Read the book: «Реки лжи. Течение»

© Граевская А., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Исток

1

– Моргана, опасно столько смотреть на солнце.

В голосе брата, негромком и усталом, стыла печаль. Морган прекрасно видел, каким солнцем она любовалась. И отец, граф де Монфор, заметь он ее оплошность первым, нашел бы, что сказать дочери, которая прилюдно глазеет на нувориша.

Моргана опустила взгляд. Силуэт в золотистом ореоле, четко выделявшийся на фоне неба, распался красными пятнами. Солнца, впрочем, не требовалось: она всегда видела Уилберта так, словно его окружало слепящее марево. Он пытался погладить коня, а тот, чувствуя нервозность всадника, пофыркивал и перебирал ногами.

– Ты очень бледна. – Морган тоже проследил взглядом за старшим сыном барона Гримвуда. Моргане никогда не удавалось прочесть по лицу брата, что он думает об этом человеке.

– Не беспокойся.

– Уверена, что хочешь ехать? Я могу поговорить с отцом.

Моргана покачала головой. Брат едва ли обрадовался бы, узнав, к чему сводятся ее сегодняшние надежды: Уилберт Гримвуд увезет ее в Шотландию или пристрелит, как лисицу, прямо на этой богом проклятой охоте.

– Не нужно. Но спасибо.

Кивнув близнецу, Моргана двинулась к лошади. Она едва могла дышать, и не знала, винить в этом корсет или светловолосую голову Гримвуда. Они не виделись без малого три года, а теперь он один мог спасти ее жизнь. Хотя бы то, что еще оставалось. Уилберту в декабре исполнится двадцать один, и он, если верить словам его брата, еще ни с кем не обручился. Сегодня или никогда.

Из-за недостатка воздуха у Морганы страшно кружилась голова. Амазонку из плотного бархата в последний момент подшивали прямо на ней, и платье облегало фигуру как перчатка, к удовольствию матери и модистки, похоже позабывших, что от нее требуется не только «блистать», но и держаться в седле. Затянутая в корсет Моргана чувствовала ноющую боль в ребрах, а ног не чувствовала вовсе и передвигалась скорее по памяти, как кукла на веревочках, ведомая кукловодом.

Может, свернуть себе шею на галопе для нее было и не худшим вариантом.

– Моя дорогая! Я знаю, как ты любишь охоту, но будь осторожна и держись ближе ко мне.

Ритуал «родственная любовь» был соблюден со всем тщанием. Едва ли кто-то посторонний услышал в нежной материнской просьбе предупреждение.

Графиня в последний раз оглядела амазонку Морганы, на полдюйма поправив воротник. Парижская портниха пошила верх из темно-изумрудного бархата, чтобы каждый мог убедиться: род де Монфор по-прежнему способен выложить за наряд дочери цену, близкую к годовому доходу скромного поместья.

Моргана скверно разбиралась в деньгах, но хорошо понимала, что происходит: роскошная амазонка была из того же разряда, что вывеска над ресторацией. Отцу требовалось «показать товар лицом», и он не поскупился, оборачивая в бархат девицу, которую небеса не наделили ослепительной красотой. Единственной дочери графа красота и не требовалась: в ее жилах текла кровь, которую отец решил дорого продать своему приятелю по палате лордов и уже сговорился с лордом Глиффордом, стариком втрое старше Морганы. Право голоса в вопросах брака имели только любимые дети, а значит, в их семье подобный казус не случился бы.

Если бы отец умер в ближайшую пару лет, Морган сумел бы спасти ее. Заключил бы договор с Гримвудами – то, чего граф не допустил бы никогда. Моргана бы стала женой Уилберта, пусть даже к алтарю ей пришлось бы идти босиком по битому стеклу. Да что идти – она бежала бы туда со счастливой улыбкой.

Но в свои неполные пятьдесят отец был крепок здоровьем и, как следствие, ее ожидала куда менее приятная судьба.

«Если Уилберт не посватается, на следующей охоте перережу подпругу. Видит небо, перережу. Мне шестнадцать, пройдет два года, прежде чем сбыть меня Глиффорду станет приличным, я успею».

Дождавшись пения трубы, Моргана взлетела в седло, не забыв в последний момент перехватить юбку, чтобы ткань легла красивыми складками. Собственно, большего с нее в этот день и не требовалось.

Уилберт оседлал коня. Чего ему при его колене это стоило – знал один он да Бог в небе. Моргана видела, что Уилберт держался неестественно прямо, точно иллюстрация в учебнике этикета.

Начиналась парфорсная охота. Веселый праздник жизни, некоторым участникам которого предстояло умереть.

В морозном воздухе далеко разносились рожки, лай, смех. Все приходило в движение. Вокруг Морганы закружилось множество цветных пятен, запахов и звуков, сменяющих друг друга безо всякого порядка. Ее снова начало мутить.

Моргана до одури боялась отца, не любила скопления людей и вовсе не рвалась увидеть, что стая собак сделает с несчастной лисицей. Она слегла бы с нервной лихорадкой еще утром, но Морган предупредил, что на огонек заглянут соседи, барон Гримвуд с семьей – женой и обоими сыновьями. Не иначе граф де Монфор, однажды получивший изрядно шпилек от леди Гримвуд, решил показать новым дворянам, как развлекается настоящая – природная – знать. Ну и заодно заставил обидчицу лишний раз продемонстрировать всему цвету общества покалеченного пасынка. Скорее дождь пошел бы вверх, чем чета Гримвудов, приняв такое приглашение, позволила бы Уилберту остаться дома.

Силы Морганы поддерживала лишь надежда оторваться во время охоты от матери и переговорить с Уилбертом наедине. Надежда, как она понимала, призрачная. Ей бы никогда не позволили в одиночку ускакать далеко вперед. И, даже если бы произошло чудо, она не сумела бы связать при нем и двух слов, не говоря уж о таком рискованном предложении, как выбор между венчанием в Шотландии и убийством из милосердия. Он не стал бы смеяться, но, вероятно, повезли бы ее не в Шотландию, а к специалисту по душевным болезням.

К тому же, зная амбиции барона Гримвуда, Уилберта тоже кому-то да продали бы: деньги их семейству были без надобности, а вот бедная дворянка хорошего рода сошла бы за удачную партию. Правда, у «товара» имелся видимый дефект: лет семь назад, будучи в школе, Уилберт неудачно сломал ногу. Подробностей Моргана не знала. Вышла какая-то некрасивая история, в которой фигурировал разбитый нос виконта, падение с лестницы и скверно оказанная помощь. Дело было давнее и темное, но теперь Уилберт ходил с тростью, а танцевать мог разве только в ее снах.

Моргана бросила быстрый взгляд на леди Гримвуд. Мать называла ее не иначе как «испанская холера». Моргана не вполне понимала, сколько в этом определении неприязни, и сколько – зависти. Госпожа Пилар с ее южной красотой и в вызывающе рубиновой амазонке выделялась в толпе дам, как райская птица в стае галок. Она, несомненно, была красивой и смелой женщиной – и только. Хорошая женщина не допустила бы, чтобы ее покалеченный пасынок лез в седло на глазах у доброй сотни человек.

«Боже, ты есть в небесах. Помоги Уилберту. Помоги мне. Нам не надо многого. Я готова жить у моря и вязать сети, сама разводить огонь в очаге и сама стряпать. Готова носить лен и есть соль дважды в году…»

Моргана еще много чего пообещала бы в беззвучной молитве, обращенной к холодным осенним небесам, но тут снова звонко запела труба. Кавалькада тронулась. Собаки с лаем неслись впереди. Всадники замелькали размытыми цветными пятнами. Моргана, мертвой хваткой вцепившаяся в поводья, едва дышала в корсете. Эмбер, ее лошадь, мчалась вперед, сама выбирая дорогу.

Свет, тень, яркие одежды, синее небо и серо-желтая трава сменялись в каком-то безумном хороводе. Она потеряла из вида Уилберта, мать, брата – всех, кого могла хоть как-то опознать. Сердце уже колотилось в самом горле.

«А я и вправду могу упасть».

Моргана словно очнулась, разом ощутив бьющий в лицо ветер, съехавшую на лоб шляпу, жесткие ребра корсета, тряску седла и дробь, которую выбивали из гравия аллеи копыта.

Да, она могла упасть. Это разом разрешило бы все проблемы, и, при ее трусости, другого способа их разрешить не существовало. Завалиться на бок, выпустить поводья на полном скаку – какая-то секунда. Не долгая, изнурительная и безнадежная борьба, а мгновенная вспышка отваги, за которой уже ничего нет. Собраться и разом покончить с лордом Глиффордом, с отцом и матерью, с тем, что Уилберт не отведет ее к алтарю, да и сам не дойдет туда без трости. Она не была слепой и видела, как порой трепещут ноздри его носа и какими широкими делаются зрачки. Какая ненужная легкость сохранилась в его жестах и как он ковыляет со своей тросточкой, будто цепью прикованный к проклятой палке и к земле под ней. Нет, Моргане определенно не хотелось оставаться в мире, который так жестоко обошелся с ним и с ней.

«Морган меня простит». Поменяйся они местами, Моргана бы простила.

Падать на аллее, на глазах у других охотников и так близко к поместью, конечно, было нельзя: могли успеть послать за доктором. Собаки уже унеслись далеко вперед и вырвались в поля. Там вились изгороди, и всадники шли бы не так кучно. Она могла отстать и потом не взять барьер. Мало ли леди каждый сезон расшибаются на галопе.

Едва Моргана приняла решение, ее разом оставил всякий страх. Чудовищное будущее сжалось в отрезок от пары минут до пары часов и растеряло силу. Она выпала из сложной цепи причин и следствий, долгов и платежей.

Камешек, попавший под копыта, выбил из подковы холодный звон. Моргана едва не рассмеялась в голос.

«Я только в последний раз взгляну на Уил-берта».

Осуди ее мать или весь свет, им пришлось бы приложить немалые усилия, чтобы их мнение услышали за гробом.

Эмбер, почуяв настроение всадницы, припустила быстрее. Моргана, склонившись к луке седла, всматривалась в красные рединготы и цветной калейдоскоп амазонок, словно для яркости сбрызнутый осенним солнцем и ажурной тенью листвы. Рубиново-алое, летящее впереди пятно – Пилар. Обошла всех дам и большинство мужчин, перемывать ей кости будут до Рождества, не иначе. Дочка какого-то коневода, испанка, «холера». Мачеха Уилберта была года на четыре моложе матери Морганы, а выглядела едва ли не ровесницей ее дочери.

Вторую баронессу Гримвуд женская часть светского общества ненавидела даже сильнее, чем первую. И если вина леди Дженнифер Гримвуд – матери Уилберта – сводилась к ее поразительной, поистине ангельской красоте, то Пилар уязвила дам гораздо сильнее: она смела любить жизнь и – того хуже – смела это показывать. Люби эта женщина хоть немного и своего пасынка, она стала бы кумиром Морганы. Но три года назад на обеде у де Монфоров Пилар защищала Уилберта как вещь, словно он представлял собою не слишком хорошо начищенное столовое серебро.

За тем обедом Моргана впервые в жизни разбила чашку нарочно. Все обернулись на грохот, и вежливый обмен колкостями затих сам собой. А вечером следующего дня, когда гости отбыли и розги плавали в соляном растворе, дожидаясь своего часа, дело спасла только лихорадка, уложившая ее в постель на неделю.

Впрочем, выпори ее тогда до бесчувствия, Моргана расколотила бы ту чашку столько раз, сколько потребовалось бы для прекращения издевательства. Она не поняла, что било Уилберта больнее: завуалированные издевки графа вкупе с лицемерным сочувствием графини или полупрезрительная оборона баронессы при ледяном молчании барона. Уилберт не произнес ни слова, точно разговор взрослых шел не о нем и никак его не касался. Он совершенно механическими, неестественно точными, будто у заводной куклы взятыми движениями резал мясо на тарелке. Не дрожали ни руки, ни губы, ни ресницы и, казалось, он даже не дышал. Но Моргане почему-то запомнилось, что это было очень страшно.

Моргана сморгнула слезы, которые вышиб то ли ветер, то ли промелькнувшее воспоминание. Как хорошо, что и это не повторится. Через год Уилберт встретит совершеннолетие, и ни один человек больше не посмеет оскорбить его. Или хотя бы не сумеет сделать это безнаказанно.

Большинство всадников рассыпались по полю малыми группками и уже оторвались далеко, когда она наконец разглядела, что искала. Высокий серый гунтер, высокий всадник на нем. Уилберт не мчался лихим карьером, но явно старался не отстать совсем. На охоте, где они встретились впервые, он поступал так же, разве что держался в седле хуже. Похоже, за три года сумел как-то приспособиться к увечью.

Аллея заканчивалась, дальше лежали поля и за ними – тонущий в осеннем золоте лес. Моргана с минуту держалась позади Уилберта, потом все же обошла. Набралась храбрости, обернулась. Едва ли ей удалось послать улыбку разом прелестную и скромную, как поступали девицы в романах, но от человека, который через четверть часа ляжет на землю со сломанной шеей, много и не требовалось.

Вдруг потом, долгие годы спустя, перебирая события своей юности, Уилберт вспомнит сегодняшний день и поймет, что хотя бы однажды он встретил на своем пути любовь. Что жил под этим небом человек, для которого он, Уилберт Гримвуд, был дороже самого неба.

Моргана не увидела, ответил ли Уилберт на ее улыбку. Удивился он, смутился или разозлился – золотистый свет стирал такие несущественные детали.

Эмбер вырвалась в поля, одетые в изморозь раннего ноября. Моргана послала лошадь в карьер. Положение уже выглядело опасным – одна кротовая нора – и скачка, и без того балансирующая на грани полета и падения, прекратится. То, чего она боялась и чего ждала.

Моргана еще раз обернулась через плечо, но Уилберта уже не увидела: того скрывал подъем. Зато далеко впереди, у самой кромки леса, узнала брата и его коня. Они друг другу подходили – оба рыжеватые и флегматичные. Морган не любил насилия и не рвался первым увидеть, как свора псов растерзает несчастную лисицу, но Моргана прекрасно слышала вчерашний выговор отца на предмет толковых и бестолковых наследников. Может, королем охоты Моргану и не стать, но граф желал видеть сына в голове кавалькады, а не плетущимся в хвосте, как хромой выродок нуворишей. Ровно эти слова он и употребил в своем родительском наставлении.

Морган скрылся в лесу. Эмбер лихо перемахнула изгородь и помчалась в сторону оврага, по дну которого летом журчал ручей. Теперь там блестела полоска тонкого ледка.

Лучшего места для осуществления своего плана Моргана бы не нашла. Но вместо того, чтобы освободить ногу из стремени, завалиться на бок и выпустить поводья, она отчего-то только вцепилась в них крепче и наклонилась вперед. Белая корка едва слышно хрустнула под копытами приземлившейся Эмбер, и лошадь оказалась на другой стороне оврага. Мелькнула седая трава, несколько рытвин, оставленных проехавшими прежде всадниками, и перед Морганой вновь открылись поле и серо-желтая, словно нарисованная акварелью на фоне синих небес стена леса.

«Я могу сделать это на обратном пути».

У нее заледенели кончики пальцев в перчатках. Как будто она совершила оплошность на глазах отца или происходит какая-то другая непоправимая катастрофа. Под ребрами кольнула вспышка боли.

«Все дело в корсете».

Моргана буквально кожей почувствовала, что нет, не в нем. Сломалось не ребро корсета, а что-то в самом мире, холодном и бескрайнем, уже почти переставшим быть ей домом.

Уилберт мог вылететь из седла. Верховая езда давалась ему с трудом, и он был слишком гордым, чтобы позволить кому-то это заметить. А спуск к оврагу был крутым.

Эмбер несла к лесу, на звонкий собачий лай и пение рожка, вьющееся над полем как какая-то странная поземка. Моргана пыталась вдохнуть. Она больше не могла ни повернуть, ни даже остановить лошадь.

Трава. Солнце. Синее небо, исчерканное черным и желтым. Лесная дорожка. Все мелькало хаотично и вместе с тем подчиняясь какому-то непонятному закону, будто в быстром танце.

Отцовский окрик плетью хлестнул по ушам. Только он и привел Моргану в себя. Она, словно механическая игрушка, выполнила его команду едва ли не раньше, чем уловила ее смысл.

Остановиться.

Когда отец выволакивал ее из седла, а кто-то еще заводил Эмбер за кусты, в голове Морганы мелькали самые разные мысли. Граф видел, как она смотрела на Уилберта Гримвуда и прямо сейчас объяснит падшей девке, как больно быть таковой. Или узнал о задуманном ею самоубийстве и вколотит в нее еще немного Божьего закона и дочерней почтительности. Или ее, как в страшной сказке, принесут в жертву лесу, прибив сердце к черной коре.

А потом она увидела взмыленную рыжую лошадь. И лицо брата – свое лицо – в жухлой траве, бледное, повернутое относительно плеч неправильно, как на рисунке начинающего художника.

Кто-то из подручных отца быстро снимал с Моргана красный редингот. Моргана подумала, что ему окажут помощь, и рванулась туда, но получила удар в солнечное сплетение. Пока ее рвало, отец вспарывал амазонку. Баснословно дорогой бархат трещал, а Моргана никак не могла сообразить, что происходит и почему брат ее не защищает, почему молчит.

До ее сознания не сразу дошло, что от лица брата осталась половина. То, что касалось травы, представляло собой сплошное месиво, лишенное черт. Нарисовали и стерли.

– Да надевай же.

Отец не кричал. Он никогда не кричал, его и так боялись больше, чем дьявола.

Моргана попыталась выполнить команду. Руки вели себя так, словно не принадлежали ей, и пуговицы редингота застегивал человек, лица которого она даже не могла узнать. Он же проводил какие-то манипуляции с ее туалетом и обувью, но в полуобморочном состоянии она понимала лишь то, что должна стоять прямо. Потом почувствовала холод стали у самого затылка.

Моргана закрыла глаза. Вот и конец.

Волосы из пучка упали на спину, и голова вдруг сделалась необычно легкой. Моргана слышала странный звук – словно пилили толстый, упругий канат – но не могла соотнести с реальностью ни его, ни осенний ветерок, бросивший ей на щеки короткие пряди.

– Сидеть. Молчать. Ни звука.

Приказа не требовалось. Горло Морганы сжал спазм, ее хватало только на то, чтобы как-то проталкивать в грудь воздух.

Они что-то делали с Морганом за кустами. Она не смотрела, не думала, не понимала и не хотела понимать.

Когда то, что осталось от брата, укутали в чей-то редингот, из-под которого торчал край изумрудной амазонки, и попытались погрузить на Эмбер, лошадь взбрыкнула.

Граф молча поднял револьвер и выстрелил ей в ухо. Та упала мгновенно, как марионетка, которой разом обрезали все веревочки. Длинные ноги еще несколько секунд рыли траву, словно на ощупь искали там что-то, потом замерли.

– Эта скотина убила мою единственную дочь. Мою горячо любимую Моргану.

В синем небе скалилось золотое солнце, в лесу звонко пел рожок.

Гон был в самом разгаре, и никто не заметил, что мир закончился.

2

– Человеческие чувства вам определенно чужды, не трудитесь их имитировать.

Уилберт привычно сцепил зубы. Мастерицей имитировать человеческие чувства при их полном отсутствии был не он, а нынешняя леди Гримвуд. Правда, когда столь очевидный факт был озвучен впервые, лет десять-двенадцать назад, его выдрали розгами так, что пришлось лежать пластом целую неделю и врать брату про приступ сенной лихорадки. Не то чтобы удовольствие того не стоило – ребенком Уилберт повторял фокус, пока тот не утратил шарм новизны.

Похороны не входили в список его любимых мероприятий, и в другой ситуации Уилберт бы огрызнулся, чтобы дать отцу повод оставить его дома. Представлять из себя нечто вроде кружевного зонтика, который берут с собой исключительно по капризу или крайней необходимости, конечно, было унизительно, особенно при условии, что зонтику следует вести себя хорошо. Но у лучшего друга Ламберта погибла сестра, и брат тяжело переживал. Уилберту никогда не хватило бы оптимизма считать Моргана де Монфора заодно и своим другом. У эльфского выродка не могло быть друзей. И, конечно, никогда не было.

– Как вам будет угодно, отец.

Барон Гримвуд, услышавший это слово в свой адрес, скривился, словно разом ощутил боль зубную и душевную. Нечто подобное происходило всегда, но, надо отдать должное, отец не потребовал перестать так к нему обращаться, как не требовал и раньше. Это была единственная месть, доступная Уилберту в детстве. Как он понимал, весьма и весьма жалкая.

При одном взгляде на Роберта и Уилберта Гримвудов любой человек убедился бы, что перед ним стоят кровные родственники. Пусть Уилберт представлял собой почти точную копию матери, глаза он унаследовал отцовские, фамильного серо-синего цвета. Наверное, если бы не эта деталь, барон нашел бы способ утопить его как щенка, когда Ламберту исполнилось три года. Ну или в поместье имелись высокие и крутые лестницы, которые непременно сделались бы скользкими, родись Уилберт от блуда.

Мраморной лестницы, широкой дугой спускающейся в гостиную, Уилберт перестал бояться только шесть лет назад, когда скатился с ее школьного аналога. А отец смог убедиться, что средство это на свой манер эффектное, но не вполне надежное.

– Завтра вам ни при каких обстоятельствах не следует выражать сочувствия, просто стойте и молчите. – Барон, говоря с ним, смотрел куда угодно, но только не на сына: его необыкновенно заинтересовал залитый солнцем пейзаж за окном. Уилберт делал все возможное, чтобы тоже не скосить глаза на сверкающие стекла. Они имели какой-то совершенно лишний объем. – Похороны испортить сложно, но у вас к таким вещам великолепный природный дар.

– Приятно услышать от вас, отец, что я не лишен хоть какого-то дарования.

Отвечая, Уилберт рефлекторно напрягся, но старался сохранить осанку. До эпизода, когда ему сначала сломали ногу одноклассники, а потом доломал бездарный коновал, неведомо как получивший диплом врача, отец порол его так, что спина наследника Гримвудов произвела некоторый эффект даже в видавшем виды Итоне. По сравнению с родным домом, где Уилберту могли всыпать розог исключительно для профилактики дурных манер, школа представляла собою практически курорт. Но, какие бы деньги отец ни выложил за удовольствие пристроить отпрыска в учебное заведение для сливок общества, жизни Уилберту они нисколько не облегчили. И закончилось все так, как закончилось.

Единственным светлым пятном в этой истории стало то, что больше отец ни за розги, ни за плеть не брался. Уилберт был бы рад объяснить перемену проснувшимся состраданием, однако подозревал, что дело скорее в брезгливости. Охромевшую гончую можно пристрелить, но вот лупить ее с целью как-то улучшить – уже без надобности. А барон, надо отдать должное, наказывал его исключительно из соображений воспитания – такую брезгливость на лице не подделать, Уилберт с детства все хорошо понимал. Будь его воля, к эльфскому выродку он, наверное, и не притронулся бы.

Отец не поднимал на него руки уже семь лет, но старые привычки въелись крепко. Первые несколько секунд Уилберт всегда ждал удара.

– Доброго дня.

Барон собакам своим отдавал команды более ласковым тоном. Правда Уилберт, в отличие от собак, понимал с первого раза и давно не пытался проявить симпатию.

Раньше, когда он еще мог убраться быстро, было бы просто «вон».

Отец его не любил. Эта правда просто существовала, как необходимость дыхания для людей или смена времен года. Уилберт мог сколь угодно хорошо учиться, держаться в обществе и поражать деловых партнеров барона отличным произношением на трех иностранных языках, ничего бы не изменилось. Он был нелюбимый сын от нелюбимой женщины, эдакая досадная ошибка, которую нельзя вымарать из бухгалтерской книги и на которую приходится смотреть ежедневно, много, много лет.

Эльфский выродок. Сын сумасшедшей. Внук шлюхи.

Отец увольнял слуг без рекомендаций, когда слышал только отзвуки этих сплетен, но сам, похоже, разделял мнение челяди. Уилберт и рад был сказать всем, что они лгут себе и другим, но, проходя мимо зеркал и цепляя их поверхность краем зрения, он видел нехорошие вещи.

Что-то было не в порядке с отражением, а вернее – с ним самим.

Коротко кивнув отцу, он вышел в коридор. Пилар грациозно плыла ему навстречу, шурша фламандскими кружевами утреннего платья. Эта тварь умела идеально подкрашивать седину, но вид пудры, набившейся в крохотные морщинки в уголках ее глаз, доставил Уилберту истинное удовольствие. Раньше дома она обходилась без макияжа.

– Прекрасная погода для прогулки, – промурлыкала Пилар.

При звуках мягкого голоса, еще более смягченного едва заметным испанским акцентом, Уилберта, как всегда, прошила ненависть. Буквально физически, словно ему на спину под рубашку плеснули кипяток. Он жил под одной крышей с этой тварью без малого пятнадцать лет, пора было привыкнуть, тем более что шпильки Пилар не отличались впечатляющим разнообразием или остроумием. Но каждый раз почему-то попадали в цель.

Уилберт выждал пару секунд, прежде чем ровно ответить:

– А вы прекрасно выглядите, мадам.

«Мадам» в свое время тоже стоило ему немало шрамов, но от такого удовольствия не отказываются.

На следующий день Моргану хоронили под проливным дождем, в закрытом гробу. Шептались, что лошадь, сбросив ее, проволокла девушку по земле несколько десятков ярдов. Уилберту хотелось свернуть шеи охотникам до таких обсуждений. Моргане едва сравнялось шестнадцать, и то, что произошло, было ужасно и без всех этих подробностей, пересказываемых с плохо скрываемым удовольствием.

Ламберт стоял рядом, с трудом сдерживая слезы. Брат отличался добрым сердцем и присутствовал на похоронах впервые. Уилберт же в пять лет успел схоронить мать и обладал до отвращения хорошей памятью. Его мысли носились от этого дождливого ветреного дня к тому, другому, и он почти не слышал бормотания священника. Промысел, прощение, встреча за гробом… Церковь была единственной организацией, которой годами и веками платили за обещания.

Уилберт вспомнил короткий взгляд Морганы, когда та обогнала его на самом выезде из аллеи. Он был слишком занят попытками удержаться в седле на галопе, чтобы суметь разобрать выражения ее лица. По большей части это было даже не зрительное впечатление, а ощущение, будто его вдруг погладили.

Моргана, надо признать, умела поставить в тупик.

Он впервые встретил ее тринадцатилетней, и уже тогда эта молчаливая девочка почему-то хотела его защищать. Она была умнее Ламберта, который за тем обедом ничего не понял, и смелее его самого, который понял все, но не решился этого прекратить. Демонстративно колотить посуду следовало ему, а не Моргане, которая сама тряслась как лист. Наверное, это называлось «мужеством отчаяния». Уилберт читал о нем в книгах, но сам не обладал таким качеством.

Он предпочитал как можно реже мысленно возвращаться к тому дню. Впервые Уилберт попытался покончить с собой в семь лет, ребенком запертый в комнате во время ночной грозы. Во второй – уже вполне холодно и осознанно – в тринадцать, когда понял, что ходить как человек больше не сможет, и тогда ему почти удалось. В семнадцать, после званого обеда у Монфоров, он предпринял бы третью попытку, наверняка успешную, но Моргана помешала этим планам осуществиться.

Едва ли на охоте она обернулась из удовольствия показать, как легко ей удалось вырваться вперед. Все произошло быстро, и Уилберт даже не успел окликнуть Моргану. Что она собиралась ему сказать? Знала что-то? Прощалась?

Не могла же она хотеть умереть. Хотя, если внимательно посмотреть на графа де Монфора, пожалуй, могла.

Три года назад, за пару часов до того самого проклятого обеда, на выходе из графской конюшни Уилберт буквально затылком почувствовал, что кто-то смотрит ему вслед, и обернулся. Те несколько секунд, которые Моргана стояла в полутьме, прежде чем окончательно шмыгнуть во мрак, он – совершенно опешивший – чуть ли не грелся под ее взглядом. В нем не было того безусловного осуждения, которым его щедро окатывал остальной мир. Словно бы Моргана не считала его выродком. Семнадцатилетний Уилберт впервые покраснел от какого-то странного чувства, напоминающего стыд. И позже задумался над невообразимой ранее вещью: а может ли хромоногое эльфское отродье нравиться девушкам? Мысли мгновенно понесли его к дочери соседа по имению, Анне Блэкмур, и встретившийся по дороге отец посоветовал ему стереть улыбку, джентльмену не подобающую. «При вашем лице и статусе». Спасибо, хоть про ногу не напомнил, будто Уилберт не видел в зеркале своего лица и не был осведомлен о своем статусе. Одноклассники ему все отлично рассказали, а потом и показали. Ему, конечно, удалось своротить пару носов, а одному даже сломать руку, но с лестницы скатился он, и калекой тоже остался он.

Священник наконец прекратил бубнить. Уилберт перевел взгляд на гроб.

Чего бы ни обещала церковь, земная любовь кончалась землей. Только ненависть давала плоды и цвела несколько поколений, как плесень в темном погребе. Все хорошее и чистое, что было в этом мире, стремилось отсюда уйти. Он закрыл глаза и как наяву увидел мать, белую, белее атласной обивки гроба. За час до смерти у нее пошла горлом кровь, и она потеряла ее так много, что румяна уже не могли помочь.

Во время прощальной церемонии леди Гримвуд лежала в открытом гробу. Отец не отказался от удовольствия в последний раз выставить на всеобщее обозрение свой лучший трофей: первую красавицу Лондона, которая из всего обилия поклонников предпочла выскочку, чей дед купил титул и полуразвалившийся дом, ныне гордо именуемый поместьем. «Союз небесного ангела и несгораемого сейфа», – шутили об их браке. Уилберт лучше всех на свете знал, как мало смешного вышло из этой истории.

Ангел продержалась меньше семи лет. К последнему году только служанка, вовремя сообразившая, что происходит неладное, сумела вырвать из рук ангела ножницы. Отец сделал матери замечание на предмет недостаточно широкой улыбки, а она очень его любила и каждое слово воспринимала предельно серьезно.

Уилберт вздрогнул и распахнул глаза. Роскошная крышка гроба из красного дерева. Даже похороны дочери граф де Монфор превратил в ярмарку тщеславия. А она лежала под вензелями и белыми розами, совсем одна. Он был рад, что не видит мертвого лица Морганы.

Или все же видел. Морган де Монфор – страшноватая, до синевы бледная копия сестры – смотрел на него, не мигая. Он стоял довольно близко, и Уилберт разглядел широченные зрачки, почти затопившие светло-серую радужку. В глазах графского сына стояло что-то глубоко болезненное.

Уилберт дернул щекой и отвернулся. Взгляд Моргана он чувствовал как крик, бьющий в уши. И ему очень хотелось, чтобы взгляд наконец замолчал. Здесь находилось порядочно людей, и пялиться именно на него было вовсе не обязательно. Он ровно так же не мог ничем помочь Моргану, как и все остальные.

Гроб оторвали от земли и медленно понесли в фамильный склеп. Ноги носильщиков проваливались в размокшую от дождя почву, мерзко хлюпало. Священник вновь забормотал что-то пустое и скучное, как повторяющийся сон, где бегаешь от двери к двери, и за каждой – глухая кирпичная кладка.

Уилберт из-под ресниц оглядел толпу. Конечно, из господ плакал один Ламберт. Морган наконец перестал на него смотреть. Ему сделалось настолько дурно, что кто-то из мужчин взял наследника под руку и повел прочь. Того шатало, как пьяного, и он едва передвигал ноги.

Впрочем, если бы умер Ламберт, он, Уилберт, наверное, лег бы на гроб, как собака, и там бы издох. Удивляться настоящему горю не следовало, пусть они и жили в мире, где батистовые платочки подносили к сухим глазам, а испанские ведьмы заказывали траурные наряды у самых модных портных.

Уилберт смотрел вслед удаляющейся процессии.

«Бедная Моргана».

«Видишь все и ничего не замечаешь. Бедной Моргане стерли лицо».

Он, вздрогнув, обернулся в поисках острослова, который посмел так пошутить. А потом понял, что никто их не нагнал и рядом с ним стоит лишь Ламберт, усиленно изображающий, что глаза у него слезятся от ветра.

– Пойдем, пока отец нас не потерял, – прошептал брат.

«Нас». Ламберт всегда был к нему добр.

– Идем.

– Ты видел Моргана?

– Глаза у меня, как ты мог заметить, есть. Причем исправный комплект.

– С Морганом что-то неладно. Он ни слова не сказал за все похороны.

Уилберт кивком показал на удаляющуюся толпу и дорожку, ведущую к склепу. Он мог бы спросить, а что вообще «ладно» в месте, где только что похоронили девушку в цвете лет, но Ламберт к шестнадцати годам сумел сохранить повадки ласкового щенка, готового обожать все кругом, и просто не понял бы. У них было пять лет разницы, и целая пропасть, разделяющая тех, кто всеми любим и любит сам, и тех, кто напрасно оказался в этом мире. Туда, где жил его брат, слова Уилберта не долетали.

Может, оно и к лучшему. Уилберт понятия не имел, была ли непреклонная враждебность реальности естественной константой, существующей для всех, или сводилась к происходящему в его разуме, а значит, возможному наследственному безумию.

– Как скажешь, ты знаешь его лучше. Это твой друг, а не мой.

– Он был бы рад и с тобой дружить.

– О да, я, бесспорно, приятный собеседник и к тому же прекрасный партнер по лаун-теннису.

Ламберт упрямо боднул воздух головой, но так ничего и не ответил.

* * *

На своих похоронах Моргана продрогла до костей. Она надеялась, что подхватит простуду и та перейдет в воспаление легких, которое убьет ее в пару недель. И делала для этого все, что было в ее силах, жадно глотая холодный воздух.

Но то бесконечное одиночество, в которое погрузилась ее жизнь, по-видимому, уважали даже болезни и смерть. Они не приходили, сколько она потом ни прижималась лбом к холодным стеклам и ни дышала у раскрытых оконных створок.

На больший протест ее смелости не хватало. Да и отец позаботился, чтобы окна в ее спальне – бывшей спальне Моргана – зимой заколотили намертво, оставив крохотную форточку. Она сутки напролет сидела в этом гробу, спускаясь лишь тогда, когда отец требовал спуститься. Очень много курила. Граф сказал, что, если она не посадит голос до весны, он решит проблему при помощи кислоты или щелочи. Зная его, Моргана ни секунды не сомневалась, что так и случится.

Пока голос не сделается низким, ей запрещалось разговаривать на людях. Даже со слугами.

Осень перешла в зиму, а потом белое безмолвие сожрало пространство за окнами и само время. Серые ночи были немногим темнее, чем серые дни. Моргана не знала, подслушивает ли отец ее сны, поэтому на всякий случай перестала говорить даже в них. Просила у Моргана прощения за то, что взяла его лицо и имя, выводя слова на зеркале.

В середине марта Морган с той стороны написал, что не в обиде.

Течение

Дым и зеркала

1

Восемь лет спустя

– Морган, прошу, тебе ничего не стоит позевать с нами час-другой.

– Не притворяйся, что тебе понятна концепция стоимости, Ламберт.

Моргана по привычке говорила тихо и смотрела чуть выше глаз собеседника. То, что восемь лет назад было преступлением ее отца, стало ее преступлением. Ублюдок гнил в могиле четвертый год и, раз уж она не нашла в себе сил сразу пойти в Скотленд-Ярд и сознаться в обмане, она была соучастницей, а не только жертвой.

– Ну, прошу, на пару вечеров.

– Ламберт, спиритуализм – это химера.

Вот уж о чем Моргана была осведомлена лучше всех на свете. Морган был рядом с ней ежечасно, и для этого не требовалось вызывать экстрасенсов и прочих специалистов по вращению столов и тарелочек.

– Да не в спиритуализме дело. Если ты там покажешься, то и Берти будет прилично прийти. А вечер организует наша подруга детства. Он обрадуется возможности вспомнить старые времена…

«Так пусть пригласит Анну Блэкмур на чашку мышьяка. Этот файф-о-клок я готова проспонсировать и даже сама сервирую стол».

– Твоему брату прилично прийти в любое место, которое он сочтет приличным. По-видимому, он того же мнения об этом «оккультном сообществе», что и я.

– Почему ты отказываешься? – Ламберт смотрел на нее взглядом доброй и умной собаки, которая не понимала, почему с ней отказываются играть. Карие глаза, предельно разнившиеся с сине-серыми и холодными, как осень, глазами брата, прекрасно для этого подходили.

«Потому что в день его свадьбы я приду в церковь и вышибу мозги сперва невесте, а потом себе, вот будет веселье в покойницкой!»

– Потому что в богоспасаемом Лондоне больше сотни клубов и салонов на любой вкус и кошелек. И вовсе не очевидно, почему мне следует посетить непременно этот и непременно завтра.

– Морган, ну я прошу тебя, один раз.

«Каждый выход в свет – потенциальный риск. А уж выпишут мне билет в Пентонвилл или в Бедлам – это как повезет, дядюшка последнюю сорочку продаст, лишь бы я поскорее свернула шею и не мешала передаче титула и земель».

– Почему твой брат не пойдет, раз хочет?

– Партнеры по Сити не поймут. Ты себе представить не можешь, с какими занудами Берти вынужден водиться.

«Я бы тоже не стала иметь дела с судоходной компанией, владелец которой верит в каких-то фантомов помимо банковских процентов да духа честной коммерции».

Идея посетить очередное то ли спиритическое, то ли спиритуалистическое собрание, на сей раз патронируемое самим бароном Блэкмуром, не вызывала у Морганы ни малейшего энтузиазма. Но Ламберт, ее единственный друг, по счастью достаточно слепой, чтобы не заметить, как он перешел по наследству, заслуживал некоторого внимания к своим просьбам. Если бы это дело не способствовало возможному сближению Уилберта и Анны Блэкмур, Моргану бы и минуту не пришлось бы уговаривать. Однако самой ковать цепь, на другом конце которой могли зазвенеть свадебные колокола барона Гримвуда, – нет. В ночных кошмарах она и без того их слышала.

Золотой свет вокруг Уилберта так и не потускнел. Пожалуй, этот свет да брат в отражениях и составляли все постоянное в ее существовании, которое Моргана жизнью бы не назвала. Но кое-какие контуры за сиянием она уже различала, и хорошего там было мало. Барон Гримвуд-старший опочил в мире, едва Уилберту исполнилось двадцать четыре. На оглашении его последней воли случился скандал настолько громкий, что эхо, преодолев стены загородного особняка, достигло столичных гостиных и газет средней руки. Все состояние отходило старшему сыну, а младшие дети и вторая жена барона не удостоились и строчки в завещании. Войдя в права наследства, Уилберт выделил им достойное содержание. Пилар, имевшая собственный капитал в Испании, гневно отказалась, разругалась с пасынком, едва ли не публично обвинив его в подлоге, и демонстративно покинула Гримвуд, забрав с собой несовершеннолетних на тот момент сына и дочь. Уилберт, в его годы оставшийся один в огромном особняке и при огромном состоянии, не закутил и не зачастил в Лондон, а продолжил кропотливо вести дела отцовской судоходной компании. По крупицам собирал и без того немногочисленные связи (факт купленного меньше века назад титула и торговая стезя прадеда давали о себе знать), исправно посещал сессии парламента. Уилберт как будто еще надеялся сдать экзамен по дисциплине «социальный успех», и Моргане оставалось только догадываться, папеньку какой из местных девиц он готовится встретить в роли сурового экзаменатора.

Ненавидела она на всякий случай всех, а Анну Блэкмур – особенно сильно. Они были ровесницы, и мысль, что та уже года четыре как могла осчастливить какого-нибудь обладателя титула и кошелька, но все чего-то ждала, Моргану нервировала. Дворянину лишь в третьем поколении единственная дочь барона старой фамилии не досталась бы, но папенька, как показывала практика, мог и умереть, а потом Анну едва ли остановили бы светские условности. Моргану на ее месте точно не остановили бы.

Отец здорово над ней посмеялся. Даже после его смерти она не могла распорядиться своей судьбой так, как хотела. Прийти к Уилберту и сказать: «Меня восемь лет заставляли танцевать мужские партии на балах и посещать джентельменские клубы, не говоря уже о том, что ваш брат таскал меня по борделям, я курю и вижу призрака, но я буду вам хорошей женой»? С тем же успехом она могла повеситься на дереве перед его окнами. Это, по крайней мере, избавило бы ее от лишнего позора.

– Морган, ну пожалуйста, – напомнил о своем присутствии Ламберт.

Моргана подошла к окну. Стоял конец осени, приближался сезон туманов. В мареве по ту сторону светло-серого было еще больше, чем бурого, но ждать оставалось недолго. После того, как ее год держали в заколоченной комнате, точно животное, Моргана ненавидела ставни, шторы и прочие драпировки. По счастью, денег, полученных ею после смерти отца, хватило бы, чтобы застеклить весь Лондон и мыть окна трижды в день до второго пришествия Спасителя. В идеально вычищенных стеклах она видела грустного брата. Морган, конечно, хотел бы, чтобы она помогла Ламберту: это был его единственный друг.

– Берти дурно заводит связи, ты знаешь. Но человек он не дурной.

И еще одна деталь за золотым ореолом. К двадцати восьми годам по количеству только известных ей дуэлей Уилберт мог бы составить достойную конкуренцию профессиональному бретеру. Моргана даже однажды выступала его секундантом, когда Ламберт тяжело болел. То, что она увидела, ей не понравилось: Уилберт, имевший право на первый выстрел, хладнокровно отстрелил своему визави правую кисть вместе с револьвером. Выражение лица у него было ровно как в день, когда над столом де Монфоров летали шпильки. Только теперь вокруг вовсе не шпильки летали, и Моргана боялась, что однажды Уилберт доиграется.

– Ладно, завтра вечером я туда заеду. И не думай уговаривать меня бывать там часто, – не оборачиваясь, сказала Моргана.

– Но…

– Я не белое вино, чтобы подавать меня к рыбе, когда хозяевам застолья это угодно или когда наступает перемена блюд.

Ламберт в отражении пожал плечами. Он обладал легким нравом и многое спускал тем, кого считал близкими. Не иначе, прошел выучку у Уилберта. Моргана старалась общаться со старшим Гримвудом реже по двум причинам: боялась себя выдать и боялась услышать нечто такое, из-за чего придется прогуляться «на пленэр». С годами характер Уилберта, если посмотреть правде в глаза, лучше не становился. Дело могло быть в ноге, которая, конечно, болела. Или Моргана просто ошиблась с объектом приложения своих светлых чувств. Поправить первое и второе было равно невозможно.

– Ты проследишь, чтобы твой брат не оставался наедине с Анной Блэкмур и не вел с ней долгих бесед.

Ламберт удивленно поднял брови:

– Ты… Да неужели… Я и подумать не мог, что ты так ею увлечен…

Моргана искренне надеялась, что ненависть, перекосившую ее лицо, в оконном отражении можно было принять за пароксизм отчаянья или страсти.

– Не удивлюсь, если однажды я из-за нее застрелюсь.

Вот уж где была чистая правда.

Ламберт с четверть часа призывал всех святых в свидетели, что никогда не допустит подобного, и обязался стойко принять любые кары небесные, если только он позволит брату любезничать с Анной лишнюю минуту. Да и вообще они друзья детства и Морган выдумывает трагедию на пустом месте. Моргане пришлось трижды отказаться от предложения пойти к актрисам и еще раз пять подтвердить свое намерение не сводить счеты с жизнью, прежде чем обеспокоенный друг ушел.

Она стояла и смотрела в туман. Брат смотрел в комнату, на затухающее пламя камина. Тоска в его взгляде ясно говорила, что с той стороны нет ни тепла, ни света.

«А все-таки я ее очень ненавижу». – «Смертный грех».

Угроза попасть в ад сработала бы лучше, если бы Моргана не жила в аду всю сознательную жизнь.

Она прижалась к холодному стеклу и почувствовала на своем лбу еще более холодные губы.

Анна Блэкмур, что ни говори, была хороша. Ее красота навевала мысли скорее о породистой лошади, чем о греческой нимфе, но о лошади чрезвычайно холеной и лощеной. При виде блестящих темных кудрей и карих глаз, опушенных каким-то невероятным количеством ресниц, Моргану буквально начинало трясти. Куда уж ей, бледной, рыжеватой, с припудренными веснушками и глазами такими светлыми, что серыми или голубыми их назвал бы лишь очень снисходительный человек, тягаться с такой победительной прелестью. Она в обычные-то дни здоровым цветом лица не блистала, а рядом с Анной, наверное, становилась похожей на труп.

Моргана хотела бы думать, что красота и какое-то физически ощутимое здоровье – вот и все, чем небеса наградили девицу Блэкмур, но это все же не соответствовало действительности. Единственная – и, что важнее, любимая – дочь барона получила недурное воспитание и образование, далеко выходящее за рамки обязательного для девицы их круга. Моргане повезло разве что учиться по мужской программе, но и Анна не ограничилась курсом домоводства да игры на фортепиано. И, надо отдать должное, она не была вульгарна. Если бы каким-то чудом Моргане пришлось вступить с Анной в честное соревнование, кроме титула и родословной, крыть ей было бы нечем.

– Леди Блэкмур.

– Граф де Монфор.

Моргана старательно приучала себя смотреть на девицу Блэкмур как на квинтал затянутого в бархат мяса, хотя и понимала, насколько это несправедливо. Красивая, веселая, уверенная в себе, та стала бы ей подругой, не дели они одного мужчину. Моргана едва пожала протянутую руку в элегантной перчатке, стараясь завершить движение быстрее. Она каждый раз боялась, что Анна заметит, как «графа де Монфора» трясет в ее присутствии. Ламберт, вошедший следом, цвел в улыбке куда более искренней, чем стоили мероприятие и компания.

Комнаты, нанятые для встречи с призраками, выглядели хорошо. О публике Моргана бы этого не сказала. Без пять минут «смешанное общество». Младшие сыновья, два-три вышедших в тираж политика, несколько вдов с репутацией на самой грани скандала. Не было ничего удивительного, что Анна заказала к ужину барона Гримвуда, способного одним взглядом присыпать всю эту пеструю толпу белым снегом. И, конечно, графа де Монфора, придающего мероприятию пристойный вид. В газетном отчете ее фамилия, без сомнений, возглавляла бы список приглашенных.

Маменьки девиц на выданье осаждали бы Моргану, даже если бы она увела из Лондонского зоопарка орангутанга и станцевала бы с ним на Пикадилли, но беззастенчивое использование имени коробило. Хотя, конечно, дело было просто в ненависти. Если бы магия старой фамилии потребовалась любому из Гримвудов, Моргана без лишних вопросов сделала бы практически что угодно.

«Анна смертна. И чем ближе я к ней, тем ближе она к смерти».

Насчет свойств собственной натуры Моргана давно не заблуждалась. Она лгала большую часть сознательной жизни. Застрелила на дуэли человека лишь за глупость, сказанную не в той компании. Будь на ее месте Морган, брат нашел бы способ «не услышать» или «не понять», а Моргана понимала только то, что на нее смотрит Уилберт и сейчас она или убьет человека, или перейдет в категорию трусов. Перспектива встретить презрительный сине-серый взгляд напугала ее сильнее, чем необходимость подставить лоб под пулю не последнего стрелка Лондона. И она убила, чем здорово озадачила – а может, и разочаровала – Ламберта, ожидавшего красивого выстрела в воздух. Поединок был короткий, меньше минуты, а потом Моргана лежала пластом неделю, не в силах даже поесть. И, конечно, до сих пор делала все возможное, чтобы не пересекаться с родственниками лорда Эндрю Гриффитса, хотя тот вряд ли ставил их в известность, когда и с кем дерется. Иногда она совершенно серьезно обдумывала, кого бы подкупить, чтобы организовать для Анны Блэкмур чудовищный скандал. И, пожалуй, ее останавливало только опасение, что такая девица без деятельной помощи не утопится, а Уилберт может вдруг взять да и переступить через общественные условности ради любви, когда папеньке Анны станет уже не до вдумчивого выбора женихов.

Отец сделал из Морганы тень Моргана, но то были обстоятельства непреодолимой силы, вроде стихийного бедствия. Лгуньей, убийцей и человеком, который задыхается от ненависти, она стала сама. Ее боялась даже родная мать, после смерти супруга решившая уединиться в отдаленном поместье, лишь бы не находиться под одной крышей с «графом».

Тем лучше было для них обеих. Графиня позволила мужу похоронить сына в дамском платье, а потом четыре года молча смотрела, как в ад катится ее дочь. Моргана не особенно опасалась, что мать свяжется с нотариусом и расскажет ему некоторые пикантные подробности, если почувствует угрозу. Безопасность вдовствующей графини скорее гарантировало отвращение, через которое она не могла переступить.

Перед отъездом в Эшфорд мать скреблась к ней в кабинет, словно надеялась, что в мире существуют слова, способные перечеркнуть четыре года молчаливого согласия с происходящим. Моргана не открыла. Дочь леди Элизабет де Монфор была мертва, ее «сын» в ней не нуждался.

Если бы мать по ту сторону двери зарыдала и сказала, что боялась отца все это время так же, как и Моргана, и так же, как и Моргана, не могла ничего сделать, не имела достаточно воли, чтобы связаться с нотариусом или своей родней, возможно, что-то бы изменилось. Но та ушла почти сразу, даже не повздыхав для приличия. А вскоре покинула поместье.

Моргана написала Уилберту длинное письмо, выплеснув на бумагу всю печальную правду последних четырех лет, а с ней – бесполезную любовь и крик о помощи. Перечитав, представила скандал, который разразится после огласки. Злорадство, с которым общество захлопнет двери перед обоими Гримвудами: братья поддерживали с ней отношения и ничего не поняли. Ее – стараниями дяди, конечно, – упекут в Бедлам, если лауданумом не отравят. Даже при таком раскладе она, возможно, нуждалась в правде, но вот Уилберт в ней точно не нуждался. Его дела только-только наладились. Отец оставил сыну скверное наследство по части связей и репутации, и тот старался как мог, доказывая, что достаточно хорош для общества, в котором хотел вращаться. Он, видит бог, был много лучше, чем требовалось. И все это могло разбиться о чужие грехи четырехлетней давности. О женщину, которую он не любил, а после таких фокусов мог и возненавидеть. Она годами его обманывала и, что хуже, ей это хорошо удавалось.

Моргана спалила письмо в камине и впервые в жизни напилась.

Ей едва исполнилось двадцать, и в самом начале – несколько месяцев – она надеялась, что Уилберт поймет сам. Не то чтобы она смотрела на него печальными глазами – она лишний раз избегала на него смотреть, – но нельзя же не заметить, когда ты так кому-то нужен!

Как оказалось, можно. Уилберт на три месяца уехал в Индию по делам фирмы, потом вернулся, потом снова уехал и вернулся, и в этих всполохах надежд и их крушении прошло полтора года. Моргана наконец признала, что чуда не произойдет – поняла она это куда раньше. Уилберт видел все и ничего не замечал. Он имел достаточно гордости или порядочности, чтобы не использовать друга своего брата на манер отмычки, открывающей нужные двери, но едва ли Моргана была для него чем-то большим, чем полезное знакомство. Ламберт метался между ними, как добрая собака, не понимая природы происходящего. Уилберт, надо думать, тоже не понимал, но инстинктивно держался любезно и отстраненно, на какие-то полградуса теплее, чем со всеми прочими аристократами старой крови.

Едва ли здесь что-то могло измениться.

На прием Уилберт явился с опозданием в полчаса. Скорее всего, не имел желания оказаться в гуще событий и здороваться с большинством присутствующих. Будь его воля, наверное, проскользнул бы в зал и уселся в темном углу, как паук. Но он был слишком хорошо воспитан для таких фокусов.

– Лорд Гримвуд, наконец-то! Мы вас ждали.

Даже настолько избитое кокетство хозяйка вечера произнесла так, что у Морганы, привычной к любой лжи, свело зубы. Надо признать, в голосе Анны, мягко пожурившей гостя, звучала едва прикрытая радость. Всякий человек, который захотел бы увидеть в ее приветствии искреннее расположение, увидел бы его.

Уилберт поклонился:

– Примите мои извинения, леди Блэкмур. Благодарю за приглашение.

Моргана была уверена, что приглашению в спиритический кружок Уилберт был рад как петле на шею, и Анну он благодарил скорее за удовольствие ее увидеть.

Та, одарив его улыбкой, уплыла к другим гостям. Не иначе бдительный папочка курсировал поблизости.

Анна Блэкмур, конечно, не пригласила на мероприятие девиц, разменявших менее чем четвертый десяток, так что ласточки, не обремененные узами Гименея, вокруг Гримвудов не увивались. У старшего имелись титул и капитал, у младшего – открытое лицо и бьющее через край обаяние, а потому маменьки обычно осаждали Уилберта в то время, как дочери поглядывали на Ламберта. Но Анна не оставила им ни шанса.

Уилберт, надо отдать ему должное, не провожал Анну взглядом и не пытался говорить с ней дольше положенного. Но Моргана, которая сама старалась не смотреть на него без необходимости, понимала всю хрупкость надежд, порождаемых этим наблюдением.

В обществе этой женщины Уилберт не то чтобы расцветал, лучился счастьем или хотя бы делал более приятное выражение лица, но из его жестов пропадала обычная напряженность, готовность к атаке и обороне. Милым и располагающим человеком он от этого, конечно, не становился.

Моргана была практически уверена, что, раз все гости, представлявшие интерес для хозяйки, собрались, прозвучит приглашение сесть за стол, куда своевременно пригонят какую-нибудь ангажированную знаменитость из духовидцев, медиумов и прочих шарлатанов потустороннего профиля. Но, к ее бесконечному удивлению, Анна жестом попросила Моргану подойти. Рядом с ней уже стоял Ламберт, а Уилберт, похоже, свидетельствовал почтение барону Блэкмуру.

Моргана окинула отца Анны быстрым взглядом. Несколько располневший из-за возраста, но сохранивший превосходную осанку джентльмен. По лицу барона, как и по лицу его дочери, никогда нельзя было сказать, о чем он думает и беспокоит ли его что-то. С их последней встречи – два месяца назад – в черных волосах Блэкмура разве что прибавилось немного седины. Моргану мало беспокоила его судьба, но жить барону следовало как можно дольше.

– Джентльмены, причина, по которой я вас сюда пригласил, несколько деликатного свойства, – спокойным, хорошо поставленным голосом сообщил им Блэкмур, убедившись, что прочие гости заняты друг другом или закусками. – Если вам угодно выслушать ее, давайте проследуем в кабинет.

«Причину» в данном случае, очевидно, следовало заменить на «просьбу». Моргана даже отдаленно не могла представить, услугу какого рода она могла бы оказать Блэкмуру, и еще в меньшей степени собиралась ее оказывать, но оба Гримвуда кивнули. Младший – быстро и с энтузиазмом, старший – чуть помедлив, но твердо. Это, увы, решало дело.

– Премного благодарю.

«Опасно. Чертовски опасно».

В импровизированном кабинете – таковым его делал только добротный письменный стол и парочка стульев – Блэкмур уселся и кивнул им:

– Прошу простить пожилому человеку некоторые вольности. Моя просьба не отнимет много времени. Видите ли, джентльмены, не предположил бы, что на склоне лет займусь призраками…

«Как раз на склоне лет ими обыкновенно и занимаются. Или на заре самой нежной юности», – неприязненно подумала Моргана. Не происходило ничего жуткого, но волосы на ее затылке приподнялись.

«Моргана, не лезь в это. Ничего здесь нет, только гниль, плесень и скрежет».

Моргану передернуло. Прошло много лет, а она так и не набралась смелости спросить брата, что же там скрежещет.

– Займусь призраками или шарлатанами, – закончил Блэкмур.

– Что неприятно в равной степени. Одни приносят беспокойство своим несуществованием, а другие – существованием. В чем конкретно состоит проблема, господин барон?

Уилберт говорил спокойно и не смотрел на Анну, благоразумно занявшую удобную позицию, чтобы легко выпорхнуть к гостям, но его готовность помочь Блэкмурам Моргана буквально чувствовала.

Он терпеть не мог эту оккультную белиберду и уж тем более не стал бы по доброй воле бегать за преступниками – на то имелась полиция. Да и Моргане не пристало воровать лавры местных бобби или каких-нибудь докторов Мефисто, специалистов по инвольтации и жизни после смерти. Лучше всего было бы выйти, сообщив, что ни призраки, ни шарлатаны не являются их профилем и с проблемами подобного толку уместнее обратиться в Скотленд-Ярд, чем к порядочным джентльменам. Да Блэкмур и сам не мог этого не понимать.

Провалиться Моргане на месте, если барон не вел охоту на женихов. А почему бы, собственно, и нет. Маменьки, которая обставила бы дело с большим тактом и тонкостью, Анна лишилась в далеком детстве.

«Мог ли Блэкмур прогореть настолько, чтобы рассматривать кандидатуру Уилберта?»

Моргана не помнила никаких слухов о том, что состояние барона пострадало. Следовало немедленно навести справки. Впрочем, если он и начал по каким-то своим причинам обдумывать вариант с Гримвудом, метил он, несомненно, в де Монфора. Выбор между удачным с точки зрения светских приличий замужеством и компромиссом, который мезальянсом не назвал бы только снисходительный человек, был очевиден.

У Морганы похолодели кончики пальцев. До этого дня она не думала, что ее ужимки при встречах с Анной будут истолкованы именно так. Скорее всего, и Уилберту это в голову не приходило, а теперь могло прийти.

«Если я выйду из игры, Блэкмур оставит надежду на крупную рыбу. Нельзя отказываться, пока я не буду знать, что у него с доходами и долгами».

– Вы не могли бы рассказать об этом призраке или шарлатане подробнее? – Моргана не узнала бы собственного голоса, услышь она его со стороны.

Блэкмур, убедившись, что трое джентльменов единодушны в готовности его выслушать, кивнул.

– Леди Мэри Уоррен, близкая подруга моей покойной жены, обратилась ко мне с деликатной просьбой. Я не сомневаюсь в вашей скромности, господа, поскольку вопрос в некотором роде затрагивает доброе имя дамы.

На «добром имени дамы» Моргана мысленно покривилась. Леди Уоррен, злобная ханжа каких поискать, едва ли заслуживала чьей-то скромности. Если бы путь этой праведницы в рай лежал по мосту через реку, кишащую крокодилами, она рванулась бы к вратам, по дороге старательно спихивая всех ближних в воду. Учитывая, с каким сладострастием дама бичевала пороки, она рассчитывала гулять по райским кущам в одиночку, не иначе.

– Ее сын с женой отправились в путешествие на континент, они вернутся не ранее чем через два месяца, под Рождество. Теодор, как вы, возможно, знаете, невысокого мнения о любых экстрасенсах и медиумах и запрещает подобным людям переступать порог их дома. Они уехали в конце мая, в июне леди Уоррен пригласила доктора Беррини.

Уилберт беззвучно фыркнул, как сердитый кот. Моргана тоже не отказалась бы узнать, в каком университете названный «доктор» получил свой диплом. Не иначе Вельзевул и Аббадон самолично экзамены принимали.

– Сеанс прошел без каких-либо происшествий. Но леди Мэри считает, что Беррини подавил волю одной из ее служанок. Через три недели, когда медиум уже уезжал из Лондона, она ограбила госпожу. Дело можно было бы замять, но пропали фамильные драгоценности жены Теодора, леди Лотты. Если леди Уоррен обратится в полицию, может произойти скандал. Если не обратится – через месяц-другой скандал, боюсь, станет неизбежным.

Моргана в этом не сомневалась. Леди Лотта едва ли была в восторге от свекрови. В полугодичные путешествия без веских причин не отправляются.

– Что значит «подавил волю»? Служанка созналась? Если да, почему бы ей заодно не сознаться, куда она передала добычу?

– Первой мыслью леди Уоррен было вызвать полицию. Но потом она совместно с дворецким обыскала дом. Часть пропавших вещей была найдена в комнате старшей горничной. Та, конечно, все отрицала. Но следов взлома они не нашли, окна были целы, а пропали только вещи, украсть которые могла и горничная – деньги, украшения, дорогие безделушки. Ценные бумаги остались на месте…

– Ценные бумаги сложно перепродать, – пожал плечами Уилберт.

– А продавать дорогие безделушки – дело малоперспективное, – добавила Моргана. Она с трудом представляла, как безопасно пристроить изысканное уродство вроде фамильных серебряных подсвечников. – Из украшений можно продать хотя бы камни, а безделушки с вензелями ведут к дому, из которого они прибыли.

– А что с горничной? – Ламберта заботила судьба человека.

Моргана ощутила укол малопонятной тоски при мысли, что ни ее, ни Уилберта такие вопросы, очевидно, уже не трогали. Ну украла прислуга и украла.

Блэкмур нахмурился и как будто даже смутился.

– С горничной вышла не очень приятная история. Пока ее заперли в комнате и решали, вызывать ли полицию, она удавилась.

– А перед тем, как служанка удавилась, леди Уоррен, случайно, не побеседовала с ней в свойственной ей христианнейшей манере?

Вопрос Уилберта был задан таким спокойным тоном, что с равной вероятностью мог быть уточнением и издевкой. Моргана тоже вполне допускала, что старая мегера застращала бедняжку до смерти.

– Не могу знать, – отозвался Блэкмур, помедлив несколько секунд. Вероятно, такой вариант и ему в голову приходил.

– А старшая горничная… Она давно служила?

– Кажется, что-то около двадцати лет. Собственно, поэтому леди Уоррен и подозревает инвольтацию.

Моргана перевела взгляд на Ламберта – хмурого и несколько растерявшего задор – и Уилберта, чье лицо опять не выражало ничего помимо вежливой скуки.

– Несколько необычно, что леди Уоррен обратилась к вам с этой просьбой только теперь. Стоит октябрь, и, вне зависимости от вины горничной, украденное наверняка уже вывезено из Лондона.

– Доктор Беррини снова приехал и проводит сеансы, граф.

У Морганы заныло в груди. Она понимала, о чем попросит Блэкмур и, по всей вероятности, попросит именно ее.

– Кто-то из вас согласился бы пригласить его, джентльмены?

Уилберт глаза не закатил, но тон его сделался еще более ровным и вежливым, чем обычно:

– Боюсь, воспоминания об утрате отца слишком свежи для меня.

Если Ламберт и хотел возразить, то не решился. Уилберта можно было понять: доктор Беррини разрушил бы его репутацию в Сити, едва переступив порог дома. Моргана в этом отношении находилась в куда большей безопасности. Допустим, одинокий граф развлекается спиритизмом, ну не католическую церковь же он поддерживает или рабочим вопросом занимается, следует быть терпимыми к благородным увлечениям.

– Положим, моя сестра умерла достаточно давно. – Моргана надеялась, что ее голос звучит глухо и равнодушно. – Но не могу же я пригласить к себе этого шарлатана через газетное объявление. А если кто-то пустит слух, что мне нужен специалист по оккультным вопросам, я до конца жизни буду отбиваться от этих падальщиков.

– Доктор Беррини явится на собрание через полчаса. – Анна впервые за всю беседу подала голос. Ее мягкое контральто звучало безмятежно. – У вас будет возможность взглянуть на него. Вдруг вам захочется поставить под сомнение его способности. Весьма вероятно, что после этого он сам предложит вам провести сеанс.

Все-то было продумано наперед у этой умницы Анны Блэкмур. Моргана опустила глаза, боясь, как бы чувства, имевшие мало общего с христианскими, не проступили у нее на лице. К счастью, они с братом не отличались выразительной мимикой.

– Превосходно.

2

Уилберт до сих пор не решил, был ли Морган де Монфор храбрым человеком. Тот вроде бы спокойно участвовал в дуэлях, озвучивал одно и то же – не всегда удобное – мнение разным собеседникам и не вздрагивал при резких звуках. Но в бесцветных глазах графа стоял малопонятный страх. На самом дне, не поднимаясь на поверхность, он стыл там годами и никуда не уходил. Порой Уилберта посещала неприятная мысль, что Монфор боялся не чего-то загадочного в мире, а персонально его, барона Гримвуда. Если так, он даже отдаленно не мог предположить причину. Уж кто ему не сделал в жизни никакого зла, так граф де Монфор.

Уилберт, конечно, постарался не дать тому возможности сделать себе и никакого добра. Добро сильных мира сего обходилось недешево и напоминало не столько банк с четко прописанным, пусть и высоким, процентом, сколько ростовщика. Причем того, который может явиться в любой момент и потребовать немедленного погашения всех векселей, в довесок к подлинным присовокупив парочку поддельных. Он проходил этот урок достаточное количество раз, чтобы не нуждаться в повторении.

К тому же Монфор был другом Ламберта. И одним из немногих действительно полезных знакомств, которое могло бы помочь брату в жизни. Уилберт не имел права им рисковать. Это было второй веской причиной держаться от графа на почтительном расстоянии.

Просьба Блэкмура без малого шокировала Уилберта. Мысль, что с такой бедой можно пойти разве что к родственнику или близкому другу семьи, была и опасной, и волнующей. Уилберту, впрочем, недолго оставалось беспокоиться: он принял решение во что бы то ни стало просить руки Анны перед Рождеством. За последние три года он сумел поправить в своей жизни все, кроме происхождения. Гримвуды были и оставались ниже Блэкмуров по рождению, но солидный доход от судоходной компании и содержащееся в образцовом порядке поместье могли несколько скрасить ситуацию в глазах отца Анны. Предки Уилберта не получили шпоры во времена Вильгельма Завоевателя, прадед держал лавку в Лимерике, а его собственное вступление в права наследства омрачил скандал, замять который удалось с большим трудом. Но все это уже было историей, и нормандское завоевание, и лимерикская лавка, и даже подлинное завещание Роберта Гримвуда. Важным было то, что Анне не пришлось бы столкнуться с проблемой сложнее выбора платья или курорта. Она бы ни в чем не знала отказа. Смогла бы по-прежнему посещать балы, если бы захотела: на этот случай у Уилберта имелся брат, способный танцевать. Барону Блэкмуру стоило только раз закрыть глаза на его происхождение, и Уилберт сделал бы все, чтобы тесть никогда об этом не пожалел.

В конце концов, он был принят в доме Блэкмуров. Будь его присутствие нежелательным, барон бы дал это понять, уж нашел бы время за три года, которые Уилберт исправно наносил визиты. Да, он не приглашал Анну на танец, но у ее отца имелись глаза, и разобрать причину было не сложно. Он не мог не понимать конечную цель его посещений.

«Если бы Блэкмур вовсе не рассматривал меня как возможную партию, то давно бы отказал мне от дома. Жестоко было бы не отказать».

Не то чтобы люди творили мало жестокости, но обычно в ней имелся хоть какой-то смысл. Издеваться над ним только из любви к процессу у Блэкмура резона не было. Уилберт сделал достаточно, чтобы такое развлечение перестало считаться безопасным.

Когда речь зашла непосредственно о приглашении шарлатана в дом, Уилберт отказался раньше, чем успел просчитать долгоиграющие последствия. При его положении принять такого человека было практически гарантией потери репутации, а заработать ее стоило многого. У Монфора имелась броня старой крови и старых денег, и один медиум едва ли нанес бы ему урон. Для родовитого аристократа подобное приключение могло сойти за шутку, пусть и несколько эксцентричную, или за дань моде. Одного бы даже не пожурили за то, за что другого смешали бы с грязью. Уилберт жил в этом мире уже двадцать восемь лет и прекрасно понимал, как работают такие вещи.

Монфор тоже не выказал особенного энтузиазма, но на план Анны все же согласился. Тут Уилберт испытал неприятное чувство совершенной ошибки.

Парадоксально, но он никогда не завидовал Монфору. В этом миниатюрном и очень бледном, буквально выцветшем человеке Уилберту виделось что-то печальное и, пожалуй, больное. И дело было не в каком-то «вырождении рода», а в самом Моргане. Он не навевал мыслей о кровосмешении, наследственном безумии и прочих потемках старинных фамилий. Просто при одном взгляде на графа Уилберту делалось ясно, что он не объект какого-либо соревнования и тем более не предмет зависти. Горе разъедало этого человека словно болезнь. Уилберт не знал ее природы, но инстинктивно не хотел заразиться. Ему своих бед хватало. И он обязательно сказал бы Анне правду перед тем, как просить ее руки. Не про подделку завещания – это лежало в области прошлого и не повлияло бы на их грядущую жизнь. Но про чудовище в отражении и про то, как у него раскалывается голова от звона церковных колоколов, – рассказал бы.

Монфор, с лицом еще более замкнутым и напряженным чем обычно, вышел в общий зал. Уилберт последовал за ним, украдкой втянув воздух там, где минуту назад стояла Анна. Что-то теплое, цветочное, свойственное только ей. Тиски на висках чуть разжались. Он не понимал, как Анна это делала, но та одним своим присутствием приглушала враждебность реальности. Было бы им снова по семь лет, Уилберт бы просто стоял поблизости от нее и грелся, прикрыв глаза. Своим присутствием Анна делала окружающий мир выносимым, а отсутствием – невыносимым вдвойне. Он знал, что не повесится, если получит отказ. Но больше о дальнейшей жизни при таком обороте событий Уилберт не знал ничего и, по правде говоря, не хотел знать.

До Рождества оставалось неполных два месяца.

Когда они вернулись к гостям, приглашенный магистр оккультных наук уже явился на вечер. «Доктор» Беррини для своего сценического образа явно позаимствовал замашки Дон Жуана в исполнении актера провинциального театра. Единственная причина, по которой этого шарлатана не вышвырнули за дверь, по всей видимости, сводилась к тому, что спиритуалист уродился на редкость смазливым. Этот с позволения сказать мужчина принадлежал к ярким представителям породы, столь ценимой стареющими дамами. Уилберт не особенно разбирался в двуногих левретках, но, кажется, романтически взъерошенные кудри и жгучие глаза на припудренном лице являлись обязательными атрибутами, и Беррини обладал ими в полной мере. Ему, скорее всего, было слегка за тридцать, но двигался он с чисто юношеской легкостью и подчеркнутым изяществом, что наводило на мысль то ли о долгих тренировках перед зеркалом, то ли о чем похуже. У Уилберта этот человек вызывал глухую неприязнь и, судя по лицу Монфора, в своей оценке он не был одинок. Один Ламберт глазел на фокусника с искренним любопытством. Ламберт обладал каким-то природным умением не замечать дурного. Что уж, он за двадцать четыре года не заметил, насколько сильно все не так с его братом.

– Будьте уверены, духи рады возможности передать весточку своим близким по эту сторону Покрова…

Если бы духи могли передавать весточки, Уилберт за компанию с нотариусом и еще несколькими солидными джентльменами гнил бы в тюрьме за подделку завещания. В череде бесконечных унижений небрежно написанная записка, начинавшаяся словами «К моему великому сожалению, по закону я не в силах лишить Вас титула и поместья, но с радостью оставляю все, что могу, своему сыну…», была последним и все обобщающим. Барон Гримвуд, надо отдать ему должное, разыграл партию как по нотам, не иначе с подачи испанской твари. В последние года три своей жизни он допускал Уилберта к управлению делами фирмы, советовался с ним по деловым вопросам, скупо хвалил, когда его рекомендации помогали извлечь выгоду. Однажды, после крайне успешной сделки, даже потрепал за плечо. Не иначе, после этого полчаса тер руки уксусом. Человека легче всего обмануть, когда он хочет быть обманутым. Уилберт это прекрасно знал и тем не менее поверил, что отец все-таки – спустя так много лет и стараний – если не полюбил его, то хотя бы зауважал. Окрыленный как последний осел, он дни и ночи просиживал над счетами, добивая и без того не блестящее зрение. Третировал нанятого управляющего так, что последнего трясло от одного его вида. Пару раз ездил в Индию, буквально чувствуя, как внутренности скручиваются в узел из-за морской болезни. Он сделал все, что было в человеческих силах, за три года удвоив доходы отцовской компании.

И как раз вовремя, потому что без малого половина ушла на взятки нотариусу, его начальнику и прочим «знающим людям», умельцам улаживать подобные казусы. Уилберт не так уж и нуждался в фирме или отцовских деньгах: он хотел мести и нанес ответный удар, мало заботясь о том, что мертвого уже не достать, а живым будет больно.

Когда отец умирал, пароход Уилберта уже подходил к Марселю, откуда он, полуживой после трех недель морского путешествия, отправился бы по железной дороге до Ла-Манша, и потом на родину. Телеграмма застала его в отеле. О смерти отца сообщил Ламберт, единственный, кто в те дни вспомнил о нем.

Садясь в вагон первого класса, Уилберт чувствовал себя оглушенным, и не мог понять, связано это с качкой, изматывавшей его последние недели, или с тем, что человек, с которым он годами надеялся поговорить и не набрался смелости, уже никому и ничего не скажет. Не наступит окончательной ясности, из которой со временем, возможно, родилось бы примирение. Или даже прощение. Если отец так обращался с ним всю жизнь, значит, все-таки в детстве он сделал нечто такое, за что ему следовало получить наконец это проклятое прощение. Уилберт не мог плакать ни в день, когда узнал, ни после, в дороге, и только над запиской, заботливо оставленной для него в конверте с отцовской печатью, выл как побитая собака.

Впервые с подростковых лет ему по-настоящему захотелось умереть, но, увы, лечь и умереть от горя можно только в сказке. А в жизни есть пуля, яд, петля, окно, мост или рельсы – выбор довольно широкий, но все же требующий каких-то сознательных усилий. К утру у Уилберта уже было готово решение, которое никому не понравилось, но, во всяком случае, оно помогло ему выжить и не изувечить Пилар на глазах брата и сестры.

А Ламберт до последнего защищал его, уверяя, что завещание подлинное и, конечно, отец оставил бы фирму и все состояние Уилберту, потому что он единственный разбирается в финансах, ответственный и устроит жизнь Джинни лучше всех прочих. Испанская сука, сколько она ни рычала и ни скулила, так и не сумела переубедить брата, она смогла только забрать его из дома. К счастью, через два года Ламберту исполнился двадцать один и мнение Пилар на предмет его жизни перестало иметь законную силу.

– …мертвые хранят особые знания, но поделиться ими могут лишь с теми, кто не испугается задать вопрос. Есть ли среди присутствующих те, кто желает говорить?

Ораторствовал Беррини, надо признать, мастерски. Хорошо поставленный баритон в нужных местах взмывал вверх, а потом опускался до почти заговорщического шепота, словно присутствующие делили с ним какую-то не вполне красивую тайну. Уилберт помимо своего желания ощущал причастность к происходящему, хотя не верил ни в духов, ни уж тем более в умельцев говорить с ними из числа тех, кто ходил по грешной земле.

Газовое освещение на миг потускнело, потом снова разгорелось. Не иначе и этот эффект был заранее заготовлен магистром оккультных наук.

Кто-то из дам охнул.

– Тише! – голос Беррини упал до еле слышного шепота. В опустившейся на комнату тишине Уилберт скорее почувствовал, чем услышал, как по плохо освещенной части комнаты прошло что-то небольшое, ростом с ребенка. Свечи, расставленные для пущего эффекта, даже не задрожали от этого движения. Впрочем, он не стал бы клясться, что ему не почудилось. Хорошим зрением Уилберт похвастаться не мог, а очков на людях не носил. Газовый свет был тусклым, зал же – довольно большим, за ширмами и драпировками, традиционными для такого рода домов, могли скрываться ниши, кладовки и даже переходы в другие комнаты.

– Здесь, кажется, дитя… Что ты ищешь здесь, дитя?

Оккультист решил не размениваться на вводную лекцию по потусторонним порядкам и сразу пошел с козырей. На сеансе присутствовали вдовы в возрасте и, учитывая младенческую смертность, хотя бы одна мать, потерявшая ребенка, среди них бы нашлась.

Женские шепотки пронеслись по комнате и так же быстро смолкли.

– Что ты ищешь в темноте, дитя? Назови себя.

Пристрелить шарлатана ни по закону, ни по неписаным традициям было нельзя. Уилберт дал себе зарок, что эту тварь оставит Монфору, но следующего же недоумка из дворян, который будет прилюдно распинаться в пользу духобесия, убьет как собаку.

– Как? Мэри? Не бойся, Мэри, не убегай.

Одна из дам слабо вскрикнула и рванулась вперед, к Беррини. Монфор с неожиданной для такого миниатюрного человека силой остановил ее, крепко взяв под руку.

– В семье любого сословия от Лондона до Дублина найдется хоть одна Мэри. Или один Джон. – Обращаясь к даме, Монфор говорил по своему обыкновению тихо, но веско.

Та кивнула, сложно сказать, его словам или своим мыслям. Худое, некрасивое лицо кривилось в жалкой улыбке ребенка, который не понимает, то ли его как-то жутко разыгрывают и сейчас дадут конфетку за храбрость, то ли пора бежать. Уилберт испытывал сильнейший стыд. Ему просто не следовало сюда приходить, а Анне не следовало рисковать своей репутацией ради фамильных стекляшек какой-то ханжи.

– И вы, значит, утверждаете, что мертвые рассказывают вам свои тайны, доктор?

Голос Монфора, еще более тусклый и невыразительный, чем обычно, лег на комнату как слой пепла. Уилберт не то чтобы хорошо знал этого человека, но готов был поставить свою голову против пенни: под пеплом тлеет поистине впечатляющая ненависть. Он никогда не подозревал в графе сильных страстей. Возможно, слухи о прочных связях между близнецами не были преувеличены и его до сих пор снедала скорбь по Моргане. Уилберт помнил эту девушку на удивление смутно, будто какую-то грезу, хотя отлично мог перечесть немногие события, в которых они совместно принимали участие. В четкой последовательности и в мельчайших деталях, вплоть до закутанного в изумрудную амазонку тела. Он не мог вообразить только самой Морганы: как она говорила, как улыбалась, как двигалась. Обычно безотказная, память удержала лишь самый общий образ, что-то такое, что с самого начала не принадлежало этому миру вполне и стремилось его покинуть. Примерно так же с годами он стал вспоминать свою мать: белая атласная подушка, а на ней – что-то светлое и чужое, такое, что никакими просьбами и молитвами здесь не удержишь. Допускай Уилберт хоть на секунду возможность существования чего-то за порогом смерти, его бы тоже изрядно взбесила мысль, будто какой-то шарлатан может приказать его матери прийти, и она придет.

– Утверждаю. – Беррини был смел и непоколебимо уверен в себе. Он улыбался. Газ снова потускнел и вернулся в нормальное состояние. Дамы заохали активнее. Даже Анна побледнела. Уилберт понял, что, если Монфор не справится, придется вмешаться самому. – Постойте… Кажется, я слышу. Слышу женский голос… Шепот.

Монфор побледнел так, как только может побледнеть человек. У Уилберта на секунду мелькнула мысль, что тот сейчас просто упадет в обморок или, напротив, бросится на Беррини, но нет, граф оказался из другого теста. То, что вылетало из его рта, было сложно назвать как-то иначе, чем змеиным шипением:

– Эта женщина… она здесь?

– Да.

«Вот ублюдок». Дурак был бы Беррини, если бы не выяснил, кто из высокопоставленных – или хотя бы богатых – гостей появится на вечере. Да и едва ли Блэкмур стал бы это как-то скрывать. Присутствие Монфора само по себе служило неплохой рекламой данной лавочке.

Любопытно, если бы граф отказался принимать участие в авантюре и ушел, «услышал» ли бы Беррини отца или мать Уилберта? Пожалуй, за мать он бы убил без раздумий.

– Значит, вы можете приказать призраку явиться в удобное вам место?

– О нет, в большей степени я лишь открываю дверь для тех, кто уже стучит в нее. – Шарлатан вовремя вспомнил о здравом смысле.

– И леди Моргана стучит?

– Я не могу быть уверен, это такие тонкие вещи, нужен особый настрой. Но да, определенно, я слышу голос женщины. Тихий голос. Она бледна. Кажется, ее волосы каштановые или рыжие… Определенно, рыжие.

Монфор скрипнул зубами:

– Вероятно, она на меня похожа?

– Да, есть что-то общее, видение нечеткое, но ее шея… С ней что-то не так.

Беррини, надо отдать ему должное, присутствия духа не терял, несмотря на то что явление некоей «Мэри» ему сорвали. В голосе по-прежнему не звучало никакой нервозности, а черные глаза вглядывались во мрак, словно провожая что-то невидимое. Медленно, спокойно. Он даже щурился, как близорукий человек в попытке узнать знакомого на некотором расстоянии.

Монфор нервно хохотнул:

– Не так? Можете в этом быть уверены! Но, раз Моргана стучит в дверь, для меня будет радостью ее принять. Только не в этом доме и не при данных обстоятельствах. Сестра графа не станет тешить праздное любопытство.

Что ж, Монфор выразился максимально доходчиво. Беррини, видимо, обладал достаточным умением обращаться с людьми, чтобы правильно понять, куда дует ветер.

– Если вам будет угодно…

– Будет. В моем доме. Вы пригласите Моргану и, если она придет, что ж… Цену назначите сами.

– Вопрос презренного металла не так уж важен. – Эту фразу Беррини, вне всякого сомнения, разучивал у зеркала особенно тщательно. Вежливое возмущение до крайности порядочного человека в его голосе звучало искренне. – Меру вашей благодарности вы можете определить сами, господин граф.

– Несомненно, могу.

Уилберт не относил себя к числу впечатлительных людей – даже если он таковым родился, все лишнее из него выколотили еще в детстве, – но от тона Монфора делалось не по себе.

– Если на зов придет именно Моргана, «вопрос презренного металла» и правда перестанет быть важным. А доказательство я приму самое простое. – Монфор вытянул из-под шейного платка цепочку. На ней висел медальон, небольшой, меньше часов. Открывать его он не стал, как не стал снимать и демонстративно махать им перед лицом Беррини. Все и так было понятно. – Моргана скажет вам, что внутри, и тогда вы получите любые деньги.

Не дожидаясь ответа, Монфор развернулся на каблуках и быстро вышел. Даже толстый ковер не приглушил яростного стука его шагов. Ламберт почти бегом бросился следом. Уилберту такие фокусы, конечно, были не под силу, но и оставаться здесь у него пропало всякое желание. Пусть они вызывали бы Мэри, Джона, Генри и кого угодно еще, а Монфор свой ход сделал. Собирайся Беррини что-то умыкнуть, он бы, пользуясь случаем, ограбил бы дом богатого графа, а не рисковал, воруя часы и цепочки на мероприятии средней руки. Если Уилберт что-то понимал в коммерции, то на таких вечерах шарлатан просто набирал клиентуру: людей недалеких, тщеславных или горюющих.

Уилберт перехватил взгляд Блэкмура, которым тот проводил Монфора. Сложно сказать, остался барон доволен или нет, но, вероятно, он был впечатлен. Свои чувства Уилберт мог бы описать примерно так же. Монфор не то чтобы провел операцию с тонкостью и тактом, но, надо отдать должное, нужный результат был достигнут в пять минут и безо всяких лекций по оккультизму, спиритуализму и прочей белиберде. Он не ожидал от тихого затворника такой прыти. Похоже, граф и правда ненавидел медиумов. Или имел виды на Анну.

«Тем хуже для нас обоих».

Уилберт не был настолько наивен, чтобы надеяться одержать победу над Монфором, вступи тот в соревнование. Ни один отец не отдал бы дочь за нувориша, сколь угодно богатого, если на горизонте маячил бы граф с родословной чуть ли не от норманнского завоевания. Их личные качества здесь едва ли сыграли бы определяющую роль. Впрочем, Уилберт на свой счет не заблуждался: он не нравился людям, и, конечно, на то имелись причины. С точки зрения Блэкмура Монфор наверняка был не только выгодным, но и безопасным вариантом.

Анна, со свойственными ей хладнокровием и обаянием, уже задавала Беррини вопросы о его путешествиях и впечатлениях от Лондона, чтобы загладить неловкость. Шарлатан умело рассыпался в комплиментах, извиняя даже английскую погоду. Дамы, кажется, передумали падать в обмороки, и в присутствии Уилберта здесь, пожалуй, более никто не нуждался.

С Ламбертом они столкнулись на лестнице. Брат поднимался обратно к гостям, несколько помрачневший, но не утративший своего детского любопытства. Видно, намеревался досмотреть спектакль до конца.

– Морган там внизу, на крыльце.

Встрече с Монфором тет-а-тет Уилберт обыкновенно радовался как петле на шею. Все же мало удовольствия ходить по полю, усеянному капканами, в полной темноте, а свое общение с графом он воспринимал именно так. Но сейчас ему выпала неплохая возможность прояснить ситуацию.

Уилберт кивнул, чувствуя, как кончики пальцев холодеют.

Монфор – невысокая тонкая фигура на фоне тумана – стоял к нему спиной и смотрел на дорогу. В другой ситуации Уилберт сначала окликнул бы человека или хотя бы пошумел, но не с его походкой было рассчитывать напугать кого-то внезапным появлением.

– Вы весьма быстро убедили медиума.

Монфор обернулся. Он не курил; впрочем, Уилберт вообще никогда не видел его курящим, хотя с портсигаром в руках замечал нередко. Во мраке, лишь слегка разреженном тусклым светом луны и фонарей, глаза графа напоминали черные провалы.

– Это что угодно, только не медиум, – спокойно, правда с некоторым опозданием отозвался Монфор. – Во всяком случае, мертвых он с гарантией не видит.

Граф все еще был бледен как полотно. Уилберт на его месте тоже не радовался бы, услышав пассаж вроде «там белокурая женщина, она захлебывается, да, с ней определенно что-то не в порядке». Взрослый мужчина, конечно, не мог быть объектом жалости – весьма ограниченный запас этого чувства Уилберт изредка расходовал разве что на детей, совсем юных девиц и животных, – но понять его ярость труда не составляло. Подумав, он встал шагах в трех от Монфора, в меру своих сил показывая, что готов слушать.

Этого, как ни странно, оказалось достаточно.

– С шеей не в порядке… – Придушенный голос графа звучал почти неслышно. – Он вообще видел, что может сделать падение на галопе, когда лошадь потом еще тащит всадника на поводьях? По лесной дороге, по корням… Сломанная шея – наименьшая из всех проблем. Я очень надеюсь, что сперва сломалась она. Половины лица просто не было. Как стерло.

Монфор наконец дернулся. Уилберт подумал, что сейчас тот все-таки заплачет – повод, надо признать, имелся, – но он замер в напряженной позе, как человек, которому невыносимо холодно. Уилберта сама природа мало приспособила к изъявлению сочувствия. Что он мог сказать? Что Моргана была хорошая девушка? С тем же успехом оставалось добавить, что погода осенью мерзкая. Обмен общеизвестными фактами, едва ли способный служить утешением.

– Сожалею, что у него хватило глупости поднять эту тему, – после некоторого раздумья нашелся Уилберт.

– Все же лучше, чем изображать поиски какой-то Мэри в темноте. – Монфор перевел дыхание и заговорил как обычно тихо, но уже вполне спокойно: – Ну, во всяком случае, от сверхъестественных угроз такого плана мы застрахованы. Чего и следовало ожидать. Хотите приехать на представление?

Нет, на представление Уилберт приезжать совершенно не хотел, но ведь он фактически допустил, что просьбу отца Анны – и просьбу очень личную и весьма неприятную – выполнял Монфор.

– Лишняя пара глаз не помешает. Если это приглашение, то я благодарен и приеду.

– Приглашение. В конце концов, у меня недурная библиотека. Вы, возможно, помните ее по визитам, когда мы были детьми. Скучнее она с тех пор не стала.

Уилберт кивнул, погружаясь в воспоминания. У Монфора наличествовали абсолютно омерзительные предки – по крайней мере если судить по родителям, – но библиотеку они и вправду подобрали прекрасную. Пилар еще неделю исходила ядом, внезапно поняв, что некоторые вещи не купить за деньги. Гримвуд достался прадеду чуть ли не с голыми стенами, украшенными лишь портретами предков последнего владельца, сбыть которые, по всей видимости, не представилось возможности. Библиотеку распродали задолго до того, как пришел черед дома. Отец уже на своем веку восстановил ее, но ограничился скорее косметическими мерами. В комнате с камином и большой картой мира над ним по всем традициям должны были стоять книжные шкафы, и Роберт Гримвуд их поставил, набив самым минимумом «пристойной литературы». Настоящую библиотеку собирал уже Уилберт, а это требовало денег – которых у него хватало, времени – оно тоже порой выпадало, а также вкуса – и по этой части неплохо было бы навестить фамильное гнездо Монфоров. Граф, несомненно, обладал достаточным воспитанием, чтобы с ходу не тащить его в комнаты Морганы и не изливать там скорбь.

Оставалось выяснить две вещи, простую и очень сложную.

– Я могу узнать, зачем вы показали кулон?

Монфор пожал плечами:

– Потому что, если доктор и правда так хорош в инвольтации, кулон у меня в ближайшее время попробуют украсть. Или хотя бы проверить содержимое. Нужно представлять, с чем мы имеем дело и найдутся ли у него сообщники в доме.

Надо признать, звучало здраво. Не так уж и безнадежно он был оторван от мира, этот тихий затворник Морган де Монфор. Времени подготовить план у него не оставалось, значит, тот ловко импровизировал, уже находясь под давлением. Возможно, Уилберт напрасно считал графа безопасным.

Он собрался. Холодный вечер как будто сделался еще холоднее. Не то чтобы решалась его судьба, но неприятностей могло выйти преизрядно.

– Я могу задать вам вопрос личного характера?

Монфор обернулся к нему. На бледном лице нарисовалось удивление. И настороженность.

– Если вам так будет угодно, – после некоторого колебания отозвался он.

Трепать имя Анны Уилберт не собирался, да и Монфор обладал достаточным умом, чтобы понять, о чем идет речь, без долгих предисловий.

– Мы соперники?

Граф, как он и предполагал, не стал делать вид, что смысл вопроса ему неясен. Изображать оскорбленную гордость тоже не стал. Монфор съежился еще сильнее, точно замерз до последней крайности, опустил глаза, нервно дернул плечами. А потом на удивление просто ответил:

– Нет.

Что-то в поведении Монфора подсказывало: суть граф не исказил, но, определенно, отвечая, опустил текста на пару абзацев.

– Нет или не сейчас? – уточнил Уилберт.

Монфор поднял на него светлые, поблескивающие в темноте глаза:

– Не сейчас и никогда.

Звучало исчерпывающе. Отсутствие планов на Анну у Монфора еще не означало отсутствия планов на Монфора у Блэкмура, но ситуация делалась ощутимо лучше, приобретая хотя бы относительную предсказуемость. Граф не имел резона его обманывать: ложь в ответ на такой вопрос очень быстро привела бы их обоих на «плэнер». А «рисовал» Уилберт весьма и весьма недурно.

Монфор теребил манжет, как будто хотел добавить еще что-то, однако так ничего больше и не сказал. Возможно, Уилберту следовало спросить, почему граф нервничает и что именно содержали те пропущенные абзацы. Но он не был уверен, хочет ли помимо своих печалей тащить чужие. Монфор уступал, по большому счету этого было достаточно.

– Благодарю.

Тот дернулся, как будто его ошпарили.

– Доброго вечера, лорд Гримвуд.

Легкие шаги давно умолкли во тьме, а Уилберт все стоял у крыльца с чувством, словно ни за что ударил человека. Или даже собаку, потому что он определенно сожалел.

3

Какая кошка пробежала между Берти и Морганом, Ламберт не понимал, но – здесь он не заблуждался – сложные материи вообще давались ему плохо. Морган вроде бы всегда обходился с Берти как с севрским фарфором и лишний раз дышать в его сторону опасался. По брату и вовсе можно было рецензировать учебники этикета: он был вежлив не только с друзьями, но даже с людьми, которых через пять минут собирался нашпиговать свинцом. Ничто не указывало на возможность размолвки, но напряжение буквально висело в воздухе.

Оставался только скверный вариант с Анной Блэкмур.

Ламберт легко бы нашел причины, по которым та могла заинтересоваться Морганом: мягкий характер, длиннющая родословная, высокое положение в обществе и немалые ресурсы. Но состояние Уилберта если и было меньше, то ненамного, и вдобавок он отличался красотой и той долей холодка в общении, на который так падки романтичные девушки. Ламберт знал, что Берти вовсе не суровый и не желчный, а все дело в тяжелом детстве и беспокоящей его ноге, но, видимо, барышни просто любили докопаться до сокровищ ума и души интересных кавалеров самостоятельно. Анна стояла перед непростым выбором, но Ламберт предпочел бы, чтобы она остановилась на ком-то третьем, и как можно скорее.

Меньше всего на свете он хотел бы увидеть, как два самых дорогих ему человека сцепятся насмерть из-за девицы, сколь угодно, с их точки зрения, распрекрасной. Да, десять или пятнадцать лет назад Анна оказалась единственной девочкой, которую Берти мог видеть и которая, надо признать, была с ним искренне приветлива. Теперь Берти не требовалось уговаривать папу выпустить его из Гримвуда, а красавиц, посылающих ему улыбки, можно было считать дюжинами. Брату пора уже было перестать смотреть в прошлое, как в зеркало.

Ламберту оставалось лишь с грустью признать, что в их детстве нашлось бы не так много хорошего. Если говорить про их общее детство, конечно: его собственное протекало очень счастливо, в полной семье и атмосфере взаимной любви. Брат словно бы жил в другом доме и с другими людьми. Папа Берти не любил. Мама и вовсе терпеть его не могла. Совсем крохой Ламберт не понимал, зачем брата отводят в конюшню и почему после этих походов он порой лежит пластом по несколько дней кряду. Однажды, услышав вопрос, чего он такой вялый, Берти – ему, может, было лет девять – рассмеялся и сказал, мол, это жуткая аллергия на сено. Ламберт оказался дураком в достаточной степени, чтобы верить еще года три – к тому, чтобы не замечать очевидного, он имел природный дар. Его самого папа наказывал редко: розги Ламберт видел раз пять за все детство, а плеть или что похуже – никогда до самой школы. К тому же его учили манерам исключительно в доме: отец приглашал в кабинет, отчитывал и неохотно выдавал ударов пять-десять в качестве порции настоящего английского воспитания.

А брата все это время пороли на конюшне, как скотину не порют.

Берти никогда не жаловался. Ламберт все понял сам, когда брату исполнилось двенадцать. До этого у Уилберта находилось много всяких разных ответов на вопрос «откуда у тебя столько синяков?». Он и с лестницы падал, и на мокром полу поскальзывался, и во сне ходил, и ворон считал. Теперь, по прошествии времени, Ламберт осознал, что он ничего не видел и не понимал исключительно потому, что сам не хотел видеть и понимать. С ним родители обращались мягко, а ведь он вел себя не лучше брата и уж точно уступал Берти в уме и прилежании. И он из последних сил защищал эту картинку, где все в их семье было хорошо, а Берти в постель укладывала обыкновенная сенная лихорадка.

Летом перед Итоном Берти сказал маме что-то такое, после чего пришлось вызывать ему семейного доктора. Кажется, именно мистер Коллинз – мрачноватый усач с неожиданно доброй улыбкой – убедил отца, что Берти нужно отдать в приличную частную школу на год раньше, такой вот он умный и начитанный мальчик.

Ламберт только лет через десять понял: доктор, по всей видимости, опасался, что ребенка попросту забьют.

Берти, редкое для его возраста дело, отправлялся в закрытую школу без сожалений, слез и обещаний приехать на рождественские каникулы. Он и не приехал на рождественские, а позже и на пасхальные, как Ламберт ни умолял отца пригласить его. У мамы же всегда находились дела, которые мешали путешествию в окрестности Итона, к тому же столь долгому и утомительному, как двадцать четыре мили на поезде из Лондона до Виндзора.

А спустя пару лет брата – бледного, молчаливого, наглухо замкнувшегося – привезли в экипаже, откуда он смог выйти только при поддержке слуг, беспомощно волоча негнущуюся ногу. Ламберт думал, что все самое плохое уже случилось, но потом начался второй акт трагедии: как оказалось, школьный доктор поработал плохо и кости срослись неправильно. Берти не хотел на всю жизнь остаться хромым и буквально потребовал у домашнего врача, чтобы ломали заново. Отец, подумав, согласился. Ламберта в комнату, где лежал брат, не пускали, поэтому хрип и скрежет ему скорее приснились на почве общего ужаса, чем были когда-то услышаны наяву. Второй раз нога срослась лучше, но тоже не так, как надо, и до конца согнуть или разогнуть колено Берти не мог, сколько ни старался.

Ламберт никогда и никому не рассказывал, что в свои девять лет вытащил брата из петли. Тогда же он впервые увидел, что из себя представляет спина Берти и какой ценой было куплено его счастливое детство если не в идеальной, то хотя бы очень хорошей семье. Брат скрючился на полу и беззвучно плакал рядом с жирно намыленным шнуром, а Ламберт ревел в три ручья и клялся, что больше не даст его в обиду.

Он потом всю жизнь очень старался, хотя, по справедливости, наверное, доставлял Берти больше забот, чем радостей или уж тем более помощи. Но Берти его, бестолкового, недалекого и умудрившегося в прямом смысле проморгать всю их семейную идиллию, почему-то любил. Вслух брат ничего подобного не говорил и, пожалуй, не был в обращении ни ласков, ни даже просто мягок, но Ламберт точно знал, что это так.

В ранней юности ему очень хотелось, чтобы Берти женился на Моргане. Тогда они с Морганом оказались бы хоть и дальними, но родственниками, а у Берти была бы добрая жена, которая не заставила бы его ездить на балы из-за собственного тщеславия. Моргана всегда смотрела на брата так, словно на солнышко щурилась. Это, наверное, видели все, кроме него, но и он со временем увидел бы – вот уж что, а благодарным Берти быть умел, даже с избытком. Если кто-то в мире и заслуживал беззаветной любви, так это он.

А потом лошадь в лесу понесла, и все закончилось. Осталась непредсказуемая, опасная своими амбициями Анна. Та, может, Берти и любила, но свое место в обществе и завистливые вздохи других дам она любила больше. Ламберт не стал бы в этом клясться, но чуял, что брат представляет для нее что-то вроде тигра на поводке, экзотического и опасного украшения. В конце концов, питай Анна настоящее чувство, она бы уже сказала об этом своему отцу, а не смотрела бы, как Берти годами ездит к ним на приемы, игнорируя боль в ноге и отвращение к светской жизни. Ламберт имел омерзительное предчувствие, что поездки эти закончатся очень плохо для Берти, но скорее себе язык бы откусил, чем признался бы в своих опасениях.

Да и в том случае, если бы они вдруг закончились тем, чего желал Уилберт, будущее более радужным не выглядело. Ламберт не мнил себя великим знатоком женщин, но ему бы не хотелось, чтобы судьба Берти оказалась в красивых руках Анны. Грустно было то, что брату, по всей видимости, хотелось именно этого. А вот чего желал Морган – здесь оставалось много вопросов. Какое-то внутреннее чутье подсказывало Ламберту, что нет, о любви речи не идет, хотя друга частенько кидало в дрожь при одном взгляде на девицу Блэкмур. Что на свой манер было удивительно, потому что на остальных дам Морган и вовсе не смотрел, как будто вообще не интересуясь этой частью жизни. Бесконечно одинокий, он не спешил жениться или хотя бы просто поволочиться за кем-то, кто мог бы это одиночество скрасить. Ни подруги, ни даже собаки или кошки себе не завел. Иногда Ламберта преследовало неприятное ощущение, что Морган не человек, а только призрак, который существует в момент, когда на него смотрят, и растворяется, едва оставшись в одиночестве. Воплощение идеального друга из романа для юношества – а за этим ничего, пустое место, холодный осенний ветерок.

Морган, при всей своей малой общительности, оставался любезным и радушным хозяином. Увы, вытащить его из норы стоило невероятных усилий: большинство приятелей Ламберту было легче уговорить на поездку во Францию, чем Моргана – на поход в театр. Но на своей территории тот если не расцветал, то, во всяком случае, держался менее напряженно и даже мог шутить. В этот раз, правда, настроение друга было воистину похоронным и в конце концов Ламберт оставил попытки его расшевелить.

Сам он приехал еще за день до планируемого визита Беррини и в компании Моргана обошел весь дом, проверяя запоры на окнах и дверях. Брат явился за несколько часов до сеанса, пояснив, что его задержали дела в Сити. Морган, который с вечера выложил новейшие сокровища библиотеки в отдельную стопку, конечно рассчитывая тем порадовать Берти, сделал вид, что все в полном порядке.

Таким потухшим Ламберт не видел друга уже давно. Несомненно, Анна, была хорошая девушка, пусть и не в его вкусе, однако, что тоже несомненно, она не стоила этой размолвки. Мрачная шутка о том, что однажды Морган из-за нее застрелится, беспокоила Ламберта все сильнее. Это вышло бы вдвойне глупо, потому что в Лондоне – да и не только там, уж Морган мог позволить себе буквально все, включая жену-француженку, – нашлось бы немало хорошеньких и добрых барышень, которые были бы рады прибрать молодого графа к своим нежным рукам. И маменьки не каждой из них оказались бы мегерами. Если бы Морган хоть на секунду отвлекся от своей хандры, он бы понял, что ему есть из чего выбрать.

Берти, что и вовсе необычно, выглядел виноватым. Ламберт знал его достаточно давно, чтобы заметить неловкость, замаскированную под избыточную вежливость. Брат бережно просматривал книги, которые оставил для него Морган, но мыслями явно блуждал где-то далеко и, по всей видимости, хотел оказаться еще дальше. Морган сидел в другом углу библиотеки и делал примерно то же самое, то есть скорее листал страницы, чем был погружен в чтение.

Ламберт мысленно клялся себе, что, если этим двум чрезвычайно умным и образованным дуракам придет в головы прогуляться на пленэр, он лично их поколотит в обход всякого дуэльного кодекса.

– Я бы готовился к представлению или скандалу, – негромко заметил Морган, когда стрелки больших напольных часов – Ламберт бы не удивился, узнав, что это без малого шестифутовое чудовище вылезло из начала восемнадцатого века, – подползли к половине шестого.

Уилберт поднял голову.

– Вы так полагаете?

– Медальон не открывали. Во всяком случае, имеются основания так думать. Мне пришло в голову положить внутрь несколько мелких песчинок и, не зная этого, открыть медальон, не просыпав их, практически невозможно. Сегодня утром их количество было все тем же.

– Ловкий трюк, Морган! – Ламберт в очередной раз порадовался, что в охоте на такую хитрую дичь, как матерый шарлатан, на его стороне действуют очень предусмотрительные и хладнокровные люди. Пожалуй, он сам сумел бы схватить Беррини за руку, только обнаружив ее в своем кармане, и никак иначе.

Морган невозмутимо повел плечами в ответ на похвалу. В присутствии брата он практически не жестикулировал, это Ламберт уже приметил. Разве что одергивал манжеты и поправлял шейный платок – но это он делал всегда и, наверное, сам того не понимал. Ламберт давно приучил себя не обращать внимания на эти судорожные движения. Они напоминали что угодно, только не попытку выглядеть идеально.

– Да, у него не было времени подослать кого-то к слугам или устроить своих помощников. Двери и окна также были в порядке все время. Следовательно, на сеансе должно произойти нечто такое, что о споре, связанном с медальоном, все присутствующие забудут.

– Или наш медиум своевременно подхватит простуду и не сможет явиться по уважительным и, конечно же, не зависящим от него причинам, – заметил Берти. – Это был бы наилучший исход для всех.

– Кроме сияющей добродетели.

Морган и Берти наконец оба усмехнулись. Походило на хрупкое перемирие.

– Он явится. И закатит какой-нибудь мерзкий фокус. Павлины не умеют проигрывать.

– Но павлины умеют премерзко орать, что правда, то правда. Всегда находил их довольно отвратительными.

– Даже ту часть, у которой и вправду есть хвосты?

Морган начал подшучивать. Похоже, дело все же пошло на лад. Берти даже вылез из кресла и подошел к ним.

– У нашего павлина хвоста предположительно нет, но это не повод не выдрать ему пару перьев. – Брат явно невзлюбил фокусника как-то лично, потому что улыбка на его лице расцвела вполне хищная.

– Отнюдь. – Морган возразил негромко и мягко, по своему обыкновению не глядя на Берти. Понять друга Ламберт мог: в Моргане было в лучшем случае пять футов и четыре дюйма роста, а брат взирал на мир с высоты добрых шести с половиной футов. Ламберту и самому приходилось задирать голову, когда они стояли близко. – Павлину следует прийти как победитель и победить. Иначе мы едва ли когда-то выйдем на фамильные ценности сияющей добродетели. Позволим ему потерять осторожность.

Берти, подумав несколько мгновений, кивнул:

– Резонно, граф.

– Мне удалось навести некоторые справки. За Беррини и правда тянется след. Мне известно пять домов, которые он посещал, помимо дома леди Мэри Уоррен. В двух из них произошли кражи, причем ровно по той же схеме: спустя несколько недель, ночью, без следов взлома. Часть пропавших вещей находили у слуг. В одном случае даже заявляли в полицию.

– Подкинуть улики слугам в равной степени мерзко и удобно.

– Полагаю, так он поступит и в этом доме. С той разницей, что мы готовы не к чуду, манифестации или любому другому мистическому явлению, а к шулерскому трюку. Если кто-то из нас заметит помощника или помощников во время представления, не станем привлекать к ним внимания. Лучше поймать их в доме после отбытия Беррини. Ночью они почти наверняка попробуют снять слепок с ключа от черного хода.

На том и порешили.

Ламберт ждал вечера с предвкушением. В конце концов, в его жизни не каждый день происходили приключения, да еще детективного толка, мало того – с мистическим флером, привидениями, дымом и зеркалами. А от фокусника он на меньшее и не рассчитывал. К тому же декорации были лучше не придумаешь – родовое гнездо Монфоров дышало стариной и тайной, которой – здесь он себе не врал – не хватало особняку Гримвудов. Одна дорожка от главного входа через аллею вековых буков чего стоила. А уж в огромном саду, где сквозь ветви кустарников смутно белели каменные статуи, и вовсе, казалось, легче встретить привидение, чем живую душу. Пейзаж довершали вороны, облюбовавшие окрестности. Их хриплое карканье в тумане раннего ноября звучало как хохот ведьмы.

Морган, живущий здесь месяцами, воистину был храбрым человеком. Несмотря на то, что дом после смерти предыдущего хозяина отремонтировали и он обзавелся всеми чудесами технического прогресса, которые можно купить за деньги, махина из серого камня с доброй сотней комнат казалась Ламберту чудовищно неуютной. По этим широким лестницам и узким коридорам тоже скорее должны были бродить тени, чем люди.

Берти отличался слишком хорошим воспитанием, чтобы комментировать обстановку, но, судя по тому, как он нервно оглядывался, когда думал, что его не видят, от здешней атмосферы ему тоже делалось не по себе.

Гости – самый минимум из тех, кто присутствовал на прошлом сеансе и не позвать кого было просто невозможно, – стали стягиваться ближе к шести вечера. В семь явилось и само приглашенное светило – если можно было применить это слово к тому, кто оделся и держался подчеркнуто мрачно, точно взвалил на себя все скорби мира.

Слуги помогли светилу вытащить из коляски и занести в дом огромный чемодан, практически пиратский сундук в цепях. Берти, увидев это сокровище, переглянулся с Морганом. Тот едва заметно покачал головой.

Небо за окном уже успело потемнеть, и вечерний туман подошел к самым стеклам – чисто вымытым и блестящим. Морган, судя по всему, просто любил пейзажи, потому что Ламберт ни разу не видел в его доме закрытых ставен, ни здесь, в поместье, ни в лондонском особняке. Птицы, потревоженные прибывшими гостями, хрипло каркали, и этот грай порой пробивался в комнаты. В такой вечер не нужно было сильно стараться, чтобы поверить в лишенные покоя души.

Морган, на правах хозяина, развлекал гостей до момента, когда эту задачу взял бы на себя Беррини. Берти, держась подальше от окон и зеркал – имелась у него такая странная привычка, – осматривал большую гостиную, приготовленную для проведения сеанса. Хозяин словно нарочно оставил здесь интригующий полумрак. Ламберт отлично знал, что дом газифицирован, но сегодня горели только свечи.

Анны среди гостей не было. Ее отсутствие, пожалуй, делало ситуацию более безопасной для Берти и Моргана, хотя Ламберта не оставляло ощущение, что леди Блэкмур с отцом решили загрести жар чужими руками.

На середину гостиной вынесли столик, привезенный Беррини. Тот, надо отдать должное, подготовился: неровная каменная крышка с выбоинами, таинственные знаки, начертанные по кругу, бледно-серый покров, и правда напоминающий саван. Морган оглядел всю эту роскошь с выражением скепсиса, но ничего не сказал. На этот раз медальон он держал в руках вполне демонстративно.

Снаружи пронесся сильный порыв ветра. Звякнули стекла, заскрипели деревья, закричали вспугнутые птицы. Пламя свечей дернулось и вновь замерло. Какая-то дама в глубоком трауре выдохнула. Берти поморщился, точно у него зубы заболели. Впрочем, уж в чем оккультиста нельзя было обвинить, так это в погоде. Беррини просто сказочно повезло.

– Духи сегодня неспокойны, – негромко заметил он, набрасывая ткань на столешницу. – Я вижу некоторое свечение…

– Всем известно, что это называется «грозовой фронт», – брезгливо возразил Морган. Ламберт неожиданно поймал себя на мысли, что другу не завидует: тот явно готовился принять участие в крайне неприятной истории и, по всей видимости, нервничал.

– Черный свет, – абсолютно спокойно, как о самой очевидной на свете вещи, сообщил Беррини. – Сияние забвения, господин граф.

Морган покрутил в пальцах медальон:

– Меня интересует не описание ваших видений, а манифестация. Вы утверждали, что моя сестра явится. Я жду.

– Ее нужно пригласить. – Беррини сел за столик и жестом профессионального фокусника вскинул руки. Белые перчатки практически светились в полумраке. – Однако я обязан предупредить вас, господин граф, что это крайне опасно.

По гостиной пронесся шепоток. Пожалуй, лучшей рекламы сделать было невозможно.

– В самом деле?

– Есть двери, открывать которые не следует.

– Иными словами, вы сдаетесь?

– Отнюдь, господин граф, я лишь обрисовываю последствия.

– И в чем же причина таких особых опасений в отношении моей сестры, леди Морганы?

Беррини выдержал театральную паузу. За это время за окном успело еще раз громыхнуть. Пламя снова дернулось, ближние к стеклу свечи потухли.

– Ваша сестра в аду, господин граф.

Тишина после этих слов стала воистину мертвая. Ламберт мог разобрать, как стучит его сердце. И думал только о том, успеет ли он прыгнуть между Морганом и Беррини, чтобы первый не проломил второму череп. Берти стоял ближе, но он не слишком дружил с акробатическими этюдами. Хотя, наверное, в этом случае брат мог бы сделать исключение.

А потом Ламберт услышал то, чего не слышал с детских лет: Морган рассмеялся. Высокий, неестественный, какой-то дребезжащий смех, не содержащий и намека на веселье, отразился от стекол, унесся к затопленному мраком потолку и там затих.

Ламберт не мнил себя великим знатоком человеческой натуры, но ненависть, буквально бившая во все стороны от Моргана, ошпаривала как кипяток. Тот резким движением опустился – почти упал – на стул напротив Беррини. Наклонился к нему и негромко, цедя слова, сообщил:

– Тогда вам придется показать мне ад. И лучше сделать это как можно четче, иначе я изобью вас как собаку за клевету.

4

В одном ублюдок не ошибся: Моргана жила в аду. На какую-то секунду у нее мелькнула паническая мысль, что шарлатан не такой уж и шарлатан и раскрыл ее секрет, – она уже дернула манжеты вниз, а потом усилием воли подавила панику. Если бы дело обстояло так, Беррини не разменивался бы на фокусы, а сразу приступил бы к прямому шантажу. Судя по послужному списку, это был весьма деловой человек, который актерствовал лишь по необходимости.

У нее в глазах плясали красные пятна. Оставалось лишь надеяться, что Уилберт и Ламберт окажутся внимательнее.

– Вы принимаете на себя все риски, господин граф?

– Я принимаю на себя все риски. Кто опасается – может покинуть комнату.

Как и следовало ожидать, все поохали, но остались. Моргана даже испытала отстраненное любопытство при мысли, какой же фокус подготовил ублюдок, раз он настолько в себе уверен. Столешницу высекли из какого-то изрисованного камня, и об ее поверхность расколотить голову Беррини Моргана смогла бы ударов с двух. Но нанесла бы как минимум дюжину, будь ее воля. Шарлатан очень кстати обложился свидетелями.

– В таком случае позовите ее по имени.

Моргана бросила взгляд на темное окно. Молния прошила небо, на мгновение высветив черное кружево леса и сделав горизонт нереальным, как на литографии, а потом в стекла снова ударилась тьма. Грустное лицо брата оставалось безучастным ко всем этим изменениям пейзажа.

«Гниль, плесень и скрежет».

– Моргана, сестра. Приди.

На какое-то мгновение у нее мелькнула безумная надежда, что, если звать очень громко, из тьмы за зеркалами сейчас выйдет призрак Моргана и разнесет вдребезги всю ложь, которая погребла под собой ее жизнь. Люди увидят правду. Опешат они или ужаснутся, осудят или пожалеют, но, во всяком случае, ни у одного из присутствующих не останется над ней никакой власти, разве что у Уилберта. Она потеряет все и станет окончательно свободна.

Моргана на секунду закрыла глаза, а когда снова открыла их, то едва не подскочила. Прямо за темными окнами на фоне ночи и грозы в пустоте парила белая ночная рубашка. Ее ворот – издевательски кружевной, расшитый какими-то цветочками – охватывали вожжи. От всей композиции исходило легкое, почти потустороннее свечение, словно идущее не от ткани рубашки, а откуда-то изнутри. Голубовато-зеленое и тусклое, которое Моргана мгновением позже опознала как фосфор.

А Беррини и верно был недурным фокусником.

Несколько очень долгих секунд рубашка на вожже висела неподвижно – ветер трепал кружева воротника и манжет, ткань облепляла тонкий светящийся силуэт под ней, – а потом плавно двинулась вдоль окон, пропадая в одном и появляясь в другом.

Кто-то в гостиной, по всей видимости, упал в обморок. Во всяком случае, что-то тяжелое громко стукнуло о пол.

– Зовите громче. Леди Моргана вас не видит, но может услышать. Самоубийцы видят только тьму.

Моргана не смотрела на других гостей – потрясенному родственнику не пристало отводить глаз от покойной сестрицы, – но прекрасно слышала, как со своего стула поднимается Уилберт. Резкий звук, с которым трость свистнула и ударилась о ковер, она ни с чем бы не спутала.

Ублюдок, сам того не понимая, перегнул палку. Она, может, и не снесла бы ему голову одним ударом – для этого требовалось перепрыгнуть через препятствие, вцепиться Беррини в волосы и несколько раз приложить его о столешницу, а Уилберту при его росте хватило бы сделать шаг и хорошенько размахнуться. Он, конечно, думал, что сейчас прилюдно марают память невинной девушки, более того, марает ее какой-то профессиональный паразит, отожравшийся на человеческих скорбях.

Счет пошел на секунды. Если бы Уилберт снес ублюдку череп, подельник наверняка сбежал бы, побросав вымоченную в фосфоре рубашку и прочий реквизит. Спасло бы это репутацию погибшей «Морганы»? Едва ли – зерна уже упали в землю, а пищу для сплетен швырнули кому следует. А вот леди Уоррен пришлось бы проститься с ее стекляшками навеки, как Уилберту – со своей репутацией до крайности хладнокровного человека. Эта выходка, вероятно, закрыла бы ему двери во многие гостиные, но открыла бы двери в сердце Анны, будь у той хоть немного совести.

Моргана просто не могла позволить себе такого риска.

– Сестра! Говори со мной, Моргана, я здесь! Чего ты хочешь?

Уилберт замер, видимо решив, что «граф» в достаточной мере контролирует ситуацию. Моргана не видела его, но вся обратилась в слух, для порядка устремив на окно стеклянный взгляд. Беррини не следовало понимать, как мало ее на самом деле волнует женская рубашка, болтающаяся по ту сторону несуществующего ада.

Молния снова прошила небо. Бледная тень двинулась в обратный путь, но теперь дергано. Может, помощник фокусника не сумел второй раз настолько ловко продвинуться по карнизу, а может, они так и спланировали. Во всяком случае, кто-то не вынес этого зрелища и вылетел вон из гостиной. Резкий хлопок двери потушил пару свечей. Снова раздался тихий вскрик, гости повскакивали с мест.

По всей видимости, в представлении наступала пора для окончательной паники среди зрителей. И, имей Моргана хоть немного веры в сверхъестественное, она, несомненно, тоже забыла бы, как дышать. Но для человека, который восемь лет живет с братом в зеркале, весь этот парад потусторонней бутафории выглядел жалко. Пугать ее плывущими по воздуху тряпками – как обитателю Брайдуэлла показывать картинки семи казней египетских из Библии для детей.

Демонстрировать свое потрясающее хладнокровие, конечно, не стоило. Моргана поднялась со стула и весьма вовремя: ночная рубашка, будто только этого и ждала, ударилась в окно. Попытку ворваться в гостиную стекла выдержали, но зрелище, нужно признать, впечатляло. На этот раз к дверям бросились как минимум трое – Моргана не смотрела в том направлении, но слышала звуки решительной ретирады.

– Граф, следует уходить, – негромко произнес Беррини. В его шепоте послышался вполне натуральный испуг. – Кажется, я неверно оценил намерения вашей леди сестры. Она в гневе. Не знаю, как долго смогу удерживать покров…

«Призрак» снова атаковал. Чем-то рукава они, по всей видимости, набили, но стекла стояли намертво.

– Граф, прошу вас, если она ворвется, я ни за что не смогу отвечать…

С грохотом перевернулся стул, несколько свечей опрокинулось на пол. Продолжи они состязание в умении лгать, тут начался бы натуральный пожар. Или Уилберт просто подвел бы окончательный итог, все же прикончив шарлатана.

– Довольно, – процедила она, отступая от окон как можно дальше. – Вы показали достаточно!

«Моргана в аду заплатит тебе и за это, мразь».

Беррини шагнул вперед и раскинул руки, как бы заслоняя оставшихся в гостиной людей от потусторонней угрозы, и принялся читать что-то распевное. Его, во всяком случае, хватило на большее, чем собачья латынь. Арамейский это был, арабский или иврит – звучало достаточно впечатляюще, чтобы «призрак», напоследок еще разок ударив в стекло, упорхнул вверх и растаял во тьме так быстро, точно его черти утащили.

Впрочем, его наверняка и утащили. Это означало, что подельник шарлатана сейчас сидит этажом или двумя выше и обладает всеми навыками акробата и взломщика: окна по всему дому заперты накрепко, а карнизы скользкие. Моргана, глядя на бледного как мел Уилберта, быстро покидающего комнату, никому из свиты доктора оккультных наук не завидовала.

– Манифестация окончена, прошу вас, не беспокойтесь, вы все теперь в безопасности…

– Вы получите ваши деньги.

Моргана прошла мимо Беррини, низко опустив голову, как человек, потрясенный новостью, что его обожаемая сестрица повесилась на вожжах и теперь пытается утянуть его вслед за собой.

«Моргана хорошенько заплатит тебе в аду».

Ламберт взял ее под локоть, словно боялся, что «граф» то ли в обморок упадет, то ли все-таки убьет Беррини, когда свидетели покинут комнату. И тут он не заблуждался: Моргана знала, что убьет, пусть и не теперь. Вот уж чему, а холодному, исполненному ненависти терпению она выучилась. Как-то же она виделась, разговаривала, а изредка и танцевала с Анной Блэкмур.

Моргана рефлекторно подобралась, как всегда, когда кто-то до нее дотрагивался. Меньше всего на свете ей хотелось, чтобы Ламберт начал задаваться вопросами вроде «почему он такой щуплый» и «зачем ему настолько плотный корсет». Едва ли другу и в страшном сне привиделась бы правда, но он мог забеспокоиться. И попытаться отправить ее к доктору или, хуже того, поделиться своими опасениями с Уилбертом, у которого паранойи было больше, чем оптимизма. Подобная опасная ерунда при плохом раскладе обошлась бы им всем очень дорого.

Она покорно позволила вывести себя в коридор и жестом подала Ламберту знак оставить ее, упорно глядя в пол. Ни дать ни взять джентльмен в расстроенных чувствах. Теперь ей следовало быстро отделаться от Беррини и догнать братьев, которые станут ловить сообщника наверху. Попал в дом он, по всей вероятности, в сундуке, уж слишком большом для того количества оккультного хлама, который ублюдок принес с собой. А вот как ему удалось выйти на карниз (или откуда он там тряс ночной рубахой) – это был уже хороший вопрос: запоры на окнах тщательно проверяли за пару часов до визита Беррини.

Впрочем, на этот случай Моргана любезно оставила незапертым окно на чердаке. Чтобы пролезть туда, требовались изрядная сноровка и миниатюрные размеры. Помощник шарлатана, как она подозревала, обладал и тем и другим. Моргана не очень хорошо разглядела происходящее на приеме Анны, но на то, чтобы предположить наличие в подручных у Беррини ребенка или, скорее, карлика, ее хватило. Что-то маленькое и юркое ходило в темноте и тушило свечи в дальних углах. Бесшумность, с которой оно передвигалось, заставляла вспомнить о ночных хищниках или цирковых животных, но даже дрессированная обезьяна не сумела бы так четко провернуть фокус с рубашкой. Определенно, там работал человек.

Если так, Уилберт и Ламберт скоро бы его встретили. И Моргане вовсе не хотелось, чтобы в этот момент ее не оказалось рядом: негодяй мог быть вооружен. Пострадай из-за стекляшек леди Уоррен кто-то из Гримвудов, она не пожалела бы денег, чтобы сжить со свету и старую ханжу, и обоих Блэкмуров, придумавших такое удобное решение проблемы.

Беррини в коридоре уже утешал двух дам, разумеется ни в коем случае не намекая на ужасные обстоятельства гибели Морганы и не вспоминая безответной любви, которая сгубила так много юных девиц. Спасибо, хоть обошелся этой версией, а то могла бы быть и кровосмесительная связь, и безумие, и что похуже. К тому же при виде «графа» ему хватило ума осечься и перейти к истинной архитектуре рая и ада, сильно отличающейся от того, что описал Данте Алигьери. «Врата», «переходы», «вуаль» и, конечно же, «черный свет забвения».

– Прошу меня простить, однако ужин подадут в гостевые комнаты. Погода скверная для меня будет большой радостью разместить на ночь всех, кто пожелает остаться. На сегодня прием окончен. – Моргана обернулась к Беррини: – Ваш экипаж готов?

Магистру оккультных наук оставалось только проигнорировать эту грубость. К тому же свои дивиденды с сегодняшнего представления он уже обеспечил. С одной стороны, едва ли кто-то из высшего света теперь позвал бы его в дом открыто: редкий храбрец готов прилюдно узнать, что его драгоценная бабка, наставившая деду рога с половиной парламента, ныне обретается в аду. С другой же, скептиков закономерно поубавится, а гости, впечатленные талантами Беррини, разнесут его славу по всему Лондону. Шарлатан, вероятно, предполагал, что в будущем сезоне он станет получать приглашения кулуарно.

Моргана в свою очередь предполагала, что мразь даже до очередного отъезда в Париж не доживет.

– Разумеется, погода позволяет мне отбыть, господин граф.

– Вышлите мне счет за сеанс.

– Уверяю вас…

– Вышлите мне счет, иначе я оплачу его как представление. Мне нет охоты тратить время на то, чтобы слуги наводили справки о ваших стандартных расценках.

– Вопрос презренного металла…

– …движет этот мир. Вы вышлете мне счет или получите гонорар оперной дивы средней руки.

Беррини сопротивлялся недолго. Моргана оставила его на попечение дворецкого, еще вчера получившего инструкции, что дорогого гостя следует проводить, проследить, чтобы он точно ничего не забыл, и накрепко запереть ворота за его экипажем. И быть готовым с несколькими слугами встретить его сообщника наверху, как только Моргана позовет или он услышит подозрительный шум. Стиллуотер согласился на участие в подобной авантюре, хоть и без большого энтузиазма. И он отличался большой понятливостью, так что по этой части сюрпризов не предвиделось.

Гости, впечатленные явлением «Морганы», тоже предпочли разъехаться под разными предлогами. Разумеется, каждому хотелось первым принести в Лондон потрясающую сплетню – понять их спешку она могла и нисколько никого не отговаривала. Было разве что любопытно, какие живописные подробности эта история приобретет в третьем пересказе. Впрочем, Моргане хватило бы жестокости дать самым впечатлительным выговориться, а потом предъявить неопровержимые доказательства ловкого трюка вроде вымазанной фосфором рубашки и подельника.

Хотя, будь ее воля, Беррини все же предъявил бы собравшимся Моргана. Она избежала опасности, но чувствовала себя скорее как человек, которому отказали в последней надежде.

«И за это Моргана тоже хорошенько заплатит тебе в аду».

5

Ламберт бы вряд ли признался в этом вслух – уж точно не при Берти, который кривился и по меньшим поводам, – но ему всегда нравились такие высокопарные понятия, как «дело чести», «отмщение негодяям», «доказательство любви» и прочие явления, по утверждению брата обитающие исключительно в романах. Однако теперь, когда веселая охота на шарлатана превратилась в то самое «дело чести» и «отмщение негодяю», ничего хорошего в этом, на удивление, не оказалось. Ламберту было едва ли не до слез жалко Моргана, жалко Моргану, на которую после смерти вылили такую ужасную грязь, жалко, что они вообще согласились на этот фарс и что ничего уже не поправить. И еще жалко Берти, оказавшегося здесь исключительно из-за «доказательства любви». Понимала Анна или нет, а она обошлась с ним дурно. Репутация Моргана могла пережить практически любой шторм, а для того, чтобы разрушить песочный замок Уилберта, хватило бы и ветерка. Этот мир мог похвастаться неисчислимыми достоинствами, но справедливость в их список не входила.

Судя по сжатым в нитку губам, брат размышлял примерно в том же ключе, пока они спешили наверх. Ламберт, сопровождая Берти, как обычно, в равной степени боялся идти слишком быстро и слишком медленно: он до сих пор не определился, который из этих вариантов заставляет брата сердиться сильнее, но подозревал, что все же второй.

– Прибереги это выражение лица для моих похорон.

Ламберт давно привык не реагировать. Если бы у него самого постоянно что-то болело, он и не так бы окружающих изводил. Берти, во всяком случае, никогда не просил сочувствия и не ждал его, зная, что оно ничем не помогает. Вся любовь и все деньги мира не вернули бы ему возможности ходить как обычный человек. Здесь оставалось порадоваться лишь тому, что брат с детских лет не имел ни малейшей склонности к спорту или танцам и при этом на диво хорошо стрелял. Стреляй он чуть хуже, дело давно бы кончилось скверно.

Коридор третьего этажа – места обитания слуг – казался пустым. Берти, не говоря ни слова, прислонился к стене и стал обматывать наконечник трости носовым платком. Ламберт с некоторым опозданием сообразил, что шуметь следует как можно меньше. Морган скоро догнал бы их, а в отсутствие хозяина внимание домочадцев было бы нежелательно. По счастью, большинство слуг собрались внизу и были заняты проводами гостей. А дворецкий, проинформированный о плане, предупредил избранных, что мешать джентльменам не следует.

Окна во всем крыле они проверяли, рамы были крепкие, а щели отлично законопачены в преддверие ветреной в этих краях зимы. Скорее всего, подельник Беррини покинул бы сундук, поднялся на два этажа, чтобы не напороться на внезапно вернувшегося в комнату слугу, и выбирался бы наружу через чердак. Лестница на него начиналась совсем рядом, за поворотом. Глядя на узкие крутые ступени, Ламберт невольно подумал, что идти сюда с Берти было не самой блестящей из его идей. Но о том, чтобы подождать Моргана, он даже заикнуться бы не посмел, а другого удобного предлога отложить подъем не находилось. Уилберт, как всегда абсолютно глухой к его опасениям, бросил быстрый взгляд назад, а затем положил руку на перила. Теперь о том, чтобы просить брата пропустить его, Ламберта, вперед, и речи идти не могло.

«Где же носит Моргана?»

Миниатюрная фигурка появилась в дальнем конце коридора словно в ответ на невысказанный вопрос. Тот явно спешил к ним, но при этом шел необыкновенно тихо. Ламберта это не в первый раз удивляло. В детстве его друг не особенно хорошо ладил даже с довольно крупной мебелью: то сносил коленом стул, то не замечал ножки шкафа или запинался о край ковра, а уж умением ходить бесшумно не отличался и подавно. То, что он приобрел с годами, сложно было назвать «грацией» в общепринятом смысле слова, и выглядело это не вполне естественно. Морган передвигался так, словно боялся лишний раз потревожить воздух или подозревал, что пол попытается его укусить. «Как олененок в чаще», – однажды неумно сострил их общий приятель, Эндрю Гриффитс, в целом благодушный и не слишком умный любитель принять бренди уже в полдень. Двумя днями позже за эту шутку Морган снес ему половину черепа на дуэли. Пожалуй, именно тогда Ламберт понял, что любит своего друга, но не особенно хорошо его знает, если вообще знает. Будучи младше, тот никогда не вскидывался на слова, а общество, в котором неуместная шутка прозвучала, не было обществом прекрасных дам – Берти да два-три институтских товарища. Столь радикально доказывать, что граф охотник, а не дичь, вовсе не представлялось обязательным.

Морган подплыл к ним буквально как привидение.

– Позвольте сначала поднимусь я, на правах хозяина дома.

А еще с возрастом он сделался весьма изобретательным. Знал, что против этикета Уилберт не пойдет. Брат молча посторонился, пропуская его.

Из приоткрывшейся двери на ступеньки как будто плеснулся мрак.

– Ламберт, будь добр, останься у лестницы на случай, если наш гость попытается сбежать.

Изобретательным и осторожным. К Берти он с подобной просьбой не обратился, хотя это казалось куда более логичным. Брату обшаривать просторный чердак было бы труднее.

– Думаю, у лестницы лучше покараулить мне. Не стоит создавать лишний шум, а я не самый тихий охотник. – Получив причитающуюся ему долю уважения, Уилберт, как всегда, стал спокойнее и благоразумнее. Хотелось бы Ламберту управляться с ним так же ловко.

– Как пожелаете.

Газовое освещение провели даже на чердак. Ламберту оставалось только брови вскинуть на такую вопиющую демонстрацию богатства. Впрочем, Морган не казался вульгарным и, по-видимому, имел какие-то свои причины для столь эксцентричных нововведений.

Свет, холодный и не особенно яркий, превратил бесформенную тьму в бледные сумерки. Мебель в чехлах, коробки, несколько доверху набитых шкафов – предметы выглядели так, словно жили своей жизнью до момента, как лампы тускло загорелись, и теперь были вынуждены застыть неподвижно, чтобы не смущать зрителей. Ламберту, вопреки всякой логике, сделалось не по себе, хотя их было трое вооруженных мужчин, а подельник Беррини, пришедший тихо подготовить почву для ограбления, едва ли имел с собой серьезное оружие.

Двускатная крыша сходилась по центру помещения под острым углом, и довольно высоко. Ламберт мог рассмотреть только толстые балки и глубокий мрак над ними, в котором скорее угадывалась, чем проступала геометрия углов.

Морган, быстро оглядевшись, пошел вперед, к окнам по правую руку, выходящим на тот же парк, что и окна гостиной. Вот теперь, вооружившись револьвером, он двигался легко и осторожно, как охотник, опасающийся спугнуть дичь. Если подельник Беррини и правда побывал здесь, он тащил выпачканный фосфором реквизит, так что мог оставить следы. У центрального окна Морган остановился, коснулся пальцами подоконника и негромко отрапортовал:

– Отсюда.

Не то чтобы Ламберт до этого момента допускал мысль, будто светящаяся ночная сорочка парила в воздухе сама по себе, но от зримого доказательства грязного трюка ему сделалось легче. Душа Морганы ушла на небеса спокойно, иначе и быть не могло.

Уилберт позади взвел курок – характерный сухой щелчок было сложно с чем-то перепутать.

– Выходите, – холодно и спокойно распорядился Морган. Он повернулся лицом к основному скоплению мебели и коробок и теперь пристально изучал его. – Вы не хотите быть застреленным при попытке ограбления, так что выходите.

Никакой реакции.

Морган невозмутимо повел плечами.

– Как пожелаете. Ламберт, будь добр, предупреди Стиллуотера, он знает, что делать.

Вот уж кто, а Френсис Стиллуотер, нынешний дворецкий де Монфоров, представлял собою истинное сокровище. Морган в свое время изрядно нарушил неписанные правила, рассчитав его предшественника, чья семья служила дому чуть ли не четыре поколения, и наняв Стиллуотера. Молодой дворецкий, до этого следивший за поместьем куда более скромных размеров, тоже изрядно рискнул, принимая предложение графа. И оба не прогадали. Ламберт понимал, что Морган бы не сошелся с прислугой, даже такой почтенной, ближе, чем позволяют приличия, а дворецкий в хорошем доме, будь он хоть втрое старше хозяина, и подавно не позволил бы себе теплого отношения. В этом смысле Ламберт даже радовался, что вырос в не совсем «хорошем доме», и грустил, что теперь Берти живет во вполне «хорошем». В глубине души он надеялся, что со временем и дом Моргана станет чуть менее «хорошим». Во всяком случае, здесь уже не веяло таким холодком, как пять лет назад. А еще Стиллуотер действительно всегда знал, что делать, точь-в-точь как его хозяин. Вора наверняка ждала первостатейная облава.

Ламберт кивнул и, обойдя Уилберта, поспешил вниз. Тот, прищурившись, оглядывал пространство и не проявлял никакого беспокойства.

Он успел отойти от лестницы шагов на пятнадцать, как вдруг что-то наверху с грохотом упало, и почти сразу раздался второй стук – на этот раз гораздо более тяжелый и какой-то глухой. Ламберт, уже понимая, что не успеть, развернулся и метнулся назад. А потом на него обрушилась настоящая какофония.

Удар. Лязг металла о дерево. Выстрел. Звон. Яростное шипение Уилберта.

Еще выстрел. Третий.

Высокий визг, переходящий в скулеж.

И, наконец, голос брата – Ламберт никогда не слышал, чтобы у того настолько пропала повелительная манера, – быстрый, почти встревоженный:

– Перестаньте, довольно.

Когда Ламберт влетел на чердак, все уже было кончено.

Уилберт, тяжело дыша, полулежал у самых ступенек. Его револьвер валялся ярдах в полутора; ближайшее окно щетинилось осколками. Рядом на полу в луже крови корчилось создание, которое Ламберт в первые мгновения принял за ребенка – туземец крохотного роста, смуглый, почти коричневый. Там, где должно было находиться его колено, нога представляла собою месиво плоти и осколков кости. Морган застыл над ним в какой-то жуткой неподвижности: рука, сжимавшая оружие, все еще направлена на маленького человечка, дуло смотрит точно в макушку.

Ламберт буквально чутьем понял, что Моргана нельзя окрикивать или уж тем более дергать. Тот, по всей видимости, принимал важное решение.

– Не надо. – Хрипловатый от боли голос Уилберта прозвучал неожиданно мягко, точно он говорил с нервным или напуганным животным. – Я в порядке.

Морган вздрогнул, как человек, разбуженный шумом, и медленно отвел револьвер в сторону. Сморгнул. Вновь сделался похож на себя, разве что мертвенно-бледного. Он еще несколько секунд стоял, а потом буквально осел на землю.

– Ламберт, врача!

Повелительная манера вернулась к Уилберту как по щелчку. О том, что ему не восемь лет и он не обязан выполнять команды, тем более отданные таким тоном, Ламберт вспомнил только тогда, когда завидел в конце коридора спешащего ему навстречу Стиллуотера.

6

Ручная обезьянка фокусника оказалась на диво хитрой и, надо признать, зубастой. А им не хватило ума обследовать балки, хотя они знали, что имеют дело с первоклассным акробатом. Ну что ж, жизнь в очередной раз подтвердила: глупость наказуема и, как правило, преступление и наказание не отстоят друг от друга очень далеко.

Когда нечто с потолка рухнуло Монфору едва ли не под ноги, они, конечно, синхронно посмотрели на предмет. А смотреть следовало на балку. Уилберт сообразил это, когда карлик уже мчался на него. И почти успел перевести револьвер, не хватило какой-то доли секунды.

Незваный гость, по всей видимости, наблюдал за ними с балок и сумел выработать весьма дельный план. Они сами поставили калеку защищать ворота, а чья-то глупость – всегда и чья-то удача. Карлик безо всяких прелюдий толкнул Уилберта в сторону лестницы, попав точно в ногу, всем весом. Уилберт рефлекторно попытался отмахнуться, а потом вспышка боли погасила зрение. Трость накренилась на бок, и он вместе с ней. Револьвер выскользнул из руки и выстрелил от удара об пол, но все это Уилберт скорее понимал умом с опозданием в несколько секунд, чем видел или слышал. Справедливости ради, не видел и не слышал он ничего, все силы уходили на то, чтобы не закричать от боли.

Его привел в себя выстрел Монфора, по всей видимости уже не первый. Карлик резко изменил траекторию, как мячик, внезапно получивший сильный удар, и свалился мешком у самых ступенек. Уилберт мог бы коснуться его, если бы захотел.

Дыхание возвращалось, муть перед глазами рассеивалась, а Монфор все еще стоял над скулящим телом и не убирал оружия. Что-то в этом выглядело неестественно.

Как ему ни было больно, а то, что труп не сдаст подельника, Уилберт понимал.

– Перестаньте, довольно.

Монфор не реагировал. Пока они здесь отдыхали, один лежа, другой стоя, карлик мог просто умереть от болевого шока.

В дверном проеме показалась взлохмаченная макушка брата.

Монфор, не меняя позы и не обращая на Ламберта никакого внимания, бросил быстрый взгляд на него. Желание огрызнуться, сообщив, что он еще не сдох, Уилберт проглотил, буквально напоровшись на выражение абсолютного ужаса в глазах графа. То самое, которое он видел уже много лет, но выкрученное до предела, словно цвета на картинах модных импрессионистов.

Уилберт припомнил, как успокаивал собак и лошадей. Не слова, а тон.

– Не надо. Я в порядке.

Через несколько секунд Монфор молча осел на пол. Уилберт было подумал, что тот свалится в обморок, но нет, обошлось.

– Ламберт, врача!

Брата как ветром унесло. Карлик тихо подвывал. Уилберт, мельком взглянув на него, предпочел отвернуться. Монфор оказался отличным стрелком: достаточно хладнокровным и достаточно жестоким, чтобы стрелять по убегающему противнику не целясь, и достаточно метким, чтобы при этом не зацепить находившегося почти вплотную Уилберта. Пуля вошла в бедро над самым коленом и на вылете в куски расколола кость. Тут сложно сказать, что удивляло больше: меткость тихого затворника или то, что подельник Беррини не умер от болевого шока на месте.

Скулеж раздражал ужасно. Ощупывать собственные повреждения на глазах у Монфора не хотелось, да и, по всей видимости, он отделался ушибом. Во всяком случае, нога ныла, но больше не пульсировала ослепляющей болью, как в первые секунды.

Не среагируй Монфор так быстро, карлик бы завершил маневр удачнее и, наверное, Уилберту все-таки пришлось бы повторить свой школьный трюк и скатиться с лестницы. Едва ли вышло бы отделаться так легко, как в тринадцать лет. Пожалуй, он был должен графу если не за свою жизнь, то хотя бы за пару ее месяцев, не проведенных в спальне под лошадиной дозой лауданума.

Уилберт дотянулся до трости и, опираясь на нее, сумел встать. Вроде бы ноги держали его сносно.

По коридору внизу и по ступенькам лестницы уже стучали шаги бегущих слуг.

Монфор тоже поднялся и, ни на кого не глядя, распорядился:

– Перевязать. Никакой полиции, пока я с этим не поговорю.

На несколько секунд повисла тишина – даже раненый, похоже, понял, к чему идет дело, и замолчал. Но, как оказалось, слуг своих граф вышколил хорошо.

– Это должно дожить до виселицы.

Голос звучал обыденно тихо, даже скучно.

Уилберт впервые в жизни поймал себя на мысли, что Моргана де Монфора следует не просто опасаться, как всех прочих наделенных властью людей, а бояться. Он и сам был крайне далек от святости: любовь к ближнему и прощение врагов представлялись ему извращением вроде стойкой приверженности английской кухне в мире, где есть французская. Но, во всяком случае, Уилберт, испытывая ненависть или презрение, даже в последнем не доходил до той стадии, когда человека перестают отличать от вещи. «Этим», «это»…

Впрочем, никто не размахивал за его окном вымазанной фосфором тряпкой и не уверял зрителей, что мать в аду видит лишь тьму.

Когда слуги ушли, а Монфор протянул ему потерянный в драке револьвер, Уилберт нашел в себе силы поблагодарить и напроситься на ночевку.

За столом ни у кого кусок в горло не лез, так что более чем недурной ужин остался практически нетронутым. Над пленником еще колдовал врач, и раньше чем часа через три вестей не предвиделось. Ложиться не хотелось – Ламберт прямо заявил, что кошмаров сегодня уже насмотрелся, – так что решено было отправиться в библиотеку и подождать погоды там.

После вспышки на чердаке у графа буквально кончился завод, как у механической игрушки: он полулежал в кресле и скорее изредка вертел в руке бокал коньяка, чем пил из него. Ламберт, видимо тоже переживший нервное потрясение, такой похвальной стойкости перед алкоголем не проявил и уже спал сном праведника, отвернувшись от огня.

Висевшая в библиотеке тишина была совсем как глубокая вода. Уилберт испытывал прескверное ощущение, что он медленно тонет под ее толщей. К тому же у него опять разболелась нога. Мысли неуклонно возвращались к пузырьку маковой настойки, оставшейся дома. Как только он начнет носить его с собой, игра окажется проигранной, это Уилберт пока еще понимал четко. Как понимал и то, что с годами ставка в игре будет представляться ему все менее и менее ценной. Толку от ясного рассудка, когда хочется выть от боли. А уж от гордого осознания собственной силы духа, мужества и всяких прочих приличных сыну Англии качеств – и того меньше. Если он так хорош и прав, то какого же черта у него все так плохо и неправильно?

А все-таки Монфор оказал ему немалую услугу, уже вторую, если считать за таковую отказ от соперничества за Анну. Не следовало быть свиньей.

Уилберт поглядел на графа. Сейчас, когда тот забился в кресло, слишком большое для такого миниатюрного человека, Монфор буквально помолодел. Время как будто упало на десяток лет назад, но, увы, лицо Морганы так и не вспоминалось. Логика подсказывала, что визуальное отличие между братом и сестрой было очень невелико, если вообще было, но Уилберт, глядя на бледную копию, никак не мог воскресить в памяти оригинал: мимику Морганы, движения, даже просто голос. Хотя, если посмотреть на вещи трезво, они за всю жизнь обменялись, может, десятком фраз и виделись трижды, не считая похорон.

Уже не дознаться, была ли Моргана ему близка или просто относилась к нему лучше прочих. Так или иначе, никто не имел права трепать ее имя.

– Беррини солгал.

Монфор поднял на Уилберта удивленный взгляд.

– Если рай есть, леди де Монфор, конечно, там. Уж точно не в аду.

– Нет рая. Ада тоже нет, кроме того, что здесь. Но спасибо.

– Леди де Монфор была прекрасной девушкой, – сказал Уилберт и сам поморщился от этих слов. Погода в Лондоне отвратная. Старые переломы болят. Солнце не заходит над Империей.

Монфор пожал плечами, не опускаясь до ответа на такую очевидную банальность. Уилберт хотел его подбодрить, вернее, как-то отблагодарить или утешить, но по итогу только оскорбил. Почему-то всегда так мерзко выходило, стоило попытаться сказать что-то хорошее. Издевки и угрозы явно давались ему лучше.

– Леди де Монфор…

– Моргана, – устало поправил граф, тронув и без того идеально лежащие манжеты.

Так, пожалуй, действительно было лучше. «Леди де Монфор» могла являть собою букет всех мыслимых добродетелей и совершенств, но для них она никогда не существовала. Раньше на этой земле жила Моргана, совсем юная девочка, у которой воли оказалось больше, чем у почти взрослого мальчика. Девочка разбила чашку, девочка спасла ему жизнь.

– Моргана была самым храбрым человеком из всех, кого я встречал. Она ни за что бы не сделала с собой того, что сказал этот человек.

«А я делал дважды и, если бы не она, попытался бы в третий раз». Конечно, сказать такое было немыслимо. Но хоть какой-то правды Монфор, рискнувший своим именем и сегодня, возможно, тоже спасший ему жизнь, заслуживал:

– Я бесконечно сожалею, что согласился на весь этот фарс и не помешал остальным согласиться. Если бы стекляшки леди Уоррен попали мне в руки, моим единственным желанием после всего было бы утопить их в Темзе.

– Вместе с леди Уоррен, – все-таки улыбнулся Монфор, хотя улыбка у него застыла как у человека, который из последних сил старается не заплакать. – Нельзя разлучать столь любящие сердца. Впрочем, не знаю, применимо ли слово «сердца» в данном случае.

Граф несколько секунд помолчал, словно над чем-то раздумывал, а потом негромко и медленно, тщательно подбирая слова, продолжил:

– Моргана очень радовалась знакомству с вами. Думаю, оно было для нее большим утешением. Если она, как вы говорите, в раю, она и оттуда желала бы вам только счастья. – Лицо Монфора оставалось неподвижным, но в свете камина Уилберту показалось, что на щеке у него что-то блеснуло. – Не топите стекляшки леди Уоррен, а отнесите их барону Блэкмуру, когда придет время. Мне или Ламберту вас сопровождать не обязательно.

Ему потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, какие огромные последствия стоят за этой коротенькой речью. Граф снова уступал, и снова пропускал текста на несколько абзацев.

Уилберт бросил быстрый взгляд на брата. Тот спал, уютно уткнувшись лицом в мягкий подлокотник. Это был последний человек на земле, в ком можно было заподозрить талант к подслушиванию.

– Вы тоже ее любите?

– «Тоже» несколько слишком красноречиво для вас, лорд Гримвуд. Нет, я ее не люблю. Говорю вам, отнесите камни сами, если мы их добудем. Не стану препятствовать.

– В чем тогда подвох?

– Подвох обязательно должен быть? Звучит несколько грубо: не припомню, чтобы мне когда-то доводилось препятствовать вашим планам.

– Прошу простить неточную формулировку. Я имел в виду «какой значимой информацией, имеющей прямое отношение к моим ухаживаниям за леди, вы не желаете делиться».

Морган даже фыркнул и то ли убрал со щеки волосы, то ли и правда отер слезу.

– Я не желаю делиться очень большим объемом значимой информации, лорд Гримвуд, равно как и вы. Но ничего из этого не имеет отношения к упомянутой леди, а также к вашим ухаживаниям за ней. Они ни в коей мере не являются моим делом. Я не стану вредить вам ни прямо, ни косвенно. Ни первым, ни в ответ.

Монфор, по всей видимости, не лгал. Уилберт никогда не мнил себя знатоком человеческих душ и не понимал, почему обещание не причинять зла звучит как признание какого-то печального поражения. Не мог же он выглядеть настолько жалко, чтобы граф принялся раздавать утешения авансом. Они даже друзьями-то не были, дружба Монфора и все, ей сопутствующее – общие воспоминания, игры, шалости, учеба и секреты, – принадлежало Ламберту, не ему, а он лишь слегка касался их жизни, проходя по ее орбите.

– У меня когда-то будет возможность вас отблагодарить? Я бы хотел ею располагать.

Взгляд графа – светлый как лед, блестящий, до жути неподвижный – остановился на лице Уилберта. Монфор молча разглядывал его секунд десять, не меньше. Мысль, что тот смотрит не на маску, а дальше нее, на то, что видят зеркала и не видят люди, и что, по-видимому, составляет его, Уилберта, суть, подняла волоски на затылке. А потом Монфор спрятал свои жуткие глаза за ресницами.

– Признаться, мне долгое время хотелось быть вашим другом. Но дружба не может являться формой встречного удовлетворения, чему нас учит коммерческое право. Дружба, растущая только на благодарности, по сути, черпает воды из чувства вины и должна называться каким-то иным, менее приятным слуху словом. Думаю, будет порядочнее сразу сказать, что вам нечем меня отблагодарить, но это и не обязательно. Я стараюсь не ради вас, а ради Морганы.

Уилберт очень хорошо представлял черные воды, о которых говорил Монфор. Он сам в детстве склонялся над ними в тщетных попытках выловить вещи, которых, возможно, в мире и вовсе не было.

– Я понял вас, граф, и признателен за честность.

Подельника Беррини привели в себя. Не то чтобы он рвался дать показания против своего господина – акробат оказался индусом, едва-едва лопотавшим по-английски и понимавшим вопросы с пятого на десятое, – но переведенная на урду недвусмысленная угроза повесить его на веревке, смазанной свиным салом, сработала на диво хорошо. Потому что настоящий колдун был далеко, а веревка близко, и в графском саду лишний холмик бы и через сто лет не нашли. Монфор, как оказалось, умел не тратить время на долгие переговоры и использовал школьные знания о быте и нравах народов колоний весьма творчески.

Счет, конечно, шел на часы. Фокусник, не дождавшись ассистента или весточки от него, мог сделать какую-нибудь глупость. Например, резво отчалить в Париж, где нашлись бы свои безутешные матери и наследники, жаждущие узнать, куда дядюшка припрятал заветный сундучок. По этой причине Уилберт без долгих прелюдий явился к шарлатану уже на следующее утро.

Беррини, надо отдать должное, понял нанесенный ему ранний визит совершенно правильно, а главное, не стал изображать обратного. Не исключено, что ночная рубашка «Морганы» вместе с тонкой металлической конструкцией по форме тела в пропитанном фосфором тканевом чехле добавили ему сообразительности. Вожжи Уилберт положил рядом, для укрепления взаимопонимания. Собственно, именно этими снарядами, обернутыми в холст, загнанный в угол карлик и пытался отвлечь их на чердаке.

Уилберт, вовсе не желавший тратить на поганого паразита лишней минуты, по примеру графа был весьма лаконичен:

– Вы вернете вещи, украденные у Уорренов, и навсегда покинете Англию. В противном случае я изобью вас как собаку прямо здесь. По дороге в камеру еще раз вас изобьет бобби, он обязательно сломает вам нос и выбьет пару зубов, чтобы перед поклонницами, если они вдруг явятся вас проведать, вы предстали в самом непрезентабельном виде. Это будет подарок от моего брата. А потом, в камере, с вами посчитается лично граф, и на вашем месте я бы до этого свидания дожить не хотел. Уверяю, в Британии великолепная пенитенциарная система, не столь уж глухая к пожеланиям власть имущих, и эту ее особенность не забудет ни один человек, с ней соприкоснувшийся.

Для того, чтобы освежить память фокусника о доме, обнесенном несколько месяцев назад, этого хватило.

На какие ухищрения Беррини пришлось пойти, чтобы вернуть украденное, Уилберт не знал и знать не хотел. Через три дня все, что значилось в предоставленной леди Мэри Уоррен описи, лежало в аккуратной шкатулке красного дерева. Фокусник рассудил здраво: при сотрудничестве он сохранит хотя бы репутацию и бизнес по ту сторону Ла-Манша, а если проявит самостоятельность – может и с жизнью проститься. В загробные дали, любоваться черным сиянием забвения, он, конечно, не рвался.

Уилберт, видевшийся с Беррини лично буквально два раза, после этих встреч испытывал сильнейшее желание сжечь всю одежду и лежать в ванне часами. И, здесь он Монфору не соврал, побрякушки леди Уоррен вполне заслуживали найти покой на дне Темзы. Если бы не мерзкая ханжа и ее скудоумие, граф мог бы официально разоблачить шарлатана, а им пришлось избегать скандала и проворачивать все в атмосфере строжайшей секретности, более приличной каким-нибудь пинкертонам,¹ чем джентльменам.

Спустя неделю после злополучного сеанса и почти две с момента встречи оккультного кружка Уилберт явился с визитом к Блэкмурам. Пока он шел десять шагов от экипажа до крыльца, держа деревянную шкатулку в правой руке, кончики пальцев под перчатками заледенели, как в лютую стужу.

Будучи моложе, что-то подобное Уилберт испытывал перед дуэлями. Но для дуэли хотя бы существовали общепринятые правила игры: никто не мог вдруг швырнуть ему в лицо жгучий перец или выстрелить не в свой черед. Гостиные, а не перелески за аббатствами в пять утра, вот где блестел по-настоящему тонкий и опасный лед. Каждый раз, переступая порог Блэкмуров, Уилберт, затянутый в самые строгие и официальные костюмы из своего гардероба, чувствовал себя наиболее неприличным, неуместным, чуть ли не раздетым. Слишком высокий рост, слишком ирландское происхождение (перед выходом в свет он вбивал пудру в веснушки с четверть часа, не меньше), слишком громко стучащая по паркету трость – ничто не высвечивало его недостатки с такой беспощадной ясностью, как этот приятный во всех отношениях дом.

Но там жила Анна, единственный человек, способный приглушить враждебность мира. Иногда Уилберт сожалел, что не родился собакой. Тогда он мог бы хотя бы подойти к ней, уронить голову на колени и получить немного ласки без риска быть осмеянным – какой прок высмеивать пса.