Read the book: «В поисках сына», page 2

Пролог-2
В поисках отца

Когда я начинал писать о наших с Шуриком взаимоотношениях, то уже знал общий заголовок: «В поисках сына». Ведь действительно – это были по существу поиски одиноким человеком, да ещё и учителем, своего сына и ученика, чтобы воспитать его, как хочется, чтобы было о ком заботиться, и кому заботиться о тебе в старости. И, конечно, – дань Прусту.

Я открыл «Word» и крупно написал заголовок: «В поисках сына». Кликнул «печать», и из принтера вышел титульный лист. Я взял его, чтобы положить поверх стопки с набранными текстами и увидел, что на нём напечатано: «В поисках отца».

Да, это была классическая оговорка по Фрейду. Думая о сыне, я на самом деле думал об отце. Мне хотелось, в первую очередь, чтобы любили меня, заботились обо мне, чтобы мне давали советы, которых я сам был лишён; чтобы это в мою жизнь вмешался отец – поддержал, наказал, ободрил, поговорил по душам. Я ведь всегда обижался на своего отца за невмешательство, и мне всю жизнь его не хватало.

Но не всё было так однозначно. Я думал и о себе в качестве отца, желавшем дать своему сыну всё то, что недополучил сам; и о том, что мне надо ещё научиться стать отцом, то есть научиться думать не о себе, а заботиться и любить другого.

Я хотел, чтобы меня воспитывали

Смерть моего отца в 82 года была очень неожиданной. Казалось, что он будет жить вечно и вечно работать. Но он умер. Тихо. Не на работе. Дома. В своей постели. Безболезненно. Во сне. Как всегда, заснув, смотря телевизор. Что-нибудь «нетяжёлое».

После смерти мамы последние годы я прожил с отцом. И в эти семь лет мы виделись гораздо чаще, чем за предыдущие мои и его сорок. Но, правда, ничего существенного в нашей с ним жизни не изменилось: он работал, после работы заходил в магазин, покупал еду, приходил домой, ел на кухне, укладывался на диван в своей комнате, включал телевизор и смотрел любимый футбол, новости, или что-нибудь из старых фильмов и «нетяжёлых» боевиков. (Обожал цыганщину). Я тоже работал, после работы иногда заходил в магазин, покупал что-нибудь из еды, приходил домой, ел отдельно в своей комнате, укладывался у себя на диван и смотрел свой телевизор: те же новости, футбол, американские телесериалы-боевики. Частенько, правда, ко мне заходили гости. Потом до глубокой ночи я читал. (Ночь – моё любимое время суток. Ночью хорошо думается, мечтается, читается, плачется. Во всё остальное время не до этого).

Разговаривали мы с отцом редко. Ссорились, особенно в последнее время, тоже редко. Наверное, я всю жизнь обижался на папу. Наверное, как минимум, семь последних лет он обижался на меня. И причина наших обид друг на друга одна и та же – недостаток внимания.

Я лично всю свою жизнь мечтал, что в какие-нибудь долгие-долгие вечера мой папа будет мне о чём-то рассказывать: например, как он воевал, как любил, как в детстве хулиганил; мне кажется, что в отличие от многих сверстников я хотел, чтобы меня воспитывали. Отец воспитывал. Не случилось.

Я ничего не узнал, и ничему фактически от него не научился. Хотя, наверное, некоторым интеллигентским манерам, например, раскланиваться с соседями и работниками жэка, я научился у отца. И ещё есть ножом и вилкой. И, пожалуй, честно работать. Я знал, как мой папа трудился. Как его уважали на работе. Как ценили. И ещё одно подтверждение этому я получил, когда папу хоронили. Я фактически принимал участие в траурной процессии. Хоронили патриарха газовой промышленности, честного труженика, орденоносца, интеллигентного, порядочного человека. А ещё, по совместительству, на четверть ставки, моего отца.

На могильном камне две фотографии моих родителей: 40-летней мамы и 80-летнего папы. Такими они мне и запомнились. Я напрочь забыл стареющую, худеющую, дряхлеющую, больную маму. И помню её только в эти замечательные сорок лет, когда мне было лет пятнадцать. А папу помню только дедушкой. (У меня и чувство было, когда папа умер – не стало моего дедушки). Совершенно не помню его в возрасте взрослого мужчины – отца. Но ведь его и не было, когда я впервые пришёл домой пьяный, когда в драке мне так разбили лицо, что нужно было идти в больницу зашивать, когда срочно вызывали родителей на педсовет, когда к нам домой ввалился ненормальный папаша моего одноклассника, с которым до этого я повздорил в школе, и кричал, что разорвёт меня как лягушонка, когда я тяжёло переживал: будь то детский бойкот или первую любовь, или первые педагогические неудачи.

Материнское и отцовское

…Об этом писал Эрих Фромм в «Искусстве любви».

Родитель, как садовник: если посадил растение, то ухаживай, поливай, расти – пусть цветёт и глаз радует. Это и есть основная родительская функция, и главная корысть. Но материнская любовь и отцовская – не одно и то же. Отец ещё и Учитель. Он будет удовлетворён не только, а часто и не столько, когда его ребёнок счастлив, но когда тот стал настоящим Учеником. «Любовь отца – это любовь на определённых условиях. Её принцип: «Я люблю тебя, потому что ты оправдываешь мои надежды, потому что ты исполняешь свой долг, потому что ты похож на меня».

В «обусловленной» отцовской любви, как и в «безусловной» материнской, можно найти и отрицательную, и положительную сторону. Отрицательная сторона именно в том, что отцовскую любовь надо заслужить, что её можно потерять, если не оправдаешь ожиданий. …Когда тебя любят за какие-то твои достоинства, когда ты заслуживаешь любовь, всегда возникают сомнения: а вдруг я почему-то перестану нравиться тому, чьей любви я добиваюсь; всегда есть страх, что любовь может исчезнуть. Кроме того, «заслуженная любовь» может оставлять горькое чувство, что тебя любят не ради тебя самого, а только потому, что ты нравишься; что тебя, если разобраться, вообще не любят, а используют».

Рассматривая старые фотографии, я обнаружил незнакомую: на ней маленький мальчик детсадовского возраста снят, по всей видимости, на каком-то утреннике. На голове у меня маска, одетая как фуражка, похожая на заячью. А на оборотной стороне фиолетовыми чернилами полу печатными буквами выведено: «Я волк папуля». Я даже и не представлял, что в детском саду уже мог писать. И что ещё более удивительно – подписывал фотографии. И кому? Не маме, которую всегда любил и помню, а отцу. Может быть, уже тогда мне хотелось, чтобы он – такой большой и сильный – принял меня в свой элитный мужской клуб? Стоит такой зайчик и блеет: «Я волк… я тоже сильный… я достоин…»

Тир на катке

Единственный случившийся в моей жизни бойкот я пережил из-за того, что не пришёл играть за двор в хоккей. А как я мог признаться, что не умею кататься на коньках?! Ведь, когда мы толкались на пятачке у школы, я и обводил, как надо, и бросал, дай бог каждому, а с правой руки, что называлось «лопатой», так и вообще шайба долетала аж до второго этажа. А на коньках, значит, не умею?! И кому рассказать, что это при живом родителе – чуть ли не мастере спорта по русскому хоккею, который ещё до войны играл за первую мужскую «Динамо».

Мы ходили с отцом пару раз на каток в Измайловский парк. Он надевал длинные «ножи» – «норвежки», а я нелепые «гаги». Далее он оставлял меня где-нибудь в «ледовом лягушатнике» пыжиться что-то изобразить на льду на прямых ногах с вывернутыми ступнями. А сам, элегантно заложив одну или обе руки за спину, наматывал с молодыми парнями широкие круги вдоль большого катка. И тогда, не дожидаясь отца, я твёрдой походкой в треклятых «гагах» топал по снегу в тир, что находился рядом, и остервенело стрелял по всему, что движется или просто вызывает охотничий интерес. «Ну, давай», – напутственно говорил мужик, выдающий пульки по две копейки. И я выдавал – «под обрез и по центру»: через мгновенье кабаны падали наповал, подстреленные утки летели вниз головой, а белки начинали крутиться, как сумасшедшие. А я ещё и ещё раз, с силой, резко, без дожатия переламывал винтовку пополам, перезаряжал, наспех запихивая пульку внутрь, и стрелял. И металлический лязг оружия, щелчки от срывающихся мишеней, хлопки от выстрелов хоть немного приглушали музыку, доносившуюся с катка.

Так что стрелять с тех пор я умею: совсем недавно даже выиграл в тире главный приз – большого льва, а вот на коньках кататься так и не научился. И бойкота до сих пор не забыл.

Нарциссы на 9 мая

Как я обижался на моего отца, что он ни разу по-настоящему не защищал меня: у него не было времени, и он не знал, что я нуждаюсь в помощи.

Как я обижался на моего отца за то, что он не давал того, так необходимого, «пинка», когда сам не можешь на что-то решиться, что-то сделать, и нужно, чтобы кто-нибудь подтолкнул, но он же и страховал.

Мне казалось, что молчание отца не просто свойство натуры, а признак неуважения ко мне. Мне не хватало его разговоров, вопросов, рассказов. И я обижался и злился. Хамил. Пытался вызвать хотя бы гнев, ругань, наказание – хоть какое-то неравнодушие.

Долгое время мне казалось, что от отца я ничего стоящего не получил, кроме пресловутой «полоски света из рабочего кабинета». Но почему тогда я помню какую-то книжку про челюскинцев, надписанную отцу, как «лаборанту по истории», то есть лучшему по предмету? Он показывал её мне, что-то говорил о том, как учился и любил историю. А лет через десять я поступил на истфак. Я помню также: затаив дыханье, слушаю рассказ родного дяди, младшего папиного брата, как отец нёс его, уже пацана, на руках с аппендицитом до больницы. И смутные, полулегендарные, скупые истории про арест дедушки в 38-ом, исключение отца из комсомола, разбомблённый санитарный поезд, первый выстрел из пистолета, потерю оружия на каком-то полустанке – всё помню до мельчайшей деталей. Хотя иногда мне кажется, что всё только пригрезилось, и я сам выдумал эти истории.

Я любил гулять с отцом 9 мая. Заставлял его надеть орденскую колодку, которую сам заказал в мастерской, и мы шли по улицам. И мне было приятно, когда с ним здоровались, поздравляли, даже иногда какая-нибудь девчушка дарила цветы. Я хорошо помню, что это были нарциссы.

Дневник на двоих

Мне бы немножко ободрения, немножко дружелюбия, немножко возможности идти своим путём, а ты загородил мне его, разумеется, с самыми добрыми намерениями.

Франц Кафка «Письмо к отцу»

Стержень

Собственно, я обратил на него внимание, когда ещё в самом начале нашего знакомства он вышел из класса в знак солидарности со своим другом. Потом, когда в анкетах, которые заполняли ученики на учителей, ставил мне во всех графах пять баллов, даже не читая, что там сказано. Таково было его отношение: или «за», или «против».

Каюсь, я обсуждал его чёрно-белость с другими, сетовал на отсутствие оттенков, как на некую грубоватость и недоразвитость. Сейчас я вижу в этом другую сторону…

У него всегда был какой-то нравственный ориентир, внутренний компас. Он, как «север» и «юг», твёрдо и определённо указывал, что для него хорошо, а что плохо. Часто казалось, уж больно твёрдо, а стрелочке всё-таки не хватает колебаний. Потом я только понял преимущество этой твёрдости перед хаотичностью поведения внутреннего компаса (если он вообще есть в комплектации) у некоторых людей. Подчас думаешь – это они в поиске, но их просто лихорадит, и стрелка компаса бешено крутится вокруг своей оси, каждый раз стремясь занять устойчивое положение, когда рядом сильное магнитное поле.

Кто-то зависит от себя, а кто-то преимущественно от других.

Семья, друзья… – для него были и остаются главными и незыблемыми понятиями. Как все нормальные люди, человек с годами в чём-то разочаровывается, остаётся меньше иллюзий и пропадает детская наивность. Но остаётся, если она есть, цельность. Любить, так любить, дружить, так дружить, ненавидеть, так ненавидеть.

Нравственное чувство – оно или есть, или нет. Его очень трудно приобрести.

А нравственный релятивизм – это не поиски правды, это попытка её использовать.

Все наши сомнения должны нанизываться на определённый шампур, некий внутренний стержень. Тогда они имеют смысл, в противном случае расползаются повсюду, как метастазы, вызывая паралич воли и нежизнеспособность.

…Прошло довольно много лет, прежде чем я понял: если придётся выбирать, так уж лучше строгое чёрно-белое кино – понятное, предсказуемое и надёжное.

Телефонная книжка

Недавно, разбирая небольшой мамин архив, просмотрел несколько записных телефонных книжек, оставшихся после неё. Просто так пролистал: машинально, из ностальгического интереса, ещё раз захотелось увидеть родной почерк, имена и телефоны хорошо знакомых с детства людей, многих из которых уже нет в живых.

Очень скоро я обратил внимание на замечательную закономерность: мама записывала в каждую свою книжку несколько имён на то время самых близких моих друзей. Притом, безошибочно угадывая, кто на самом деле мне близок в данный период. Из книжки в книжку кочевали отнюдь не одни и те же фамилии: пожалуй, только одна – моего школьного друга Вали Лурье. Остальные менялись: Семён уступил место Славику, Марина на время Тане… И вдруг в последней книжке, датированной, наверняка, 91-м годом я обнаружил: Саша Подольский, чуть ниже – его мама Л.Н., и даже телефон бабушки. Я был поражён: в это время Саша заканчивал школу, и ходил ко мне всего лишь заниматься дополнительно историей для поступления в институт. Я даже не был уверен, что мама запомнила, как его зовут.

Удивительное дело: получается, она знала то, что я ещё не знал сам…

Дневник на двоих

«Я держал книгу первый раз в жизни ещё до школы, когда ездил с бабушкой в метро на «Сокол», где уже занимался футболом. В футбол начал играть в детском саду. Если кто из ребят в группе проштрафился, воспитатель не разрешал нам играть и не давал мяча, пока не узнает, кто именно разбил чашку или забыл собрать игрушки. Ради футбола я был готов на всё и признавался во всех провинностях, хотя чаще всего не имел к ним никакого отношения.

На уроках пения отличников всегда сажали назад. Я, как правило, сидел впереди. Но стоило мне захотеть, и я немедленно оказывался на последних рядах.

Когда мы из глины лепили на 8 Марта подарки для родителей, у меня всё тоже получалось не хуже других. Справлялся я и с прочими заданиями.

Первые школьные годы тоже не были для меня напрягом. Учился хорошо, легко. Моё поведение до седьмого класса вполне отражало моё внутреннее состояние. Я не ощущал никакой неполноценности: играл в футбол, имел авторитет в классе. Учителей обрабатывал или знаниями (математика, немецкий язык), или измором (все остальные предметы). Не читал. Ни о чём особо не задумывался. Да и зачем? Всё и так было о’кей. В общем, я был нормальным ребёнком без всяких комплексов.

Но вот в седьмой класс пришёл новый учитель. Он заставил нас посмотреть на себя, мягко говоря, критически. Он явно хотел перестроить наше мышление. Удалось ли ему это? Что касается меня, то я как минимум попытался оценить свои знания, сравнить их с теми критериями, которые он нам предложил. Результат – я начал чувствовать сильную неуверенность. На уроках, где надо было говорить, я просто замолчал. На литературе и истории, когда меня спрашивали, вставал, краснел и тоже молчал. Мне было стыдно молоть чепуху. Поэтому, если на первоначальном этапе замысел нашего нового учителя состоял в том, чтобы посеять в нас комплекс неполноценности, то, во всяком случае, в моём лице он своего добился».

Я получил это письмо, часть которого передал почти дословно, по факсу из Австрии, где Саша Подольский работал в одной из совместных австрийско-российских фирм. После института ему удалось всего через полгода найти выгодную работу. И вот уже три месяца как он жил в маленьком городке на юге Австрии. Наслаждался чистотой, тишиной, уютом, ландшафтами и скучал.

Я предложил ему вести дневник и записывать в него разные впечатления, случаи, мысли, планы… Ему понравилось. Теперь регулярно по факсу он отсылал мне фрагменты своих дневниковых размышлений, которые лишь частично были об Австрии, работе, новых знакомых, а больше всего – о себе, своей жизни. Ему хотелось с кем-то поделиться. Он знал, что и для меня (а может быть, в первую очередь для меня) всё, что он думает, важно и интересно.

Получив это письмо, я испытал шок. То, что в нём было написано, явилось для меня полной неожиданностью. Десять лет человек находился под прессом тяжелейшего комплекса неполноценности, и обязан он этой заразой исключительно мне. Вот так жил человек, был счастлив – пришёл какой-то дядя и поломал весь кайф. За что?! Ради чего?! Что взамен?!

Саша Подольский, Саня, Шурик… Мы познакомились, когда я стал классным руководителем 7 «Б», в котором он учился. Класс звали классом футболистов. Подавляющее большинство мальчиков играли в футбол. А Шурик играл лучше всех. И пользовался соответственно большим уважением. Маленького росточка, совсем ребёнок, он был по-взрослому практичен и рассудителен. Его футбольный фанатизм, недетская самостоятельность, неплохие организаторские способности и полное невежество во всём, что не касалось спорта и практической жизни, делали, как мне казалось, его лидерство в классе небезопасным.