Read the book: «Туман над Мышкино»

Глава 1

Геля проснулась от того, что в комнате было слишком тихо. Не было ни звука с улицы, ни шума соседей за стеной — только она, кровать и старинное зеркало, висевшее напротив. Она не помнила, откуда оно взялось. Вроде бы всегда висело. Или нет? Геля протёрла глаза и посмотрела в отражение.

На неё смотрела незнакомка. Каштановые локоны, ледяные голубые глаза, тонкие пальцы, сжимающие край чёрного платья. Женщина улыбнулась — странно, печально, будто знала что-то, чего Геля не знала. Губы шевельнулись:

— Я жду тебя.

Геля вскочила. Сердце колотилось где-то в горле. Она схватилась за край зеркала и посмотрела в него снова — оттуда смотрела она сама. Растрёпанная, бледная, с тёмными кругами под глазами. Никакой женщины. Никаких каштановых локонов. Только тишина, которая звенела в ушах, как после удара.

— Приснилось, — прошептала Геля.

Но она знала, что не спала.

Геля не помнила своего детства. Не потому, что оно было плохим — просто его не было. Вместо него была мама. Мама с блестящими ногтями и вечно уставшими глазами, мама, которая выходила замуж, когда Геле было двенадцать. Не за её отца, конечно. Отец уехал, когда Геле было шесть, и оставил после себя только запах сигарет и пустой холодильник.

Мамин новый муж — Виталий — оказался человеком приятным. Он улыбался, шутил, приносил маме цветы. Но Геле он не был нужен. Ей было нужно то, что она потеряла — детство. А вместо него она получила роль. Не дочери, не ребёнка, а милого собеседника. Так мама её называла: «Гелечка, ты у меня такой милый собеседник». Геля слушала мамины жалобы, оценивала её маникюр, хвалила новые шторы, утешала после ссор с Виталием. Она была подругой, психологом, оценщицей красоты — всем, кем угодно, только не дочерью.

К двенадцати годам Геля научилась улыбаться в нужный момент и молчать, когда надо. Она научилась не плакать. Научилась не чувствовать. Она научилась быть удобной.

А потом просто ушла.

Переехала к подружке Татьяне — такой же потерянной, как она сама. Две девчонки в съёмной квартире, вечно голодные, вечно весёлые. Тусовки, новые знакомые, дешёвое вино, затянувшиеся вечера. Геля искала в этом хаосе то, что не могла найти дома — ощущение жизни.

Иногда ей казалось, что она её нашла. В чьих-то пьяных глазах, в громкой музыке, в поцелуе без смысла. Но утром всё исчезало. Пустота оставалась.

Геля мечтала о другой жизни. Не о такой, где надо считать копейки до зарплаты и улыбаться Виктору, который ей не нужен. А о жизни, где есть шикарное авто, лазурное побережье, каштановые локоны на ветру и мужчина, который смотрит на неё так, будто она — целый мир.

Иногда, глядя в зеркало, она представляла себя другой. Не Гелей из съёмной квартиры, а той женщиной, которая смотрела на неё из отражения. Та была спокойной. Та была счастливой. Та знала, чего хочет.

Геля не знала.

В ту ночь она долго не могла уснуть. Лежала и смотрела в потолок, на котором застыли причудливые тени от уличного фонаря. Вспоминала сон — или не сон? — про женщину в зеркале.

— Я жду тебя, — повторила она шёпотом, пробуя слова на вкус.

Странно. Они не пугали. Они манили.

Геля села на кровать, обхватила колени руками. За окном начинался серый рассвет. Город просыпался, где-то лаяла собака, громыхала машина. Обычная жизнь. Обычный день. Но что-то изменилось.

Она посмотрела на зеркало. В отражении — та же комната, та же она. Но Геля поймала себя на мысли, что ждёт: вдруг оттуда снова появится женщина?

Не появилась.

Геля вздохнула и легла обратно.

— Это просто усталость, — сказала она себе.

Но в глубине души знала: это не усталость. Это начало.

Когда она вышла в коридор, Татьяна уже крутилась у зеркала в прихожей, подкрашивая ресницы.

— Гелька, ты чего такая бледная? — спросила она, не оборачиваясь. — Опять не спала?

— Приснилось что-то, — ответила Геля.

— Кошмар?

— Не знаю. Может, наоборот.

Татьяна фыркнула, закрутила тушь и повернулась к ней. Глаза у неё были серые, цепкие, как у человека, который привык видеть всё насквозь.

— Слушай, у меня для тебя новость. — Татьяна улыбнулась загадочно. — На парах сказали, что едем к Алику. На днюху. В деревню.

— В какую деревню? — Геля поморщилась.

— В Мышкино. Или Крыскино. Алик сказал, смешное название, но нормальная хата. Шашлык, самогон, природа. Хочешь?

Геля хмыкнула. Деревня, шашлык, самогон — это не то, о чём она мечтала. Но хоть что-то новое. А потом вспомнила женщину из зеркала. Её каштановые локоны. Её ледяные глаза.

— А что, — сказала Геля, — поехали. Развеюсь.

Татьяна удивлённо вскинула брови. Обычно Геля на такие авантюры не соглашалась.

— Ну ты даёшь, — сказала она. — Ладно. Собирайся.

Геля кивнула и пошла в комнату. Взяла с кровати жёлтую спортивную сумку с надписью «Монтана». Подарок Виктора. Виктор — «перспективный кадр», как говорила Татьяна. Но слишком ведомый, слишком скучный. Он приносил Геле подарки, дарил цветы, звал на свидания. А она чувствовала только раздражение.

Она не любила его. И не хотела любить. Но он был удобен: рядом, внимательный, безотказный.

Геля усмехнулась, бросила сумку на кровать и начала складывать вещи. Потом подошла к окну и открыла его. Хотела проветрить.

Ветер внезапно стих.

Геля замерла.

Вдалеке, откуда-то из глубины улиц, донеслась мелодия. Тихая, старая, словно кто-то играл на пианино в запертом доме. Ноты ложились одна за другой — медленно, печально, как похоронный марш. Но красиво. Странно красиво.

Геля задержала дыхание. Она уже слышала эту музыку. Не сегодня. Не вчера. Когда-то давно. В детстве? Во сне? Она не помнила.

— Геля! — крикнула Татьяна из кухни. — Ты чего застыла?

Геля вздрогнула.

— Показалось, — ответила она.

Но когда закрывала окно, пальцы дрожали. Она понимала: это не показалось. Это был знак.

Первый из многих.

Вечером пришёл Виктор. Геля была в неглиже, только что переоделась. Он вошёл без стука — у него был ключ, Геля дала его ему в порыве жалости, а теперь жалела.

— Гелечка! — Виктор расплылся в улыбке. — Какая же ты у меня красотка!

Геля поморщилась.

— Не называй меня «моя». Я не твоя.

— Ну как же не моя? — Виктор подошёл, хотел обнять.

Геля отстранилась.

— У меня к тебе серьёзный разговор, — сказала она.

— Я весь внимание, — Виктор сел на кровать, как хозяин.

— Мы едем в деревню. С Татьяной. К Алику на день рождения.

Виктор нахмурился.

— Это ещё зачем? Там скучно. Поехали лучше ко мне, я маме сказал, что ты приедешь, у нас будет шашлык…

— Я сказала: едем в деревню.

— Геля, ну зачем тебе…

— Я сказала. Точка.

Виктор вздохнул, но не спорил. Он вообще не умел спорить с Гелей. Только смотрел на неё щенячьими глазами и делал, что она скажет.

— Ладно, — буркнул он. — Поехали. Я за вами заеду.

Геля кивнула.

— И не забудь: ты — пассажир. Мы с Татьяной едем сзади.

— Почему это? — Виктор надулся.

— Потому что я так сказала.

Виктор вздохнул, но согласился.

Когда он ушёл, Геля закрыла дверь и прислонилась к ней лбом. В комнате пахло его одеколоном — дешёвым, резким. Она ненавидела этот запах. Но терпела. Потому что так было проще, чем быть одной.

Геля подошла к зеркалу. В отражении — она сама. Бледная, уставшая, с пустыми глазами.

— Что ты от меня хочешь? — спросила она шёпотом.

В отражении никто не ответил.

Но Геля почувствовала, как по спине пробегает холод.

Она не знала, что это было. Но знала одно: впереди — что-то необычное. И ей не хотелось это пропускать.