Read the book: «Танаис»
Хороший человек
Павлик считал себя хорошим человеком. Не пил и не курил добровольно, без врачебных на то предписаний, тягал по вечерам гантельки в сумме на двадцать килограмм. Умел готовить плов, борщ по-украински с пампушками, и не ленился по утрам варить кофе в турке. К жене обращался не иначе как Наталья, в разговорах с посторонними называл «супружницей своей». Сам укладывал дочку спать, умел придумать сказку, рассказать ее разными голосами. Погасив светильник, шел любить жену старательно, но однообразно.
В тот злополучный вечер он так и сказал Натальи:
– Я хороший человек!
– Паш! Ты мне изменил!
– Но я не хотел. Я же раскаиваюсь.
Павлик ходил за супругою по квартире, пока та собирала его вещи.
– Она по сути все сделала сама. Я почти ничего не делал…
– Паш, лучше заткнись.
Наверное, Павлик и впрямь был хорошим человеком. Он ничем не обидел ту женщину, с которой изменил своей Натальи. По окончанию рандеву сделал комплемент и оставил упаковку глазированных сырков, которые нес домой к ужину. И теперь Катерина позволила ему войти, поставить у порога огромную клетчатую сумку.
После двух чашек чая Павлик решил излить душу.
– Хорошей женщиной быть легко! Просто люби детей. И своих и чужих. Всех детей!
– А мужа?
– Мужа – можно. Но не обязательно. А я всего лишь один раз оступился. Я ведь даже не знаю, зачем я это сделал. С Натальей у нас все хорошо… Мы друг друга удовлетворяем вполне. Тебя-то понять можно, ты женщина одинокая…
– Паш, лучше заткнись.
На ночь Катерина его не оставила.
– Ты конечно парень хороший, но я не настолько «одинокая женщина».
Павлик привык, что после «Но» начинается самая суть.
– «Паш, ты очень хороший, НО нам лучше быть просто друзьями», – говорила одноклассница Вика.
– «Паша, ты хороший работник, НО я вынужден сократить штат», – говорил начальник автосервиса, где работал Павлик после школы, чтобы накопить себе на учебу в университете.
– «Паш, ты парнишка неплохой, НО хороший человек это ведь не профессия», – умничал отчим, намекая, чтобы он уже шел учиться хоть куда-нибудь. Но Павлик не мог хоть куда-нибудь. Он копил.
В пятиэтажном здании грозной советской постройки Павлика ждал Александр Македонский и тезка его Суворов, адмиралы Нахимов и Ушаков, красавицы Клеопатра и Жозефина, и еще многие и многие жаждущие поведать Павлику о себе, раскрыть все свои тайны. Павлик мечтал стать историком. Всего одного бала ему не хватило, чтобы поступить на бюджетное место на ист факе. И он решил, во что бы то ни стало, поступить на следующий год. Для этого нужно было копить деньги и учить, учить, учить…
А летом он встретил свою Наталью. Он писал ей стихи и угощал мороженым, дарил цветы и водил в пиццерию. Павлик ничего не учил. И ничего не скопил. Он впервые почувствовал счастье.
Павлик мечтал стать историком, чтобы копать глубь. Чтобы сидеть в архивах, трясущимися от волнения пальцами перебирать берестяные грамоты, ночами напролет вглядываться в Тэртерийские таблички, ездить на раскопки, писать монографии, снова и снова перечитывать «Повесть временных лет». И он поступил на исторический факультет, НО педагогического института. Теперь ему предстояло учить методику преподавания, педагогику и смериться с тем, что главной его задачей станет пересказ детям написанного в учебнике. Написанного до него, без него…
– Мне завтра на работу, Антош, пусти переночевать. Меня Наталья выгнала…
– Паш, ты же знаешь, я тебя очень люблю, ты хороший парень, НО у меня женщина.
Разрушитель
– Ой, Аля, давай без этого! У нас сегодня еще статья…
Впервые Аля обнаружила, что говорит с собой вслух стоя у стеллажа с вином в супермаркете.
Обычное дело перекинуться парой слов с призывно свистящим чайником или пустым холодильником, но с собой и на людях – это перебор. «Одичание» – поставила себе диагноз Аля, пока это не сделал кто-нибудь другой. И прописала две капли общения на стакан пива за тридцать минут до еды.
– Привет, мама, сеструча и все остальные.
Остальными были многочисленные Алины племянники, за ненадобностью свезенные к бабушке на выходные.
Дети гурьбой бросились к Але. Дергали за руки, висли на шее, обнимали за бедра, утыкаясь лицом в живот. Кто-то даже успел расстегнуть рюкзак, прежде чем Аля разогнала детей:
– Кыш, кыш, сиротский приют.
Самая младшая из детей Вероничка единственная, кто не побежал к тете. Она стояла в стороне и обсасывала пальцы. Аля подхватила племянницу и вместе с ней села за стол, накрытый прямо во дворе.
Мама поинтересовалась, как у Али дела. Та отмахнулась, и достала из сумки самое ценное, что только смогла там найти – тяжелую металлическую авторучку с копкой. Протянула ее девочке.
– Работаешь? – спросила мама.
Вероничка с интересом разглядывала ручку. Перекладывала ее из ладошки в ладошку.
– Не-а.
Мама всегда хотела, чтобы Аля преподала. Она помнила, какая возбужденная ее дочь приходила после университета. Размахивая руками, то опровергала нормандскую теорию, то оспаривала формационный подход к изучению истории. Мама смотрела на нее с восхищением, ничего не понимала из сказанного и прочила дочери большую светлую аудиторию. И как будто бы угадала.
Аудитория у Али была. Безлицые люди, с быстрыми пальцами, немодными умами. Аля развлекала себя мыслью, что это в основном мужчины в очках с толстенными стеклами, видевшие женскую грудь только на мониторах своего компьютера. Каждую свою статью Аля начинала с посвящения «Моим милым ботанам». А дальше шел разнос. Конечно, предварительно Аля находила жертву. Жертва должна была быть обязательно ныне живущей, и обязательно с амбицией, претензией на новизну и свежесть своего взгляда на какой-либо исторический вопрос. Потом начиналось чтение, дни и ночи напролет. Интернет, библиотеки, реже архивы. Написание статьи обычно много времени не занимало. Писала Аля с холодной головой и трясущимися пальцами. Статью выкладывала в ночь. Спала беспокойно, вставала несколько раз за ночь, чтобы поесть, но к компьютеру себя не подпускала. Утром минутка мазохизма – медленно пила кофе, безразлично пялилась в окно. И вот на ватных ногах она крадется к рабочему месту. Чем ближе, тем громче сердце, мокрее ладони. Открывает. Комментарии. Ее ругают, ей аплодируют, желают скорой смерти и долгих лет жизни. И все это ее любимые очкарики. Ее аудитория.
– Пиво есть?
Мама отрицательно помотала головой и придвинула к Але тарелку с персиками.
Вероничка, накрыв ладонью авторучку, катала ее по столу. Впиваясь зубами в персик, свободной рукой Аля продемонстрировала малышке главный фокус – несколько раз быстро нажала на кнопку авторучки.
– Ты одна?
Алена сестра, мать какой-то части бегавших здесь детей, говорила, о чем умела.
– Как видишь.
– Да нет. Я вообще…
Аля давно была одна. Вообще одна. И как будто другого состояния не знала. После окончания университета она с нетерпением ждала, когда начнется жизнь. Прилежно посещала свадьбы сестер и подруг, потом ходила на крестины их детей. И когда крестины вышли на второй круг, Аля поняла, что нужно начинать жить «одной». Купила кактус, кошку, поступила в магистратуру. С кошкой не сошлись характерами, кактус пал жертвой Аленой истерики после горячего спора с преподавателем. Жертвой этого же инцидента стала ее учеба в магистратуре. Можно подумать, что тут такого прав ли был Леви-Стросс, говоря о тождественности мышления первобытного человека с сегодняшним? Но Аля была принципиальна в своих воззрениях. Преподаватель снисходителен и насмешлив. Однажды выходя из аудитории, Аля сильнее, чем следует, хлопнула дверью. Извиниться за это она не смогла.
– Мы же посудомойку купили! Вообще не заменимая вещь! Не знаю, как я раньше без нее справлялась!
Алена сестра говорила, о чем умела.
Мама суетилась у стола, дети бегали по траве, ловили друг друга. Маленькая Вероничка потеряв всякий интерес, выкинула ручку под скамейку.
Дольмены
Павлик и Аля с первого взгляда узнали друг друга, но оба предпочли сделать вид, что это не так.
Павлик с небольшой группкой школьников сидели в передней части автобуса, что вез в пригород Новороссийска. Дети ели чипсы, смотрели в телефоны, и иногда в окно, когда об этом просил Павел Владимирович. Он то и дело вскакивал со своего места, вставал между рядами и свистящим шепотом рассказывал детям о чем-то находящемся то справа, то слева от них за окном. Выговорившись Павлик возвращался на свое сидение и какое-то время ехал молча, пока очередная памятная табличка или часовенка не заставляла его снова вскакивать, и снова говорить.
Большую часть автобуса занимала экскурсионная группа. Туристы были похожи между собой как родные братья (и сестры, конечно). На них были панамы, светлые шорты, они, то и дело, извиняясь перед друг другом, неуклюже лазили в свои рюкзаки, складированные над головами. У них был свой экскурсовод, говорил он уныло, будто читал с листа.
Сегодня утром Аля уговаривала себя поесть яичницу, потому что идти в магазин за йогуртом ей было лень. После некоторого диспута, уступила себе. Съела глазунью, выпила кофе, и попыталась вспомнить какое сегодня число. Память не поддавалась, и на помощь пришел телефон. Аля спросила, он ответил. Оказалось: число – как число, месяц – напоминал, что начинается осень, а год – если посчитать, изобличал Алены двадцать шесть лет. Пару часов спустя Аля увидела эту же дату на автобусном билете, и почувствовала, что ее связь с реальностью крепчает.
– Ребята, давайте отсюда начнем. Подсоберитесь все. И так. Мы находимся в долине реки Жане, известной скоплением дольменов. Дольмены – это древние гробницы, которые относятся к культуре конца раннего и среднего бронзового века. Обратите внимание на их строение. Обычно дольмен – это такая каменная коробка, сложенная из плит, с круглым отверстием на боку, которое затыкалось каменной пробкой…
Павлик оттирал пот со лба, дети фотографировали каменные сооружения, толкались, смешили друг друга.
– Дольмены – это культовые сооружения. Их использовали для погребения людей. Археологами были обнаружены внутри строений останки людей и домашних животных, а также фрагменты керамики, топоров, украшений. То есть, считалось, что после смерти, в загробном мире человеку могут понадобиться предметы обихода…
Аля заметила, что несколько туристов примкнули к школьникам. Воодушевленный Павлик им нравился больше, своего гнусавого экскурсовода.
– Давайте посмотрим здесь. Это так называемый дольмен с двориком. То есть это говорит о том, что возле погребения совершались религиозные обряды, ритуалы или церемонии…
Аля ни столько смотрела на дольмены, с ними ей все было ясно, сколько старалась не попадаться Павлику на глаза. Всю экскурсию она находилась за его спиной, слушала, усмехалась.
Павлика засыпали вопросами. А правда по ночам здесь бродят привидения? Правда, что здесь совершались жертвоприношения? А кошек и собак специально убивали, чтобы похоронить вместе с хозяином? Павлик умело отшучивался от детей, деловито отвечал на вопросы туристов.
С позволения учителя дети разбрелись по территории, трогали камни руками, заглядывали в отверстия каменных домиков.
– Ты не рассказал детишкам, что пробки для отверстий имеют форму фаллоса, а дырка символизирует вход в утробу матери – соответственно сам дольмен.
Аля сама не знала, зачем ей это. Просто он выбесил.
Павлик огляделся вокруг, с облегчением отметил, что поблизости нет детей.
– Это всего лишь одна из многочисленных теорий.
– Если через тысячи лет откапают бутылку из-под шампанского, точно решат что это ритуальный предмет, и пробка фаллической формы, и дырка, и утроба, все на месте.
Павлик улыбнулся, посчитав, что эта та самая шутка, после которой можно назвать друг друга по имени и посчитать наперебой, сколько лет прошло после окончания университета.
Но Аля не улыбнулась в ответ. Отошла и встала в тень дерева, достала бутылку воды. Павлик какое-то время оставался на прежнем месте. Сложив ладони рупором, крикнул детям, чтобы не лазили на дольмены. И персонально Виталику, чтобы убрал маркер.
– Это мои ученики. Восьмой, девятый класс. А ты сейчас где?
Павлик подошел и встал возле Али, по-прежнему не спуская глаз с детей. Те делали групповое фото.
– Почему их так мало?
– У нас кружок «Юный историк».
На Алю повеяло нафталином. Она поморщился, но Павлик не заметил и с гордостью добавил:
– Я считаю нужно закладывать семя только в благодатную почву.
Алю затошнило.
– А ты будешь рассказывать детям, что дольмены – это место силы? Что если женщина долго не может зачать, то здесь у нее это получится? И что дольмены строили великаны, по приказу злых карликов, которые потом в них жили?
– Зачем? Это же…
– Ну, почву же и компостом нужно удобрять.
Павлик невесело засмеялся.
– Виталик! Я тебя прошу, убери маркер!
Павлик бросился к детям. Аля к автобусу.
Она была раздражена, зла и полна энергии. Аля знала, если не начать писать прямо сейчас, то вся ее ярость и напряжение убаюкаются мерным покачиванием автобуса. Она забралась в самый хвост и, обливаясь потом, принялась набирать статью на смартфоне.
Скорый поезд
– Паш, ты мне нужен.
Павлик долго молчал в трубку.
– Это кто?
– Конь в фиолетовом пальто. Аля. На дольменах виделись.
Павлик растерянно гукнул.
После выхода статьи о дольменах Аля несколько дней подряд была счастлива. Недели две еще смаковала приходящие комментарии. Она чувствовала, что вышла на новый уровень. Чем она занималась раньше? Разносила в пух и прах мистификаторов истории, искателей НЛО и Атлантиды, выступала ярым противником «фолк хистори». Теперь же она насмешливо и методично расчленила официальную теорию настоящих историков с научными степенями и седыми бородами.
Ее главная претензия состояла в том, что они, как впрочем, и большинство их коллег, почему-то считают, что жизнь людей 4 тысячелетия назад была, так проста и безоблачна, что все свое время, дабы не мается от скуки, они посвящали совершению различных религиозных обрядов, и любимым их занятием было, конечно же, захоронение сородичей. Для этого они таскали огромные, тяжелые камни, выдалбливали днями и ночами напролет в них дыры, в общем, развлекались, как могли. Создается такое впечатление, ерничала Аля, что это у тех людей, а не у нас, еда, одежда и прочая бытовая ерунда продались в магазине у дома, а обед можно было сварить, нажав пару кнопок на мультиварке. То есть вопрос выживания у людей не стоял, главное было вовремя помолиться. Поэтому, подытоживала Аля, у вас, ученных, что не находка – то элемент религиозного обряда, что не сооружение, то обязательно культовое.
А далее Аля, как бы невзначай, приводила свою теорию назначения дольменов. Почему бы на минуточку не предположить, предлагала она, что эти сооружения не что иное, как печь с отверстием для закладки дров, которая находилась в центре жилища, и выполняла наиважнейшую функцию отопления дома и приготовления пищи. Но нет! Проще придумать, что люди и зимой и летом жили в шалашах, которые естественно не сохранились до наших дней, в отличие от маленьких склепиков.
Раскопайте нас через 4 тысячелетия, взывала Аля к их благоразумию, много ли вы найдете предметов культа?
– Нужно съездить кое-куда. На день, может два. Возьми с собой воды, денег и… не знаю, чистую футболку.
– Ты знаешь, у меня сейчас такой период в жизни…
– Можно на выходных.
Паша замялся. Но Аля знала, что прогнет. Таких всегда прогибают.
– Хорошо.
Аля уже месяц сидела без дела. Без нового дела. Чувство времени притупилось, осталось только пространство – замкнутое и затхлое пространство квартиры. Кто-то баловался с выключателем. Щелкал верх и вниз, то зажигая, то гася светило за окном. Але оставалось только успевать задвигать шторы. Дощелкай быстрей до выходных – умоляла она.
– Мы едим в Таганрог?
Павлик и Аля сели у окна напротив друг друга. Приятный женский голос сообщил, что их скоростной поезд отправляется со второго пути. Наконец включился кондиционер.
– Танаис. Слышал что-нибудь?
Павлик неловко заерзал на сидении.
– Что-то знакомое…
– На, вот, держи.
Аля отправила ему ссылку на википедию.
Википедии оказалось мало, и Паша пропал на час. Когда в статьях перестало обнаруживаться хоть что-нибудь новенькое о древнегреческом городе Танаис, который находится на территории ростовской области и оформлен в музейный комплекс, Паша поднял на Алю восторженные глаза.
– Спасибо, что позвала с собой.
– Да я… Блин. Лови.
Аля не хотела ему врать. Ведь Паша мог подумать, что ей просто скучно ехать одной, и вспомнив о бывшем сокурснике, и по совместительству хорошем парне, решила предложить совместную поездку. Или чего хуже, он мог подумать, что там, на дольменах, ей показалось, что он отличный историк и им будет интересно вместе. И чтобы ничего лишнего не думал, Аля кинула ему ссылку на свою статью о дольменах. Результат их тандема. Он ее раздражитель, она разрушитель.
– Это же ненаучно! – громче, чем следовало, воскликнул Павлик по окончанию чтения.
– Ага. История ведь такая «наука».
Павлик смешно таращил на Алю глаза. Так случалось – эмоции парализовали Павлика и не давали сказать ни слова.
– Тебе то что? Ты учитель средней школы. У тебя есть учебник. Там все гладко и просто написано. Читай, пересказывай.
– А ты кто?
Павлик от себя не ожидал. Это было резко, грубо, нагло. Но он был уязвлен в самое сердце. А когда человеку больно, он способен на безрассудство.
«Я? Я нимфоманка, а это мой секс, формулировала для себя Аля. Я таракан, который в самый неподходящий момент пробегает по праздничному столу, за которым культурно выпивают историки. Я Нарцисс, который любуется собой в монитор компьютера, и чувствует, как наполняется травяной горечью».
Аля безразлично пожала плечами.
– В гимназии, – поправил ее Павлик.
Павлик работал в гимназии № 7 с углубленным изучением гуманитарных наук. У него было классное руководство, исторический кружок, восемнадцать часов истории и шесть обществознания в неделю. «Я люблю свою работу» – будто мантру повторял Павлик.
Танаис
Случайный прохожий заверил Павлика, что они с Алей не заблудятся, если будут идти прямо по дороге, и никуда не свернут. Уже через несколько минут пути они увидели первый указатель, тот сообщал, что от музея их отделяет расстояние в сто пятьдесят метров. Дорога шла вверх, солнце жарило нещадно и Але начало казаться, что кто-то просто напросто стер еще один ноль с указателя. Но впереди, наконец, показался забор. Аля обрадовалась и ускорила шаг.
Когда Павлик поравнялся с Алей, та будто каменная стояла напротив калитки. Между ней и входом в древнегреческий город Танаис лежала большая мохнатая собака.
Аля с детства боялась собак.
Кто бы мог подумать, что Павлик станет ее героем. Он сделал пару шагов по направлению к собаке. Та, дернувшись всем телом, вскочила на ноги и отпрыгнула в сторону. Потом, будто устыдившись своего испуга, поджав хвост, побрела прочь.
Аля знала, что после этого подвига Павлик имеет полное право первым ступить на землю эллинов. Но Павлик сделал жест рукой, типа «дамы вперед» и Аля проследовала к калитке, толкнула ее рукой.
– Два билета на городище с экскурсией. Оплата будет картой.
Але пришлось согнуться вдвое, чтобы быть услышанной в окошке кассы.
– Не надо экскурсию.
Встревоженный Пашин шепот предназначался только для Али, но кассирша, каким-то чудом, расслышала.
– Без экскурсии?
– С! С экскурсией!
Але понравилось, что Павлик боится предстоящих неловких ситуаций, ее неудобных вопросов экскурсоводу, и решила его еще немного попугать по дороге к городищу:
– Короче, смотри. План такой. Геродота и Страбона у нас под рукой нет, как что ищем глазами цементный новодел и сомневаемся в каждом слове очкастой бабули.
У начала деревянного мостика их уже ждала тоненькая девушка в сиреневом платье и солнцезащитных очках. Она представилась Екатериной. Павлик назвал себя, свою спутницу, и они поднялись на мост. Теперь они находились на некотором возвышении над раскопками и могли охватить взглядом всю территорию музея.
– Античный город Танаис основан греками, выходцами из Боспорского царства в начале третьего века до нашей эры. Основным занятием жителей города историки считают торговлю. По морю на кораблях привозили вино, оливковое масло и одежду, чем жители успешно торговали с окружающими город кочевниками…
Щурясь от яркого солнца, Аля разглядывала каменные ячейки, над которыми она должна была мысленно возводить дома. Она пыталась представить себе этот город живым, звучащим, пахнущим. Увидеть корабли, груженные амфорами, безвольных рабов, хитрых номадов, агору с ее ораторами, шумные рынки с карманниками, узкие улочки, силуэты красавиц в окнах. Но видела лишь кусочек пыльной донской степи, исполосованный каменными кладками.
– У меня папа тут копал. В советские времена, – шепнула Аля Павлику.
Павлик отвлекся от рассказа Екатерины, и изумленно уставился на Алю.
У Алиных родителей было четверо совместно нажитых детей. Две девочки, мальчик и Аля. Отец ушел из семьи, когда в доме остались они с женой, да неприкаянная Аля. Его совесть была чиста – он построил большой дом, выдал замуж двух дочерей, женил сына, на свадьбу подарил ему машину. И с чувством выполненного долга удалился. Поселился в квартире доставшейся ему от матери и зажил один. Купил заброшенный домик под Новгородом, отремонтировал. Теперь каждое лето он проводил там, рыбачил, охотился, спасался от южного зноя родного Новороссийска.
С бывшей женой не общался. У нее «на всякий случай» был его номер телефона, но она еще ни разу не позвонила. Старшие дочери и сын не звонили тоже, им было больно за мать, и это было их наказанием отцу. Он успел подержать на руках первых двух внуков, сколько их народилось потом еще, он не знал.
Аля оставалась его единственным незавершенным делом. Много лет отец проработал деканом исторического факультета крупного гуманитарного университета. Он был уверен, что умненькая Аля станет студенткой его отделения. Но по окончанию школы, Аля взбрыкнула. Объявила, что не хочет быть никому обязанной, что у нее хватит мозгов, чтобы поступить самой, что не хочет никаких поблажек во время учебы. И поступила в пединститут на исторический.
Отец хотел купить Але машину, но та, сказала, что водить не планирует. Тогда он сходил к нотариусу и написал завещание, по которому после его смерти ей отойдет его квартира и охотничий домик под Новгородом, и сказал об этом дочери.
Но от Али было не так просто отделаться. Она все равно приезжала в гости, копалась в его библиотеки, и когда в конце мая он собрался уезжать в Новгород, попросилась пожить в его квартире.
– Кстати, интересный факт. У основания крепостной стены при раскопках археологами были найдены останки захороненной здесь собаки. Считается, что это ритуальное захоронение. Дух собаки должен охранять вход в город.
– Не та ли это псина…
– А здесь что такое? – перебил Павлик Алю, наугад тыча пальцем в развалины.
Копатель
На прощание Екатерина посоветовала непременно посетить музей, где находились все найденные при раскопках ценности. Павлик уверил ее, что так они и поступят, и поблагодарил за интересную экскурсию.
– Чтобы в музей, это в кассу снова надо?
Павлик подошел к Але, которая уже на пятой минуте экскурсии ушла вперед. Она дошла до самого конца моста, в надежде, что маршрут экскурсовода досюда не лежит. Облокотившись о деревянные перила, Аля мерила даль глазами. Справа возвышался скифский курган, и где-то у его подножья, как гласил всезнающий интернет, танаиский некрополь. Слева безмолвная степь, где во времена живших здесь греков, змеились полноводные реки, неся из Меотийского озера груженые амфорами корабли.
– Отличница ушла?
Аля не знала, на что списать свое разочарование. Может это все жара, от которой не хотелось шевелиться ни телу, ни мозгам, может «эффект Павлика» был изначально явлением одноразовым, и сегодня ему не удалось своим священным трепетом перед древностью ее как следует раздраконить, может ПМС. В глубине души Аля надеялась, что Танаис – это ее вызов. Ее главное дело. И теперь, когда он буквально лежал у ее ног, Аля чувствовала, что «Ни-че-го».
Идти в музей Аля отказалась, больше из желания насолить воодушевленному Павлику. Они вышли за ворота музейного комплекса и направились к железнодорожной станции.
– Тебе не понравилось?
– Одна улица в три дома.
– Ну так расчищена только десятая часть города. Там же ведутся раскопки. И вообще большая территория Танаиса находится под частной застройкой… Смотри!
Под самым первым указателем на Танаис свернувшись в клубок, лежала знакомая им собака. Павлик скинул рюкзак и вытащил из него прозрачный контейнер.
– Ты взял с собой бутерброды?!
Павлик протянул собаки хлеб с колбасой. Лохматая псина, вытянув шею, понюхала воздух. Потом медленно поднялась на лапы и попятилась назад. Павлик сделал несколько наступательных шагов. Немного побуксовав на месте, собака развернулась и побежала по улочке, уходящей вбок от тропы, которая вела к станции.
– Пошли.
Но Павлик свернул за собакой.
Собака, пробежав пару домов, залезла в вырытый под забором подкоп, и оказавшись в безопасности, высунула нос в дыру сетчатого забора.
Радостный Павлик вприпрыжку подбежал к забору. Он свернул бутерброд трубочкой и просунул в дырку. Обнюхав угощение, собака принялась с энтузиазмом его облизывать.
– Фу, Грета!
Разогнувшись, на грядках показалась квадратная бабулька. Ее голова была обвязана цветастым платком, а внизу живота, там, где заканчивалась грудь, начинался фартук в мелкий цветочек.
– Это бутерброды, они хорошие.
Павлик потряс в воздухе своим контейнером.
Переваливаясь с ноги на ногу, старушка подошла к забору. Псинка уже съела один бутерброд и теперь пританцовывала на задних лапах, упершись передними в сетку. Павлик собирался достать еще один, но не решался под неодобрительным взглядом хозяйки.
– Мы ходили на раскопанный город смотреть. А там ваша собака у ворот лежала…
Покряхтывая, бабулька подняла с земли ошейник, от которого тянулась длинная цепь, уходящая вглубь двора. Хлопнула им собаку по мохнатому заду.
– Отвязалась, скотина. Муж мой, царство ему небесное, ее оттуда притащил еще щенком. Мамка ее там ошивалась, ее эти копатели-то подкармливали, а она в кустах ощенилась. Щенков всех разобрали, а мамка черт ее знает, то ли машина сбила, то ли эти, как их, археологи съели, они ж как черти там пили. Мой туда тоже все хаживал, эту с собой брал. Мужа уже как третий год нету, а она все ходит…
Грета была посажена на цепь. Но воспоминания о недавно съеденном бутерброде не давали ей покоя, поскуливая, она рвалась обратно к забору.
–Замолчи! Они слышал, что говорят?
Бабулька подошла вплотную к забору, и ухватившись чуть выше головы, будто повисла на нем.
– Греки тут жили. Где греки, а где мы!
Бабулька явно ждала одобрения своему умозаключению, и Павлик не подвел, принялся чуть растеряно кивать. И не глядя на стоящую немного поодаль Алю, продолжала говорить только с ним.
– Мой, собака, как напьется там, и давай дома про этих греков рассказывать. А у самого образование три класса. А потом они его пускать к себе перестали. Так он мне весь двор, подлюка, перекапал! Возомнил себя археологом! И к соседям капать ходил, а те и рады, огород им лохматят бесплатно! А вон те, вишь, приехали из города, два участка сразу купили, бассейн копать собрались, так мой же напросился! Неделями дома не появлялся…
Павлик все кивал, где надо улыбнется, где надо жалостливо брови нахмурит.
– А как помер, думала побрякушки его продать. Да боюсь к ним туда идти, скажут, чтоб так отдала. А я как «так» отдам? Он же, гад, из-за этих своих копаний все забросил, я и на огороде и с курями…
– А можно посмотреть?
Аля в миг преодолела расстояние разделяющее ее и беседующих. Бабулька недовольно на нее зыркнула, но Павлик успокоил:
– Мы сами историки.
Вещь
Всю обратную дорогу в электричке Павлик спал. Аля смотрела на его приоткрытый рот, безвольно повисшие плечи, и думала, что так безмятежно спят только дети и дураки. Она вспоминала, как каких-то полчаса назад эти руки, сейчас мирно лежащие на коленях, нежно ощупывали керамические черепки, аккуратно брали со стола металлические фигурки, больше походившие на ржавые кривые гвозди, поглаживали их шероховатую поверхность.
– Ну? – нетерпеливо допытывалась бабулька.
Сама Аля ничего не чувствовала теребя старые побрякушки, пока среди кучи останков керамической посуды не наткнулась на маленькую металлическую пластину с выбитой на ней змейкой. Змея была изогнута в форме подковы, ее голова и хвост вылезали за край круглой пластины. Они оцарапали Алины пальцы, когда та крутила вещь в руках.
«Укусила, сучка». Аля незаметно сунула обидчицу в карман.
Павлик не успел и рта раскрыть, а Аля уже вставала из-за стола.
– Хлам. Ничего ценного.
Аля ждала его у ворот, а Павлик все увещевал разочарованную хозяйку:
– Я бы вам все-таки посоветовал сходить в музей, показать. Они проведут экспертизу. Не думаю, что дадут денег, но вы, возможно, внесете ценный вклад в развитие науки…
Павлик с Алей подходили к автобусной остановке. Настала пора разъезжаться по домам, а Павлик как будто тянул время.
– Ты на каком?
– Я пешком, мне недалеко.
До папиной квартиры было остановки три, но воздух родного города был на восемь градусов ниже ростовского, как сообщало табло на здании вокзала, и Аля решила прогуляться.
– А ты снимаешь?
Павлик напрашивался в гости, было ясно как божий день.
Аля знала наперед, как проведет сегодняшний вечер. По дороге забежит в магазин, купит сыр, помидорку, хлеб дома есть. Помоется, торопливо съест наспех приготовленные бутерброды, выпьет чай. Задернет шторы, проверит, точно ли заперта дверь, прислушается к тишине в квартире. И только потом, подставив стульчик к огромному книжному шкафу, достанет с самой верхней полки фотоальбом. Бережно положит его на пол, и, пристроившись рядом, станет медленно листать, искать то единственное фото. Когда найдет, ее руки будут также нежны и почтительны, как руки Павлика, осматривающего бабулькины цацки.
На фото отец, молодой, лет двадцать от силы, с ним мужчина, Але не знакомый, ничем не примечательный, в ногах собака. Будто один в один Грета, охраняющая родной Танаис. На фото нет ничего из увиденного сегодня на раскопках, только груда камней справа, лопата слева. На обороте «Танаис. 1980». И ниже нарисованная карандашом змейка, что не вписывается в круг ни мордой, ни хвостом. Аля достанет из штанов привезенную вещь. Положит рядом и будет долго вглядываться, сравнивать. Серый грифель поистерся до прозрачности. Но ошибки быть не может, заключит, в конце концов, Аля, если уж она узнала ее, лежащую сегодня на нетесаном деревянном столе. И Аля, конечно же, сначала решит довериться интернету. Потратит зря час и полезет в книги. Наестся букв, надышится пылью. Будет ли она спать этой ночью? А если будет то где, за столом, на не расстеленном диване?
Аля боялась того момента, когда лежащая в ее кармане вещь окажется рядом со своей нарисованной копией. Она предчувствовала, как быстро будет биться ее сердце, сбиваться дыхание, ведь даже сейчас при одной мысли об этом она начинала задыхаться.
Лучше она будет пить с Павликом чай. Много чая, и если он кончится, пусть Павлик бежит в магазин.
– Можно ко мне на чай.
Павлик с Алей по очереди приняли душ, пожарили яиц с колбасой, приправили кетчупом. Оба стеснялись есть быстро, хотя были очень голодны. Аля ленно размазывала желток по тарелки, а Павлик без умолку говорил, потому что есть молча ему, казалось неприличным.
– У меня сейчас тяжелый период в жизни. Я у друзей живу. То у одного, то у другого…
– А если историк натыкается на какую-то загадку… И разгадать ее не может, то что?
Аля перебила Павлика, когда тот собирался рассказать об очередном друге, у которого успел пожить за то время, что домой его не пускали. Над Алиным вопросом Павлик задумался.
– Знаешь, я думаю главная задача историка не в том, чтобы разгадать загадку, а в том, чтобы о ней заявить. То есть обозначить проблему. Ведь возможно он сам не смог ее разгадать потому, что недостаточно археологических данных, или скажем, еще не рассекречены какие-то архивы. Но ведь когда-нибудь эти данные появятся, документы рассекретят, и тогда другой историк сможет эту тайну разгадать.
Аля не продолжила разговора об историках и загадках, и Павлик все же поведал случай из совместной жизни с другом.
Перед тем как принять душ, Аля переложила вещь из кармана брюк в карман домашних шортиков, и теперь то и дело запускала туда руку и поглаживала змеиную головку. Слова Павлика были ей смешны и отвратительны.
Аля привыкла спать с открытыми шторами. Свет уличных фонарей освещал комнату ровно настолько, чтобы мебель могла отбрасывать кривые тени, а комнатные растения казаться нарисованными одной черной краской. Она постелила Павлику на полу, сама легла на диван, где и спала все это лето, а до того спал ее отец, все то время, что не спал рядом с Алиной мамой.
– Понимаешь, у меня сейчас сложный период в жизни… Меня жена выгнала. Я ей изменил с другой женщиной. Ты знаешь я ведь это в первый раз…
Аля молчала в надежде, что Павлик решит, что она спит, и наконец, замолчит, даст ей сосредоточиться на вещи, лежащей под ее подушкой. Аля вглядывалась в угол комнаты, похожий сейчас на огромную черную дыру, а освещенный светом являл собой вместилище папиной библиотеки.
– Конечно, когда живешь с человеком, спать с другим человеком – это не хорошо, это, как сказала моя жена, предательство. Но я тут подумал, получается, что с тех пор как она меня выгнала я ведь один, и если бы я сейчас с кем-нибудь…
– Паш, ты конечно хороший парень, но тебе вроде завтра на работу, да? Вот и давай поспим. Ты там, а я тут.
Профэссор
В родном Алином институте время как будто остановилось. Как и пять лет назад стены были наполовину грязно розового цвета, на половину белеными, студенты собирались небольшими группками и шумели у дверей аудиторий. Али казалось, что она может легко найти себя среди тех девчонок у окна, сваливших свои сумки на широкий подоконник. Как раз там говорили о «красавчике», смущенно хихикали. А Аля с подружками в свое время называли его «профэссором».
– Можно?
Ее дорогой профэссор капался в своих бумагах. Оставаясь верен себе, он был неряшлив с документами и безупречен во всем внешнем. Аля пожалела, что он ни капельки не поседел и его черный, вьющийся волос по-прежнему производит впечатление, как впрочем, и внушительный рост, широкие плечи…
– О! Альбина Дмитриевна! Как поживаете?
Алю больно кольнуло ее собственное отчество. Казалось, что если бы не оно, то профэссор и не вспомнил бы ее имени.
– Как Дмитрий Львович?
– Да нормально у нас все.
Али, почему то не хотелось, чтобы он знал, что они с отцом поживают совсем по—разному и далеко друг от друга. С самого утра внушительная тень отца ходила за ней попятам. И когда сквозняком захлопнуло дверь аудитории за ее спиной, Аля знала, что ветер тут не причем.
– Алексей Алексеевич, у меня к вам дело.
Увидеть профэссора воочию было слишком рискованным шагом. Аля не знала, как поведет себя, не знала, что почувствует. За последнюю пару лет время перестало представлять ценность, а пространство вокруг превратилось в стоячую воду. Казалось, хлопни он в ладоши эта дремотная тишь, эта затхлая глушь могла потревожиться.
В дни Алиного студенчества все девчонки потока были влюблены в Алексея Алексеевича. И всем как будто было от того весело. Девчонки подтрунивали друг над другом, старательно заигрывали с преподавателем, Алексей Алексеевич отшучивался, как мог. Только Але было невесело. Ее любовь царапала. А она в отместку царапала по вечерам бумагу, жгла, рвала и ненавидела свои первые в жизни любовные стихи.
Однажды на паре Алексей Алексеевич спросил у Али, не знает ли она некоего Дмитрия Львовича, носящего одну с ней фамилию, и был рад услышать, что это ее отец. Он сказал, что был его студентом и попросил передать привет. После того он стал к Але как будто бы внимательнее, стал ее выделять.
Четыре года Аля мучилась своей любовью и самое ужасное, что подозревала профессора во взаимности. И когда надо было выпускаться, ей показалась, что для объяснений им просто не хватило времени, и Аля поступила в магистратуру. На первой же проверки конспектов она написала в своей тетради «Все взаимно» и положила в стопку на его столе. «Проверено» ответил Алексей Алексеевич ниже ее послания, как писал всем, чьи конспекты просматривал. И на этой же паре разразился их жуткий спор, в котором Аля ссылаясь на умозаключения своего любимого Клода Леви-Стросса доказывала, что их предки придумавшие колесо ничем не уступают в практичности и логическом мышлении тем, кто в более позднее время изобрел автомобиль. Алексей Алексеевич спокойно, даже сильнее понижая голос, чем делал это обычно, чтобы привлечь внимание аудитории, настаивал на присущем древнему человеку мистическом мышлении. Аля поняла, что холод и отстраненность, с которой он отражал любой ее выпад, это и есть ответ на ее послание в тетради. Больше не имело смысла оставаться в магистратуре.
– Может, вы знаете, кто на этой фотографии рядом с моим отцом?
Алексей Алексеевич взял из Алиных рук фото и поднес ближе к лицу.
– А почему вы не спросите у самого Дмитрия Львовича?
– Я пишу статью о нем для журнала. Хочу сделать для него сюрприз.
Профэссор радостно рассмеялся.
– Неужели это Степан Витальевич?! Его сложно узнать. Он здесь такой молодой… Он преподавал у нас археологию.
Это была первая победа. После вчерашнего дня проведенного за книгами Али начало казаться, что она в тупике. Справочник по Семиотики, Мифы древней Греции, Устройство греческих полисов – нигде не было ее змейки. Только на папином фото, только у нее в кармане. Кто перерисовал вещь? Зачем? Почему ее, а не любую другую находку в Танаисе? И как она оказалась у того деревенского копателя?
– А сейчас он преподает, не знаете?
– Умер. В прошлом году. Ему уже за восемьдесят было.
Алексей Алексеевич повертел фотографию, прежде чем вернуть Але.
– А это что—то значит, да?
Он указал на нарисованную на обороте вещь.
– Я не знаю.
– У Степана Витальевича на надгробии такая выгравирована. Я думал, это что—то значит…
Аля пожала плечами и забрала фотографию.
– Была рада вас увидеть, Алесей Алексеевич.
– Взаимно. Все взаимно, Альбина Дмитриевна. Предавайте папе привет.
Алексей Алексеевич оторвал клочок от первого попавшегося листка, написал на нем свой номер телефона и подал Але.
Безутешная вдова
Павлик с Алей шли по адресу, который им любезно предоставили в деканате университета, где Алин папа некогда был деканом, а интересующий их Степан Витальевич преподавателем археологии.
– Зачем тебе я?
– Там будет безутешная старушка. Ее муж умер год назад, думаю в таких делах год – это не много. Мне надо ее кое о чем поспрашивать. Ну она скорее всего начнет плакать и все такое. Нужно будет ей сказать чего-нибудь жизнеутверждающего, пожалеть, наверное. Для этого и нужен ты.
Дом Степана Витальевича находился в частном секторе на окраине города. От остановки идти было далеко и все время вверх в гору.
– Тебя жена простила?
– Пока нет. Говорит ей еще больно.
Прежде чем позвонить в звонок, отдышались, отерли пот со лба. Их, как и положено, облаяли – два черно—белых спаниельчика. Потом вышла хозяйка. Аля недоверчиво покосилась на табличку с адресом на заборе, потом еще раз оглядела женщину.
– Нам нужна Капустина Мария Александровна, жена…
– Да, да, это я.
Вдова Степана Витальевича была женщина слегка за шестьдесят, с обесцвеченными волосами, стянутыми заколкой на затылке, с крашеными в едко розовый губами, в легком брючном костюме лимонного цвета.
Аля представила их с Павликом, рассказала о том, что они по заказу университета пишут статью о преподавателях исторического факультета, в том числе о ее покойном муже. Сказала, что у них буквально несколько вопросов, и много времени они не отнимут.
Мария Александровна пригласила их войти, а веселые спаниельчики проводили до плетеных кресел, стоящих в тени раскидистой акации.
– Мы очень соболезнуем…
Аля мысленно похвалила Павлика за такое начало, и себя за то, что сообразила взять Павлика с собой.
– Да, да… Знаете Степан Витальевич прожил долгую и достойную жизнь. Что бы вы хотели знать?
Аля хотела знать про вещь и Степан Витальевич ее совсем не интересовал.
– Каким он был человеком?
– Он был добрым, умным, профессионалом своего дела.
Мария Александровна замолчала. Павлик сочувственно поджал губы, расценив ее немногословность и отстраненность, как замаскированную боль по ушедшему супругу.
Аля вытащила из сумки фотографию и подала ее вдове.
– Это мой отец со Степаном Витальевичем, на раскопках Танаиса.
Мария Александровна улыбнулась фотографии.
– Да… как он любил свои раскопки! Он мог говорить о них часами. Стоило только задать вопрос, так он всю пару мог без остановки, размахивая руками, с горящими глазами рассказывать о своих поездках, находках. Он был такой, знаете, страстной натурой. Археолог во втором поколении. Отец с детства таскал Степана с собой в экспедиции. А я была студенткой Степана Витальевича. Мне, смешно вспомнить, приходилось самой его завоевывать. Он как будто кроме науки ничего вокруг себя и не замечал. Но как-то мне это удалось. Сразу после выпускного мы поженились. Но он все по-прежнему, пока холодно преподает, как только потеплеет в экспедицию. Я поначалу с ним ездила, а потом дети, уже не до того. А вы не записываете?
– Нам деканат выдал биографию Степана Витальевича. Там: год – событие. А мы хотели такую, как это сказать, эмоциональную составляющую.
Вдова понимающе кивала. У Али замерло сердце, когда Мария Александровна заглянула на оборот фотографии. Узнает ли она вещь?
– Восьмидесятый год? Это последняя его экспедиция. Как раз Валерка у нас родился. После Танаиса он больше никуда не ездил. Остался преподавать, но знаете, он уже не был таким, как раньше… Он сильно изменился. Продолжал рассказывать про раскопки, но его как будто перестало это все увлекать. Стал ко мне внимательней, с ребенком все нянчился…
– А вы не знаете почему?
– Нет.
Мария Александровна отдала Але фотографию так поспешно, будто ей захотелось срочно от нее избавиться.
– Да, с появлением детей в жизни все меняется, особенно приоритеты.
Павлик смог заполнить неловкую паузу и Мария Александровна отблагодарила его приятной улыбкой.
Вдова уже собиралась вставать, как Аля спохватилась:
– Знаете, мы с отцом были на кладбище, и к Степану Витальевичу заходили, у него такой необычный памятник…
И у Али по спине пробежал холодок, точно как в тот момент, когда она приблизилась к могиле археолога. Она смотрела на вещь, а та с гладко-черного взирала на нее. В лице мужчины на надгробье Аля узнала того человека, что стоял рядом с ее отцом на фотографии с Танаиса. Ниже восемь строчек в стихотворной форме – высокопарно об ушедшем. Все это было обрамлено витиеватым орнаментом, который в правом нижнем углу, будто печатью, скреплялся точной копией того, что Аля уже несколько дней носила с собой повсюду.
– Это от его студентов. На похоронах ко мне подошел мужчина, сказал, что учился у Степана и от лица его учеников, в знак благодарности, хотел бы поставить ему памятник. Я, если честно, была в таком состоянии… Я была благодарна ему за участие.
Весь обратный путь от дома вдовы археолога до остановки Аля вертела в пальцах вещь, не вынимая руки из кармана. В другом кармане лежал свернутый до размера ногтя листок бумаги с номером профэссора, его Аля лишь изредка касалась.
– У тебя дети есть?
– Да. Дочка. Алена. Ей четыре.
– И что ты сильно изменился из-за ее рождения?
– Ну… не особо.
В активном поиске
– Ты давно не звонила.
Аля только хмыкнула в трубку. Обычно, она набирает Павлику, когда он нужен. А тут звонит сам, да еще так рано. Аля лежала с книгой в постели, ее во сне осенило, что можно просмотреть справочник по геральдике, вдруг вещь окажется гербом, отчеканенным в металле.
– Как твоя статья?
– Какая статья?
Аля встала и отдернула штору. Зря она Павлика ругала, солнце так и брызжет в окно, наверное, уже полдень.
– Про историков из университета.
– А, эта. Да никак. Я в тупике. Помнишь, вдова рассказывала про мужчину, который поставил памятник Степану Витальевичу? Вот он мне нужен. А я даже имени его не знаю.
Але подумалось, если она вот так легко, чуть безразлично скажет вслух о своей боли, то может и сама поверит, что это ни конец, ни катастрофа.
– А есть фото памятника? Я попробую узнать.
Аля задернула штору, угукнула в трубку и отключилась. Трясущимися пальцами, которые то и дело ошибались, норовя отправить ни то фото, и ни туда, наконец, отослала Павлику фотографию надгробия.
Чтобы немного успокоиться, Аля еще какое-то время полистала книгу. Чем должна оказаться вещь, чтобы Аля могла сказать, что все эти поиски были не зря? Монетой, принадлежащей народу, в связях с которым греков даже не подозревали до этого Алиного открытия? Или фамильной ценностью некоего господина, на чьи мемуары сможет в этом расследовании выйти Аля и с их помощью доказать, что раскопанный в ростовской области город, никакой не Танаис, потому что этот господин никогда в Танаисе не был? Или знак некоего ордена, владеющего тайными знаниями, или ключ, с помощью которого отодвигается стена в скале и впускает в пещеру полную золота? Так недолго договориться и до зеленых человечков обменивающих вещь на подопытных рабов у их господ, усмехнулась Аля и обнаружила себя идущей в магазин.
Похватала наскоро с полок каких-то консервов, взяла булку хлеба, чай в пакетиках и шоколадку. Аля торопилась, дома ждали книги по искусству, которые она притащила вчера из центральной библиотеки. Наскальная живопись, репродукции картин, фотографии скульптур и барельефов – где угодно могла оказаться ее змейка, вплестись в узор нарядной капители или спрятаться в уголке фрески, как делала это на памятнике Степана Витальевича.
Павлик поджидал у подъезда. Довольный собой он молча сунул Але бумажку. Фамилия, имя, отчество.
– Тебя жена простила?
– Еще нет. Говорит…
– Можешь у меня переночевать.
Павлик будто знал, что его пригласят на чай, и захватил с собой два пакета продуктов, не без раздражения отметила Аля. В пакетах было все для плова.
– Как ты это сделал?
Павлик в пятый раз промывал рис, высыпанный в небольшую пластиковую чашку. На плите жарилась курочка, порубленная на куски, приправленная луком и морковью.
– У меня знакомый в ритуалке работает. Я ему фото показал, он сказал, что первый раз его видит, но попробует что-нибудь узнать. И узнал.
Аля сидела с ноутбуком за кухонным столом и вбивала в поисковик, уже третьей по счету социальной сети, имя загадочного мужчины. Опять ничего.
– В «Одноклассниках» посмотри. Студент Степана Витальевича не обязательно молодой человек.
Павлик оказался прав. Что-то больно сегодня он на коне, без удовольствия отметила Аля. Но уже было не до Павлика.
Да, человек оказался не молод, пятьдесят три года, место рождение город Ставрополь, средняя школа номер двадцать восемь, по знаку зодиака рыбы, холост, в активном поиске.
– Ни адреса, ни телефона.
Павлик высыпал рис поверх курицы с овощами и залил водой.
– Напиши ему. Спроси про памятник.
Аля поморщилась. Она-то напишет, но ждать! А если он не ответит сегодня? А если и завтра? Если не ответит вообще? Аля сойдет с ума.
– Ну не про памятник. Он же в активном поиске. Вот и напиши, что хочешь познакомиться. Попроси номер телефона, или назначь свидание…
– А на свидание ты со мной пойдешь? Может он старый извращенец.
Аля была рада, что Павлик порет чушь, а значит можно ему на это указать, но больше была раздражена тем, что и сама не может ничего придумать.
– Тогда фотки посмотри.
Огонь под кастрюлей был убавлен до минимума. Плов томился под закрытой крышкой.
Павлик склонился к Алиному плечу, и заглянул в ноутбук.
– Двести восемьдесят две штуки. Он же ищет себе спутницу. Значит саморекламируется. Если это не три сотни селфи, то может, узнаем, где он часто бывает, или даже живет.
Аля боялась, что Павлик уловит ее восхищенный взгляд, ненароком брошенный на него, и скорее снова уставилась в экран.
Павлик подставил к столу табуретку. У них было сорок минут, потом готовый плов следовало вывалить на блюдо, так чтобы кусочки курочки оказались сверху. Дать немного остыть. Насладиться ужином.
Шерше ля фам, как говорится
Божечкин Константин Андреевич в молодости имел мотоцикл. И судя по тому, как много отсканированных фотографий с ним было выложено на его страничке, этим очень гордился. Тогда же он носил кожаную куртку, курил, и играл на гитаре. Были друзья, лохматая собака, и ярко разукрашенная девушка. Теперь же он был приверженцем здорового образа жизни, занимался спортом, ходил в горы. Путешествовал: Байкал, Крым, Астрахань. Пейзажи. Пейзажи. Было нервно и одновременно скучно разглядывать их, пока не дошли до узнаваемых.
– Набережная!
Константин Андреевич фотографировал море, рассвет над ним, чаек и свои беговые кроссовки. И снова море, рассвет, чайки…
Аля с Павликом сидели в засаде. Сидеть было приятно. Ранее утро, прохладное и тихое, просторная набережная.
– Как же их много!
Они сидели на парапете. За спинами о чем-то шумело море. Аля вглядывалась в каждого бегуна. Бубня себе под нос, ругала Павлика. Конечно же, он неправильно определил излюбленное место Константина Андреевича для съемок пейзажа, неправильно определил время по положению солнца на фотографиях и вообще, почему он так спокойно сидит и попивает кофе из термоса?
– Сегодня будет что лайкать.
Павлик кивнул в сторону человека ловящего в прямоугольник своего смартфона рассвет. Аля спрыгнула с парапета, и вмиг преодолела те пару метров, что отделяли ее от мужчины. Прежде чем обратиться к незнакомцу Аля бросила взгляд на его кроссовки. Ошибки быть не должно.
Аля бодро пожелала доброго утра, и стояла, улыбаясь до тех пор, пока мужчина не обратил внимания и на нее и на ее улыбку. Он ответил, что доброе и вопросительно уставился на Алю.
– Вы меня не знаете. Но у нас есть общий знакомый – Степан Витальевич.
Здесь бегун должен был улыбнуться в ответ, и припомнить чего-нибудь сентиментальное о любимом профессоре. Но он лишь угрюмо предположил, что Аля его с кем-то перепутала.
– Но как же? Степан Витальевич, преподаватель археологии! Вы же были на его похоронах. Вы памятник ему заказали!
И вот здесь Константин Андреевич как будто бы что-то вспомнил. Высказал по этому поводу протяжную «а-а».
– А вы, извините, кто? Дочка его?
Аля поспешно отмахнулась, горячо уверила, что предположение его неверно абсолютно, потому что чувствовала, будто обратное может учинить преграду.
– Я в университете и не учился никогда. После школы сразу на завод, потом водителем работал и на автобусе, и на фуре, потом повезло, стал возить крутого одного… В отличии от моей сестры. Та прям умная. Не знаю в кого. Это она с этим археологом общалась. Они там ездили с ним куда-то, ну типа капать.
– А памятник?
– Это она попросила. Сказала, сходи. Так и так скажи.
– А дизайн чей?
– Какой дизайн?
– Ну, на памятнике.
– Так она мне фотографию этого археолога дала, старую такую, и слова написала на листочке. Я в агентство пошел, им отдал, а дальше они сами.
– А рамочку кто придумал? Интересная такая, там внизу еще змейка…
– Девушка. А вам вообще что нужно?
Аля растерялась. Казалось, она была готова кинуться на шею этому мужчине и умолять его ответить на ее вопрос. Потому что ответа на его вопрос она так и не смогла придумать.
– Мы студенты. Статью пишем о Степане Витальевиче.
В разговор вклинился Павлик, до этого стоявший поодаль. В его устах ее ложь звучала так естественно. Аля даже пообещала себе похвалить его после.
– А мы можем поговорить с вашей сестрой? Видимо они старые знакомые.
Константин Андреевич растеряно пожал плечами.
– Не знаю, если она захочет…
И он побежал дальше, оставив Але свой номер телефона и пообещав позвонить, после того как поговорит с сестрой.
Аля уставилась на море. Ему было не спокойно, как и ей. Змейка в кармане неловко ерзала, колола. Чувствуешь? – спрашивала ее Аля, – скоро я все узнаю.
– Думаешь, позвонит?
Аля уничтожающе глянула на Павлика. Зачем говорить вслух то, о чем она даже боится думать.
– Я сама позвоню.
Вечером Павлик долго уговаривал ее не звонить. Приводил разумные доводы – рано еще, ее нетерпение выглядит подозрительным, спугнешь. Аля подалась, стиснув зубы, ждала.
Они доели плов, Аля выпила вина, а Павлик чая.
– Вообще, Наталья не злопамятна. Ей просто нужно время чтобы пережить…
Уже в который раз Павлик пытался излить Але душу.
– Ты ведь не знаешь, зачем я это делаю.
Алю будто и саму только что осенило. Павлик безропотно помогает ей, сидит в засаде, врет, хотя судя по всему, это претит его натуре, даже не зная ее мотива.
– Ведь нет никакой статьи по заказу ист. фака, ты же понимаешь?
«Есть дерзкая змейка, которой не сидится в круге. Есть я, начинающая гнить в своем болоте. И мы будто нужны друг другу. Я должна разгадать ее, выпустить из круга. Она должна поджечь мое болото, чтобы я испугалась и выползла из него скорее».
Павлик пожал плечами.
– Но что-то же есть.
Страстная натура
Константин Андреевич сам не позвонил, но когда спустя два дня это сделала Аля, вполне приветливо ответил, что его сестра готова их принять, продиктовал адрес. Аля сдержано его поблагодарила и первая отключилась. Все эмоции достались Павлику.
– Она согласилась! Приезжай, у меня есть адрес! Какие уроки? Какие, нафиг, уроки?
Уроки, тем не менее, пришлось переждать. Делала это Аля неподалеку от того места, где несколько дней назад они с Павликом устраивали засаду.
Старушка жила в старой трехэтажке с видом на бухту. Аля поочередно разглядывала окна второго этажа. Для себя она решила, что вон то, в деревянной раме, со старой, пожелтевшей от времени занавеской, с задраенной наглухо форточкой окно и есть искомое.
Наконец-то осень заявила о себе ветром. У моря было свежо и пахло водорослями. А Аля мечтала скорее погрузиться в затхлость старых комнат, почувствовать под пальцами шершавый картон альбома с фотографиями, окунуться в чужие воспоминания.
Звонок. Аля вздрогнула.
– Ты где?
Она озиралась по сторонам, ища среди гуляющих по набережной, того кто отведет ее за то окно.
– Жена? Простила? И что? Как не придешь?..
Сунув телефон обратно в карман, Аля грубо выругалась на Павлика. Отвернувшись от окна, просила себя выдохнуть, успокоиться. Успокоиться она попросила и чаек орущих над головой, но те, как впрочем, и она сама были взволнованы морем.
«Ее Величество Вещь – в кармане. Там же фото отца со Степаном Витальевичем на раскопках в Танаисе, с Вещью, рисованной на обороте. В телефоне – надгробная плита, и Вещь на ней будто печать. Кто мне еще нужен?»
Аля пошла по адресу.
Но есть и другой карман, где крохотная бумажка вмещает ряд цифр, и если осмелиться и списать их в телефон, то можно услышать голос профЭссора. И если осмелиться, можно спросить: «Ведь, правда, все взаимно?»
– Здравствуйте! Константин Андреевич должен был вам сказать обо мне. Я хотела бы спросить про Степана Витальевича.
Хозяйка попросила разуться, указала угол, куда следовало поставить кроссовки. В единственной комнате обнаружилось то самое окно. На мгновение Але показалось все происходящее нереальным. Будто был уже когда-то этот диван, будто седая старушка уже открывала для нее форточку, будто ветер уже трепал старую занавеску, и та надувалась пузырем.
Не в силах сообразить, как бы следовало начать разговор, Аля просто выложила на стол фото из Танаиса. Старушка сняла очки и те, словно, бусы повисли на ее груди. Другие, лежащие здесь же на столе, надела.
Она улыбнулась.
– Степа.
– А это мой отец.
Аля ткнула в отца пальцем.
Старушка долго вглядывалась в фотографию.
– Простите, не помню, как его зовут. А лицо знакомое.
– Дмитрий.
– Дмитрий… Может быть. Не помню.
Но Але папа был сегодня не важен, и старушке тоже, она разглядывала Степана Витальевича.
– Это Танаис. Восьмидесятый год.
– Да.
Она долго кивала. И эхом себе вторила еще не раз это «да».
– Вы были там?
И снова:
– Да.
– Мой отец много рассказывал об этих раскопках. Говорил, что Степан Витальевич, был его, как бы это сказать, старшим товарищем, и даже наставником. Говорит, он вообще был страстной натурой, и все эти его раскопки… он их так любил.
Папа Але вообще ничего не рассказывал. Казалось за всю сознательную Алину жизнь они так ни разу и не поговорили. Если разговор это что-то более чем обмен парой фраз. Но воспоминаниям Маргариты Павловны было привычно взаперти ее трясущейся головы. А Аля их звала наружу. Выманивала сурагатом.
– Любил…
– Про собаку рассказывал, которая приходила на городище. Потом она в кустах ощенилась.
Алины познания о тех раскопках были почти исчерпаны.
– Мужчина к вам ходил, из местных. Мечтал откопать что-нибудь…
Аля была в отчаянье.
– Пили, говорит, вы сильно там!
Старушка подняла на Алю влажные выцветшие глаза.
– Не правда. А собака была. Степа ее Лайкой звал.
–Да, да, Лайкой!
Аля ликовала. Она будто уже и расколдовала старушку. Та медленно опустила фотографию на стол, и погрузилось в стоящее рядом кресло.
– Страстная натура, говорите… Он очень страстно всегда что-то искал. В земле. В книгах. Не в людях. Люди были ему не интересны. Он был отстранен, даже холоден, пока разговор не заходил о деле. На мое счастье или может наоборот, дело у нас с ним было общее. Я тоже работала на кафедре, тоже ездила в экспедиции. Как-то так и сошлись. Были целый сезон с ним на раскопках в Крыму, копали бок обок. Хорошо все было, я уже думала, так вместе и будем. А в город вернулись, учебный год начался, он на своей студентке женился. Говорили с ней?
Алин телефон громко запел. Краснея и извиняясь, Аля его заткнула и убрала обратно в карман.
– Но он, как бы это сказать, не со зла. Он как будто не понимал, что кому-то бывает больно. Что любить можно не только черепки и обломки, но и человека.
Телефон навязчиво жужжал.
– Да заткнись ты!
Незнакомый номер. Аля дольше, чем следует давила на кнопку, желая быстрее вырубить телефон. Когда она его победила, обнаружила, что старушки в кресле нет. Та, гремя стаканами на кухне, делала им чай.
Страсть
– Его отец тоже был археологом. Профессор Каменский. Мы по его книгам учились. Большой ученый. Умнейший человек. Степан с детства с ним мотался по раскопкам, пристрастился…
Старушка бережно подносила дрожащую кружку ко рту. Предусмотрительно она была наполнена лишь наполовину.
– Расскажите про Танаис.
– Танаис. Там все закончилось.
– В каком смысле?
– Для меня все закончилось. Как бы это сказать? После того как Степан женился на Марии мы какое-то время не общались. В Танаис я специально поехала за ним. Мария была беременна, поэтому осталась дома. И со Степой у нас там было все хорошо. Все как раньше. Он все время был в каком-то приподнятом, возбужденном состоянии. Он в Танаис был влюблен, и мне как-то немного перепадало. Весь день работали, жара, пыль. Зато по вечерам костер разжигали, готовили на огне…
Старушка вернула на стол чашку, и погладила лежащую там фотографию.
– С города к нам как-то приехал газетчик, фотографировал. Потом вернулся и подарил нам снимки.
Когда воспоминаний много, их хранят в шкафах. У старушки была выделана для того целая чешская стенка. Облокотясь о стопки хрустальных салатниц в ней стояли старые фотографии. Теперь Аля держала в руках еще один снимок с Танаиса. На нем: хорошо знакомый молодой человек – Степан Витальевич и миловидная женщина, в которой с трудом узнавалась хозяйка этой квартиры.
У Али перехвалило дыхание. Из своего парализованного тела она взирала на образ Вещи, на обороте этой фотографии.
–Что это?
Аля подивилась своему охрипшему вмиг голосу.
– Не знаю. У Степы был талисман. Кулон или монета. Он им очень дорожил. Это как будто автограф.
Аля положила снимок на стол, лицом вниз, а Вещью верх и рядом свой в таком же положении. Теперь Вещи было две.
– Фамильная печать. Степа рассказывал, что эта вещица ему от отца досталась. Говорит, он ее выкопал где-то. Отец умер, так и не рассказал где. И Степа был одержим идеей узнать, откуда она. Все его книги досконально изучил, весь архив. Степан был уверен, что вещица греческая. Но времена были такие, заграницу не поедешь. А Танаис – греческий город. И у него было предчувствие, что разгадка где-то рядом…
– И?
– Я же говорю, в Танаисе все закончилось. Ничего он не нашел. И свою потерял. К нам там захаживал один местный житель, все раскопками интересовался, но больше так, от безделья. Они по вечерам долго со Степаном у костра сидели. Я то, уставшая за день, раньше уходила. В общем, на него мы и подумали, когда штучка-то пропала. Но он отнекивался. А как тут докажешь? Для Степана это было настоящим горем. Когда он понял, что ее не вернуть, уехал с раскопок. Забыл и меня и Танаис. Насколько знаю это вообще его последняя экспедиция. Потерял свой талисман, и страсть пропала.
– Поэтому вы захотели, чтобы на его надгробье была она?
– Мы же с ним в одном университете еще какое-то время работали. Часто виделись. Точнее я его видела, а он меня как будто не замечал. Это уже был другой человек. Пустой. Поэтому я подумала, что будет правильно, чтобы она была там, как напоминание о его страсти.
Алин чай в чашечки с красной каемочкой остался не тронутым. Для воображаемой статьи, воображаемой студентки было достаточно. Она поблагодарила, распрощалась, вышла.
Идти было недалеко. Дольше ждала, когда прогорит красный свет, чтобы перейти дорогу, оказаться на набережной. А тут до моря рукой подать. Аля села на парапет, достала телефон. Вернувшись к жизни, он сообщил, что пропущено два звонка.
Ветер тревожил воду, она волновалась. Наверное, море – женщина.
Аля извлекла Вещь.
«Ну, здравствуй. Увидь солнце».
Аля подумала, что Вещь неразборчива. Ученые, деревенский алкоголик, неприкаянная Аля. Кто знает, насколько длинна эта цепочка. Откуда она тянется?
«Какая я у тебя по счету?»
Разве могла Аля винить вещь? Та подарила ей две недели жизни. Настоящей, яркой, волнительной. Все, что было до – болото. Все что будет после…
Аля погладила ее, лежащую на ладони. Змея грела спинку.
«Весь мир открыт. Мы можем поехать в Грецию. Можем копать, можем искать твоих сородичей на изображениях в храмах античных богов. А может Александр Македонский привез тебя с родины слонов? И тогда мы отправимся в далекую Индию».
Аля положила ее рядом. Свесив ноги низ, по направлению к морю, как сидят подружки.
Нашла затерявшийся в кармане свернутый всемеро клочок бумаги. Развернула, сверила. Ей звонил профЭссор. Дважды.
«Взаимно?»
Может быть, скифы выменяли ее на амфору оливкового масла или пару рабов? Тогда нужно искать в выжженных степях Казахстана, как минимум пройтись по его музеям. У Алиного отца были знакомые в Алматы. Аля могла попросить папу связаться с ними.
Аля морю подарила ПрофЭссора. Тот недолго белым обрывком качался на волнах.
Разгадка может оказаться где угодно. Песчаная Африка, любая из двух Америк, непонятный Восток. «Куда ты заведешь меня?»
– Привет. Чего шепчешь? Жена рядом? Да, ты говорил. Поздравляю.
Аля еще долго глядела в море. Она подарила ему все лучшее, что могло свершиться.
«Ты следующее».
