Go to audiobook
Посвящается фан-клубу группы «Танцы Минус» и девушке под ником Любася
Но по-своему несчастное
и кроткое,
Может, было то животное…
В. Высоцкий
И даже если это счастье,
Ты выбрал синий фломастер.
Перечеркнул это небо.
Перемахнул быль на небыль.
В. Петкун
Голос лениво и дерзко скользит по лезвию бритвы.
Скорее сам режет черный пластик динамиков в углах теплого, искусно затемненного пространства. И рвет атмосферу уютного покоя. Атмосферу, которую прилежно соткали здесь, тонко переплетясь, обычные для таких мест запахи – кофе, свежая выпечка, энергичный и невесомый дневной парфюм.
Умные люди говорили, он как наркотик. Без него плохо. С ним – еще хуже.
Она не верила и верила, смеялась и делала вид, что боится. Именно делала вид, потому что ей уж точно бояться было нечего.
Бывают такие девушки, словно заговоренные от любых наркотиков, так же как от всего остального – зависти, прозы, предательства, разочарований. Не иначе добрые феи дают им при рождении эту лучшую защиту – безоговорочную, как дар, любовь всего мира и ко всему миру. Настю они наделили еще мечтательным, чутким умом и твердым сознанием собственной исключительности. Бывают такие сказочные Настеньки, неосознанно и стойко верящие в свое предназначение – расколдовывать, разрушать злые чары, снимать любые заклятия одной лишь верой в любовь и счастье.
Вот уж не думала она слушать здесь радио. По уму в таком месте должен бы звучать джаз, ну или в крайнем случае рэгги – ан нет! Такова, видимо, особенность молодой русской демократии: концептуальное кафе или простая забегаловка – не имеет значения. Везде гоняют FM, и форматы по-прежнему для всех одни. Разница лишь в правой колонке меню.
Впрочем, их дело, даже забавно, только вот зачем она сегодня здесь оказалась? Именно сегодня, когда почти уже поверила в желанное избавление от зависимости. Когда весь год – с ломками, слезами, токсикозом и мыслями о суициде – из крови заботливо, методично и профессионально выгонялся смертельный яд. Отравляющая субстанция, единственная способная придавать жизни смысл. У нее вроде получилось – и не могло быть иначе. Бывают такие принцессы, которым просто не суждено умереть в грязной канаве от передоза. И вот теперь – что это?! Последнее искушение или повод к срыву?
Иду по дороге, заплаканной дождиком,
И ветер в лицо так целует меня.
Иду по дороге, тебя представляя под зонтиком,
И губы твои вместо ветра меня
Целуют так нежно…
Целуют так нежно…
Целуют так нежно…
Но это – не я…[1]
Голос дрожит, словно вот-вот заплачет. Или рассмеется. Или сейчас иссякнет, сорвавшись на стон или предсмертный хрип… но ничего такого не происходит. Разве только ты вдруг понимаешь, что невольно плачешь. Или смеешься. Или стонешь. Или умираешь – в зависимости от природной склонности.
Она уже привыкла, только странно было услышать его здесь.
Официант под стать месту – симпатичный мальчик, явно студент, явно платного отделения, явно рекламного факультета, готов до конца смены отважно умирать от скуки в ожидании редких, слишком уж дорого, посетителей. Передавая бармену заказ, он вдруг оживился, прибавил звук, быстро оглянулся на элегантную блондинку за столиком в дальней нише – не мешает ли? А потом прислонился к стойке, вперил глаза в потолок и, забывшись, растворился в песне.
Мешает. Мешает. И ты, дружок, даже не представляешь как.
Этот голос раздражает и, как всегда, уводит за собой.
И, как всегда покоряясь, ее взгляд покидает мягкие, сливочно-карамельные тона уютного зала. И в роскошном проеме окна она видит совсем другое. То, чего не должна и не желает сегодня видеть. То, что идет вразрез с советом доброго доктора. Для поддержания душевного покоя ей прописаны радостные цвета, теплый климат, спокойная музыка… Скоро, слишком скоро все это у нее будет.
А пока – прозрачно-серый снег слипся в крупные, влажные комки. Презрев собственную тяжесть, они несутся параллельно земле, врезаются в глянцевые бока иномарок не менее злобно, чем в мутные стекла измученных «жигулей». Ледяная серая грязь выстреливает из-под колес, лупит, в хулиганском раже не разбирая направления и силы, в витрины дорогих кафе, в лица прохожим. Которые, бедняги, не знают, что делать с руками – то ли хватать полы взлетающей одежды, то ли закрывать мокрое, замерзшее лицо.
Апрель… Снег, жуткий ветер и мороз. Простуды, депрессия и синдром хронической усталости. Скоро они исчезнут. И все же навсегда останутся с ней.
Ни на что другое не дает надежды этот голос.
Хриплый и нежный, он вибрирует, срывается то на одну, то на другую сторону острой грани. Плотный бархат тембра вдруг фамильярно растягивает тревожная, пронзительная интонация московской шпаны, дразня предчувствием опасности… и голос рвется. И повисает под потолком лохмотьями короткого густого дыхания.
– Энергетика так и прет! – радостно констатировала когда-то подруга Лера.
Это было давно – в прошлом году, в иной жизни. Когда Настенька была еще принцессой. Когда еда еще имела вкус, цветы – запах, а жизнь – смысл.
– Хорошая энергетика, полезная. И для души, и для тела!
Так говорила Лерка, и уверенная линия слишком тонких ухоженных бровей на тонком, слишком ухоженном лице неуловимо менялась, когда она добавляла, поучительно подняв пальчик:
– Для тела в основном – ниже пояса. У него сексуальная чакра открыта, забыла, какая по счету, та, что между пупком и лобком…
И они улыбались друг другу сдержанно и понимающе. В их улыбках была та особая порочность, какая доступна лишь невинным.
– Удачный имидж. Как это… Эрос и Танатос в одном флаконе!
Лера тогда окончила институт связей с общественностью и выискивала PR во всем, что попадалось ей на глаза. А найдя, принималась подвергать очередное явление смачному анализу.
– Смесь полового инстинкта с материнским – беспроигрышный вариант, просто на пятерочку!
С ней трудно было не согласиться. В самом деле. Эти странные глаза – глаза ребенка, который недавно плакал, на усталом лице взрослого мужчины… Как она сказала? Смесь полового с материнским? И верно, убийственное сочетание. Неосознанная амбивалентность разит наповал – не одно, так другое, в зависимости от характера смотрящей, заденет, заставит остановиться, собьет дыхание. Не в сердце, так внизу живота застрянет этот образ, чтобы ныть, напоминая о себе, как старый ушиб перед сменой погоды. А еще бывает, и это уже серьезно, что навылет прошибет голову – ну, это когда все вместе. Когда «удачно» сойдутся обстоятельства – инстинкты и рефлексы, две порции текилы, твоя молодость и его голос…
– Ваш чай, пожалуйста, – прилежно выговаривает доброжелательный мальчик.
Он забавный. Даже привлекательный. Почему он ее так бесит? Не потому ли, что умышленно наклонился пониже, пытаясь рассмотреть лицо, когда зажигал свечку? Какая к черту днем свечка… Потому что подошел чересчур близко? Ему интересно вдохнуть запах духов загадочной посетительницы.
– Спасибо…
За толстым стеклом изысканно неровного бокала дрожит душистое вещество. Запах тонкий. Слишком тонкий – такой, что пить не хочется. Запах скорее духов, чем напитка. Полезный напиток – успокаивает нервную систему, очищает сосуды, способствует пищеварению. Она с подозрением заглядывает в бокал. Там, в глубине горячей субстанции, экзотические сушеные цветы распускаются у нее на глазах, а кажется – это живые каракатицы, уродцы, осьминоги-карлики шевелят щупальцами, выворачиваются наизнанку, сваренные заживо в зеленовато-желтом кипятке. От них поднимается теплое марево странно пахнущего пара.
В самом деле можно это пить? Она поняла, что не будет.
Легкая суета за спиной – еще две посетительницы, единственные, кроме нее, выбрали из свободных столиков именно тот, что рядом. И принялись нарушать интимно-музыкальную тишину.
– Ну и как у вас? Вообще, какой он? – спрашивает одна равнодушно и проникновенно. Так может спрашивать только барышня определенного возраста.
Вторая отвечает не сразу, сначала чиркает зажигалкой и шумно вдыхает. Капризно растянутый говор выдает в них юных москвичек.
– Вроде нормально… Не знаю…
– Ты его любишь? – с жадной надеждой спрашивает первая.
– Какая у него машина, ты не представляешь! Таких в Москве штук пять от силы…
Почти театральная пауза после этой реплики заставляет ее слабо улыбнуться, впервые за день.
– Ну, он же тебе нравится? – немного недоуменно интересуется первый голос.
– Он весь мир видел, по четыре раза в год выезжает, в индивидуальные туры.
Она морщится. Превращает улыбку в стандартную гримасу. Продолжение разговора известно ей почти дословно.
– А-а… Здорово! Ну а в постели он как? – Надежды все меньше в трепетном голосе.
– Он мне вчера шубку подарил… Недурное качество, даже мама оценила. Жаль только, короткая, по колено…
Собственная кровь продолжает совершать маленькое предательство, норовит в любую секунду остановиться, сладко замерев в венах. Песня не кончается. И она не выдерживает. Со злорадным облегчением достает сигареты. Пачка странная – явно не новая, но почти полная. Она не курила уже, наверное, недели две – бросала. Наплевать. И вот бумажная палочка привычно тлеет в ухоженной руке. С фаланги безымянного пальца сорвался голубой луч, жестко ударил в глаза, туда же угодил дым неловко прикуренной сигареты. И снова это слишком знакомое и старательно забываемое ощущение, когда от первой слезы так несносно режет веки.
– Он, конечно, тот еще перец! – с уважительным смешком говорила когда-то давно умничка Лера. – Но, согласись, когда слышишь это… Хочется дать ему все счастье и утешение мира… Хочется дать ему все… Хочется дать ему… Хочется дать… Хочется…
Так говорила Лера, и они принимались хохотать, счастливые и пьяные собственным цинизмом и свободой.
Обещала же не курить… зачем? Остается недоумевать. Она придвигает пепельницу, задумчиво рассматривая кольцо…
Недавно на Кузнецком она сама выбрала этот перстень. Нет, нет, камень не самый крупный. Просто самый дорогой. Отутюженный менеджер суетливо демонстрировал какие-то бумажки, толкуя о несусветной чистоте камня. Павлу такая покупка ничего не стоила. Молодой преуспевающий банкир, член совета директоров, совладелец крупного коммерческого банка. Он давно и надежно волочился за ней. Забавно было наблюдать, как сочетается с робостью классического «головастика» напор состоявшегося дельца. Она давала ему надежды не больше, чем всем остальным, не менее достойным кандидатам, а среди них встречались молодые спортсмены, престарелые плейбои, веселые программисты и брутальные бард-роковые певцы…
И потому совершенно ошалел, когда этой зимой, сразу после Нового года, а точнее – на одной из разудалых святочных вечеринок, сбылось то, о чем он и не мечтал, тем более что способность мечтать не входит в VIP-набор его сильных сторон. Зато там есть полезная привычка брать быка за рога, благодаря которой теперь они – одна из самых заметных пар столичного бомонда. Оба угодили в этот круг избранных, он – благодаря своим деньгам, она – внешности и профессии.
Интеллигентные люди, они не дают повода для скандалов и сплетен. Все у них «чинно, благородно». Уважение, взаимопонимание, спокойная гармония отношений – как и положено у любящих пар. Увлекательное будущее, красивая жизнь. И они даже не без удовольствия снялись для одного глянцевого журнала. Фотография вышла милая: она – безукоризненно хороша и непринужденна, а он, порозовевший от непривычного внимания репортера, трогательно приподнял светлые брови и доверчиво прижимается к ней добротной тканью костюма от Brioni.
Только однажды – это было в самом начале весны, когда мартовский ветер терзал рекламные щиты и Москва окончательно утонула в снегу, на нее вдруг обрушилась истерика. Странная – практически на ровном месте.
В тот вечер Павел, расслабленный от шампанского и неожиданного счастья, опустился на колени перед помпезным псевдосталинским креслом. Трепетно взял полулежащую в нем невесту за руку. И предложил ей провести «медовую неделю» в Париже.
С ней было что-то страшное. Пришлось вызывать врача, испугались все не на шутку… Потом, благодаря стараниям щедро оплачиваемых специалистов, сердечной заботе близких и силе молодого организма, срыв забылся, как страшный сон. Специалисты расценили странное явление как не такое уж странное, сообщив, что по весне, да в мегаполисе, да на почве предсвадебных волнений случается, дорогие коллеги, и не такое. Получив причитающееся, специалисты благословили нервную пациентку на долгую счастливую жизнь. Правда, взяли с нее слово не курить, больше спать, гулять на свежем воздухе и радовать себя яркими красками, теплым климатом и тихой, спокойной музыкой…
Ну вот, сейчас тревожные ноты утонут в волнах эфира. И можно будет выдохнуть. И быстрее уйти отсюда, заплатив за невыпитый чай… Что это? Не может быть – теперь еще и побеседуют! Она оглядывается почти против воли, бросает испуганный взгляд на источник звука и замирает, прислушиваясь.
– Демон, говорят, твой новый альбом – последний?
– Да.
Голос как будто издевается, как будто тот, кому он принадлежит, ловит свой непонятный кайф от этого тихого безоговорочного «да».
– Действительно уходишь? Считаешь, в нашем шоу-бизнесе что-то не так? Если да, то когда это началось?
– Все не так. А началось это, когда артистов перестали хоронить за кладбищенской оградой.
– Э-э…
Как быстро на полированный говорок диджея опустилась пыль осторожности! Понятно, не хочется в самом начале эфира быть благожелательно посланным на три буквы. А от этого персонажа с устрашающим псевдонимом можно ожидать всего.
– Ммм, говорят еще, ты собираешься покончить с полигамностью… Неужели женишься?
– Ну, вероятно, когда-то придется все же это сделать, хотя бы для того, чтобы избавиться от таких вопросов… А вообще, спросите у тех, кто говорит, им виднее.
Разговор за спиной обрывается на полуслове, когда одна из барышень, та, что интересовалась любовью, восклицает:
– Во молодец, а! Обожаю его за это…
– А-а… Волшебный Голос Джельсомино, понятно… Да ведь он урод!
Неподдельное восхищение первой и не менее искреннее удивление второй не оставляют сомнений – над пропастью разного отношения к жизни этих полуподружек держит лишь шелковая тесьма общей тусовки.
– Не-а, он хороший… – мечтательно не соглашается вторая, – побольше бы таких уродов… Да неужели не слышишь – он же просто членом поет!
Поклонница? Ей не надо поворачивать голову, чтобы оценить ту, кто это сказала. Она и так знает, что его почитательницы делятся на три группы. Первая, и основная, – те, кому пару лет назад запал в душу трогательный образ монстра. Когда мудрый продюсер углядел неожиданный в певце-самоучке актерский талант. «Просто с его внешностью не надо тратиться на грим для маньяка!» – шутили тогда острословы. Но и они притихли, когда в конце закрытого показа зал обливался слезами от жалости и сочувствия… нет, не к жертвам – фиг с ними, с жертвами, сами виноваты… А к главному герою – убийце. Вторая группа – странные личности, которым нравятся сами песни, мрачно-романтичные и довольно простые, жестокие и добрые, типа «ты, да я, да мы с тобой, да ты без меня, да я без тебя, это было давно, и вообще все это фигня».
– Вот ведь… а народу нравится! – восхищалась когда-то Лерка, усердно вычисляющая формулу успеха.
Понятно, впрочем, какому народу. И понятно за что.
Да, есть еще третья категория – извращенки, влюбленные в маргинальную внешность обаятельного страшилы.
Она никогда не причисляла себя ни к одной из них.
Настя слегка поворачивает голову в сторону стойки, а мальчик-паинька тут как тут.
– Вам не понравился наш чай? – Разочарование в голосе звучит вполне профессионально, даже искренне.
«За это чертово радио, за этих идиоток рядом, за эту кошмарную, бесконечную зиму я бы разочаровала тебя еще и не так…» Она отказалась от соблазна увидеть выражение лица официанта, когда он услышит заказ, ради другого удовольствия – спрятать взгляд за прядями золотых волос и на обеспокоенные вопросы устало-подсевшим голосом ответить:
– Скажите, у вас есть коньяк? Сто граммов, пожалуйста. И лимон.
Она умиротворенно тушит вторую сигарету. Злорадно усмехается, наблюдая, как быстро густеют за окном мгла и холод. Ну и где ты, страшное воздаяние за неправедную жизнь – обещанное глобальное потепление, которого все так боятся? Где же ты? Загостилось в Европе и не торопишься к нам, грешникам? И правильно. Нечего здесь делать.
Не верится все же, что где-то, не так далеко, сейчас самая настоящая весна.
Прошлая весна в Париже началась так поздно, что ее устали ждать даже в этой любимой Богом стране. И так резко, что все тут же, не сговариваясь, сошли с ума. Последние годы мир заслуженно содрогается от череды небывалых природных катаклизмов, по сравнению с ними двухнедельный снегопад в начале марта, ветер и гололед – это, конечно, сущий пустяк, но все же… Все же давненько так не колбасило неразумную молодежь, давно так не плющило злополучных невротиков, давно Париж не посещало такое мощное весеннее обострение.
Открытое кафе под сенью старинных балконов и цветущих каштанов, на скатерти шевелятся кружевные тени беспокойной юной листвы. Центр Парижа – здесь даже столики уличных кафе не пластиковые, а деревянные, под старину. И так демократично колышутся на них розовые бумажные салфетки, флиртуя с теплым и свежим весенним ветром.
Настя сидит, выпрямив узкую спину, и все еще немного ошалело глядит на оттаявший, заживший какой-то своей, дивной жизнью город. Просто не верится, что где-то, не так далеко, сейчас самая настоящая зима…
Из этой зимы он выдернул ее почти что силой. Когда столичная тусовка, одуревшая от хронически-затяжных морозов и не менее затяжных праздников, вымучивала из себя последние капли куража и, не зная, что бы еще отметить, вяло отмечала День влюбленных.
– Почему не махнуть отсюда, дня на три хотя бы? Настюха, ну что, поедешь со мной в Париж? Поехали! А то мне одному скучно…
И так неотступно и магнетически звучал отовсюду его голос, столько спокойного дружелюбия и уверенной силы было в его глазах, что, услышав соблазнительное предложение третий или четвертый раз за вечер, она, хохоча сквозь слезы и мило отмахиваясь, сказала:
– Хорошо, хорошо, поеду… Демон, уйди, твоей харизмой разит на три метра вокруг!
Его внимание, элегантное, ненавязчивое, но достаточно явное, было приятно и льстило самолюбию. Оно и вообще-то не многим доставалось, а он – интересен, опасен, парадоксален, не такой, как все, «человек-скандал», человек-образ… К тому же он был сейчас в фаворе – у публики и критиков, у завистливых коллег и пронырливых журналистов.
Теперь он сидит напротив. Его смуглая рука с крупными ногтями и надутыми, словно переполненными кровью венами, притаилась на скатерти, подобно голодному, усталому зверю. Настя тянется к пачке «Житан», с садистским наслаждением проносит изящную кисть в опасной близости от этого зверя, пугая его возможностью беглого прикосновения. Но, так и не дотронувшись, рассеянно подносит сигарету ко рту.
Она кокетлива, как все красавицы. Некокетливые красавицы – такая же аномалия, как снег в Алжире или теплый март в Москве. И она с удовлетворением замечает взгляды по-весеннему галантных французов. На них действительно обращают внимание. Парижане, привыкшие ко всему, но алчно внимательные к жизни, нет-нет да и обернутся на странную парочку, появившуюся недавно на Елисейских Полях. Уж очень живописны эти мужчина и девушка. Уж очень подходят они их пьяному от любви городу.
– Будешь еще что-нибудь? – спрашивает он тихо.
Его голос вибрирует, выдавая волнение, которое с мучительной неизменностью будит в нем ее цветущий вид. Ее свежесть. Ее совершенство. Ее будущее, в котором ему нет места. И ставшая уже привычной покорность в жестах и интонации делает ответ очевидным.
– Нет. – Настя отвечает не думая, лишь бы быстрее слизнуть с губ горький, как дым «Житана», вкус этого слова.
Она не желает отказываться от саморазрушительного удовольствия – лишний раз произнести это «нет», с недавнего времени ставшее сомнительной, но необходимой опорой.
– Нет, – говорит она.
Вежливо улыбается и отводит взгляд. Хотя, очень возможно, полакомилась бы паштетом с темной хрустящей корочкой, что так аппетитно поглощает аккуратный румяный толстяк за соседним столом. Он удивительно ловко управляется с вилкой, выковыривает небольшие мягкие куски из глубины изящной паштетницы. При этом глядит на Настю, прищурив светло-голубые глазки, лукаво и дружелюбно – так, будто все о ней знает. И почти подмигивает ей, как заговорщик, шепчущий: «Вижу, вижу, как он на тебя смотрит… Шер ше ля фам, се ля ви, амур, тужур, бонжур… Молодец, девочка, лови момент! Жизнь прекрасна, особенно весной в Париже…»
Она медленно допивает невкусный остывший кофе, с невольной ненавистью разглядывает буржуазного толстяка. Откуда ему знать, что она вот-вот заплачет от досады и раздражения? Что жизнь, возможно, и хороша сейчас для кого-то, да только не для нее…
Она рассеянно слушает его голос. Приглушенный влечением и уличным шумом, он рассказывает ей что-то забавное, наверняка интересное.
Демон неглуп, остроумен, едко-ироничен, его мысли завораживают, а подчас долго звенят в душе странно знакомыми отголосками. Сейчас, сейчас она заставит себя ответить… Но это трудно. Когда он сидит вот так, нахмурившись, когда смотрит исподлобья, опустив длинноволосую голову на уровень сутулых мощных плеч – он кого-то напоминает, страшно и волнующе отражаясь в душе, и она почти не может смотреть на него. Это раздражает, и она отворачивается.
– Ну что, пойдем прогуляемся до Лувра? – Он прерывает рассказ на полуслове, смиряясь с ее ускользающей улыбкой.
– Нет, не хочу, – немедленно следует машинальный отказ.
На миг он прикрывает глаза под темными стеклами очков. Напряженно кривит губы… И все же бледнеет. Резко обостряются скулы на темном, нервном лице. Но только на миг. Этого не замечает ни она, ни промелькнувшая стайка говорливых студенток, ни дружелюбный лоснящийся толстяк.
…Но что-то надо хотеть. Не сидеть же весь день за этим столиком, вокруг которого дремлющий город повис в сиреневой неподвижности. И теперь уж она должна предлагать, потому что он сдался. Тяжело откинулся на хлипкую спинку стула, готовый бесконечно долго разглядывать красоты старинной улочки… А что она может предложить, если больше всего на свете ей хочется говорить ему «нет»?
Удивительно, как он не гармонирует здесь ни с чем! Ни с прозрачно-легкой синевой неба, ни с вечно молодыми древними улицами. Чужой, абсолютно выпадающий из контекста. Инородное тело, как калека на танцах, как спираль в матке. Эта странная поросль на подбородке – она что, призвана изображать модную нынче «эспаньолку» или он просто небрежно побрился сегодня? Его нарочито сутулый силуэт, неуклюжая, тяжелая походка режут глаза, и она отворачивается, не в силах вынести столь удручающее несоответствие, не в силах понять, почему почти не может смотреть на него… Однако окружающие, очевидно, не разделяют ее мнения. Прохожие улыбаются ему так же снисходительно и ободряюще, как и ей, а женщины опускают глаза или невольно поворачивают голову. Странная внешность завораживает, долго не позволяет оторваться от диковинного лица. Ровно до тех пор, пока его хозяин не стеганет тебя затравленным взглядом пойманного волка. Ну конечно… Он не менее родной в этом зачарованном городе со своими бесформенными штанами и спутанной шевелюрой, чем она с аккуратной стрижечкой и детской свежестью. Тем более он влюблен. Так что скорее он в своем городе и на своем месте. Следовательно, это она здесь чужая…
Они здесь всего на три дня, и вот второй уже подходит к концу, на крыши ложится знаменитый розово-оранжевый отсвет, бульвары пустеют перед тем, как снова наполнятся по-вечернему нарядной толпой, от праздности жутко спешащей куда-то. Но они остаются неподвижными, не в силах покинуть это место, вовремя приютившее их, – так безветренная гавань прячет в шторм заплутавшие парусники.
Настя первый раз в Париже. И столько всего хотелось увидеть, а вот… Она сидит здесь и чувствует, как время пролетает мимо, унося с собой ожидания и надежды.
Он чувствует то же самое. Оба они не достигли цели. И каждый теперь втайне вкушает собственную боль – соленую боль несбывшихся желаний.
Потом они все же добрели до Лувра. Пу куа па? Почему бы нет? Лувр так Лувр, не все ли равно, как проводить время до вечера. Даже хорошо, когда вокруг полно народу, да и картины со статуями – очень даже то, что надо. Есть на что отвлечься. От себя. От него. Друг от друга.
– А ты видел Джоконду?
– Видел.
– Ну и как?
– Гениально…
Поднимаясь из-за столика, Настя в невольном гневе поводит плечами. Она не знает, где находится Лувр, но их бесконечное сидение в кафе, его убийственная покорность, собственное упрямство стали слишком ее тяготить, и теперь она уверенно идет впереди, двигаясь с упругой, медленной грацией. Она стройна, и он получает очередную жестокую возможность видеть… нет, не хрупкую гибкость тростинки, скорее силу. Натренированное гибкое тело, легкий загар, светло-пшеничный каскад волос – идеал античных скульпторов, раннесоветских физкультурных парадов и современных фитнес-тренеров. Без последних тут конечно же не обошлось, как не обошлось без турбосоляриев, массажей, обертываний и тому подобного. Что ж, за таким телом грех не ухаживать. Некоторая – неявная, но все же заметная, вычурность внешности – всего лишь одна из профессиональных необходимостей, не портит впечатления от юной сияющей красоты. Скорее наоборот. Такое лицо – и ни капли косметики, такая фигура – и более чем простая одежда, такая кожа – и никаких украшений, кроме черного шнурка на запястье! Это почти чересчур. Даже самые самоуверенные «танки» почувствуют дискомфорт, впервые усомнившись в недостижимости идеала.
…Эскалатор длинный, почти бесконечный. И она может сколько угодно разглядывать жуткий стеклянно-металлический каркас прямо над головой. Пирамида абсолютно прозрачная. Почему сквозь нее так трудно протиснуться ультрамарину неба? Почему кажется, будто оттуда исходит угроза? На что это похоже? Не на те ли пугающие острия из тонированного стекла, что венчают расплодившиеся недавно в родном городе странные офисные здания – не то резиденции дьявола, не то замки киборгов-людоедов? Та же беспардонная неуместность, та же агрессия в линиях. Может, это строил один и тот же человек? Смешно. И любопытно, что он думает об этом.
Кондиционированная прохлада, прозрачные невидимые перила, ровный рокот толпы и гулкая глубина подземелья. Она посмотрела вниз. И ничего не увидела – только бело-голубое пятно перед глазами плывет куда-то, увлекая за собой…
– О-ох!!
Она не успела испугаться, успела выдохнуть и неловко взмахнуть руками, кисть ощутимо задела что-то острое… И уже все в порядке. Теплые ладони держат ей локти, светлое пятно растворяется, сквозь него быстро проступает встревоженное лицо. Очки съехали вниз и смешно висят на кончике носа.
– Ой…
– Как ты, нормально?
– Слишком резко, наверное, голову опустила… Это я… тебя?
– Сейчас нормально все?
– Да-да… Я тебе по очкам, что ли, съездила? Извини, нечаянно… Ай… О!! Ой, мама, извините, простите, сорри, пардон, пожалуйста!!!
Теперь чуть не падают оба. Стоя спиной к выходу, он опрометчиво отвлекся и не заметил, когда вдруг резко закончился эскалатор. И они вылетели в бесконечный простор нижнего вестибюля, спотыкаясь друг о друга, кого-то задевая, хохоча и сконфуженно извиняясь по-русски.
– Да что ж такое, е…ть?! – спросил он у кого-то, усмехнулся и потянул ее за руку, уводя подальше от стекающей на них бесконечной людской реки.
Свободной рукой она закрыла лицо, ткнулась лбом ему в плечо. И почувствовала, что оно сладко, по-родному, как и у нее самой, трясется от беззвучного смеха.
В тот миг оба невольно отметили про себя – отпустило. Опять на время отпустило их что-то, возникшее вчера, в начале первого дня. Вчера. А кажется, не меньше недели прошло с тех пор, как они мыкаются по улицам и музеям, пытаясь обрести ненадолго хотя бы имитацию покоя.
Всего лишь вчера. Но оба уже заметили, что их общение здесь, смена настроений… все это подозрительно циклично. И больше всего напоминает маниакально-депрессивный психоз в стадии обострения.
Сейчас, благодаря случаю, они оказались в начале маниакального периода – потому что не чувствовали на плечах необъяснимой душащей тяжести, потому что смеялись так, что приходилось держаться друг за друга.
Эта фаза была полна для обоих острого удовольствия, тем более острого, что они уже знали, насколько оно недолговечно. В такие мирные промежутки они разговаривали, понимая друг друга с полуслова, увлеченно спорили, с торжествующим изумлением открывая в другом если не единомышленника, то уж точно близкую душу.
Именно тогда она узнавала, удивляясь и ликуя, как много он знает. О скольком думает. Как борется с собой, сомневается и самоедствует.
Именно тогда он видел, как тонко может она чувствовать оттенки его состояний, как чутко понимает то, что понимает и любит он.
Именно тогда, на несколько благословенных минут, на их слишком горячие души опускались пушистые и прохладные крылья ангела.
Тогда они смеялись.
Смеялись, поправляя ему очки, неуместные в дымчатом пыльном полумраке, смеялись, ловя на себе удивленно-осуждающие взгляды, смеялись, видя вокруг картину, достойную кисти чокнутого сюрреалиста. Нормальную картину для нормального посетителя Лувра и дикую для постзастойных представителей – бесконечное на первый взгляд количество кассовых окошек с бесконечным количеством совершенно бесконечных очередей к каждому из них… Конечно, они смеялись. Вернее, это она смеялась, а он – снова привычно прятал улыбку, отчего-то не позволяя себе смех.
– Это что? – осторожно шепчет Настя.
– …
– Что, все туда?! – Подняв подбородок, она оторопело вертит хорошенькой головкой.
– Угу… – Он смотрит только на нее, и в прозрачных глазах-хамелеонах вспыхивают смешливые искорки.
– Да… Здорово… А эта почему такая длинная?
– Догадайся.
– А… О-о-о… Понятно. Говоришь, она гениальная, да? Правда? Ммм… А что в ней такого?
– Да ничего.
Он упивается ее замешательством, бегло читая на открытом лице признаки забавной внутренней борьбы.
– Но ты же сказал – гениально!
– Ну, наверняка гениально, раз столько народу смотрит и все никак насмотреться не может… Либо картина гениальная, либо гениальная раскрутка – одно из двух. Но точно, что-нибудь одно – гениальное!
Она оставляет попытки охватить разумом и взглядом логику кишащего вокруг муравейника. И смотрит на него. И остаются только они – две неподвижные фигуры в эпицентре непрерывно двигающегося, закручивающегося людского вихря.