Read the book: «Экзистенциальные рассказы»

Планида

И создал человек машины, технику и объявил себя человек новым Богом.

Но мог только пользоваться, разрушать и кормить свое больное ЭГО.

Кто сказал: белый свет? Обман. Белый он на заре судьбы, в юности, когда каждый день льется тебе навстречу беззаботным счастьем, и ты наивно думаешь, что так будет всегда. А дни летят, годы бегут… и ты не замечаешь, как темнеет жизнь вокруг тебя. Ведь все в заботах, в суете, вздохнуть и оглянуться некогда, и кажется, что бесконечна эта череда закатов и рассветов… и то, что мир стал другим, другое время течет сквозь тебя – это замечаешь тогда, когда оно давно другое, нет в нем прежней радости, а значит, нет ее и в тебе. И тут вдруг сознаешь, что лет промчалось больше, чем их будет впереди, что пройденного не вернешь, и если что сделал не так, уже не переделать. Да, собственно, вообще мало чего осталось делать. Доживать и грустить, где-то сердиться на жизнь и на себя, и утешаться тем, что все так доживают. Ну и я такой же. Не хуже, не лучше.

Я – это я. Кузьмин Николай Андреевич. Мне 55 лет. Женат никогда не был, детей нет. Так оно лучше: бабы народ паскудный, ноют, деньги клянчат, а есть и такие, что рассуждают о смысле бытия, а оно мне надо, хрень такую слушать? Нет уж, как-нибудь сам. Работаю я на заводе пластиковых конструкций, жду-не дождусь пенсии. Работу свою не люблю. Стараюсь уверить себя, что и никто не любит. За что любить то, где ты спину гнешь за деньги?.. Только в отпусках и живешь! По всяким дальним странам ездить я тоже не горазд. Однажды поехал, и что? Ну, океан, ну пляж, жара адская, толпа, все галдят, орут… Обплевался весь, думаю: понаехало же вас, уродов! Слон там был с дрессировщиком, катал желающих. Я пожелал, а слон этот подлый – ни с места, не захотел меня возить. Я дрессировщику ору: палкой его, отродье с хоботом!.. Не помогло ни черта. Так что в отпуск теперь только на дачу, в Рязанскую область. Там у меня участок, домик, от родичей осталось. Там только и отдохнешь!

Да и там тоже… Соседка – старая карга, насадила сирень вдоль моего участка, поросль ко мне полезла. Мне оно надо? Повыдергивал все, что на мой участок переползло, приезжаю на следующие выходные, слышу, эта змея шипит: такой роскошный сорт сирени, «Красавица Москвы», такая красота небесная, как можно было такую красоту погубить!.. Я ей ору: вы, Нина Николаевна, дворец себе постройте, забором трехметровым обнесите, там свою красавицу и сажайте, а на моем участке чтоб ее и духу не было!

Вот так не захочешь, да задумаешься: ну что за жизнь, ну почему все против меня?! Ладно бы люди, а то еще и звери! Слон этот, чтоб ему пусто было… А на даче щенок блохастый завелся. Эта змея сюсюкает с ним, теперь не отвяжешься, целый день тут крутится. Ко мне забежал, я как раз на веранде обедал. Стоит, глазеет, хвостом виляет. Типа, мне тоже дай пожрать!.. Ага, щас, только валенки зашнурую. Мне ничего никто даром в жизни не дал, а я этого блоховоза корми?.. Вон, пусть змея кормит.

Так и живем. На работу хожу сквозь зубы, провались она. И ладно бы просто работать, чтоб никто не маячил над душой, так нет же, начальство лезет. Петрович, мастер, прибежал: так, мол, и так, Андреич, отдай свою кабинку Васильеву! Руку, мол, он сломал, а идти ему далеко, так ты отдай.

Ага, как же! Разбежались. Небось, руку нарочно сломал, чтоб далеко не ходить, а я ему кто? Спонсор по кабинкам?.. Пусть идет лесом. Так и Петровичу сказал.

Разозлился он. Ты, говорит, эгоист. Таракан! Только о себе думаешь. Плюнул, ушел.

Таракан… Сам таракан! Обидно мне стало, после обеда задержался в столовке, думаю, посижу немного, отдохну. Вдруг подскакивает сестричка из медкабинета, трещит: идите срочно в поликлинику на плановый медосмотр! Сегодня ваша очередь!.. Держите, говорит, направление.

Ну, я подумал – лучше пойду прогуляюсь на законных основаниях, чем на рабочем месте торчать. Опять Петрович припрется, все мозги вынесет… Таракан! Пойду.

Пошел. За полдня всех врачей прошел. Мурыжили-мурыжили, бездельники, гоняли с этажа на этаж. Работнички, тоже мне! Мы, говорят, за вас платили, за этот осмотр, в страхкомпанию, теперь не жалуйтесь… Заплатили, надо же! Как будто яхту подарили. Хотя, если подумать, на фига мне эта яхта? Обслуживать ее?.. Так это еще больше работать, а мне и моей кабинки с Петровичем хватает, пропади они пропадом.

Короче, прошел медосмотр. И тут вдруг ихний главный эскулап в очках говорит так озабоченно: надо бы вам, батенька, на профилактику в стационар лечь, полное обследование пройти… Батенька! Шут гороховый тебе батенька. Очки напялил, типа умный… Гад халатный.

Одно хорошо: больничный стопроцентно оплачивается. На работу ходить не надо, а деньга капает. Ладно. Оформился, положили в палату. Там еще четверо, выздоравливающие. Довольные такие, телек смотрят, в карты режутся… Курортники, тоже мне. Хотел сцепиться с ними, чтобы громкость сбавили, но тут входит одна в белом халате – и ко мне. Я, говорит, ваш лечащий врач, зовут меня Ольга Ивановна, будем знакомы!

Смотрю на нее – пигалица пигалицей, лет двадцать. Счастливая такая, рот до ушей. И это доктор?! Диплом, поди, в метро купила, теперь залечит до гроба. Говорю: это что, врач из детского сада?.. Она смеется: какой детсад, мне тридцать восемь лет! Но выгляжу моложе, что верно, то верно. Слежу, говорит, за собой, здоровый образ жизни.

Тридцать восемь… Тоже мне, возраст. А она мне как обухом по голове: у вас, говорит, аппендицит в опасной стадии, надо операцию срочно делать. Прямо сегодня. Я говорю: да вы с ума тут посходили, что ли? Какой аппендицит?! Я только вот недавно на работе над одним смеялся – он жаловался на аппендицит. Обиделся. Сказал: вот, гляди, сам нарвешься на это дело! Так что, выходит, аукнулись мне его слова?.. Она руками разводит: выходит, такая у вас планида!

Тут я не понял: какая еще такая планида? А эта полоротая со здоровым образом: это, мол, судьба человека! У вас она, видно, сложная, непростая… Короче, будем готовить к операции.

Вот, думаю, приехали! От сложной судьбы лечить будет? Диплом купила в переходе, и туда же. Мерзавка.

Ну, долго ли коротко ли, повезли меня в операционную. Игроки эти вслед кричат, удачи желают… Ну да, нужна мне ваша удача, в задницу себе ее засуньте.

Привезли, положили на стол. Маску мне – хлоп, и говорят: считайте до десяти! Дебилы. Сами считать не могут, что ли? Нахватали дипломов в перехо…

И все. Как будто нет меня.

Очнулся. Жара, пекло! Пить хочу, подыхаю. В горле пересохло. Этих прохиндеев с дипломами не дозовешься, встал, пошел за водой…

Так странно! Я ощутил себя каким-то несуразно большим, точно распухшим, а вокруг черт-те что, какие-то джунгли, не джунгли?.. Наверное, наркоз так действует, глюки пошли. Анестизиолог, сволочь, поди, какой-то дешевый наркоз сунул. Хороший-то у них для богатеев, кто бабки платит, а для простого человека и дрянь сойдет! Уроды.

Ладно, глюки-не глюки, а пить хочется адски, горло как наждак. Вижу озерцо какое-то, ну хоть так. Подошел, глянул в воду…

И чуть не упал. Мать честная! Этого не может быть. Я… Я слон!

Самый натуральный слон. Смотрю в воду, как в зеркало, и вижу: серая башка, уши, хобот. Бред! Но ясность мысли сохраняю. Ладно, думаю, скоро выйду из наркоза, а пока пить охота, так попью. Сунул хобот в воду, полилась вода в глотку… Боже, хорошо-то как! Пью, пью, все озеро бы выпил. Озираюсь. Ну, какой-то африканский пейзаж, саванна, что ли. Заросли… Живность мелкая видна, одного слоненка вижу. Смешно, но потекли мысли: а ведь не так уж и плохо быть слоном, а? Жратвы, питья сколько хочешь, на работу ходить не надо, начальства сволочного нет, сам кого хочешь затопчу… Аж интересно стало.

Только подумал так, невесть откуда еще слон. Слониха! – сразу понял, и не знаю, как. Понял, и все тут. Подбегает слева, будто бы хочет закрыть меня от чего-то. И ясно слышу я ее голос, все понимаю! Она шепчет: сынок, помни, что я тебя всегда любила и люблю!..

Чего это она?..

Не успел так подумать, как выстрел. Слониха моя головой дернула, да вдруг фонтан крови как хлынул! Я обомлел, остолбенел. Она стала валиться влево, упала. А на меня, чувствую, что-то прилетело, вроде сотни змей. Дернулся, хотел рвануть – куда там! Сети. Ноги стреножило, сам упал.

Тут совсем какой-то сумбур. Ору: когда же это кончится! Эй, врачи, айболиты хреновы, ну прекратите этот бред, ну сколько можно!.. Да куда там. Вместо слов рев и вой, и чувствую, затолкали меня в крытый грузовик, повезли… Дальше провалы в памяти, помню урывками. Ни черта этот сон не кончился, увидел я себя в цирке, где меня больно били и тыкали острыми палками, заставляя выступать на арене.

К этому времени я вроде как врос в дурной кошмар, смирился. Ну что делать, если он и есть твоя реальность?.. Я все время помнил упавшую слониху, как хлестнула кровь – в жизни бы не подумал, что такое может быть! А оно есть. Не отпускало, картина так и стояла перед глазами, а меня били, морили голодом, заставляя выходить на арену, выполнять трюки… Страшно сказать, но я стал привыкать, и на арену выходил и покорно ел и пил, что мне давали, а что будешь делать?.. Думать мне не хотелось, я как-то горестно отупел: что есть, то есть, что будет, тому и быть. Иногда приходила мысль: ну почему люди, у которых все есть, приходят в цирк, смотрят на мучения животных, ну неужели это может быть в радость?! Как так?..

Но дальше этой мысли не пошло, я так и выступал, и хотелось совсем забыться, даже умереть. Но нет, не умер, не забылся, жил в бреду, не мог его покинуть, хотя все еще устало просил врачей, чтобы меня разбудили… Наверное, я выступал плохо, потому что вскоре меня перепродали человеку, который развлекал туристов, катая их на разных животных. Вот и на мне тоже. Этот тип, наш хозяин, был не злой, но равнодушный, он совсем не думал о нас, о животных. То есть думать-то думал, даже заботился, поскольку мы – его бизнес, приносим деньги. Кормил, поил, все такое. Но хоть бы капельку добра, хоть какого-нибудь чувства, чего-то теплого!.. Нет. И в помине не было.

И все же я надеялся. Где-то в самой глубине мой души, уж не знаю теперь, слоновья она или человечья, я упорно хранил надежду. Катал людей, стоял на солнечном пекле, жадно ловил запах океанских ветров… Как-то одна хорошая милая девушка дала моему хозяину целую связку бананов для меня. Чем-то я ей приглянулся, не знаю, чем. Хозяин взял, с улыбками, поклонами… и почему-то он не дал их мне. Тоже не знаю, почему. Из принципа какого-то, что ли?.. Сгнили они, а он так и не дал. Сам гниль! Одна оболочка человекообразная, а вместо души помойка.

На людей, которые ездили на мне, я не смотрел. Не различал их. Люди и люди, мне все равно. Но вот однажды встрял один такой досадный тип (субъект)! Я еще не видел его, но услыхал. Первым делом он заорал: эй, хозяин! Что за паршивый такой у тебя слон? Где ты нашел такую рухлядь?! Ему на кладбище место!

Слышу, хозяин затараторил в ответ: нормальный слон, садитесь, попробуйте! Прокатит отлично!..

А тот не унимается: да где нормальный, на живодерню его! Там из него баулов да портфелей понаделают, хотя б такая польза будет…

Голос такой знакомый. Вот где я его слышал?!

И тут как раз эта рожа является передо мной. Взглянул я на нее…

И обомлел.

Да это ж я! Я. Собственной персоной. Я в человеческом облике. Ну надо же такому случиться!!!

В первый миг я обрадовался. Сейчас узнаем друг друга, сейчас он, то есть я выручит меня, спасет! Как мое человеческое Я сумеет сделать это, я не представлял, просто меня захлестнула немыслимая радость…

Чтоб схлынуть через несколько секунд.

Я-человек вел себя таким идиотом, что мне-слону стало стыдно. Гоготал, тыкал в меня пальцем, отпускал глупые шутки. Потом все-таки взгромоздился на меня… И в этот миг я решил: умру, но с места не сойду! Ну его к черту. То есть меня. Такой дурак, сил нет. Кричал хозяину, чтобы тот лупил слона палкой, а я стоял со слезами на глазах. Не пойду, хоть убей.

В душе моей царило полное смятение. Вдруг, одним разом осознал, каким невыносимым психопатом я был, как портил всем жизнь. Жениться не хотел, видите ли… Да кто бы стал жить с таким гиббоном? Любая через месяц плюнула, послала матом и ушла.

Наговорив гадостей, человек ушел. Я с тоской смотрел ему в спину, понимая, что от меня уходит моя жизнь. Слезы текли, капали на песок. Что теперь делать? Как жить? Неужто я навеки похоронен в этой громоздкой оболочке?.. Тогда мне лучше умереть прямо сейчас, и больше не рождаться на этот свет. Ни человеком, ни слоном, совсем никем. Я провалил ту жизнь, что мне доверила судьба, и никакого желания что-то исправить у меня нет.

Хозяин после этого случая признал меня ненужным. Перепродал с убытком на добычу древесины в глубь джунглей, где еще несколько бедолаг вроде меня перетаскивали огромные бревна. Погонщики подхлестывали нас электрошокером, а это, доложу я вам, такая скверная штука, хуже некуда. Погонщикам на нас было плевать с самой верхней высоты, лишь бы все силы выжать. А там пусть сдохнут. На моих глазах два слона упали без сил, их безжалостно и равнодушно добили в упор из крупнокалиберных ружей. Я чувствовал, что скоро мой черед, и думал, что по-настоящему я умер тогда, когда убили мою мать-слониху, просто моя смерть ненадолго оттянулась, вот и все. И я уже махнул… чем? Рукой?.. Махнул, короче, на то, что я был когда-то человеком. Плохим был человеком, разбазарил все, что было мне дано. Планида! Вот она, планида: умер я во время операции, и за свою дурную жизнь попал в тело слона. И здесь умер. Ну или скоро умру, без разницы. И что потом?.. Встречусь ли я с мамой? Или мне суждено переродиться еще в каком-то живом облике, еще ниже рангом?..

Господи, как я устал от всего этого! Сам виноват. Будь, что будет!

В какой-то миг, притащив бревно, я бросил его, но легче не стало. Напротив, ощутил такую тяжесть, мое огромное сердце билось с такими перебоями, что я уже не мог сделать ни шага. Или сам упаду, или пристрелят. И черт с ним! И вот краем глаза я увидал, как один из погонщиков идет ко мне, на ходу снимая ружье…

И провалился в никуда. Сперва полетел вниз, а потом – странно, ввысь, как будто должен был пробить некий незримый потолок. Так и случилось! Прямо физически я ощутил усилие, словно уперся во что-то… и прорвал преграду.

Открыл глаза. Бог ты мой!

Надо мной склонилось почти забытое женское лицо, сияющее улыбкой:

– Очнулись?.. Наконец-то!

Это… Да это же мой моложавый врач Ольга Ивановна. Господи!

– Ну, честно говоря, мы уже не чаяли… Так мотануло вас, хоть диссертацию пиши. Два месяца в коме! Редчайший случай. Можно сказать, на том свете побывали и вернулись.

Ага… Рассказать тебе про тот свет, ведь не поверишь. Нет, лучше промолчу. Я вновь на этом свете, и он снова белый! И золотой, и голубой, я это вижу по солнечному небу за окном!..

Но главное, что он все-таки белый.

Я улыбнулся этому, и тут в палату ввалились мастер Петрович и Васильев. Откуда узнали, что я вышел из комы? – ума не приложу.

– Андреич, здорово! – заорали они хором. – А мы к тебе! Вот, гостинцы принесли…

Ночью, отвернувшись к стене, накрывшись одеялом, я дал волю слезам. Не знаю, сколько времени я содрогался от рыданий. Вся жизнь вспомнилась, начиная с матери, которую я вовсе не помнил, лишь знал, что у меня была мать. Она умерла, когда мне было три года, отец быстро женился, им с мачехой до меня дела не было, бабушки тоже не сказать, чтобы любили меня, рос я как сорняк в поле… Ну и вот что, скажите, из меня могло выйти, кроме черствого скандалиста?! Вот тебе и планида. Чтобы стать человеком, мне потребовалось перестать им быть. Не потеряешь – не поймешь! Быть может, это не про всех, но точно про меня.

Перед выпиской я купил Ивановне шикарную коробку конфет:

– Ольга Ивановна! Это вам за мою планиду. Нет-нет, не спорьте. Я только с вами понял, что такое жизнь. И смерть, конечно. А от этого еще сильнее ценишь жизнь.

На работе поляну на всех накрыл в честь своего возвращения. Все диву давались: Андреич! раньше у тебя снега зимой не выпросишь, а тут… А я смеюсь: переоценка ценностей! Я, говорю, на том свете побывал, а это, скажу вам, посильнее, чем «Фауст» Гете. Вот подождите, на то лето еще на шашлыки ко мне на дачу поедем, там не так погуляем!..

Ну а пока на рынке «Садовод» купил я десять саженцев сирени «Красавица Москвы», поехал на участок свой. Змея Нина Николаевна меня увидела, заохала: ох, Николай, выздоровели?! Как хорошо! А я тут за вашим участком ухаживала, поливала… Ну, я без долгих слов тут же ей посадил все десять кустов. Говорю: Нина Николаевна, это вам от меня. Перезимуют, весной в рост пойдут, будет у нас с вами сиреневая роща. Красота!

Она обомлела, потом аж прослезилась. Ах, Николай!.. Ведь сирень эта в память о сыне моем, он у меня погиб в двадцать пять лет… Здесь уже у меня глаза на мокром месте сделались, думаю, сейчас зареву. Ладно еще тут пес какой-то подскочил, скачет, радуется, норовит мне руку лизнуть. Смотрю: батюшки, да ведь это ж тот самый блохастый! Только теперь какой же он блохастый? Такой здоровый пес, красавец, упитанный, шерсть лоснится… Я его схватил, обнял и говорю: все, Нина Николаевна, забираю в Москву, со мной будет жить. Назову – Дружок. И забрал.

Так и живем мы с ним душа в душу. Ходим гулять, он от меня ни на шаг. Прожили зиму, вот уже февраль, когда выходим, чувствуем дыхание весны. Солнце другое, ярче светит, снег под ним блестит, небо такое синее. Белый свет! Что тут скажешь? Он вернулся. Впереди весна.

Потерять Бога. Найти Бога

Нет, ну что это такое?..

Я ощутила, как злость разбирает меня. Вот сколько можно говорить?! Сколько можно!

Сколько можно мне говорить, и как можно быть таким беспамятным? Я этого не могла понять. Ведь нормальный человек должен такие простые вещи помнить раз и навсегда. Какая может быть программа в мозгу, которая не дает задержаться простейшей информации?.. А только одна и может быть: когда человек не хочет слушать, что ему говорят. Сознательно, а большей частью бессознательно отторгает все, что идет от того, кто ему неприятен или безразличен. Сам не сознает, как нечто в нем блокирует слова, и они исчезают, растворяются где-то, будто и не было их. И вправду не помнит, что было сказано, пусть бы оно говорилось изо дня в день.

Я неприятна или безразлична мужу, с которым мы прожили двадцать лет. Вот какое открытие.

Мстительно вдохновляясь этим, я не сразу пошла ругаться. Постояла в кухне, старательно вливая в себя темную силу, вызывая в себе образ мужа и чувствуя злобу к нему. Это мне доставляло сумрачное злое удовольствие, и я понимала, что это плохо, но остановиться не хотела, наливалась и наливалась мглой. И наконец, собрав в себе невидимую грозовую тучу, пошла.

Муж сидел в кресле, смотрел смартфон. В последнее время он полностью перешел на него. Ну, газеты, журналы всякие давно пропали из нашей жизни, а книги еще держались; но потом исчезли и они. Весь мир для него собрался в электронной коробочке. Да и для меня тоже, что там говорить.

Он листал смартфон с таким блаженным видом, словно это и есть то, ради чего стоит жить. Все свои сорок с лишним лет он жил именно ради этого. Рос, учился, работал – и добился. Взошел на вершину. Можно сидеть в кресле, смотреть чушь из интернета и улыбаться. А весь прочий мир – да пропади он пропадом! В том числе, конечно, и я. Кто ему я со всеми моими словами, заботами, бедами, болями?.. Да никто! Я ему не нужна. Я так, приложение для его комфорта. Ну!..

У меня не нашлось слов. Тучу огненно пронзила молния.

– Можно тебя отвлечь? – вкрадчиво произнесла я, подойдя.

– Да, конечно… – благодушно отозвался он, не отрываясь от экрана.

Ливни молний брызнули во мне. Я выхватила у него смартфон и бросила на диван.

– Я понимаю так, что другого способа обратить на себя внимание у меня нет?! Я для тебя не существую, это понятно. Ты не слышишь, что я говорю. Вообще!..

И дальше меня прорвало. Я орала, махала руками, переходя на истерический визг. И вправду я не могла совладать с собой, уже не хотела орать, а орала, зло, мстительно, и старалась словесно ткнуть мужа побольнее – ну, это не сложно, у всех людей есть такие слабые места, о которых говорить, вспоминать лучше не надо, это царапает, рвет душу. И у близких наших такие места мы, конечно, знаем. Вот я и знала, и безжалостно втыкала злые слова, и мне очень хотелось, чтобы он взбесился, психанул – а он лишь улыбался, что-то пытался вставить, но я не давала этого, ожесточенно говорила и говорила, нарочно не давая ему не слова произнести, просто на повышенном тоне несла пургу, чтобы только говорить и говорить, не дать ему сказать – и при том лихорадочно искала самые обидные слова, еще сильнее злясь оттого, что они не действуют.

А суть бури – он не выбросил мусор, о чем я просила его еще утром. Сейчас вечер. Причина – забыл. Естественно! Он все забывает, о чем я его прошу. Вот такой блокиратор стоит у него в мозгу, направленный на меня. Как мне еще с ним говорить, как достучаться до него?! Я не знаю. Я не знаю. Не знаю, как жить дальше.

– …сейчас, сейчас схожу, – виновато говорил он. – Вот прямо сию минуту и иду.

Не дослушав, я прошла к себе в комнату, сильно треснув дверью. Слышно было, как он возится, собирает мешки с мусором, потом копошится в прихожей… потом щелкнул выключатель, негромко хлопнула входная дверь.

Ушел.

Я вроде бы начала остывать, но раскаленная душа все бурлила. Вот сейчас придет, надо еще ему припомнить что-то!.. Я стала припоминать разные прегрешения супруга, выкапывала из памяти всякие мелочи, представляла, как сейчас стану высказывать ему, когда он придет… Правда, он почему-то все не шел, и это начало раскалять меня по второму кругу. Решил, видимо, пошататься где-то, не видеть, не слышать меня!.. Ладно. Придешь, будешь видеть и слышать вдвое, не думай, что сбежал и выключил меня. Я так включусь, что тебе небо с овчинку покажется!

Так я продолжала клокотать, а он все не шел и не шел, и злость моя стала превращаться в нечто, что я почему-то не могла осознать. Странное чувство, его отродясь и не было. Мы вообще-то тонко ловим оттенки сложных эмоций, более или менее можем назвать их. Вот светлая печаль, вот смутное тревожное предчувствие, вот память об утраченном или несбывшемся… Но сейчас в меня вошло иное. И я не могла найти ему имени. Но точно это было нечто темное, гнетущее, и я устремилась к телефону. Зачем? И на этот вопрос я тогда не могла ответить. Ответила потом, когда этот ответ уже ничего не значил.

Я только взяла смартфон в руки, и он вздрогнул и пронзительно зазвенел, и я сама вздрогнула от этого. На экране высветился номер мужа.

И в этом, и во всем дальнейшем мне потом чудились жестокие шутки судьбы, но тогда я не испытала ничего, кроме раздражения: вот какого… ему еще надо? Не нашел помойку во дворе?.. Не знает, в какой контейнер бросить пакет с мусором?.. Как я вообще двадцать лет жила с таким?!

Телефон звонил и звонил. Я решала: брать, не брать?.. Черт с ним! Возьму.

– Да, – сказала очень сухо.

– Это?.. – без всякого «здравствуйте» незнакомый мужской голос назвал меня.

– Да, – обомлев, повторила я совсем иначе.

– Вы супруга гражданина?.. – голос назвал фамилию мужа.

– Да.

С этим третьим «да» я будто провалилась в бездну.

Это было ужасно. Что случилось? Да еще ничего. Но под моими ногами вдруг исчезла земная твердь, и ничего с этим не поделать. И я лечу вниз, цепенея от смертельной тоски, в некую ледяную мглу, которая не снаружи, а изнутри меня… а в общем, словами это не описать.

– С вами говорит инспектор ДПС… – голос говорил с ужасающим бесстрастием. – Ваш муж попал в автокатастрофу. Вернее, его сбила машина. Вам нужно подойти сюда.

И он назвал адрес места присшествия.

– Постойте… – слабо промолвила я из внезапного могильного холода. – А… он жив?

– Нет, – с тем же каменным бесчувствием произнес голос. – Случай смертельный. Бригада «Скорой» была, тело отправлено в морг. Вам надо подойти и расписаться в протоколе. Мы вас ждем.

Повторюсь: это сообщалось таким тоном, будто предлагалось расписаться в квитанции по доставке мебели или чего-то в этом роде.

– Нет. Подождите. Подождите… – в шоке лепетала я, как будто еще цепляясь за какую-то призрачную нить надежды, понимая, что это бессмысленно, и все-таки пытаясь схватить ее, как утопающий соломинку. – Вы правду говорите? Это правда?!

Я отчаянно твердила так, ожидая хотя бы сочувственного тона – пусть бы это! Мне только бы услышать человеческую нотку, в тот ужасный перевернутый миг хоть это стало бы той самой ниточкой!..

Но голос безучастно произнес:

– Вы поняли, где это? Вам нужно адрес повторить?

И не дожидаясь ответа раздельно, внятно повторил адрес.

Вот тут я сорвалась.

Я представить не могла, что я так взорвусь. Это не я, это кто-то из меня закричал, что со мной поступают бесчеловечно, что мне сейчас нужны, слова поддержки, сочувствия, да просто тон какого-то понимания, осознания…

– Как?! Как вы можете так говорить? Вы что, не понимаете, что вы со мной творите?! Куда идти? Где вы? Куда я должна прийти!..

Я вопила взахлеб, бессвязно, бестолково, чувствуя себя в дурном сне и еще какой-то глубиной души мечтая проснуться, понимая, что это глупо, и все-таки держась за это: да нет же, это все ненастоящее, по-настоящему не может такое случиться, это чья-то жестокая шутка, жестокая, но шутка, и сейчас это кончится!..

Здесь уже время замигало, как перегорающая лампа. Я не помню, что именно кричала я, как долго это длилось. Не помню. Помню вновь голос. Он звучал так, как будто никакого моего взрыва не было, он ничего этого не слышал, и вообще ничего не случилось, никакой смерти, никакой трагедии, ничто его не тронуло. Должно быть, первые слова тоже попали в щель времени, потому что услышала я невозмутимый финал:

– …тело из морга сможете забрать завтра. Если сюда прийти не сможете, то мы подъедем к вам с протоколом. Адрес, как указано в паспорте потерпевшего?..

И время исчезло.

Я ничего не помню из того, что было с этим треклятым протоколом. Что было в морге. Меня вернуло в мир, когда муж был уже дома. Он лежал в дорогом лакированном гробу, и лицо у него было совершенно живое, спокойное – лицо спящего человека, и я смотрела, и опять мне чудилось, что это случайное повреждение реальности. Налетел морок, и пройдет. Чудилось кому-то во мне, моему второму Я, отслоившемуся от первого, главного и все понимавшего. Второе, в глубине, еще не верило в произошедшее, ему казалось, что всего этого просто не может быть, это некая ненужная игра, которую затеял кто-то бессердечный. Сдует его, и всю эту игру, и муж вновь окажется дома, такой же как был: добрый, рассеянный, несуразный, выводивший меня из себя… И все пойдет как прежде.

Второе Я было куда слабее первого, но оно было, было и было. Наверное, оно и отклоняло меня от времени. Я вновь исчезла. Похороны, надгробные речи, поминки – это ведь все должно было быть, а у меня черно. Выжженная земля.

Я вернулась в мир в одиночестве. В нашей квартире я шла из своей комнаты в зал – и вот в этот момент возникла из ниоткуда. Уже по привычке захотела подумать, что это наваждение, сейчас оно рассеется, щелкнет замок, муж войдет, улыбнется – он всегда улыбался, входя домой…

И ощутила, что второе Я исчезло. Нет его. Некому цепляться за призраков. Никогда больше я не услышу поворот ключа в замке. Никогда муж не вернется домой. Никогда не улыбнется мне…

Мне страшно захотелось сойти с ума, вновь упасть во тьму потери памяти, но этого не случилось. Напротив, память стала безжалостно подсовывать эпизоды моего озлобления. Как я раздражалась на мужа, когда он не выносил мусор, не туда ставил чашку, забывал переключить душ в ванной… Господи! Господи! Да пусть бы он всегда делал все это, не туда ставил чашки, вилки, ложки, но только бы он был!..

Нет. Его не будет никогда.

Второго Я во мне тоже не было, и как ни странно, от этого стало легче. Самое страшное отболело, отмерло. Я осознала, что не умру, не сойду с ума, не потеряю память. Придется жить. Придется с этим смириться.

Эта мысль уже вошла в меня, хотя еще не проросла по-настоящему, не охватила. Была, но казалась чужой. Телефон, звонил, тренькал СМС-ками, Ватсаппом со словами сочувствия, соболезнования, я почему-то вспоминала чудовищно неживой голос инспектора ДПС и теперь только начинала понимать, что этот человек в жизни видел столько человеческих бед, горя, отчаяния, что давно оброс какой-то психологической коростой. Профессиональная деформация личности. Иначе никакая психика не выдержит того, что приходится видеть ему каждый день… И, разумеется, я простила его.

Стало мне легче? Трудно сказать. С одной стороны, вроде бы да. А с другой стороны – возникла и упорно зацепилась мысль, что с мужем я потеряла Бога. Он был, но я не замечала, не ценила его. Он был в нашей совместной двадцатилетней жизни. Пока мы были вместе, Бог незримо овевал нас, он был как воздух, как дыхание, как биение сердца и потому я его не замечала. А когда он покинул меня, я это сразу заметила.

И что делать?.. Я не знала.

Вечером пришла сестра. Она по-настоящему сочувствовала, всплакнула не ради показухи, я видела, что ее проняло от души. Предложила немного выпить. Я отказалась. И тогда мы сварили кофе.

– Слушай! – сказала сестренка, пригубив «капуччино», – я нашла в интернете интересную вещь…

И рассказала о клубе «анонимных товарищей по несчастью». Это такое место, куда добровольно приходят люди, пережившие тяжелейшие удары судьбы. С ними работает психолог. Они собираются группой человек по пять-шесть, не представляются или называются вымышленными именами – а при желании можно и открыться, но на этом никто не настаивает. Психолог слушает, задает вопросы, и все прочие могут задавать… Ну, собственно, это клуб общения, душевной разгрузки.

– Все психотравмы только в обществе лечатся, только среди людей! – убеждала меня сестра. – Пошли! Хочешь, я с тобой пойду?..

Я пожала плечами. Сказать, что у меня душа не лежала туда идти? Нет, так не скажешь. Но и охоты большой не было.

– Ну давай! – наседала сестра. – Легче станет, я знаю, что говорю. У меня знакомая там была. Рассталась с мужчиной. Очень тяжело пережила. Клиническая депрессия. Пошла туда, и очень помогло. Сразу воспряла духом!..

Сестренка еще долго говорила, я слушала вполуха, но где-то мысль зацепилась тоненьким еще крючком…

– Покажи адрес, – попросила я. Сестра поспешно листанула смартфон, нашла, показала. Недалеко.

И я через пару дней пошла.

Все эти дни я тяготилась обрывом связи с Богом, так внезапно мною обнаруженной. Смирялась с тем, что осталась в этом мире сиротой. Не роптала, но это было так тяжко!.. Будто меня окутало дремучим облаком. Как?! Как это вообще могло случиться? Почему это случилось с нами? Чем мы провинились?..

То есть, конечно, я.

Я злобилась на ровном месте, по ничтожным мелочам, там, где незачем было бесноваться. Теперь кляну себя, а ничего уже не исправить, не вернуть. Ну вот какого черта я прицепилась к этому мусору? Зачем?! Не сделай я так, он был бы жив. И Бог незримо обитал бы между нами… Господи! Я знаю, что кричу это в пустоту, ты меня не слышишь, я сама по дурости все порвала, все разрушила. Я готова все забыть, все простить, я поклялась бы ни слова не перечить ему, пусть бы он все разбрасывал и забывал, но только бы он был!

Я шла, чувствуя, как льются слезы. Наклонила голову, чтобы не видели прохожие. На крыльце клуба я тщательно вытерла глаза и щеки насухо, вошла, держа себя в руках, хотя глаза наверняка были красные.

Меня встретили так свободно и приветливо, как будто знали давным-давно, хотя всех присутствующих я видела впервые и как-то не очень различала их, хотя, разумеется, все они были совсем разные люди. Но для меня они были пока сплошной тускловатой толпой. Даже психолог как-то спутался с общей массой, и я с каким-то усилием выделила его из всех: неприметный, невысокий мужчина средних лет самой рядовой внешности. Первые минут пять присутствующие приглушенно вели необязательные разговоры, но как-то незаметно психолог взял инициативу в руки… и вот уже мы сидим полукругом, а он в центре и говорит проникновенным тоном:

– Дорогие друзья! Мы собрались здесь, чтобы поведать друг другу о своих заботах, горестях, о том, что нас гнетет, о том, как сбросить с себя груз прежних бед, лежащих на наших плечах…

И еще, и еще. И я с удивлением осознала, что со мной происходит чудо: темные завалы души начали расшатываться, трескаться, сквозь них пробился свет. Честно: я бы не поверила, если бы это не случилось! Но оно случилось! Значит, на самом деле мне нужно было общество, люди, это мы вместе так действуем друг на друга!..

– Пусть каждый из нас расскажет о себе, – предложил ведущий. – Давайте поделимся тем, что нас тревожит вплоть до того, что не дает уснуть или, напротив, снится по ночам!.. Давайте с вас начнем, – предложил он низенькой полноватой женщине в очках, без прически, в бесформенной старушечьей кофте.

Та глубоко вздохнула и повела разговор о том, что она одинока. Что совершенно никто не обращает на нее внимания, не то, чтобы мужчины, вообще ни у кого нет никакого интереса к ней. И у нее нет никакого стимула в жизни, никаких интересов… впрочем, кроме одного: она хорошо рисует, хотя нигде не училась. Просто увлеклась, одна по вечерам рисует и рисует, и не может оторваться. Разными карандашами. Твердыми, мягкими. Накупила их и рисует. Графика. Черно-белые картины.

– Вы принесли? – живо спросил психолог. – Можете нам показать?

Тетушка помялась и достала из хозяйственной сумки пачку альбомных листов.

Я взглянула… и мысленно ахнула. А может, и не только мысленно, что-то изменилось в моем лице, потому что психолог бросил на меня острый взгляд. Ахнула потому, что в этих рисунках, технически безупречных, был настоящий, живой, бешеный мир: в лицах, пейзажах, мчащихся людях, лошадях, машинах. Меня пробрало до глубин, когда я увидела это, как будто на меня глянул весь космос, воплощенный в земных созданиях… А она сказала, что рисует все это по памяти, и иногда ей чудится, что ее рукой кто-то водит, она сама бы ни за что не смогла бы сделать так.

Должно быть, у никудышной старой девы совершенно бешеный, сумасшедший талант, невидимый миру, о котором никто не знает. Я изумленно позавидовала: и эта дура до сих пор думала, что она какой-то никому не нужный гриб?.. Как так?! Вот уж воистину лицом к лицу лица не увидать!

Я все еще жила инерцией волшебных картин, а речь уже вел мужчина, лысоватый, бледный, но чем-то неуловимо симпатичный. Он сказал, что от него ушла жена. Сама. Объявила, что полюбила другого и ушла. И его мир рухнул, он не знал, как жить, тем более, что она забрала детей. Троих. Два мальчика и девочка. Он живет только потому, что они есть, они общаются по выходным, и каждое воскресенье для него – волшебный маячок, только ради этого дня он живет остальные шесть дней недели… Счастливец! – подумала я. Господи, он сам не знает, какой он счастливый человек!..

Ну и так пошло дальше. Говорила старушка с тросточкой. Сказала, что она чувствует, как она слабеет, ей с каждым месяцем тяжелее и тяжелее выходить из дома, сюда она дошла с большим трудом… и дома у нее живут три собаки, которых она спасла от отлова. Что с ними будет, когда она умрет?! – этот вопрос не дает ей покоя. Говорил молодой парень – непривычными скандирующими интонациями, хотя совершенно понятно. Выяснилось, что он почти глухой, работает тренером в интернате для глухонемых… Говорила девушка, пережившая предательство мужа… Говорила немолодая женщина, школьный учитель. Она осознавала, что тяжело, наверное, неизлечимо болеет, и вспоминала школу, сотни своих учеников разных поколений, которым она дала дорогу в жизнь. Иные из них, уже солидные папы и мамы, состоявшиеся чиновники и бизнесмены, навещают ее, стараются поддержать… Так дошла очередь до меня.

Вроде бы я и не знала, о чем говорить, а тут вдруг слова сами нашлись, сами сложились, и я рассказала о своей трагедии, и говорила и говорила, о приюте бездомных животных, который прежде посещала, помогала, чем могла, но давно уже не была там… И стала говорить о прошлом, о нашей любви, которая сложилась как-то нечаянно, ни я, ни он сперва не думали, что это любовь: так, случайное знакомство, мало ли таких знакомств – случайно оказались вдвоем под навесом автобусной остановки, когда хлестал дикий, безумный ливень, он заливал все вокруг, а автобуса все не было и не было… И вот из этого день за днем, год за годом сложились двадцать лет нашей жизни под незримым Богом, и если бы не моя глупость…

Я говорила и чувствовала, как свет в душе становится ярче, теплей, светлей, а тьма никнет, слабеет и ничего не может сделать с этим светом. Девушка, во время рассказа пристально смотревшая на меня, вдруг улыбнулась и сказала:

– Да вы же счастливый человек! Редко кому дано такое!..

Конечно. Теперь-то я это понимала. Только поздно. Непоправимо поздно.

Я шла домой и думала: да, это не исправишь. Но ведь жизнь не кончается! Если есть Бог, значит, есть вечность, и мы снова встретимся, пусть до этой встречи будет долгая разлука. Но не вечная. Ее можно пережить. У меня есть мой дом, есть работа, есть друзья. Есть приют, мои кошки и собаки. Есть небо, облака, сирень весной, рябины и клены осенью. Я буду жить этим и ждать. А если так, значит мы временно расстались по моей вине. Но я все исправлю. Я знаю, как нам снова обрести себя, теперь уже навек.

Горб из чувств

Дорогой друг! Читая эти строки, не думай, что перед тобой записки сумасшедшего. Совсем нет. Я обычный человек предпенсионного возраста, зовут меня Михаил Иванович Петров. Я врач. Офтальмолог. Член профсоюза, если это важно… Ну, пусть будет. Имею жену и двух взрослых детей, хожу на черт их подери, ланчи которые нужны для бесед, стараюсь посещать балет и оперу (ведь я москвич!) и… И, собственно, я погибаю.

Я понимаю, как дико и страшно звучат эти слова. Сознаю, что должен объяснить их. И объясняю.

Начать придется издалека. С детства.

Моя мама мечтала, чтобы я стал медиком. Вернее, ей владела мысль, что у мужчины вообще должна быть достойная благородная профессия: настоящий мужчина – высокооплачиваемый интеллектуал, с избытком зарабатывающий умственным трудом. И вот подвернулся нам именно такой сосед, и мамины мечты воплотились, обретя живой пример.

Сосед был врач-хирург. Звали его Николай Петрович. Действительно, он был самый что ни на есть образец успешного мужчины: статный, ухоженный, даже щеголеватый, с прекрасно поставленной речью. Умел говорить так, что заслушаешься: ясно, связно, с богатыми речевыми оборотами. Тут вообще надо сказать, что медицина развивает в человеке умение четко, грамматически правильно излагать мысли, и врачи становятся писателями заметно чаще, чем представители других профессий… Впрочем, я не об этом. Я о себе.

Итак, мама была очарована дядей Колей, и по ее настоянию, окончив школу, я поступил я мединститут. Отец же мой всегда утверждал, что жена должна быть из приличной семьи и обязательно хотеть детей. Тогда, мол, ей будет чем заняться, куда приложить силы, а иначе вдруг она задурит, вздумает путешествовать, или иное хобби заимеет… Так это не для жизни. А дед мой, Виктор Федорович любил повторять: у настоящего мужика должна быть дача! Вот с такими напутствиями я рос, учился, взрослел. Учился я старательно, увлекся шахматами, что в семейном кругу также дружно поощрялось как атрибут солидного мужчины. А вообще, по выходным у нас была традиция собраться за нарядно накрытым столом, обсуждать насущные вопросы. Так сказать, мозговой штурм, работа коллективного разума. И на одном из таких собраний – я тогда числился во вполне успевающих студентах, пусть и звезд с неба не хватал – было решено, что я прочно встал на хорошую надежную дорогу, и пора мне обзаводиться семьей. Естественно, моей будущей супругой должна быть девушка, во всех смыслах достойная меня, такого подающего надежды юноши. Естественно, образованная. У мамы вообще был пунктик, что человек без высшего образования – не человек… Короче говоря, все эти рассуждения сомкнулись на дочери еще одной нашей соседки тети Зои: миловидной девушке по имени София, студентки МГУ. А я по молодости и не возражал, мне жизнь тогда казалась мне светлой дорогой в светлое будущее. Тетя Зоя сама смотрела на меня благосклонно: воспитанный молодой человек из приличной семьи, можно сказать, отличная профессия уже в руках… Так и договорились.

Но вот что случилось со мной в те годы, а именно, когда мне было восемнадцать.

Был ясный, слегка облачный, не очень жаркий летний день. Я, весь такой просветленный, беззаботный, на душевном позитиве шагал по Арбату, когда вдруг из подворотни старинного дома, словно из ниоткуда вынырнула цыганка. Такая самая обычная цыганка, смуглая, в ярком платье расцветки «вырви глаз» и таком же платке. Возраст?.. Да как-то я даже и не понял ее возраст, но это и неважно.

Она сверкнула золотозубым оскалом:

– Позолоти ручку, красавец!

– Так у тебя же зубы есть золотые, – благодушно отшутился я, на что она засмеялась:

– То зубы, а это ручка! Большая разница.

И тут меня как черт под руку толкнул. А что, подумал я, рискнуть?..

Цыганка вмиг угадала мои мысли. В руках у нее неведомо как очутилась колода карт.

– Вытаскивай! – предложила она. Ну, я и вытащил…

Вот странное дело. Это была вовсе не игральная карта. Это был вполне профессионально выполненный цветной типографский рисунок на плотном: изможденный человек на больничной койке.

Видно лицо мое изменилось не в лучшую сторону, потому что цыганка вроде бы смутилась. Но тут же поспешила сказать:

– Ты запомни, человек хворает, лишь когда несчастлив! Будешь счастлив, ничего худого с тобой не будет! Карту только не теряй, а то с пути собьешься.

И как-то так исчезла, что и глазом не успел моргнуть.

Но ладно! Взял я карту и пошел, усмехаясь. И думаю: пока я счастлив, все хорошо! А я счастлив?.. А почему нет! Я студент, будущий медик: не ленись, и профессия в руках. А я и не ленюсь… Скоро буду женат на хорошей милой девушке. Недавно и вовсе соревнования по шахматам выиграл… Так, глядишь, и принесет удачу карта!

А правду говоря, конечно, я отнесся к этому как к шутке. Побежала жизнь, замелькали дни, месяцы, годы с их мелкими и большими заботами… И карта пропала куда-то, и я о том думать позабыл. Годы и чувства стерли. Дети выросли, у них началась своя жизнь, с женой мы давно стали равнодушны друг к другу. Да, собственно, и не особо-то пылали, а так, родителям захотелось, чтоб мы были вместе, ну вот мы и вместе… Между прочим, мои родители живы, старички, но живы и довольно бодренькие, а вот тетя Зоя давно умерла… Словом, жизнь как жизнь… Была бы!

Была бы таковой, если бы я ни с того, ни с сего не начал хворать. Я, врач! И сам понять не мог, и коллеги разводят руками. Всего-то пятьдесят пять! А у меня аппетита нет, сна нет, и ничего не радует, и весь мир как-то потускнел, словно солнца в нем стало меньше, небо потемнело, дни стали короче, а ночи длиннее… Тоска. Печаль.

Короче, решил лечь в больницу для профилактики. Стало ли лучше?.. А черт его знает. Такие же бессонные длинные ночи. И было это еще такой поздней осенью, когда листья облетели, а снег еще не выпал, и мир из цветного стал серым…

И вот ночью лежу в своих невеселых мыслях, не могу избавится от этой тоски… и вдруг как молния в памяти сверкнула.

Карта! Та самая цыганская карта! Я чуть не подпрыгнул на кровати. Как гром среди ясного неба! И те слова: будешь счастлив, ничего худого с тобой не будет!

Я сразу по-другому взглянул на жизнь. Стал анализировать, и прямо оторопь меня взяла… Да что там оторопь! Попросту страшно стало. Ну посудите сами: учиться я должен был хорошо, что бы не позорить родителей, стихи читать, стоя на табуретке, чтобы мной гордились, должен поступить в институт, участвовать в сборе урожая, ходить на чьи-то дни рождения… В общем, всем я стал я всем должен сразу после детского сада. Иначе говоря, это не я сам жил на свете, это страх разочаровать или подвести, жил во мне, жил вместо меня. Это мой страх женился не на том, на ком бы я захотел, а на некоем человеке лишь потому что он из приличной семьи. На даче я работал потому что было надо, ходил на всякие чертовы ланчи потому, что было надо… И вот мне 55 лет и я не знаю, что мне надо! Кто я такой? Что я люблю?.. Не знаю.

Хаос! Хаос стал жить внутри меня, и это не так уж плохо. Я вышел на лестничную площадку, закурил. Хаос! Я больше не бежал от него, я вошел в него.

Нужно носить в себе еще хаос, чтобы быть в состоянии родить танцующую звезду – так говорил Заратустра. И я должен был с ним согласиться.

На следующее утро я выписался из больницы, под строгую клятву коллегам, что буду лечиться. И придя домой, немедленно начал лечиться.

А именно: я предложил супруге развестись. Честно говоря, ожидал всего. Крика, истерики, скандала, погрома… И какого было мое удивление, когда она сказала: так ведь это же чудесно! Она давно хотела предложить мне то же самое, только не решалась. А неизвестный мне коллега Петр уже давно ей подходит куда больше меня, они оба любят балет… Ну и чего же более? И мы с легким сердцем расстались.

Дети наши уже взрослые, восприняли это мирно. Родители мои… те да, уверяли, что я собрался их в гроб вогнать. Мама твердила, что ее сердце не переживет моего развода, отец недовольно бубнил, что я ненадежный человек и дел со мной никто иметь не будет… На что я резонно отвечал – а какие, нафиг, дела у пенсионера офтальмолога, который до сих пор на жизнь чужими глазами смотрел?.. Все, дорогие мои папа с мамой, теперь буду жить как хочу, и никого спрашивать не буду. А вы, если хотите, в гроб ложитесь, мешать не стану.

Конечно, я так не сказал, зная, что запас здоровья у моих стариков на зависть каждому. Ну и ничего, живут дальше, никаких гробов. И слава Богу.

А у меня началась совсем иная жизнь! Прошло два года, я не хожу больше на всякие ланчи и не пью этот непотребный латте. Я стал пить чай с бутербродами с коллегами на работе (я продолжаю работать, меня ценят, как профессионала), мне больше не нужно было тащиться ради статуса в Турцию или Египет, где от жары я погибал и семь дней делать вид, что это моя мечта. Как-то на выходных я пришел к соседу по гаражу и согласился пойти с ним на рыбалку. Сосед подумал, что я сошел с ума, поскольку он лет двадцать пять звал меня, а я говорил, что не хочу. А теперь захотел.

– Ты… серьезно? – не поверил сосед.

– Абсолютно! – заверил я.

И вот я 55-летний прожигатель жизни и друг хаоса, сижу на речке с удочкой и слушаю живую лесную тишину и ощущаю счастье. И вспоминаю, как недавно я был на дне рождения у бывшей супруги. Они с Петром только вернулись из заграничного путешествия, посетили там оперу, испытали небывалый восторг. Привезли мне в подарок сувениры, и это мне очень приятно, и никакой ревности, никакого сожаления о прошлом у меня нет. А они замечательная пара!

А я приобрел моторную лодку и фидерную удочку. Какое счастье! Я как ребенок бежал в магазин за этими вещами, радуясь, что больше не должен ходить на дни рождения к людям для поддержания своей порядочности и добродетели. А еще я недавно обратил внимание на фельдшера Скорой помощи Наталью Ивановну, и так мне эта женщина понравилась, слов нет! А когда я узнал, что у нее есть собака лабрадор, то окончательно потерял голову от них двоих сразу. Мама, узнав, что у Натальи Ивановны нет высшего образования, вновь завела разговоры про свои гроб и могилу, но как-то опять до них дело не дошло.

Теперь на день рождение и мне больше не дарят картины, статуэтки, фарфор и прочие убранства. Я получил в дар палатку, путевку в турпоход на Алтай, фотоаппарат. В последнее время я увлекся фотографией природы из походов и рыбалки. Все прежнее время мне нужно было искусственно сиять, а я в душе всегда тяготел к уединению…

Сказка о настоящем победителе

То, что мы вам расскажем – совершенно правдивая история. Не улыбайтесь, ведь правда всегда где-то рядом, и идти к ней можно разными путями. И сказочным тоже. И надо помнить, что истина и правда это вещи близкие, но разные. Как две родные сестры. В чем разница? – подумайте, дорогие читатели, сами. А мы начинаем рассказ.

Совсем не так далеко, не за тридевять земель жила-была чета пенсионеров. Не будем называть их стариком со старухой, тем более, что они такими и не были: это были бодрые энергичные люди, ведущие здоровый образ жизни. Они не курили, соблюдали режим дня, а главное – проживали на лоне природы. Имелся у них небольшой уютный дом с рябиной у крыльца, палисадник с флоксами и пионами, дворик, огород, фруктовый сад… приусадебное хозяйство, говоря короче. Домик находился на самой околице, здесь кончалась деревенская улица, переходя в проселочную дорогу: та извилисто бежала вдоль полей за горизонт, и там, должно быть, превращалась в другие дороги, тракты, шоссе, разбегавшиеся по всей нашей бескрайней планете.

А над околицей во все времена года стояла мирная тишина. Погоды, непогоды, день за днем, год за годом… Дальние огородные грядки уходили под уклон к круглому озеру с прозрачно-бирюзовой водой, сквозь нее были видны камни и водоросли на дне, стайки серебристых рыбок, а на поверхности как в зеркале отражались прибрежные ракиты, облака, птицы… Зимою озеро замерзало, через него пролегал санный путь, летом в жаркие дни на нем веселилась ребятня, а еще его облюбовала лебединая стая. Почему перелетные птицы после зимовки в теплых краях возвращались именно сюда?.. Ну, видать, им тут пришлось как-то особенно по душе. Голубое озеро в окружении камышей, ив, березовых рощ было необычайно красиво, белоснежные большие птицы как нельзя лучше вписывались в прелестный ландшафт, а местные жители очень полюбили их, считали «своими», и лебеди без боязни заглядывали в деревню пообщаться, перекинуться новостями с близкой и дальней родней: гусями, утками, индюками и курами. Домашние птицы были гостям рады: пернатым всегда найдется, о чем поболтать друг с другом, тем более, что перелетные лебеди повидали мир, да еще с высоты, и могли порассказать много такого, от чего домашнему гусю или селезню впору лишь клюв разинуть от изумления. А вот деревенским кошкам и собакам эти визиты не то, чтобы не нравились, а навевали ненужные мысли, которые сразу начинали вертеться вокруг вкусного обеда… но здешние псы и коты были народ воспитанный, они только жмурились и облизывались, иногда невнятно ворчали – тем все и заканчивалось.

У наших пенсионеров, конечно, всякой домашней птицы тоже хватало, а так как их двор был к берегу самый ближний, то гости с озера заглядывали сюда чаще, чем в другие подворья. И вот однажды после такого посещения в кладке утиных яичек осталось очень крупное яйцо светло-серого цвета. Как так получилось – Бог его знает, но получилось.

Ага! – уже, наверное, воскликнул эрудированный читатель. Опять нам хотят рассказать сказку про гадкого утенка!..

А вот не надо спешить с выводами.

Хозяин и хозяйка тоже были знающими людьми, а уж в чем-чем, а в сельском хозяйстве разбирались досконально. И уж, разумеется, отличить лебединое яйцо от утиного, а птенца лебедя от утенка они могли сразу. И ничуть не путались, а сразу поняли, кто появился у них на дворе.

– Что, Рекс? – спросил хозяин у рыжего пса, похожего на собаку динго, уже лет десять несшего сторожевую службу в усадьбе. – Пусть живет?

Умный Рекс подумал, помахал хвостом и солидно гавкнул: пусть!

И юный лебедь остался жить в птичьем хлеву.

Он как-то не думал, что отличается от прочей птичьей братии на дворе. Все вместе дружно копошились на дворе, отыскивали вкусных червячков, веселой компанией ходили на озеро, бултыхались, ныряли в бирюзовую глубь… Лебединая стая обжила дальний берег озера, и хоть вся пернатая компания была дружной, лебеди здесь чувствовали себя хозяевами и держались немного свысока. Самую малость, но все же. По крайней мере, юнец это заметил. Он был наблюдательный и неглупый, но по молодости еще не мог объяснить себе, почему от своих приятелей его так и тянет подплыть к противоположному берегу, познакомиться поближе с птицами, и похожими, и непохожими на его соседей… но так и не подплыл. Слишком уж горделивыми они ему казались. Этак вот подплывешь, а тебе скажут: ты кто такой? Будь здоров и прощай. Может, не прямо так, но по сути. Не решился, короче говоря.

Между тем время шло, пришел сентябрь, холодные ночи, ясные зори, утренний иней на траве. Рябина у крыльца рубиново алела листьями и гроздьями. Осень как-то очень быстро пронеслась, настали настоящие холода, и когда озеро уже начало затягиваться тончайшим ледком, лебединая стая улетела на юг. Лебедь навсегда запомнил тот по-настоящему морозный день, а вернее утро, когда они всей гурьбой пришли на озеро… а на том берегу никого не было. Это было так странно и грустно, что не вместилось в маленькое сердечко. Он смотрел на пустой берег, не понимая, что с ним, почему он вдруг чувствует себя осиротевшим. Озеро без стаи казалось пустым, чужим каким-то – ну, это понятно. А он сам?..

– Приш-шла зима! – прошамкал важный голос у него над головой.

Это сказал сильно разъевшийся за лето гусь, отчего достиг титула самой большой и умной птицы на подворье. Насчет большого не поспоришь, это факт, а что касается умного… Тут, конечно, с меркой посложнее, но он ходил, гоготал и смотрел на белый свет с таким гонором, что хочешь-не хочешь, а приходилось думать, что он умный. Даже умнее индюка. Так его и прозвали: Умный гусь.

Он авторитетно разъяснил, что лебеди взлетают в дальние края последними из перелетных птиц, когда чуют приход зимы, за день-два до нее. И оказался прав: назавтра набежали свинцового цвета тучи, повалил снег, все стало белым-бело, и озеро стало замерзать по-настоящему, еще темнея постепенно исчезающей извилистой полыньей. Птицы теперь почти не выходили из уютного теплого хлева, и вынужденное безделье скрашивали разными беседами.

Конечно, в основном разглагольствовал Умный гусь, как профессор перед студентами:

– …главное в жизни – найти свое место! Это и есть главная победа! Ты чемпион! Понятно?

Лебедю было не очень понятно, но интересно. «Это потому, что я еще молодой, – думал он. – Надо вырасти. Тогда пойму».

Гуси больше всего ценятся вскоре после наступления первых морозов, когда они уже обросли пухом-пером и еще не потеряли нагулянный за лето вес. И двух недель не миновало, как Умный гусь нашел свое место в жизни: на праздничном столе, с яблоками и черносливом, средь блеска хрусталя, фарфора, мельхиора. Гости были очень довольны.

Вот тебе и умный, вот тебе и чемпион.

В птичьем мире все попроще: скоро жители хлева почти и позабыли про Умного гуся и его лекции. Не он один – и другие куры, гуси, утки время от времени уходили в никуда. И это нормально. Все шла и шла долгая зима, с морозами, метелями, оттепелями, короткими днями и длинными ночами, лебедь рос, набирался ума-разума. Может, его немного было в птичьей болтовне, да ведь он сам был неглупый, только не хвастал, вел себя скромно, с расспросами не лез, сам не выступал, а все, о чем крякали, гоготали, кудахтали, мысленно просеивал. Ненужное отбрасывал, толковое оставлял. В отличие от других, память у него была прочная. И постепенно понял, что Умный гусь где-то и дело говорил. Найти себя – это и значит стать чемпионом, найти то, в чем ты будешь лучше всех. И значит, что? Значит, надо искать! Кто ищет, тот всегда найдет!..

До последней фразы он, правда, еще не дорос. А вот «надо искать!» – это запало в душу. В жизни возникла цель, а в нем самом возник азарт. А кроме того, из разговоров старших он смекнул, что за зимой должна прийти весна, которой он еще не видел. И он стал ждать ее. И, конечно, она пришла.

Сперва отрывисто потянуло тонким, почти неуловимым запахом февральских снегов, слегка подтаявших на полуденном солнце, замерзших к ночи, а на другой день вновь подтаявших… Для нашего лебедя это был совсем незнакомый запах, к тому же призрачный, его на миг заносило в хлев, и тут же он исчезал. Но он был. И лебедь понял верно: это первое дыхание весны. Поэтому, когда небо и солнце стали ярко-голубым и ярко-золотым, захлюпали и потекли снега, и южные ветра принесли запахи иные, он уже не удивился. Он лишь заторопился: ну вот уже весна, а за ней лето (это он тоже усвоил из зимней трепотни в хлеву), пора думать о том, в чем же становится первым!..

Задуматься-то он задумался, но придумать еще не мог. Пока думал, прошла весна и превратилась в лето. Вот прилетела на озеро все та же стая, оно вновь ожило веселым шумом, так же лебеди захаживали в деревню, а на водной глади держались слегка отчужденно. Тем не менее их деревенский собрат решил подплыть к ним.

За прожитый год он стал настоящим лебедем, точно таким же, как они, и встретили они его дружелюбно, почти как своего. Но на расспросы ответить не смогли. Вернее, так ответили, что снова пришлось думать.

– Стать первым? – ухмыльнулся вожак стаи, настолько мощный, что наш герой рядом с ним как-то сам собой стал почтительно кланяться и хлопать крыльями. – Да ты сначала хоть бы пятым стань!

Теперь молодой захлопал глазами, и пришлось пояснить: в полетах стая выстраивается строго по порядку – во главе вожак как самый сильный и опытный, а чем дальше, тем слабее. Так лететь легче, лидер как бы рассекает воздух для следующего, тот помогает третьему… и последними летят молодежь, самые слабые, им в хвосте легче всех.

Ага… – задумался домашний лебедь. И пару дней задумчиво плескался в озере, отвечал невпопад, если спросят. А потом решился, вновь подплыл к вольной родне:

– Слушайте! А возьмите меня осенью с собой!

В стае, услыхав это, удивились, загоготали, донеслось до вожака. А тот, узнав в чем дело, отнесся благосклонно:

– Да если хочет, пусть летит… – ни радости, ни возражений в голосе не было.

С этого момента лебедь стал отдаляться от товарищей по двору, хотя продолжал ночевать там. Но дни почти все проводил с лебединой стаей, помногу расспрашивал о дальних странах, небесах, облаках, и как-то удивляло его, что отвечают ему равнодушно, как о чем-то самом обыкновенном, хотя ему-то все это представлялось необычайно диковинным, и сердце сжималось от сладостного волнения – не так уж много времени пройдет, и он все это увидит…

Хозяева, понятное дело, заметили перемены, случившиеся с их лебедем, все поняли, и им стало грустно.

– Боюсь, осенью улетит он от нас, – вздохнула хозяйка.

Хозяин пожал плечами:

– Улетит. Но бояться не надо.

– Ты думаешь, вернется?

Хозяин не ответил. Глянул в небо. Солнце клонилось к закату, ветер тянул увядающей травой. Давно миновал Петров день, впереди был август с грозами, ночными зарницами, а там уж совсем недалеко до осени. И правда, быстро пробежал остаток лета, а осень выпала холодная, с ливнями, заморозками, вода в пруду стала очень холодной, и однажды лебедь услышал от вожака:

– Завтра утром летим!

И не отправился домой. Переночевал со стаей на озере, а на рассвете взлетели. Набрали высоту, на которой лебедю еще не доводилось быть, и с этой высоты он увидал такими маленькими озеро, домик, двор… и так защемило сердце – словами не сказать! Но он постарался отбросить грусть-тоску и бодро замахал крыльями.

Очень скоро он ощутил, насколько ему, домашнему питомцу, трудно тягаться с закаленными, сильными родственниками. Он оказался в группе замыкающих, среди молодняка, но и с ними рядом он едва тянул изо всех сил, к вечеру чувствуя себя еле живым. Какие там красоты мира, на которые он мечтал взглянуть с небесной выси! Он видел только хвост и крылья летящего впереди, и сам махал, махал и махал крыльями, а на все прочее не оставалось сил.

Теперь-то он понял слова: «Да для начала хоть б пятым стань!» Ему и до шестого не удалось дотянуться. Весь перелет так и промахал в конце стаи. Конечно, окреп, конечно, стал намного сильнее… но понял, что первым, вожаком, ему вряд ли быть. Нет у него таких данных. Повторим: он был неглупый, даже умный.

Долго ли, коротко ли, стая прилетела на место зимовки, на берег Черного моря. Лебедь впервые увидел горы, бескрайний водный простор, резвящихся дельфинов… Это и правда были чудеса, но он так устал за время перелета, что смотрел на все равнодушно, точно видел это сто раз. И мысль «Я должен стать первым!» странно повернулась в его голове. Он стал понимать, что за этим кроется нечто иное, больше и сложнее, чем ему казалось раньше, но до этого надо было еще дорасти.

Шла теплая черноморская зима, он постепенно отдохнул, пришел в себя. Думать не прекращал. Мысли строились так: в полете мне первым быть не дано. Ладно. Что я еще умею? Плавать и нырять?.. Ну что ж, попробуем!

Местные дельфины радостно кувыркались примерно в одном месте, не так далеко от берега. Лебедь легко долетел туда, сел на воду.

– Привет! – воскликнул он.

– Привет! – ответили ему.

Он честно, без утайки рассказал о своих мечтах. Дельфины оказались добрыми, веселыми ребятами, они внимательно послушали его, но сказали так:

– Ну, это вряд ли, брат! Конечно, ты молодец, у тебя есть цель. Но она другая должна быть, это точно. Лучше нас у тебя не выйдет ни нырять, ни плавать. Это точно!

– А что же мне тогда делать?.. – пробормотал огорченный лебедь.

– Не знаем! Ищи, брат, не сдавайся, вот это точно!

И он не сдался, хотя и расстроился, не без этого. Но стал еще умней, все думал и думал, и придумал вот что.

А почему бы – осенило его – мне весной полететь не на север, как все, а дальше на юг? Белый свет велик, вдруг где-то, в неизведанных краях я найду то, в чем стану первым? А?!

Мысль так обрадовала его, что будто бы второе солнышко родилось в небе, и время полетело быстро. А за день до перелета наш герой всю стаю огорошил:

– Я назад не полечу. Полечу дальше.

– Куда?!

– Ну а что там дальше? Турция, Африка… Туда куда-нибудь.

Этих слов он наслушался от местных птиц.

Стая дружно взвыла:

– Да ты с ума сошел!..

Сошел-не сошел, а стоял на своем, не сдвинешь. Пришлось махнуть на него рукой, то есть крылом:

– Ну как хочешь! Вот ведь блажь пришла… Пропадешь, дурак!

– Не пропаду.

Сказать по правде, это он так говорил от задора, а сам был не уверен. Но сказано, так сказано. И назавтра стая поднялась на север, а он на юг.

И прошли годы, годы и годы…

Когда он затевал эти странствия, то и подумать не мог, сколько он увидит, испытает, переживет. Наверное, ни один лебедь в мире этого не испытал. Он повидал каменистые пустыни Леванта, Египта, Красное море, оазисы между реками Тигр и Евфрат, горы, степи и джунгли. Это были места прекрасные и страшные, он повстречал видимо-невидимо разных зверей и птиц, случалось быть на волосок от гибели при встрече с хищниками: грифами и беркутами. Но он перехитрил их и остался жив. Да, он набрался опыта, разума и мудрости больше всех за всю лебединую историю – это совершенно точно, как говорят дельфины! Он победил всех, стал чемпионом. Мечта сбылась!..

Мечта сбылась, а счастья не было.

Лебедь стал не просто умным, а мудрым, и понял, что победить в жизни – это не стать первым, а обрести счастье. Первым-то он стал, а счастье…

А от счастья он, оказывается, сам ушел. Оно осталось там, в родном краю. Озеро, поле, ивы, дом, рябина цвета утренней зари – вот оно, счастье. Его хозяева, их любовь к нему – вот оно, счастье. Оно было с ним. Так просто! Только вернуть его не просто: между нами пролегли годы и версты, между мной и счастьем. И что делать?..

Он это понял вдруг, в один миг, в самом начале осени. Что делать? Да лететь домой. Прямо сейчас. И он сорвался и полетел, не зная, долетит ли.

За много лет он научился летать в сто раз лучше, чем в своем первом полете, теперь он видел все, видел, как меняются небо и земля вокруг него. Горы, степи, лесостепи, леса, и реки и озера… Память вела его без ошибок, но каждый день был холоднее прежнего, навстречу летели стаи журавлей, уток, а потом и лебедей, и оттуда иногда изумленно кричали:

– Ты куда?! С ума сошел?.. – так же, как много лет назад. Но он не отвечал.

Он мчался, обгоняя холода, вновь на пределе, выбиваясь из сил, не зная, успеет, или нет. Что суждено ему: найти счастье или пропасть в мерзлом лесу?.. Он не знал. Он летел, летел и летел.

Успел. Память не подвела, он сразу узнал родное предзимье: голые деревья, пустые поля, озеро уже не с бирюзовой, а темной водой. Дом, облетевший сад. Он снизился, на бреющем полете пронесся над самой крышей, услышал незнакомый лай, хотел сесть во дворе, но что-то дрогнуло в усталых крыльях, не рассчитал и приземлился на улице.

Что он почувствовал, увидев дом? Это было настолько больше, чем вся его прежняя жизнь, что он не смог ответить. Зачем-то он стоял, смотрел на дом, на палисадник, на рябину, где остались лишь алые гроздья.

Калитка отворилась, вышли хозяин и хозяйка. Оба сильно постарели. С ними вышел серый пес с черной мордой. Он что-то проворчал, и хозяин сказал:

– Тихо, Шарик.

Люди и лебедь смотрели друг на друга. Человек сказал:

– Здравствуй. Мы знали, что ты вернешься.

Лебедь молчал и все смотрел. Хозяин понял это:

– Да. Рекса больше нет. Жизнь есть жизнь.

И Шарик как-то виновато завилял хвостом, словно ощутил за собой вину в том, что Рекса нет.

Хозяева улыбнулись, посторонились и хозяйка сказала:

– Вот ты и дома. Заходи.

Зимняя сказка

Чудеса случаются зимой.

Не скажу про всех, но у меня так. С самого раннего детства, сколько себя помню. В детстве время тянется долго, от весны до весны, от зимы до зимы, кажется, целая вечность пройдет. И первый снег, когда, бывало, утром встанешь, глянешь в окно, а там белым бело!.. – это всегда как праздник, будто этот снег – подарок от природы для меня. Прямо хотелось думать, что он не просто так выпал по правилам календаря, а чтобы мне радость принести. Я спешила выйти во двор, нарочно пройтись по немыслимой чистоте снежного покрова, полюбоваться на свои следы не ней, слепить снежок, ощутить ладонями восхитительный, забытый за лето и осень холодок…

И это лишь начало! А Новый год? А Рождество?! Когда наряжали елку, из чулана извлекались знакомые, но тоже позабытые игрушки, и мне так нравилось вспоминать каждую из них – они были как друзья, которые приходят в гости раз в году. Случалось, я мысленно разговаривала с ними, у нас создавался целый мир, известный только нам: мне, игрушкам и елочке, где у каждого из нас была своя роль, свой характер, где завязывались разговоры, споры, дружба, ревность… Нет, я была совершенно нормальный ребенок, не замкнутый, не аутичный, девочка как девочка – с одноклассниками, подружками, играми в школе и во дворе. Но при всем этом мне всегда хотелось, чтобы у меня был свой маленький мир, только мой, о котором бы никто не знал, где мне было бы уютно, как нигде, куда бы я в любой миг могла зайти, словно открыть любимую книгу. Так и было.

Этот маленький сокровенный мир был моей самой большой отрадой, но все-таки чего-то в нем не хватало. Вернее, мне хотелось видеть его интереснее, живее, хотя я, может быть, этого и не понимала до конца: что в нем еще должно быть?.. Но вот зима – все-таки мое время, время чудес, и она принесла мне то, чего я еще не знала, но ждала.

Об этом и будет наш рассказ.

В предновогоднюю неделю, когда все кипит радостной суетой, возникают елочные базары, на улицах начинает работать праздничная иллюминация, и удивительным образом кажется, что население города выросло чуть ли не вдвое – в один из таких дней я шла домой из школы. Было мне тринадцать лет. Густо валил снег, машины застревали в сугробах, буксовали, пешеходы поминутно отряхивались… Я брела, включив свой мир, представляла, как завтра-послезавтра буду наряжать елку, встречу давно не виденных мною друзей-игрушек, я уже представляла их, особо мечтательно думала: а не забыла ли я кого? И как чудесно будет увидеть этого забытого друга, какие странные, сложные чувства вернут меня на год назад, как я пробегусь памятью по уходящему году, со всем, что было в нем хорошего и не очень… И не заметила, откуда рядом со мной появилась небольшая собачка.

Я чуть не споткнулась о нее.

– Ой! – воскликнула я. – Извини, красавица!

Она подняла на меня грустные карие глаза и завиляла хвостиком. Не знаю, почему так сразу я обратилась к ней как к девочке, само так вышло. Почему с моих губ сорвалось «красавица»?.. Это была обычная дворняжка, в которой, конечно, смешались множество пород, и наверняка среди бабушек-дедушек моей нечаянной спутницы затесалась такса. А может, корги. Длинненькая, на коротких лапках, в меру лохматая, с симпатичной умной мордочкой. Ну дворняжка дворняжкой. Снег покрывал ее второй белой шубкой – снегопад все усиливался и усиливался, грозя завалить сугробами весь город. Я улыбнулась и пошла дальше, больше не думая об этой нечаянной встрече, вновь погрузившись в придуманную мною сказку, где мне было так уютно, так славно!.. И все же чего-то не хватало.

Нужно было зайти в гастроном, купить кое-какие нехитрые продукты: хлеб, сметану, творог – мама просила. Зашла, купила. А когда вышла…

Когда вышла, то на крыльце увидела все ту же собачку. Теперь я увидела, как она дрожит от холода. Такого уж сильного мороза, правда, не было, но все равно ведь зима.

Неужели она ждет меня?!

Я оторопела. Что делать?

Взять ее с собой я никак не могла. Я только представила, в какой ужас придут мои родители, мама с папой, они просто не вынесут такого вороха проблем, который ввалится в наш дом с появлением даже маленького песика. Да любого животного. Мама схватится за голову: да ты что?! Дома у нас дорогие ковры, роскошная мебель, все это будет непоправимо испорчено! Разве можно такое представить?.. Нет, нет и нет, короче говоря. Папа молчаливо поддержит маму. Может, он и посочувствует в душе моему желанию, но и ему будет жаль ковров и мебели, и кроме того, он очень дорожит домашним миром и покоем, и не захочет с мамой ссориться. Нет, это совершенно нереально.

Но собачка смотрела на меня так, что все во мне переворачивалось. Я поспешно оторвала от булки маленький кусочек:

– На, держи!

Бросить не решилась, аккуратно положила перед передними лапками. Собачка понюхала хлеб, подняла на меня глаза.

«И это все?..» – сказал мне этот взгляд.

Не выдержав, я поскорее бросилась домой. Почудилось, вот-вот расплачусь. Старалась успокоить себя мыслями: ну не пропадет же она! Раз до сих пор не пропала, где-то живет, вид у нее нормальный… Да, все нормально, ничего с ней не случится!

Чувствовала, что выходит фальшиво, но все же стало легче. Домой я ворвалась румяная от холода, улыбчивая, родители радостно встретили меня:

– Ну наконец-то! Почему так долго? Мы тебя заждались!..

А мне вовсе не казалось, что я долго шла. Но им, наверное, виднее.

Меня ждал горячий чай, варенье, пирожки. И мне казалось, что я сейчас с удовольствием наброшусь на ужин… но что-то пошло не так. Не полезло все это в горло. Та уличная встреча никак не выходила из головы. И этот взгляд собачьих глаз!.. И я решилась. Будь, что будет, но скажу.

– Мама, папа, – сказала я, когда сели за стол. – Знаете, что со мной сегодня случилось?..

И стала говорить, ожидая, что они встретят мои последние слова в штыки. А слова были такие:

– Я хочу взять ее домой. Эту собачку.

Папа с мамой переглянулись. Мама натянуто улыбнулась:

– Ну, дочка… Мы тебя, конечно, понимаем. Но и ты ведь почти взрослая, пойми нас правильно. Это ведь невозможно! Невозможно помочь всем, кому хочется, и людям, и… и животным… А потом, знаешь, ведь эта твоя собачка… она же уличная, это ее среда обитания. Она прекрасно жила и живет! Ты просто ей понравилась, ты у нас добрая, хорошая девочка…

Папа сочувственно кивал, а мама стала убеждать меня почти теми же самыми словами, что я говорила себе. Главным образом утешая, напирая на то, что ничего плохого в такой собачьей жизни нет, это для них, для уличных псов, самая обычная, самая естественная жизнь. «Среда обитания,» – вот это запомнила я прочнее всего. И ведь сама я тоже взялась за это, сама себя опять старалась убедить. А потом, уже спустя примерно час после ужина, я поймала себя на том, что любуюсь обстановкой нашего дома, можно сказать, что и роскошной, ухоженностью и чистотой – и все это приобретено и обустроено заслуженно, честным упорным трудом… Нет, и я, конечно, понимаю своих родителей!

С этой успокоительной мыслью я и легла спать.

Заснула так быстро, что не очень поняла, сон это или нет – таким реальным был мир вокруг меня. И таким жестоким.

* * *

Я отчаянно неслась со всех ног, и земля была совсем рядом, в полуметре от меня суматошно мелькали песок, трава, асфальт, я мчалась, не понимая, зачем это все, я вообще была огорошена несуразностью происходящего, испугом, до меня долетали какие-то страшные звуки – вопли, топот, и я до ужаса пронзительно ощутила, что эти крики, в целом весь этот мир против меня, он дышит злобой, хочет сделать мне больно, если не совсем убить меня.

И только тут я осознала, что в этом мире я в собачьем обличье, и я не какой-то породистый дородный пес, а маленькая беспородная собачка, и за мной с улюлюканьем гонятся дети, кто бегом, кто на велосипедах, швыряют камнями… Зачем? Что я им сделала?! У меня нет ответа на эти вопросы, да это и не вопросы вовсе, а чувство бессилия и обиды на этот мир. Почему он со мной так?!

Но тут провал. Сон есть сон, его причуды необъяснимы. Злой мир исчез. Я очутилась в другом месте, в каких-то полудиких зарослях на обочине городского двора. Спрятавшись в них, я смотрела на собачью площадку, где мои элитные собраться бегали, играли под присмотром хозяев, азартно выполняли всякие упражнения. Овчарки, лабрадоры, спаниели, крохотные той-терьеры, один огромный черный ньюфаундленд… Завидовала я им? Нет, не в том дело. Пусть так, они рады, их любят, это хорошо. Но почему мне плохо? Почему я одна? Почему, если в этом мире есть любовь, она рассеяна в нем так несправедливо: кому все, кому ничего?.. Ведь не должно такого быть! Но оно есть.

И вновь провал-переворот. Теперь зима.

Я сижу близ ярко освещенных дверей и окон и дрожу от холода. Вообще все вокруг сверкает и сияет, хотя это вечер или ночь, темное небо. А горят огни большого города: окна, уличная иллюминация, светофоры, автомобили. А я на крыльце магазина, автоматические прозрачные двери то и дело раздвигаются, донося до меня призраки тепла, уюта, всякого довольства… и опять все это не про меня. Во всех мирах, всех временах я на обочине, одна, никому не нужное существо, неизвестно зачем явившееся на свет. Зачем?..

Но вдруг я ощутила мягкое прикосновение. Это было так внезапно, что я вздрогнула.

– Что, малыш? – ласковый голос.

Передо мной опустилась на корточки молодая женщина. Она улыбалась.

– Замерзла? – и ее рука слегка потрепала меня по голове и по спинке.

Господи! Какими чудесными могут быть теплые человеческие руки! Сколько бывает в них добра и любви!..

Эти руки торопливо полезли в пакет, достали цепочку сарделек. Девушка оторвала одну из этих маленьких колбасок, дала мне:

– Извини малыш, больше ничем не могу помочь, – она еще раз погладила меня по голове и ушла.

Добро исчезло, растаяло в зимнем вечере, чуть прикоснувшись ко мне и оставшись остывающим кусочком мяса на снегу.

Неужели это все?..

* * *

И я проснулась. В уютной комнате, под теплым одеялом. Вокруг меня были зимняя ночь и тишина. Свет уличного фонаря косо летел сквозь окно в комнату. За окном невесомо порхали снежинки. Я ощутила, как слезинка из правого глаза побежала по щеке.

Все мои утешения рассыпались после того, как я побывала в облике одинокого бессловесного существа, которое так хочет любви, и никак не может ее дождаться. Вроде бы это так несложно, да?.. Но черт возьми, как трудно, оказывается, полюбить даже маленького друга! Не мимолетно приласкать, а окружить его своей любовью навсегда. Сразу как много препятствий вырастает на этом пути, и как тяжело их преодолеть!.. А сделать это нужно, совершенно необходимо. Именно теперь, в глухой предрассветный час я поняла то, что раньше до меня не доходило. Мой волшебный мир, который я так берегла в себе, был неполон именно потому, что в нем не хватало настоящего живого друга. И вот судьба пошла мне навстречу, свела меня с ним, а я этого не поняла. Не оттолкнула, но и не приняла его, не распахнула объятия, не решилась подарить маленькому другу свою любовь… И уже не исправишь ничего. Разве найдешь бездомного песика на огромной планете?..

Я больше не могла уснуть, лежала и думала, что потеряла самое главное, что дала мне жизнь. Я больше не смогу жить в сказке, погасла она без потерянного друга. И новую я уже не смогу создать. Что-то в моей жизни оборвалось навсегда, и как мне дальше жить, не знаю. Но жить надо.

Пора было идти в школу. Я поднялась, умылась, позавтракала. Старалась ни о чем не думать, потому что мысли все равно бы возвращались к моим утратам. Наверное, когда-нибудь я это переживу, ведь впереди у меня много-много лет. Там будет что-то новое, друзья, товарищи, любовь, семья, дети, внуки… Надеюсь, время излечит меня от сегодняшней потери. Ну, а пока мне надо как-то это пережить.

Мне совсем не хотелось идти в школу. Но собралась, поплелась. Лифт почему-то долго не хотел ехать на наш этаж, я махнула рукой, пошла пешком. Шла и думала: может, пройти мимо того магазина, а вдруг?.. Хотя, конечно, шансов почти нет.

Так и вышла из подъезда. Едва-едва светало, на восточном горизонте пробивался слабый свет зимней зари. Я побрела вдоль длинной стены нашего дома. Подъезды у нас устроены так, что входная дверь соседствует с секцией мусоропровода, отделяясь одно от другого бетонной стеной, и вот я шла, понурясь, случайно бросила взгляд влево…

У одной из служебных дверей, в уголке мне почудилось нечто живое – не то кошка, не то маленькая собачка.

Я и подумать не успела ничего, меня как молнией ослепило. И я не поняла, как оказалась рядом с ней.

Это была она! Моя вчерашняя знакомая. Она!

Она свернулась клубочком в самом углу, согревая сама себя. От моего движения она подняла голову – я не ошиблась, та милая мордочка, те грустные глаза. Не дав ей даже хвостиком махнуть, я схватила ее в охапку, стиснула, прижала к себе, и долго стояла так, справляясь с взрывом чувств.

Тут моя любимица уже вовсю виляла хвостом, лизала мне руки, как будто еще не веря счастью своему. Но я не отпускала ее, тискала, гладила и гладила, точно хотела убедить, что любовь не мираж, не мимолетная улыбка мира, а то, что пришло к нам двоим до конца наших дней.

В школу я, конечно, опоздала, но теперь было не до нее. Вывернусь как-нибудь! Крепко держа маленького друга как драгоценность, я припустила со всех ног к бабушке.

Время словно исчезло для нас. Как будто миг мелькнул – и мы у бабушкиной двери.

Бабушка открыла и все сразу поняла.

– Внучка! – воскликнула она. – Какое чудо у тебя!

– Да, бабушка, – счастливо выдохнула я. – Это мой друг!

– Ну, заходите, друзья. Завтрак готов, ждет вас!

Сказка о времени и вечности

Я не заметил, в какой миг стал стареть. То есть, оно конечно: день за днем, за годом год, от рассвета до заката и опять же до рассвета – понятно, что мы влиты в поток времени, обратного хода нет. Но это ведь так отвлеченно, а по жизни-то живешь, и кажется, что все молодой, годы бегут, а ты все молодой да холостой, все впереди… и вдруг – бац! как-то сразу седина в висках, и на улице парень к тебе: «Бать, скажи, который час!» и ты в шоке: это я-то батя?!.. А кто же? Конечно, ты. Зеркало в помощь, вон, смотри.

Со мною так и было: «Бать, который час?» Как шилом ткнул пацан – сам дурак дураком, рот до ушей. Лет семнадцать. А я-то шел гоголем, думал – иду, такой авантажный мужчина средних лет, поглядываю на молодых женщин… А я для них, поди, давно папик, только без денег, потому и не нужен. Старое пустое место. Пришел домой и мигом к зеркалу. Долго смотрел, да толку-то что. Да. Старое пустое место, точно так.

Я не женат. И не был. Почему? Да потому же, что и большинство таких: жить хотел легко. Правда, признаться в этом неохота, отчего и юлил, даже перед собой: это они, другие, жить хотят легко, а я-то не такой, у меня особая миссия. Тешил себя тем, что создам нечто великое. Напишу. Совсем смутно представляя себе, что это будет: роман, трактат, эссе… Очень любил ходить по улицам, особенно в пасмурные и не холодные дни, мечтать о том, как выйдет мой труд, будет нарасхват. Бывало, и писать садился, сперва с листом бумаги и ручкой, потом за монитор. Ни там, ни там дальше трех строчек не пошло. Примерно так: «Дорогие читатели! Я хочу поделиться с вами своим жизненным опытом, надеясь, что кому-то пригодится то, что я хочу изложить…» Заметив второе «хочу», зачеркивал его, потом хватало меня еще на пару строк, а потом впадал в оцепенение, на том труд и кончался. Ну и каким, собственно, опытом делиться с человечеством? Его же попросту нет, опыта. Я знаю совсем чуть-чуть от белого света: работа, дом, немного город. Всё. На работе отбывал время кое-как… а почему – отбывал? И сейчас так же. Только раньше была мечта, а после «бати» и зеркала так и рухнула. Да что там! Раньше тоже ясно было, да только всё пыжился: мол, ладно, еще сяду, напишу, мир вздрогнет… А тут пришлось смахнуть всё это. Всё! Без жалости. Надо взглянуть в глаза времени и правде. Жизнь прошла. Пришло время дожития.

И я стал доживать.

По-прежнему мне надо было ходить на работу. Свои служебные задачи я выполнял, придраться не к чему, хотя и хвалить не за что. Никому за тридцать лет не пришло в голову повысить меня в должности. Да я и сам не хотел: я ведь все грел себя сказкой о сочинении, должном озарить мир, а служба лишь подспорье. Копеечные деньги – но я мог жить на них, много ли надо одному? Эти копейки и остались, а цель исчезла. Она была обманкой, но была. Исчезла – и я ощутил себя странником в неизведанном неуютном краю, и что делать? Ложись и помирай?..

Если честно, я бы так и сделал. Да ведь вмиг не помрешь, а долго – это как? Лежать, не есть, не пить?.. Ну уж, нет. Буду доживать.

Поначалу было тоскливо. Казалось, сослуживцы как-то странно косятся, жалеют, что ли. Может, и вправду резко постарел, осунулся – они могли решить, что заболел, отсюда и сочувствие. Но с разговорами никто не полез, да и не надо. Неделю-две я грустил, а затем как-то сама собою грусть развеялась, верней, стала элегией, а здесь и осень подступила, ранние дни сентября, такие ясные, яснее не бывает, все в золоте и синеве. И как нарочно у меня в запасе оказалась неделя отпуска, я написал заявление, начальство подмахнуло, и вот девять дней наедине с собой, включая выходные.

День первый

Проснулся почему-то рано, часов в семь. Окно на восток, зарево рассвета, алый небосвод. Я долго смотрел на него, без всяких мыслей, и так светло, просторно стало на душе. Как будто ноша с плеч. Вот зачем надувал воздушные замки, зачем носил ненужные очки?.. Какая чушь! Вот лежу, смотрю на рассвет, то есть уже восход, и это счастье.

Ну ладно, не счастье, просто хорошо. Странно, я боюсь подумать: а вдруг это и есть цель жизни? Не стремление, что истинное, что ложное, без разницы; не труд, не самолюбие, и уж тем более чины и титулы. Ничего этого не надо. А надо смотреть на восход, зенит, в осень, как серебрится листва потускневших тополей под ветерком и солнцем… Мысль эта показалась мне настолько необычно-привлекательной, что, повторюсь, я побоялся вдуматься в нее, а вернее, отставил на потом, как малыш оставляет самое вкусное напоследок. И я ведь могу сколько угодно лежать, смотреть в окно как в экран мироздания, и мне, похоже, это не надоест.

И правда, лежал, смотрел, дремал. Даже есть не очень хотелось. То есть, может, и встал бы, чаю попил, что ли, да лень. И так чудесно это было. Мысли перенес на завтра. А завтра видно будет.

Нет, ну конечно, я и встал, и пообедал, но выходить никуда не стал. Так и провалялся дома, не включал ни телевизор, не интернет, смотрел только в окно. В сентябрьском небе своей жизнью жили облака, менялся угол освещения, затем стало заметно вечереть, затем быстро стемнело, но сумерки держались долго, никак не могла прийти настоящая ночь, и не дождавшись ее, я уснул, не заметив, как, а когда открыл глаза, в окне вновь был рассвет.

День второй

Полежав, посмотрев на разгорающееся утро, я решил сегодня выйти прогуляться. Без времени, без цели. Как соберусь, так соберусь. Собрался уже за полдень, вышел, неторопливо пошел куда глаза глядят. День был светлый, но ветреный, и этот ветер нес с собой какой-то тревожный привкус невиданных мною дальних земель, и это рождало мысль об огромности и даже бесконечности мира, а главное – чтобы познать эту бесконечность, вобрать ее в себя, не надо никаких странствий, незачем колесить за тридевять земель. Она сама пришла к тебе – осень, ветреные улицы, листопад – от этого всего как будто раздвигается пространство, и ты вдруг видишь себя в живом космосе. В нем где-то весны, где-то ливни, бури треплют моря, прибои бьют в борта материков, звезды летят с небес, и кто-то спешит загадать желание… Я ходил не спеша, без всякой цели, сворачивал или шагал прямо на перекрестках, и думал о том, как здорово, оказывается, ни о чем не думать: ты встроен в огромный мир, и он думает за тебя. Даже больше, чем думает. Он живет, дышит, и ты чувствуешь его дыхание, пульс его жизни как свое. Иными словами, ты и мир – одно целое.

Я бродил и постепенно свыкался с этим. И с тем, что семь дней мне даны для того, чтобы вжиться, стать наполнением стихий, их видимой частью, подобно тому, как туго выгнутый парус есть облик ветра. Это должно случиться само собой, а мое дело – ждать.

День третий

Мне снилось ночью то, что я не смог вспомнить, проснувшись. Какие-то движенья, тени, полутени. Но почему-то нахлынули воспоминания о давно минувших годах, о людях, которых нет уже на свете… а может, и есть, кто знает – неизвестно почему вспоминал людей совсем не близких, а каких-то, Бог ведает, одноклассников, однокурсников, которых не видел много лет, и вряд ли увижу. И зачем они вспомнились?.. – вопрос без ответа.

Но эти сны и память неожиданно привели к желанию порыться в старых вещах, документах, фотографиях. Я занялся этим, и так увлекся, что не оторвать. Я рассматривал картинки давних лет, нашел свою школьную характеристику – в общем, я был, оказывается, юношей, подающим надежды…

Вещи. Книги, картины, безделушки, хрустальный кубок, фарфоровые статуэтки, институтский значок. Иные из них я помню, как появились, кто их подарил, принес, купил. А другие помню столько, сколько помню себя, значит, они старше меня. Я так рассматривал их, точно видел в первый раз, перебирал, откладывал, опять брал в руки… И вот так облаком наплыла мысль: вот эти вещи… они ведь хранят некую тень людей, когда-то причастных к ним, бравших их в руки, говоривших что-то. Тепло их рук, следы их слов, улыбок. Это, конечно, не увидишь, не ощутишь просто так, это лишь при особой настройке на реальность. Я вроде бы ощутил это, прошлое воплощалось под моими пальцами, но это было смутно, и я подумал: ладно, посмотрим. Так и ушел день.

День четвертый

Я стал рано просыпаться. Опять смотрел в окно точно в экран Вселенной. Правда, помутнела она – исчезли и рассветный зефир, и диковинная синева, все затянуло белесой пеленой, отчего пришлось надевать плащ.

Пройтись я решил не сразу. Сперва подумал было вновь перебирать вещи, благо это дело могло быть бесконечным: перебрал все, начинай сначала… Нет, захотелось прогуляться.

Заметно похолодало. Серенький непогожий день грозил дождем, поэтому я надел плащ на фланелевой подкладке, взял зонтик и пошел. Куда идти – не думал, путь-дорога сама скажет. Дождя так и не выпало, ветер метался, раздувал полы плаща, но не продувал меня. Я ходил и не чувствовал себя усталым, и такой ненастный мир стал со мною дружен, он приоткрывался мне новыми сторонами, только, я еще не мог понять, какими.

Устал-не устал, а перекусить надо. Я зашел в небольшое уютное кафе, взял салат, кофе с глинтвейном, пирожное. В ожидании заказа достал смартфон – ничего. Никто не звонил, не писал в мессенджерах. Мне совершенно не грустно от этого, но почему-то стало жаль, что мы перестали писать друг другу письма на листах бумаги, запечатывать в конверт, надписывать адреса… Стали бросать друг другу пару слов без всякой грамматики – и так понятно! ОК – понятно же?.. А то и вовсе смайлики-картинки. Вот это жаль.

Было приятно так слегка грустить, взбалтывать ложечкой кофе, помнить о прошлом… Вернее, кадры из прошлого сами бежали перед внутренним взором. Все-таки не зря прошла жизнь! Я видел людей, с кем так или иначе сводила меня жизнь, вдруг выплывали улицы, дворы, дома такими, какими они были двадцать, тридцать, сорок лет назад… Пока все это не приблизило меня к решению задачи, но я чувствовал, что истина где-то рядом.

День пятый

Ночью все же разразился дождь. Утреннее окно было все заплакано косыми струйками, а небо клубилось темно-серой беспокойной массой. Меня это ничуть не огорчило, я и прежде мог бродить под дождем, если он был не слишком проливной… А однажды, когда мне было семнадцать лет, я пошел под таким теплым июльским ливнем, про которые говорят «как из ведра». Это, конечно, простительное преувеличение, но «словно в душевой» – вполне, это буквально. Я промок весть, насквозь – волосы, футболка, джинсы, кеды – как будто побывал в реке. Ну, так и шел по пустым улицам, как призрак ливня, решил сократить путь, повернул в квартал, прошел дворами…

Вот это и вспомнил. Как вчера. Дорога через двор, замкнутый несколькими старыми домами: заросли шиповника, сирени, над всем этим кроны тополей, берез, и рябина вдалеке, в самом конце дорожки, как ориентир, я очень хорошо запомнил, как шел именно к ней, и гроза гремела и хлестала, молнии огненно секли пространство, а потоки с небес были немыслимо теплые, ни до, ни после я не встречал в жизни такого теплого дождя, хотелось идти и идти, и пусть он не кончается.

Я вспомнил это и вдруг понял: вот я прошел по тому двору и больше там не был. Сорок лет. Это совсем недалеко от дома, пешком минут десять. И я за сорок лет ни разу туда не дошел. Ну да, мне и не надо было. Я это и не вспоминал. Зато теперь вспомнил.

И понял: мне надо туда, увидеть тот старый двор. А он вообще остался?! Может, там давно все застроили-перестроили, от тех домов, тропинки, тополей и следа нет?.. Сорок лет!

Так припекло, что все брось и беги. Я вышел на балкон. Этот дождь был холодный, печальный, но я стоял, слегка дрожа, думал: десять минут, всего-то – и вернусь на сорок лет назад. И не пошел. По своей привычке понянчиться с любимой мыслью, отложить самое вкусное на потом. Завтра! Все завтра.

День шестой

Не помню, от кого услышал когда-то: если вечером начался дождь, значит, будет идти всю ночь и утро. Дождь, правда, начался не вечером, а раньше, но так и шел, похоже, всю ночь, я сквозь сон слышал бульканье, вздохи ветра, а утро еле рассвело, небо закрылось тучами как будто на всю жизнь, моросило, похоже, и не думая прекращаться. Но путь так и будет! Почему-то мне хотелось шагать под непогодой, это настраивало на должный лад. К чему должен привести этот лад, я еще не знал, но это меня не трогало. Приведет. Нет сомнений.

И я пошел. Надел плащ, кожаную кепку. Не спешил. Дождь мелко сеялся, а ветер заметно переменился: южный, мягкий, нес последнее тепло осени. Я шагал не торопясь, и сделал крюк, чтобы повторить все как тогда, зайти во двор с дальней стороны. Спору нет, странновато, что за почти полвека я ни разу не очутился здесь, в одной версте от дома – а с другой стороны, может, именно так и надо было. Всему свое время. Оно, время, само и решило. Сорок лет паузы – и вот я здесь.

Улица так изменилась, словно то ли тогда был сон, то ли сейчас. Разве такое может быть?! Тогда я шел вдоль дощатых заборов, через них свешивались ветви яблонь, с железных и шиферных крыш деревянных домиков лились дождевые водопады. Сейчас тут высились громады новостроев, прежний вход во двор был проемом в неряшливой живой изгороди из шиповника и бузины, теперь же это была высоченная, чуть ли не в три этажа арка в огромном доме. Я свернул в нее, шаги мои гулко зазвучали в угрюмом пространстве. Вошел во двор…

И время замкнулось.

Минувших лет как будто не было. Дома, окна, березы, тополя, тропинка… все было на тех же местах. Меняясь везде, мир не изменился здесь, на этом примерно квадратном километре. Рябина! – вон она, все та же, все там же.

Наверное, это чудо. Ну что ж, значит, чудеса на свете есть. И хорошо, что так.

Я зачарованно пошел вперед, подойдя к рябине, тронул рукой оранжево-алую гроздь, словно хотел убедиться, что она есть. Она и есть. Но я все же сорвал кисточку ягод в семь-восемь, понес домой.

Дома положил кисть на полку с фотографиями. Пусть будет там.

День седьмой

Ночь пронеслась странно. Вновь мелькало неясное, но теперь это было нечто огромное и светлое, некие вечные истины. Они уже пришли ко мне, и надо было сделать финальное усилие, чтобы прикоснуться к ним. Мне чудилось, что я несколько раз просыпался и вновь засыпал, а в общем это было такое волшебство, из которого я вынырнул с удивительной мыслью, пришедшей непонятно как.

Я осознал: старые, давно обжитые городские дворы, где поколения людей жили, прожили, ушли, и живут, и будут жить – это такие линзы времени, что ли, где оно иное, чем в других местах. Они хранят память о людях и событиях, бывших здесь, все это не исчезло, оно живо, хотя и незримо, и оно может стать тоннелем, соединяющим человека с вечностью. То есть если твоя душа в чем-то войдет в резонанс с суммой душ людей, живших здесь – да ведь и у деревьев есть души, только другие, но мы можем их понять – вот тогда может случиться чудо слияния. Должно быть, у каждого человека должен быть такой двор, такое место на Земле, насыщенное энергиями прошлого, куда ты попадешь, как ключ в замок и отомкнешь волшебную дверь в вечность. Может, не сразу это выйдет, может, помучаешься с этим замком, а может, и вовсе не поддастся он. Кто знает!

Ну, а я – нашел?..

Вроде бы да, но не уверен. Я посмотрел на полку. Рябиновая семейка алела на том же месте, где я вчера ее оставил. Я встал, побродил по дому, всякий раз искоса бросая взгляды на нее… и заспешил в тот самый двор.

Грозовая завеса порвались, в разрывах ярко синело небо. Ветер метался порывисто, словно не знал, что ему делать, как лучше дунуть – никак не выходило. На этот раз я почти бежал, чувствовал, как горит лицо, хотя заметно потеплело. На этот раз домчался минут за семь-восемь, вошел во двор…

Двор оказался как все прочие дворы. Вчерашняя магия исчезла. Я постоял, побродил, посидел на скамеечке. Люди редко выходили, заходили, заезжали, выезжали. Никто из них на меня и не глянул. Ветер трепал поредевшие кроны, гонял желтые листья по земле. Не знаю, сколько я так сидел, но не меньше часа точно. Когда встал, пошел, на душе было спокойно и светло.

Дни восьмой и девятый

Понедельник и вторник для меня как-то слились воедино. Облака унесло совсем, и ветер стих, и людям, казалось, весело носиться по делам, болтать по телефонам, гудеть клаксонами авто. Как будто все стали ярче, бодрей, добрей, и мир под ясным небосводом мир казался огромным и полным надежд, удач, предстоящих встреч. Я смотрел на него другими глазами, бродя по улицам, заглядывая в кварталы – проверял себя. Нет, чуда больше не было, да и пока не надо.

Это не главное. Даже если оно не повторится никогда, и я не смогу открыть дверь в вечность…

Впрочем, нет. Не стану врать. Это главное, что должно с нами быть, и если оно не повторится, будет горько. Но и плакать не стану, помирать тем более. Теперь я знаю, как мне жить, что делать, что искать. Вот она, суть жизни, не пустая обманка, не вздорные мечты. Будь ты хоть самый заурядный человек, тебе небом вручен этот дар: превратить время в вечность. Ты – золотой ключик бытия, лишь найди свой замок. Я это понял, но еще не знаю, нашел, или нет. И значит, я иду искать.

Алмазная сказка

Мне по наследству от дедушки достался ограненный алмаз без всякой оправы. Не кольцо, не брошь, не ожерелье. Нет. Алмаз, и все. Чистый многогранный кристалл, прозрачный как слеза, как горный лед, преломляющий световые лучи так, что на солнце он как будто вспыхивал и светился изнутри, сам по себе. Словно в нем пылал живой огонек. Собственно, это бриллиант: самый настоящий, обработанный строго по всем канонам. Не очень большой, но и не маленький, размером чуть поменьше желудя. Цена? Не знаю, не интересовался. Думаю, что изрядная, какую-нибудь небольшую квартирку можно купить на эту сумму. Или престижное авто. Но повторяю, никаких коммерческих мыслей у меня отродясь не было связано с фамильной драгоценностью. В моем сознании она проходила по совершенно иной статье.

Вообще-то, фраза «достался по наследству от деда» – не совсем верная. Или еще вернее, она нуждается в уточнении. Уточняю: алмаз достался не мне, а моему отцу, и не один он, а целый бизнес, хорошо отлаженный, поставленный на ровную широкую дорогу, только и кати по ней.

Дед мой, отец отца, был ювелир. Я признаться, его почти не помню, мне было семь лет, когда он умер, и моя память о нем странная. Плохого ничего, но и хорошего как-то немного…

Нет. Вот перечитал эту фразу – «хорошего немного», и вижу, что она не то. Не отражает сути. Мое детство было в принципе хорошим. Безоблачным и безмятежным. На зависть, наверное, девятерым из десяти детей. Другое дело, что это хорошее всегда было такое ровное, негромкое, такое взрослое, что ли… Все же ребенку нужно больше эмоций, чем это было у меня. Словно бы дед не очень и замечал внука, хотя я помню себя и в его мастерской, где громоздились разные причудливые инструменты и сложно, промышленно пахло окислами металлов, химикатами, черт-те чем еще; и в лавке, то есть небольшом магазинчике, полутемном, внушительном, с массивными витринами из темного дуба и богемского стекла «под старину». И пахло тут совсем иначе, изящно, какой-то не то розой, не то лавандой, тонко и ненавязчиво. При не ахти каком образовании дед был от природы одарен точным художественным вкусом.

Как сейчас я понимаю, он был ювелир средней руки, а может, даже и пониже рангом. Другое дело, что сама система, конечно, строгая, клановая, туда человеку со стороны практически не воткнуться. Это тебе не барахлом барыжить, и здешний середнячок – что-то около миллионера. В долларах или евро, естественно. Как там очутился мой дед? Тайна за семью замками. Я вообще не знаю свою родословную дальше него, и рассказать о ней некому. Отец мой был, правду говоря, балабол и ничтожество, и как дед воспитал такого сына, тоже загадка, которой я уже никогда не узнаю. Допускаю, что он переживал, не подавая вида: мои смутные детские воспоминания подсказывают, что он был закрытый, даже непроницаемый человек, и эта закрытость стала для него своего рода культом: он возвел в принцип то, чтобы никто, ни один человек на белом свете не догадался, что у него на душе… Впрочем, это уже рассуждает в моем лице пожилой тертый мужик, хлебнувший лиха на своем веку, а не мальчонка, знавший деда лично. Вернее, знавший, но ничего не узнавший о нем. А все остальное – так, взрослые догадки.

Дед умер внезапно, в той самой грязновато-дымной мастерской. Сидел за рабочим столом, встал, шагнул и упал, не зная, что делает шаг из этого мира в неведомый. Должно быть, это был инсульт, но опять же не знаю. Не ведаю и наследственных отношений. Отписал ли дед все имущество отцу, либо же оно отошло к нему просто по родственному чину?.. По малолетству я таких вопросов не задавал, а потом делать это было бессмысленно. Я и не делал.

Что я знаю и даже понимаю – то, что у отца начисто сорвало крышу от свалившегося на него богатства. Это ведь в самом деле были большие деньги. По большому счету – немалые, а для обывателя – гигантские. Немыслимые. Процентов девяносто населения Земли, включая далеко не бедных, прилично зарабатывающих людей, таких капиталов никогда не знало, не знает, и не узнает. А молодому человеку вот так внезапно досталось, будто он сорвал джек-пот.

Хотя по тем меркам отец мой был не больно-то и молодой. Немного за тридцать. Тогда это считался зрелый возраст. И этот человечек, конечно, пересидел в мальчиках, каковым, собственно и был – на побегушках. К бизнесу как таковому дед его не подпускал, а какие планы имел… теперь уж этого не узнать. Могу подозревать, что, держа маску невозмутимости, он был тяжко угнетен, видя никчемность сына и не понимая, где упустил время, которое не вернуть. Это и выстрелило насмерть изнутри.

Став богачом, мой малоценный папенька, думаю, задохнулся от счастья. Наверняка не спал ночами, распаленный внутренним кинематографом. Что он там себе представлял, Бог ведает, но вообще говоря, воображение у него было по-настоящему талантливое, этого не отнять. И будь он поумнее, наверняка бы смог сделать себя неплохим художником. К примеру. Может, даже писателем. Но беда, когда яркие мечты есть, а здравого смысла нет. А в нем именно это и сомкнулось. Плюс огромные деньги. И получилась бомба.

Он с головой нырнул в то, что называл «инвестиционными проектами», а если без пафоса – в роскошь, разгул и разврат. Естественно, провозгласил, что бизнесмен должен сначала «завоевать положение в обществе, укрепить выгодные связи», для чего приобрел роскошный особняк, несколько автомобилей премиум-класса и пустился устраивать разорительные вечеринки, на которые как мухи на варенье слеталась всякая богема, включая длинных как жерди «моделей» с раздутыми силиконом губами и бессмысленными глазами. Установление связей длилось года полтора, закончилось вложением львиной доли денег в какой-то «венчурный фонд», обещавший немереный доход, но вместо того лопнувший, то есть исчезнувший с деньгами и учредителями, двумя прохвостами, у которых прямо-таки на рожах было отпечатано, что они жулики, и куда папашины зрачки смотрели, я ума не приложу.

Короче, обнаружив, что от наследства осталась примерно одна пятая, родитель мой впервые призадумался. Маме он помпезно сказал:

– Ну что ж, от неудач никто не застрахован! Это профессиональный опыт, тоже вложение капитала. С этого момента, можно сказать, все только начинается…

Начались и продолжились новые проекты тем, что улетела в никуда половина остатков. Пришлось продавать поместье, автопарк, причем один убитый в хлам «Лендкрузер» ушел за бесценок на запчасти, да вообще все разбежалось в половину от стоимости. Тут, пожалуй, впервые папенька начал худо-бедно думать по-настоящему и даже что-то зарабатывать… но к бизнесу ведь нужно иметь дар точно так же, как к музыке, математике, живописи – чего он был лишен начисто. Он открывал агентство недвижимости, туристическую компанию, магазин стройматериалов… все это какое-то время со скрипом ворочалось, но неизбежно начинало приносить убытки и в конце концов продавалось. А кроме того, он никак не мог отказаться от ухарских привычек, дорогих ресторанов и покупных женщин.

Я очень рано начал понимать эту сторону его жизни, всем сердцем сопереживал маме, но не мог ее утешить. Не мог найти ни мыслей подходящих, ни слов, и честно говоря, вряд ли бы нашел. Не достучаться было до нее, она была человек наглухо погруженный в собственные беды, и даже не из-за мужа, хотя из-за него тоже. Такой характер. Супруг был лишь удачным довеском к врожденной депрессии. Ей интересно знать было только то, какая она несчастная, а остатки вселенной за пределами этих несчастий для нее не существовали. Я и по сей день поражаюсь: как вообще мои родители нашли друг друга? Как?! Как такое могло быть?.. Я в принципе не могу представить женщины, которой мог бы помыкать такой никудышный пустозвон, как мой отец. Любая другая дала бы ему в морду и ушла. Любая, кроме одной – моей мамы. Одной из десятков, из сотен миллионов!.. Так именно она ему и попалась. Вот и верь после этого в случайности.

Мама умерла, когда мне исполнилось четырнадцать. Легла спать и не проснулась. В этом было нечто странное, наводившее на мысль о суициде с помощью конской дозы снотворного, но тема не открылась. Отец, мне кажется, не очень-то и горевал, хотя, конечно, делал плаксивое лицо по ситуации и много говорил о том, каким прекрасным человеком была покойница… Это не помешало ему через месяц, будучи подшофе, завести такой разговор:

– Послушай, я бы хотел с тобой поговорить. Ты уже парень взрослый, и я надеюсь, меня правильно поймешь…

Конечно, я понял правильно и кивнул. Мне это было абсолютно все равно.

И к нам подселилась ловкая молодуха. Красивая. Кстати, вовсе не плохая девка, веселая, с юмором, но мысль у нее была одна и правильная: подоить старого дурака и выкинуть как тряпку. Что она и сделала. Через год. И в морду как раз дала. Такую оплеуху на прощание звезданула – будь здоров! Так как застукала с проституткой. И сказала:

– Я от тебя, козла поганого, теперь полгода в душе буду отмываться! Придурок… Тьфу!

У папаши, видать, от такой затрещины звон колокольный стоял в башке, и он растерянно пробормотал:

– Как это… непедагогично…

Действительно, придурок.

А потом понеслось – одна за другой.

Для меня это все имело неожиданно полезные последствия. Навсегда закалило, выковало внутренний стержень. По житейскому опыту, умению гасить эмоции я в семнадцать лет уже был взрослым мужиком. Правда, слишком черствым, но это плата за душевную стойкость. Меня ничто не могло выбить из равновесия. И в университет на юридический я поступил легко, и учился хорошо, и закончил не с красным дипломом, но и без троек. И работу сразу нашел в адвокатской конторе, и пошло и поехало…

Жили мы все так же с отцом и его дрянными бабами, на фоне которых та, первая, теперь казалась образцом разума и основательности. Иные из них кокетливо косились на меня, даже заигрывали, но я для них всегда был на замке. Да, нет, здравствуйте, до свидания – ни слова кроме.

Так шли, даже бежали годы, отец постепенно превращался из «инвестора» в бесконечно пьющего бездельника, упражнявшегося в циничном юморе. Бабы, правда, у него не переводились, но теперь это были опустившиеся особи, иные из которых даже пытались прихорашиваться, и даже заметны были на их лицах следы былой красоты. Я начал зарабатывать, сперва более-менее, потом прилично, папенька, разумеется, существовал за мой счет. Но до того мы продали последнюю приличную квартиру в новом престижном доме, переехали в двушку в старой девятиэтажке. Деньги за квартиру куда-то улетучились, я в принципе не очень понимаю, как можно было прогудеть такую сумму за полгода. Никогда не спрашивал отца, как он сумел так отличиться. А он, конечно, не говорил.

Вообще-то, очутившись в двушке, он присмирел. Пришла запоздалая горькая мудрость вместе с шлейфом болезней. Он страшно постарел, не по возрасту. В пятьдесят с небольшим выглядел старше лет на десять, если не пятнадцать. Перестал едко острить, а это у него получалось метко – повторюсь, он имел несомненный дар мыслить образно. Женщины исчезли, даже марамойки. Теперь он уцепился за тему: «я – погибший талант», она не сходила у него с языка, причем талант в монологах постепенно перерастал в гения. Так и жили. Отец тешил себя сказками о нераскрытой гениальности, при этом самокритично утверждал, что погубил себя сам. Я бы даже сказал, он толковал об этом с удовольствием, так как главное в данной тематике было то, что гениальные задатки все-таки присутствовали. Это его глубоко согревало.

Я работал. Не женился. Как бы это сказать… такой своеобразный педагог, как мой папенька, сделал меня стоиком, и это неплохо. Но он же навсегда поселил во мне отвращение к семейной жизни. Отношения были, и не раз. А семья – нет, я уж как-нибудь сам. Я и по сей день одинок, живу все в той же квартире, и не нуждаюсь в сожительнице. Привык, что ли. И мне здесь не тесно.

А с отцом мы тут прожили пять лет. Сдал он стремительно. Еще позавчера был вроде бы сам свой, за ужином обстоятельно рассуждал о том, что тех, кто общепризнан в статусе гения, около процента от всего населения Земли. А всего таковых рождается порядка пяти процентов. Четверо из пяти не выстреливают, скажем так. По разным причинам.

Он говорил это пространно, веско, распространился и о причинах, с великодушной скромностью умалчивая о себе… Я не спорил, да и вообще почти не говорил. Помню, было поздно, темно, я устал. Подробности, конечно, позабылись. Следующий день тоже растекся в памяти, а через день, придя с работы, увидел, что отец лежит в зале на диване, безучастно глядя в потолок.

– Ты что, пап? – удивился я.

– Так, – отозвался он. – Ничего…

Но тут же позвал:

– Присядь, поговорим.

Тревога кольнула меня, но я послушно присел.

– Да, пап?

Он чуть помолчал, не глядя на меня. И сказал:

– Знаешь, кажется, мне пора.

Я, конечно, запротестовал, но он поморщился и остановил меня взмахом руки:

– Брось! Разве мне страшно или грустно? Да и тебе тоже!

– Ну, дело не в грусти и не в страхе…

– И ни в чем другом. Пришло время, и все. Оно всегда приходит. И все об этом! Хватит. Я не смогу сказать больше. Всю свою жизнь я говорил чушь, теперь не хочу. Поэтому позволь сравнительно более умный разговор. Смотри…

И вот тут он вынул из под-подушки этот самый бриллиант.

Даже в тусклом свете торшера он сверкнул живой звездой. Я обомлел:

– Господи! Откуда это?!

– Ну, откуда, – он усмехнулся. – Оттуда! От моего отца. Деда твоего. Чистейшей воды. Вроде бы даже африканский. Удивлен, что я его не загнал?.. Сам удивляюсь. Но вот послушай!

По словам деда, у него с этого алмаза все и началось. Эмбрион, из которого выросло все дело. И разумеется, дед считал камень талисманом.

– …не продавай его ни при каких обстоятельствах! – вот его слова. Знаешь, я не раз покушался. Такой соблазн!.. Но не решился. Нет. И вот тебе теперь то же самое говорю. Держи, владей…

– Ну, папа, опять ты за свое!..

– Ладно, ладно, не буду. Не бойся, это на меня так, что-то накатило… Идем ужинать!

И мы попили чаю, поболтали так премило, пошли спать. А утром я обнаружил отца умершим. Как маму пятнадцать лет назад. Один в один. Лицо у него было просветленное, я бы сказал, счастливое. И я тогда подумал, что смерти, должно быть нет. Есть странствия по неизведанным мирам.

Вот так алмаз достался мне. Вот как-то не думал я про него, как про оберег. Но относился к нему именно так. Шли годы, я жил, ничего плохого со мной не случалось. Будто меня замкнуло в ходе дней и лет, и хорошо, что так.

Я ни с кем не дружил особо, хотя отношения на работе были ровные, даже приветливые. Но то на работе, а вышли за порог – и каждый сам по себе. Корпоративы – да, выпивали, танцевали, кое у кого случались романы, судачили об этом. Я же всегда держался вежливо и сдержанно.

Но вот появился в нашем коллективе один сотрудник, с которым я вдруг ощутил родство душ. Даже не знаю, почему так. Может, и родства-то особо не было, а просто к каждому из нас приходит час, когда хочется открыть душу. Ну, к каждому-не каждому, а ко мне пришло. И выпил, не без этого. Такая вечеринка коллективная у нас была. И повело. Так и выложил ему, да еще прихвастнул: вот, мол, есть у меня драгоценность, приносящая счастье…

– Прямо-таки счастье? – он улыбнулся.

– Смотря что считать счастьем… – пустился умничать я. – Для меня да!

Вот это самое день за днем, год за годом, рассветы и закаты, зимы, весны, разные, но равно мирные… Это счастье?

– Да! – подтвердил я.

Он снова улыбнулся, но в глазах мелькнула недоверчивость. Вот прямо-таки бриллиант? Такой величины? И можно взглянуть?..

– Да хоть завтра! – щедро размахнулся я. – Хотите?

– Было бы интересно, – вежливо ответил он.

И назавтра мы, уединившись, рассматривали кристалл.

– Ну, если так, – пробормотал он, – то цена ему…

Он покачал головой.

Я сказал, что о цене не думал, вообще данный объект не воспринимал как ювелирное изделие. К нему применима совсем другая шкала ценностей.

– Понимаю вас, – очень резонно, без всякого подобострастия произнес он и вернул мне камень. – Но если хотите, можем узнать. У меня как раз ювелир знакомый есть, я ему сильно помог однажды… да вот тут недалеко лавка, знаете?

Я кивнул. Знал. Проходя мимо, волей-неволей вспоминал деда…

– Если хотите, давайте сходим, – предложил коллега. – Оценит абсолютно точно! С гарантией.

И по сей день я не устаю удивляться, как сумел он попасть в психологическое яблочко. Именно так!

– Сходите вы, – предложил я и вновь вручил ему камень. – Я… словом, вы сходите, а я подожду. Это долго?

Он прикинул и заверил:

– Да в полчаса обернусь.

– Давайте, жду, – я улыбнулся.

Это… как понимаете, это был последний миг, когда я его видел.

Он исчез бесследно с моим алмазом, и иногда я думаю: а вдруг он вовсе не мошенник, а что-то с ним случилось роковое?.. Во всяком случае официальный вердикт таков и есть. Естественно, был шум, полиция, шок среди сослуживцев. Никто ничего не мог понять, да так и не смог, включая следствие. Как так?! Средь бела дня человек вышел ненадолго и пропал навсегда! Как такое могло быть? Ответа не нашли. Хотя писали об это в прессе, в интернете, нашлись умники, взбудоражившие всякую мистику. Но толку не было.

Я знал, как такое могло быть. Но никому не сказал. Зачем?.. Когда до меня дошло, что вряд ли я увижу… Не знаю. Сложное чувство утраты – даже не вещи, нет, это было гораздо глубже, это как будто потускнел и пошатнулся космос, половина Солнца отказала. Я представить не мог, что в мире может быть такая подлость. Если, конечно, это она, а не в самом деле то, что выше нашего понимания.

И в ту же ночь мне приснился дед.

Ну как приснился? Я не видел его, но ощутил его присутствие. И это был не сон. То есть, это совсем не было похоже на наши обычные сновидения, лица, фигуры и слова, которые мы видим и слышим там. Здесь же пространство наполнилось памятью, прошлым, все это будто обняло меня и без слов сказало: не грусти! Это не потеря. Твой бриллиант – то, что у тебя в душе. Но его надо беречь. Растить. Как? А вот об этом уж думай сам. Это и есть смысл нашей жизни.

Когда я, вздрогнув, открыл глаза, уже светало. Я вышел на балкон, вдохнул удивительный, ни с чем не сравнимый запах летнего рассвета, и тихая радость вошла в меня. Конечно, ничего не потеряно. Надо жить дальше.

И я стал жить. Но это уже совсем другая история.