Read the book: «Зая»
1
Как же невыносимо тяжело вставать по утрам. Порой это самый отвратительный, болезненный процесс во всём цикле человеческого существования. Особенно после бурных, хмельных выходных. Особенно когда добрая половина твоего тела просыпается совершенно онемевшей и чужой. В такие минуты бодрая мелодия электронного будильника кажется самым мерзким, противным звуком на всей земле. И наивные попытки урвать у вечности ещё хотя бы пять минут сна — которые ты потом судорожно, в панике пытаешься выкрасть у чистки зубов, выгула собаки и чашки горячего бодрящего кофе, — ничем особенно-то тебе в итоге не помогают. Всё равно приходится через силу подниматься и, проклиная весь белый свет, упрямо тащить свой тощий, затёкший зад в холодную ванную, дабы там, перед зеркалом, из заспанного помятого чудища медленно превратиться во вменяемое человекоподобное существо.
У Вани Караева никакой собаки отродясь не было, поэтому он просто на автомате чистил зубы, пил крепкий растворимый кофе и без аппетита съедал пару дежурных бутербродов с колбасой. Хотя конкретно сегодня кусок в горло решительно не лез. Но поскольку до обеденного перерыва на заводе оставалось ещё почти полдня, он силой запихал в себя тонкий ломтик докторской и кусок залежалого, подсохшего нарезного батона.
После недолгих поисков он отыскал на полу пару относительно чистых носков. Натянул под джинсы тёплые рабочие кальсоны. Всё-таки на дворе стояла глухая сибирская зима с её пронизывающими ветрами. А ему, как назло, предстояло вкалывать сегодня на улице целый день. Таскать на горбу эти чёртовы, неподъёмные мешки. С одной стороны, подобная перспектива, несомненно, люто удручала, но с другой — Иван грел себя мыслью, что уже завтра он заступит на смену в ночь и будет спокойно пинать балду в тёплом помещении бытовки, пока этот идиот Лёха будет загибаться у замёрзшего конвейера на тридцатиградусном трескучем морозе.
Ваня случайно отыскал свою любимую футболку под диваном и, развернув ткань, в одно мгновение испытал глубокое чувство шока и омерзения одновременно. Половина задней части его единственной приличной вещи была густо измарана в подсохшей чёрной крови, в придачу ткань оказалась зверски разорвана сразу в нескольких местах.
Смутно, по обрывкам припоминая хаотичные события вчерашней бурной ночи, он брезгливо унёс испорченную футболку в ванную и бросил в стиральный барабан. После чего, несколько раз грязно выругавшись, поплёлся обратно к зеркалу. Вот, значит, почему вся половина спины у него с самого рассвета была страшно онемевшей, особенно в области правой лопатки. Какой-то пьяный придурок в кабацкой драке исподтишка воткнул ему в спину карманный ножичек. Само по себе ранение было пустяковым. Так, обычная неглубокая царапина, которая сейчас лишь неприятно жгла и ныла. Этот порез не шёл ни в какое сравнение с невосполнимой потерей его лучшей футболки. Теперь ему предстоит влезть в старую синтетическую тряпку цвета хаки и в таком непрезентабельном виде отправляться на работу.
И пока он лихорадочно искал эту самую синтетику в недрах шкафа, память неохотно, лоскутами восстанавливала фрагменты прошлой ночи. Ваня, как обычно, мирно выпивал пиво у барной стойки, абсолютно никого не трогая, пока сидевшая в углу парочка не начала на повышенных тонах шумно спорить, а после — и вовсе драться. Мужик и баба. Да, помнится, он чисто по-мужски попытался заступиться за плачущую женщину. Но её агрессивный партнёр — или кем там этот ублюдок ей приходился, — мгновенно переключился и с безумным рыком набросился на него со складным ножичком. А вот то, как сам Ваня после удара добирался до своего дома, из его памяти напрочь, бесследно стёрлось.
Иван Караев — или, как все мужики на работе привычно звали его, Карай, — в этот раз предсказуемо опоздал на утренний служебный автобус, который всегда ровно по минутам довозил его прямо до заводской проходной. И всё из-за этой чёртовой футболки, на поиски которой в шкафу пришлось потратить драгоценное время. «Как же всё-таки хреново жить одному, — с затаённой тоской подумал он, закрывая дверь квартиры на ключ. — Никто о тебе с утра не заботится, никто не провожает у порога и не встречает вечером, не справляется заботливо о твоём здоровье и даже... даже банальных скандалов не устраивает».
Чёрт, да он сейчас с превеликой радостью готов был бы услышать, как на него из-за какой-нибудь бытовой мелочи громко кричит его любимая женщина. Как она возмущённо вскидывает руки и в сердцах обзывает его последним дураком. Эти редкие семейные воспоминания теперь оставались одними из самых дорогих и чистых артефактов, что ещё теплились в его израненной памяти.
Теперь ему придётся тащиться по глубокому снегу пешком целых три километра. Пальцы на руках закоченеют со стопроцентной гарантией, ведь он в спешке вновь позабыл свои тёплые варежки на тумбочке в прихожей. Вдобавок плечо и лопатка от резкого морозного воздуха начали усиленно, изматывающе ныть, будто в придачу ко всем его текущим проблемам. А ему ведь сегодня ещё мешки ворочать. Надо бы сразу по приходу наведаться в заводской медпункт, авось сердобольная медичка посмотрит на разорванную спину и с ходу отправит на больничный домой.
Но всё это, как понимал Карай, было лишь мелкими, безобидными одуванчиками по сравнению с ними. С теми существами вокруг, что обитали на окраинах Добрецка. Вот кого Иван в своей жизни боялся больше всего на свете — этих тварей, которые то и дело попадались ему навстречу в утренних сумерках. Нет-нет, это совершенно не были обычные люди. Они просто физически не могли ими быть. Ведь нормальные люди не бывают настолько пугающе высокими, тощими и угловатыми. Если говорить начистоту, они походили на каких-то истощённых, уродливых клоунов, передвигающихся по сугробам на невидимых цирковых ходулях. При этом существа не были наряжены в пёстрые костюмы артистов. На них была надета самая обычная человеческая одежда, правда, почему-то абсолютно всегда чёрная. На всех до единого — траурно-чёрная.
Поначалу Карай шёл по совершенно безлюдной зимней улице, что не могло не радовать его натянутые нервы. Но уже издалека, у заснеженного поворота, он отчётливо завидел одного из них.
У твари были неестественно длинные, плетистые руки, которые при ходьбе почти касались грязного снега под ногами, и такие же извилистые, костлявые ноги, ничуть не уступающие длине рук. Иногда Ваня в ступоре задумывался: как вообще этим существам удаётся находить в мире людей одежду под их безразмерное, деформированное туловище и циклопические конечности? Ах да, наверняка шьют где-то в тайных подземных цехах на заказ. Звучит как бред и глупая шутка, не правда ли?
Но сейчас Ивану было совершенно не до смеха, потому что трёхметровый силуэт неумолимо приближайся к нему. Обычно Ване удавалось заранее заметить опасность и вовремя обойти их по соседней улице, но только не в этот раз. С этим монстром ему предстоит разминуться лицом к лицу на одной узкой, протоптанной в сугробе тропинке вдоль обочины.
Лицом к лицу — вот что во всей этой чертовщине было для него ужаснее и страшнее всего. Случайно увидеть их подлинные лица. Наверняка они были такими же обезображенными, мёртвыми и чужеродными, как и их деформированные тела. Ваня точно знал, что когда-нибудь в будущем рок всё равно заставит его взглянуть им прямо в глаза, но только бы, не в этот раз.
Поэтому, намертво уткнувшись взглядом в утоптанный снег под своими ботинками, Карай быстрым шагом прошмыгнул мимо замершего трёхметрового существа. В который раз он со страхом отметил для себя их странную, заторможенную медлительность и общую громоздкость движений. А ещё — их больное, свистящее, невероятно тяжёлое утробное дыхание. Ну, оно и понятно, в принципе: чисто физически несладко, наверное, живётся в мире людей, если твоё костлявое чёрное тело весит, как старые советские «Жигули».
Главное для него сейчас — поскорее добраться до центральной, хорошо освещённой фонарями дороги. Там, на залитых светом тротуарах, эти ночные страшилки никогда не появлялись. Они вообще, как успел за месяцы наблюдений подметить для себя Ваня, органически не переносили яркого света. То есть днём, под солнцем, он их не видел ещё ни разу в жизни. Это ведь вполне себе логично объяснимо, не так ли? Если ты рождён монстром и в корне не такой, как все остальные — послушно прячься в глубокой ночной тьме.