь: если в начале 1800-х годов участок оценивался в 70 тысяч рублей, то четверть века спустя за него уже пришлось заплатить 275 тысяч!
К моменту приобретения дома Николай Федорович Арендт (1785–1859) успел уже немало повидать на своем веку и по должности военного лекаря принял участие во всех битвах с Наполеоном. За это и за последующую службу дивизионным врачом, а затем главным врачом артиллерийского госпиталя, он получил неслыханное дотоле отличие: 11 октября 1821 года высочайшим указом ему было без экзаменов присвоено звание доктора медицины и хирургии.
За шесть лет управления госпиталем (с 1820-го по 1826-й) слава Н.Ф. Арендта как хирурга-виртуоза распространилась далеко за пределами России. Он смело брался за самые трудные операции и с блеском проводил их, одним из первых поняв и оценив значение антисептики. Процент смертности среди его пациентов был ничтожно мал по сравнению с другими выдающимися хирургами того времени. К сожалению, среди тех немногих, кому доктор Арендт не смог помочь, оказался А.С. Пушкин, о чем мы не перестаем скорбеть до сих пор.
В январе 1829 года Николай Федорович имел случай вылечить царя от какого-то пустякового заболевания, после чего тот уверовал в его медицинский гений и привлек для личного пользования, освободив почти от всех прочих служебных обязанностей. Так Николай Федорович сделался лейб-медиком и оставался в этой должности десять лет. До самой смерти Н.Ф. Арендт не переставал заниматься частной практикой, а она была огромна. Он работал с утра до вечера, часто посещая бедняков, которым покупал лекарства за свой счет. Наконец его собственное сердце не вынесло таких нагрузок…
Н.Ф. Арендт
Наследники доктора продолжали владеть домом еще тридцать лет, после чего он куплен для великого князя Владимира Александровича и использовался для хозяйственных нужд. Его сын и наследник Андрей Владимирович задумал снести старое здание и выстроить на его месте новое, но, к счастью, этому помешала война. В конце концов его купил знакомый нам любитель и ценитель старины князь С.С. Абамелек-Лазарев, владевший двумя соседними участками на Миллионной. Поистине судьбы домов, как и судьбы людей, полны превратностей и неожиданных случайностей!
В немецкой улице, у братьев Блюментростов
(Дом № 30 по Миллионной улице)
По сравнению с другими петербургскими улицами Миллионная, возможно, не столь сильно пострадала от вандализма властей, но все же и здесь остались следы варварского отношения к культурному наследию прошлого. Ее незаживающая рана – это безобразно перестроенный в 1931 году старинный особняк знаменитой полуночницы, княгини Е.И. Голицыной (дом № 30), прославившейся дружбой с лучшими людьми пушкинской эпохи.
Ей принадлежали два смежных дома. Один был трехэтажный, в семь окон по фасаду, в классическом стиле, а другой – двухэтажный, в пять окон; из них сохранился лишь первый, да и то в изуродованном виде; второй же, отошедший к новому владельцу, присоединили к соседнему дому № 32/4 при его расширении.
История этого участка, длинная и сложная, началась на исходе петровского царствования, когда Миллионная еще именовалась Греческой слободой (позднее она стала называться Немецкой улицей) и ничем не напоминала ту, что мы знаем сегодня. В 1723 году по проекту архитектора Н. Микетти Канцелярия от строений начала возводить на этом месте одноэтажные каменные палаты с четырехоконным мезонином, предназначенные для лейб-медика И.Л. Блюментроста.
В ту пору строили не быстро, а посему работы растянулись на целых пять лет. За это время успел умереть Петр I, через два года за ним последовала Екатерина I, и на трон вступил внук покойного государя – Петр II, еще не вышедший из отроческого возраста, но вскоре также отправившийся вслед за дедом «в ту страну, откуда ни один не возвращался».
Дом № 30 по Миллионной улице. Современное фото
И всех их заботливо лечил, а затем искренне оплакивал «лейб-медикус» Иван Лаврентьевич Блюментрост, чьи услуги оплачивались невероятно высоким по тем временам жалованьем – 3 тысячи рублей в год. Правда, деньги эти он получал недаром: его стараниями врачебное дело в России было поставлено на совершенно иную, гораздо более высокую ступень.
Именно И.Л. Блюментрост представил Петру I проект преобразования медицинского дела в империи. В соответствии с ним 7 октября 1721 года учреждалась особая канцелярия или коллегия, ведавшая освидетельствованием аптек, установлением определенных цен на лекарства и, главное, экзаменовавшая всех врачей для приобретения права на свободную практику. «Понеже, – как гласил указ, – неученые, скитающиеся без всякого наказания, дерзновенно лечат, в чем великую вреду жителям учинить могут».
Сам Блюментрост и возглавил вновь образованное учреждение, получив при этом звание «архиатера», то есть главного врача. По его же почину в 1728 году в Москве, куда перебрался к тому времени царский двор, открылась первая в России лечебница для приходящих.
Еще более заметной фигурой был младший брат Ивана Блюментроста – Лаврентий, ему принадлежит честь воплощения в жизнь петровского замысла о создании российской Академии наук. Несмотря на большую разницу в возрасте, братья были очень близки и жили дружно в одном доме.
Так же как и брат, Лаврентий получил солидное медицинское образование в лучших западных университетах, после чего вернулся в Россию и занял место придворного лекаря при сестре Петра, царевне Наталье Алексеевне. Вскоре по поручению царя он вновь отправился за границу для консультации с тамошними врачами относительно болезни государя. При этом он не упустил возможности пополнить свои знания; тогда же, по совету Блюментроста, купили знаменитую анатомическую коллекцию доктора Рюйша, составившую ядро созданной позднее Кунсткамеры.
После смерти в 1719 году лейб-медика Арескина Л.Л. Блюментрост занял его должность, одновременно получив под свое начало императорскую библиотеку и Кунсткамеру, а с 1724 года он вместе с Шумахером активно принялся за устройство Академии наук. Благодаря знакомству с немецким философом Вольфом и при его посредничестве Блюментросту удалось убедить приехать в Россию нескольких известных ученых; их поместили в конфискованном у барона Шафирова доме на Петербургской стороне. Там же 27 декабря 1725 года, в присутствии императрицы, состоялось первое торжественное заседание новоучрежденной Академии наук, президентом ее назначается Л.Л. Блюментрост.
С воцарением Анны Иоанновны для братьев начались тяжелые времена. В сентябре 1730 года, вследствие доноса нового лейб-медика Ригера, «за многие непорядки при верхней аптеке» И.Л. Блюментрост лишился одной из своих должностей, а годом позже его и вовсе уволили, отняв вдобавок гатчинскую мызу, пожалованную ему Петром I. Отставленный от службы, Иван Лаврентьевич поселился в Москве, где у него тоже имелся дом. Однако после того, как его московское жилище сгорело дотла, ему пришлось вернуться в Петербург и хлопотать о выдаче недоданного при отставке жалованья. Остаток жизни он провел в полной безвестности в своем доме на Миллионной.
Поначалу не лучше сложилась судьба и у Лаврентия Блюментроста. После кончины Петра II он не смел показываться на глаза новой императрице, питавшей недоверие к его медицинскому искусству, и жил во дворце ее сестры, герцогини Мекленбургской. В 1732 году царский двор возвратился в Северную столицу; вместе с ним вернулся и Л.Л. Блюментрост. Но сколь непохожа стала нынешняя его жизнь на прежнюю! Он лишился всякого значения как врач, и его авторитет как президента Академии наук также упал. В довершение зол 14 июня 1733 года умерла покровительница Блюментроста, герцогиня Мекленбургская, и на него вновь посыпались обвинения в неправильном лечении.
Государыня повелела начальнику Тайной розыскной канцелярии А.И. Ушакову произвести над ним следствие. Никакого злого умысла доказать, разумеется, не удалось, и дело кончилось тем, что бедного доктора отрешили от всех должностей и выслали обратно в Москву, где он вынужден довольствоваться одной частной практикой. Знай Лаврентий Лаврентьевич русскую историю, он мог найти утешение в том, что при царе Иване Грозном его просто-напросто посадили бы на кол или сварили в кипятке, не утруждая себя доказыванием вины!
В конце 1730-х годов ему удалось-таки получить место главного доктора Московского военного госпиталя с полуторатысячным годовым окладом. Восшествие на престол Елизаветы Петровны улучшило положение бывшего лейб-медика: заступничество Лестока, указавшего в своем ходатайстве на прошлые заслуги Блюментроста, возымело действие – ему возвратили чин действительного статского советника и на тысячу рублей увеличили жалованье.
В 1754 году Л.Л. Блюментроста назначили на должность куратора только что открывшегося Московского университета. Вызванный И.И. Шуваловым в Петербург для переговоров по этому вопросу, он скончался в марте 1755 года от грудной водянки. Похоронили Лаврентия Блюментроста в ограде Сампсониевской церкви на Выборгской стороне, в одной могиле с братом Иваном, пережившим его ровно на год.
Еще находясь во владении И.Л. Блюментроста, дом на Миллионной в середине 1740-х годов до основания перестроен и расширен за счет сноса ворот. После смерти первого владельца он неоднократно менял хозяев. Среди них и внук фельдмаршала Миниха, и вдовствующая баронесса А.Б. Строганова, и князь М.В. Долгорукий. Как видите, компания избранная, аристократическая. Но в 1792 году брат умершего незадолго перед тем князя продал ненужный ему дом представителю новой знати – полковнику Семеновского полка И.Л. Альбрехту, вышедшему из низов и завоевавшему место под солнцем сомнительными путями и средствами.
Его дед Иоганн, или, как называли его на русский лад, Иван Альбрехт, был тайным фискалом Бирона, переметнувшимся после ареста герцога на сторону правительницы Анны Леопольдовны. Он усердно шпионил за цесаревной Елизаветой Петровной и, когда та вступила на престол, отправился в ссылку. Тем не менее род его не пропал и не сгинул, а внуки и правнуки достигли высоких чинов и отличий.
В 1810 году участок И.Л. Альбрехта купила у его наследников недавно вернувшаяся из-за границы княгиня Е.И. Голицына. Она немедленно приступила к перестройке доставшегося ей дома, пожелав сделать из него два: трех- и двухэтажный. Княгине, а точнее – приглашенному ею архитектору не пришлось ломать голову над оформлением фасадов: в 1809 году изготовлены и утверждены образцовые (типовые) проекты, разработанные, как полагают, зодчими А. Захаровым, В. Стасовым, Л. Руска и В. Гесте. Оставалось лишь выбрать из сотни листов те, что пришлись по вкусу.
Сохранившееся изображение домов Е.И. Голицыной позволяет утверждать, что их облик почти идентичен двум типовым фасадам, поэтому вопрос об авторстве решается сам собой. Впрочем, во времена единообразного архитектурного мышления он, на мой взгляд, не имеет принципиального значения.
О княгине Евдокии Ивановне Голицыной написано столько, что к этому трудно что-либо добавить. Юношеская любовь Пушкина, одна из самых красивых и образованных женщин той поры… Однако меня поразило другое: в эпоху бытовавшего в высшем обществе абсолютного преклонения перед Европой, особенно перед Францией, княгиня, воспитанная на французский лад, сохранила русскую душу и восторженный патриотизм. Порой русофильство Евдокии Ивановны принимало крайние формы, вроде объявленной ею в 1840-х годах войны картофелю – в разведении овоща она видела угрозу национальной самобытности!
Е.И. Голицына
На своем надгробии в Александро-Невской лавре княгиня завещала вырезать следующую надпись: «Прошу православных русских и проходящих здесь помолиться за рабу Божию, дабы услышал Господь мои теплые молитвы у Престола Всевышнего для сохранения духа русского». Такова была ее трогательная вера в свой народ, за что многое ей простится…
В 1852 году владения покойной Голицыной перешли к князю Д.А. Лобанову-Ростовскому. Он оставил трехэтажный дом № 30 за собой, а двухэтажный спустя некоторое время продал в другие руки. Не изменивший наружного вида особняк на Миллионной принадлежал Лобановым-Ростовским до самой Октябрьской революции. Его дальнейшая печальная судьба читателю известна.
The free sample has ended.
