Read the book: «Мёртвые говорят. Костяной престол»

Глава 1. Дорога на север

Столица была на севере. За перевалом. Там, где, по словам Миры, «дорога кончается, и начинается другое».

Мы выехали из Карда на рассвете — впятером, как и въехали в эту историю: я, Рената, Морт, Мира и Тео. Только теперь всё было иначе. Рената ехала ближе, чем нужно. Морт молчал больше, чем говорил. Мира вела. А Тео смотрел на север так, будто видел там что-то, чего боялся назвать.

Дорога на север была не такой, как на юг. Та, к Кайру, вилась через степь — плоскую и честную. Эта лезла вверх, цепляясь за склоны, и с каждым днём воздух становился холоднее, а небо — ниже. Будто мир к северу сжимался, сужался, как воронка, в которую нас засасывало.

К северу мир менялся. Степь осталась позади, и пошли леса — тёмные, хвойные, где солнце не доставало до земли. Деревья стояли вплотную, как стена, и от них тянуло сыростью и прелью. Иногда на обочинах попадались покосившиеся столбы с выцветшими знаками — кто-то помечал дорогу, но буквы стёрлись, и остались только зарубки, как на костях.

— Здесь раньше ходили караваны, — сказала Мира, кивнув на столбы. — Давно. Пока Регент не закрыл дороги.

— Закрыл? — переспросил Тео.

— Оставил одну. Эту. — Она помолчала. — Чтобы все, кто идёт, проходили через одни ворота. И через одни глаза.

К вечеру нам попался ещё один знак — но не на столбе. На дереве. Старый вяз, что стоял у дороги, как одинокий страж, был покрыт вырезанными спиралями. Сотнями. С глазом в центре каждой.

— Это что? — спросил Тео, замедляя шаг.

— Метки, — тихо сказала Мира. — Такие, как на телах. Только на дереве. — Она помолчала. — Кто-то помечал дорогу. Давно. Чтобы те, кто идёт, знали, куда идут.

— И куда? — спросил я.

— В Рёйн. — Мира не смотрела на меня. — Куда же ещё.

— Столица, — сказала Мира в первый вечер у костра, — называется Рёйн. Но в порту её звали иначе. «Костяной двор».

— Почему? — спросил Тео.

— Потому что там белый камень. — Мира помешала угли палкой. — Весь город из белого камня. Издалека, на закате, он похож на кости. На рёбра. На позвонки. — Она подняла на меня глаза. — Мой отец говорил: кто увидел Рёйн на закате — уже не вернётся прежним.

Я смотрел в огонь и чувствовал, как немеют пальцы.

Не от холода. От того самого, что началось ещё в Вальдене. Сначала — дрожь в левой руке. Потом — онемение в кончиках. Теперь оно поднималось выше, к запястью, медленно, как вода в трюме тонущего корабля. Я сжимал и разжимал кулак, но пальцы слушались всё хуже.

Морт это видел. Я знал, что видел. Он весь вечер молчал, подкладывал в костёр травы, от которых шёл горький лечебный дым, и делал вид, что не смотрит на мои руки. А потом, когда я в очередной раз сжал кулак и не смог, — молча протянул кружку. Горячую. С тем самым настоем, что он варил по ночам, пока все спали.

— Пей, — буркнул он. — Пальцы отпустит. Ненадолго.

Я выпил. Горько. И, правда, отпустило. Ненадолго.

— Ты как? — спросила Рената, когда все начали устраиваться на ночь.

— Как человек, который едет в город из костей, — ответил я. — А ты?

— Нормально. — Она села рядом. — Пока ты не спрашиваешь.

Это была её манера — отвечать так, чтобы не соврать, но и не сказать лишнего. Я давно научился её читать. Сейчас она не была «нормально». Она была напугана — тем самым страхом, который умела прятать за ровной спиной и спокойным голосом.

— Мы дойдём, — сказал я.

— Знаю. — Она не смотрела на меня. — Ты всегда так говоришь.

— И пока доходил.

— Пока. — Она наконец повернулась, и в её глазах, в отблеске костра, я увидел то, что она не говорила вслух. — Вот именно. Пока.

Тео, сидевший по другую сторону огня, кашлянул.

— А что мы вообще знаем про Рёйн? — спросил он, чтобы сменить тему. — Кроме того, что он из костей.

— Мало, — сказал Морт, не поднимая глаз. — И всё — плохое.

— Например?

— Например, что там нет Синклита. — Морт подбросил в огонь щепку. — В Рёйне правит Регент. Один. И все дороги, все караваны, все «носильщики» — всё ведёт к нему.

— Регент, — повторил я. Это слово я слышал впервые. — А король?

— А короля нет. — Морт посмотрел на меня, и в его глазах было что-то, чего я не видел давно. — Уже сто лет нет. Вместо него — Регент. Правитель без монарха.

Стало тихо. Только угли потрескивали, да где-то внизу, в долине, шумел ветер.

Сто лет. Я крутил это число в голове, как гальку в руке. Сто лет ждал магистр Вальдена. Сто лет собирался костяк. Сто лет Рольт, в Карде, боялся умереть, сам не зная почему. А теперь — сто лет правит Регент.

Слишком много совпадений для одного числа. Или слишком много нитей, что сходятся в одну точку.

Я посмотрел на север, туда, где за перевалом лежал Рёйн — город из белого камня, город, похожий на кости.

— Значит, — сказал я, — мы едем к человеку, который правит сто лет и ждёт ещё дольше.

— Нет, — тихо ответила Мира, не глядя на меня. — Мы едем к тому, кто, может быть, и не человек вовсе.

И в этой фразе, произнесённой шёпотом, над костром, посреди тёмных гор, было больше правды, чем я хотел признать.

Ночью мёртвые снова звали меня. Я не ответил.

Я лежал под плащом, смотрел на звёзды и считал про себя, сколько ещё раз я смогу не отвечать, прежде чем они перестанут звать. И не знал, что страшнее: что перестанут — или что нет.

Глава 2. Первая остановка

Деревня называлась Листовая — десяток домов, прилепившихся к склону, как ласточкины гнёзда. Мы остановились там на ночь, потому что лошади выбились из сил, а я — из последних.

Нас пустили неохотно. На север от Кайра люди боялись чужаков ещё сильнее, чем на юге. Но за пару монет староста отдал нам сарай на краю, пахнущий сеном и овцами.

Деревня сама была какая-то притихшая. Ни собак, ни детей, ни смеха. Ставни закрыты, хотя до ночи было ещё далеко. И только ветер гулял по пустым дворам, поднимая пыль, как будто и он здесь был незваным гостем.

— Они уже знают, — тихо сказала Мира, оглядываясь. — Про «мор». Про знаки. Про всё.

— И боятся, — добавила Рената.

— Боятся — это ещё ничего. — Морт сплюнул. — Хуже, когда перестают бояться. Тогда перестают и спрашивать.

А вечером пришла женщина.

Она не постучала. Просто встала в дверях сарая, сжимая край платка, и смотрела на меня так, будто я уже был мёртв — и только поэтому мог помочь.

— Вы тот дознаватель? — спросила она. — Тот, что говорит с мёртвыми?

Я переглянулся с Ренатой.

— Я слушаю мёртвых, — сказал я. — Иногда.

— У меня дочь. — Голос у неё не дрожал, что было страшнее любых слёз. — Уже третий день. Не ест, не пьёт, только шепчет. И знак у неё на запястье. Маленький. Мел… нет. Выжженный.

У меня внутри всё оборвалось.

— Выжженный, — повторил я. — Спираль? С глазом?

— Да. — Она сглотнула. — Как у тех, в порту. Я слышала, что вы там были. Что вы нашли, кто это делает. — Она подалась вперёд, и в её глазах мелькнула та самая, страшная надежда. — Помогите. Она ещё жива. Вы можете… спросить у неё. Пока не поздно.

Я открыл рот. Закрыл. В висках застучало.

Спросить. Значит — «послушать». Положить руку и открыть то, что ещё не ушло. И тогда я узнаю, кто ставит знаки. Кто тянет жизнь из молодых.

И, может быть, не встану.

Я посмотрел на свою левую руку. Пальцы уже почти не слушались. Морт говорил — не вслух, но я слышал, — что ещё одно «слушание» может стать последним. Не «чуть-чуть». Совсем.

— Я… — начал я.

— Подожди. — Рената встала между мной и женщиной. — Дознаватель нездоров. Он не может сейчас.

— Но она умирает! — Женщина сделала шаг вперёд. — Что значит «не может»? Он же может! Вы же сами говорили — он говорит с мёртвыми!

Я смотрел на неё. На её дрожащие руки. На надежду, которая сейчас, в этот самый миг, решала, во что ей верить.

И я знал, что должен сказать. Должен.

— Простите, — сказал я. — Я не могу.

Тишина. Женщина смотрела на меня, и в её глазах надежда умирала — медленно, как её дочь.

— Не можете, — повторила она. — Понятно.

Она развернулась и ушла. Не хлопнула дверью. Просто ушла, и её тишина была громче любого крика.

— Ты мог бы? — спросил Тео, когда шаги стихли. В его голосе не было осуждения. Только вопрос, на который он сам боялся услышать ответ.

— Не знаю. — Я смотрел в пол. — Может, мог бы. А может, это меня бы и прикончило.

— И ты не стал рисковать.

— Не стал. — Я поднял на него глаза. — И теперь не знаю, что из этого правильнее.

Мира, молчавшая всё это время, подошла и села рядом. Не сказала ни слова. Просто сидела, и её молчание было не осуждением. Пониманием. Она знала, каково это — выбирать между «может, смогу» и «может, не встану».

— В Листовой все знают, — тихо сказала она наконец. — Что если у молодого выжжен знак — он не жилец. И что никто не поможет. — Она посмотрела на меня. — Поэтому они и не просят. А она пришла. Значит, отчаялась.

Ночью я не спал.

Слушал, как где-то за стеной, в доме у склона, кто-то шепчет. Девочка. Имя её я так и не спросил. Не хватило духу.

— Ты правильно сделал, — сказала Рената в темноте. — Если бы ты сгорел сейчас — они все остались бы без ответа.

— Знаю.

— Тогда почему ты не спишь?

— Потому что «правильно» и «легко» — это разные вещи. — Я смотрел в потолок. — Я всегда это знал. Просто сегодня почувствовал.

К утру шёпот стих.

Я вышел из сарая на рассвете. У дома на склоне уже стояли люди — молча, как стоят у постели, где всё кончено.

Женщина увидела меня. Не подошла. Просто посмотрела — тем взглядом, который я буду помнить дольше, чем любую правду, которую мог бы узнать.

Морт подошёл сзади, встал рядом.

— Не говори, — сказал он. — Что ты мог бы узнать.

— Мог бы. — Я смотрел на дом. — Наверняка мог бы. Узнал бы, кто ставит знаки. Спас бы следующую.

— Или сгорел бы. — Морт взял меня за плечо. — И тогда не спас бы никого. Ни её. Ни следующих.

— Знаю. — Я смотрел на дом, на людей, на женщину, что так и стояла, не отводя глаз. — Но это ничего не меняет.

Потому что в ту ночь, в деревне Листовая, я впервые по-настоящему понял, что такое цена дара. Не дрожь в руке. Не кровь из носа.

А девочка, которую я мог бы спасти — и не спас, потому что побоялся умереть.

И теперь я не знал, что из этого было правильным.

Мы уезжали из Листовой на рассвете.

Деревня провожала нас молча — так же, как встретила. Только теперь в этой тишине был не страх. Что-то другое, чего я не сразу понял.

Женщина стояла у калитки — та самая, что приходила вечером. Она не подошла. Не сказала ни слова. Просто смотрела, как мы седлаем лошадей, и в её глазах не было ни злобы, ни упрёка.

Только усталость. И что-то, похожее на то, что бывает у людей, которые уже всё поняли — и им от этого не легче.

Я не оглянулся. Но её взгляд я вёз с собой всю дорогу до Рёйна.

Глава 3. Постоялый двор

Постоялый двор назывался «Три ворона» — и ворон там было больше, чем постояльцев. Они сидели на коньке крыши, на заборе, на телеге во дворе и смотрели на нас так, будто ждали, когда мы доедем до конца.

Внутри было пусто и холодно, как в склепе. Хозяин — сутулый, с лицом человека, который давно не удивляется, — молча подал ключи и ушёл. Даже не спросил, кто мы. На севере вопросы задавали редко: меньше знаешь — дольше живёшь.

Вороны за окном каркали всю ночь. Как будто считали нас.

Мы сняли две комнаты. Морт, Мира и Тео — в одной, мы с Ренатой — в другой. Никто не спросил, почему так. Просто так вышло.

За стеной было слышно, как Морт ворчит на кого-то — не то на клопов, не то на жизнь. Потом — тихий смех Миры. Потом — голос Тео, что-то объясняющего шёпотом.

Они были рядом. И от этого, как ни странно, было спокойнее. Даже здесь, на краю чужого мира, мы были не одни. Пятеро. Как тогда, в Карде, когда всё только начиналось.

Только тогда мы не знали, куда идём. А теперь знали. И от этого было не легче.

Я сидел на кровати и разминал пальцы. Они слушались всё хуже, и я делал это украдкой, когда никто не смотрит. Но Рената всегда смотрела.

— Перестань прятать, — сказала она, не оборачиваясь. Она разбирала вещи у окна, и спина у неё была ровная, как всегда.

— Я не прячу.

— Прячешь. — Она повернулась. — Ты думаешь, я не вижу, как ты сжимаешь кулак, когда думаешь, что никто не смотрит?

Я замолчал.

— В Листовой ты соврал, — продолжала она. — Не мне. Себе. Сказал «не могу» — а сам не знал, сможешь или нет. Ты просто испугался.

— И правильно сделал, — огрызнулся я. — Ты сама говорила.

— Я говорила, что ты не должен сгореть. — Она подошла ближе. — А не то, что ты должен молчать о том, что с тобой. Это разные вещи, Григорий.

Она снова назвала меня по имени. Это всегда значило, что разговор серьёзный.

— А что мне говорить? — Я встал. — Что я умираю? Ты это и так знаешь. Что ещё одно «слушание» может меня убить? Знаешь. Что в столице, скорее всего, нам конец? Тоже знаешь. — Я смотрел на неё. — Зачем повторять то, что мы оба знаем?

— Затем, что я не хочу читать это по твоим рукам! — Голос у неё сорвался, и это было хуже крика. — Я устала угадывать. Устала смотреть, как ты сжимаешь кулак и делаешь вид, что всё в порядке. Ты меня пугаешь, понял? Не тем, что умираешь. А тем, что молчишь.

В комнате стихло. Только вороны за окном каркали, как будто им было смешно.

— Прости, — сказал я наконец. — Я… не умею иначе.

— Учись. — Она смотрела на меня, и в её глазах были слёзы, которые она не давала упасть. — Потому что если ты умрёшь, а я не буду знать, что ты чувствовал, — я тебе этого не прощу. Никогда.

Я подошёл к ней. Осторожно, как к раненому зверю. Взял её за руку — ту самую, что сжимала край подоконника.

— Я не умру, — сказал я.

— Врёшь.

— Вру. — Я усмехнулся. — Но ты же просила говорить. Вот я и говорю.

Она фыркнула — то ли смех, то ли всхлип. И ударила меня кулаком в плечо. Не больно. Просто чтобы было.

— Дурак, — сказала она.

— Знаю. — Я притянул её к себе. — Но я твой дурак. Если это что-то меняет.

Она не ответила. Просто уткнулась лбом мне в плечо, и мы стояли так, в комнате с воронами за окном, и впервые за долгое время я не думал ни о мёртвых, ни о костяке, ни о Регенте.

Я думал о том, что, кажется, я всё-таки не один.

И что, может быть, ради этого стоит научиться не молчать.

Она уснула первой — прямо так, не раздеваясь, уткнувшись в моё плечо. А я лежал и слушал, как за окном каркают вороны, и впервые за долгое время не считал, сколько мне осталось.

Я считал другое: сколько раз она меня вытаскивала. В Карде. В Кайре. В Вальдене. И теперь — в Рёйне, куда мы ещё даже не доехали.

Выходило много. Слишком много, чтобы бросить её теперь.