Read the book: «Обрастая листьями»

1.

Я начал обрастать листьями…

Зачем? Как так произошло? Что с этим делать? Такими вопросами я не задавался.

Не сказать, что я удивился появлению на моей спине по-весеннему хрупкого, зеленого листочка. Не удивился – лишь подумал: «Странно. Был ли он там прежде? Кажется нет, но возможно я ошибаюсь. А разве на спине у людей вообще растут листья? Может это новый вид болезни…» и переведя взгляд в зеркале на собственное, ничего не выражающее лицо, я подумал вновь: «Как бы там ни было вероятно этот лист – единственно живой участок на моем теле…». Я улыбнулся этой мысли. Улыбка отозвалась в зеркале смутным подобием тени на губах, какой-то серой и унылой. Согреваемый мыслью о живом существе, которое решило ни с того ни с сего образоваться на моей спине, я спешно накинул футболку и, удовлетворенный, покинул ванную комнату…

***

Жизнь. Что это слово значило для меня в мои 20 лет? 75 километров нервов, 100000 километров кровяных сосудов. Вероятно, это было самое интересное в человеке, который появлялся передо мной каждый раз, когда я подходил к зеркалу. Помню, в восьмом классе на уроке анатомии услышал эти факты от учителя, и тогда, наверное, в моих глазах впервые проскользнуло нечто вроде интереса к себе: «Неужели и во мне тоже умещается такое огромное количество сосудов?» – думал я, и под моими веками на мгновение вспыхнула эмоция.

Впоследствии я вспомнил об этом моменте лишь однажды – когда меня спросили, куда я хочу поступать. Каждый раз, когда родители спрашивали – в ответ я мог лишь рассеяно произносить: «я размышляю над этим вопросом» или «я еще не решил», и спешил сменить тему.

И, когда время начало поджимать, фигуры родителей грозно нависли надо мной и потребовали незамедлительно принять решение. Тогда-то передо мной, как перед умирающим, пронеслась вся жизнь, и эта жизнь уместилась всего лишь в одном коротком воспоминании.

– В человеке 75 километров нервов и 10000 километров сосудов! – выпалил я единственный факт, который знал о себе, и зажмурился в преддверии худшего.

Но худшего не последовало.

Родители удивленно переглянулись и одновременно пришли к единственно верному выводу – их сын уже давно принял решение стать врачом, но по какой-то причине стеснялся сказать об этом.

Они были рады. Им было невдомек, что в человеческом организме сосудов умещается в 10 раз больше, чем озвучил их сын. Впрочем, их сын в тот момент и не думал о себе, как о студенте медицинского факультета. Он думал о себе, как о человеке, в котором умещается огромное количество сосудов – только и всего…

***

Я проснулся посреди ночи, задыхаясь от беспокойства. «А если?…» – барабанила кровь в висках, и я, обуреваемый тревожным чувством, соскочил с кровати. О том, что на моей спине появился крохотный росток жизни, я не вспоминал с тех пор, как обнаружил его присутствие там месяц назад. И вот от внезапной мысли к горлу подкатил страх, и я почувствовал, что задыхаюсь. Я боялся, не раздавил ли это хрупкое создание тяжестью своего тела.

Как обезумевший я ворвался в ванную комнату, с минуту не мог нащупать на стене выключатель, а затем, наконец, с каким-то усталым всхлипом щелкнула лампочка. Мир съежился до размера ослепительной полоски, которую я видел сквозь сощуренные глаза. О, как у меня дрожали руки! Наверное, ни у одного закоренелого пропойцы так не подрагивали пальцы, как у меня, когда я бережно, боясь повредить крошечное создание, снимал ночную рубашку. Наконец, в зеркале передо мной появилась оголенная спина и на ней – зеленое пятнышко.

Страх и тревога разом улетучились, оставив на моем лице лишь удовлетворенное недоумение. Впрочем, и оно там пробыло недолго, сменившись бесстрастным выражением.

Кончиками пальцев я коснулся листа. Он дрогнул, словно испугался, что я собираюсь оборвать его жизнь. Я схватил его и попытался отодрать, но лист прилип намертво. «Значит, он цепляется за меня, потому… потому что хочет жить!» Это открытие парализовало меня – настолько неожиданным оно было. Я перевел взгляд на собственные ничего не выражающие глаза. В них отражалась лишь пустота, так резко контрастирующая с живой свежестью зелени.

Мысленно я извинился перед листом за столь пренебрежительное обращение и оставил его в покое. Ни на вид, ни на ощупь лист ничем не отличался от своих собратьев, растущих на деревьях, но я понял, что на мне ему живется не хуже.

И тогда мне захотелось отдать ему свое тело до конца.

Я вышел из комнаты с улыбкой удовлетворения, трепетавшей на устах. Вся моя жизнь, доселе никому не нужная, вдруг обернулась бесценным сосудом…

***

Я все чаще стал вспоминать о листе и уже не только утром и вечером, но и во время учебы. Все чаще я устремлял к нему свои мысли. «Как ты?» – спрашивал я его, а в ответ получал едва ощутимое щекотание. Со временем я даже научился определять настроение нового друга по этой невесомой вибрации и, когда лист отзывался радостным трепетанием, я разделял эту радость.

Это было так необычно – чувствовать, пусть чувства никогда не принадлежали мне.

***

Наш удивительный симбиоз продолжался относительно недолгое время. Шел второй год, как я обнаружил, что лист все чаще отвечает мне вяло либо и вовсе молчит. Трепетание отзывалась неведомой мне эмоцией, и однажды я понял, что лист испытывает нечто похожее на отчуждение. Охваченный тем же чувством, что и он, я начал закрываться и отдаляться от существа, которое некогда являло для меня весь этот мир.

***

Я стал замечать, что время от времени со мной происходит что-то странное. Будто бы чего-то не хватало. В такие мгновения я мог посреди пары встать и, плевав совершенно на приличия и мнение преподавателя, срывался, бросив вещи в аудитории. Тогда я нёсся в лес, который находится в километре от университета. Всю дорогу я преодолевал бегом и укладывался в семь минут.

Я не помню, что со мной происходило на природе.

Помню лишь то, что во время подобных вылазок кричал что-то, а что кричал не помню. Еще, кажется, я разговаривал сам с собой, а потом все больше с деревьями. Они были прекрасными собеседниками, внимательными и участливыми. С ними можно было говорить о чем угодно: болтать о всякой чепухе, вести философские беседы, жаловаться на проблемы и исповедоваться, – они никогда не осуждали. Никогда я не видел их глаз и не видел, какую скуку наводят на них мои слова.

***

– У меня на спине вырос лист. – признался я однажды своему однокурснику, когда мы сидели в столовой. – Не знаешь, может это быть новый вид болезни?

Я и не думал вклиниваться в его монолог, как-то само получилось. В ответ удивленное молчание сменилось громовым смехом.

– Ахахахахах. Господи, не думал, что ты, оказывается, такой шутник. – говорил он, покатываясь со смеху. – Ааххахах! Вот уж от кого не ожидал услышать!

С тех пор одногруппники окрестили меня «Шутником», даже несмотря на то, что это высказывание было единственным подобием шутки, которую они от меня услышали. Вероятно, они цеплялись за неё, как за единственное, что смогли найти во мне. Единственную эмоцию, которую я смог у них вызвать.

В отличие от «школьных товарищей» новые знакомые меня не сторонились. Они не испытывали ко мне ни ненависти, ни неприязни, и я мог сколько угодно ходить за ними тенью – они не возражали. Но стоило мне открыть рот, как на их глаза наворачивалась скука.

Тогда в столовой я изрёк единственную фразу, которая стала своего рода моей визитной карточкой, хитом: «парень, на спине которого растут листья» – хихикая, представляли они меня своим знакомым, и на этом интерес к моей персоне исчезал. Прибавить к этому «…и в котором 100000 километров сосудов» – и то была бы исчерпывающая характеристика.

***

Прошло совсем немного времени, а я совсем перестал вспоминать о листе. И дело было вовсе не в том, что я сколь-нибудь перестал ценить его присутствие на собственной спине! Нет! Я по-прежнему ощущал его трепетание, но общение с ним мне было в тягость. Я не осведомлялся более о самочувствии листа, а он мне не отвечал, вероятно, просто не хотел отвлекать от подготовки к диплому и от работы. Я тогда не мог знать истинной причины. И эта причина впоследствии открылась мне с совершенно иной стороны.

Защита диплома осталась далеко позади, и я, охваченный несвойственным приступом тоски, вспомнил о листе, с которым некогда оборвал связь. Я соскучился, если можно было так назвать крохотную эмоцию, скользнувшую в мыслях. Мне вдруг до тошноты захотелось узнать, как поживает старый знакомый в полной независимости от меня!

«Ты как?» – спросил я его, как когда-то, но в ответ получил неразборчивое жжение.

Жжение?

Признаться честно, я испугался. Я был на работе и не мог сразу выяснить причину непонятной боли, распространившейся по всей спине. Остаток дня я был охвачен чувством тревоги, а когда, наконец, добрался до дома, первым делом метнулся в ванну.

Я скинул с себя одежду и подошел к зеркалу. Я почти забыл, как пользоваться этим устройством. Время от времени я улавливал в нем призрачный силуэт, но что это был за силуэт и почему он мельтешил перед глазами, не понимал. И теперь, рассматривая себя, я не удивился, обнаружив спину, сплошь покрытую листьями.

«Быть может я ошибся? Быть может, там всегда был не один лист?» – подумал я равнодушно и попытался коснуться одного из многочисленных побегов, покрывающих кожу. Спина ощетинилась множеством недовольных покалываний, и я покорно отдернул руку.

«Одернул руку? Покорно? Это с какой такой стати!» – взбунтовалось все мое существо.

Мало того, что, не спросив изволения на мне поселились чужаки, так им еще хватало наглости диктовать свои условия. Во мне вспыхнуло возмущение, чего прежде не происходило. Я протянул руку, преисполненный решимости поотрывать недовольных, и дотронулся до первой намеченной жертвы, как мой взгляд нечаянно упал на отражение в зеркале собственных глаз. Сомнение в правильности действий накрыло меня с головой.

«Что я намеревался сделать?» – спрашивал я у глаз, которые еще секунду были похожи на вспыхнувшие угли, и теперь медленно остывали, обретая прежнюю пустоту.

Сквозь многочисленные протесты я вдруг расслышал голосок, который не мог не узнать. То был голос моего старого приятеля и его одного было достаточно, чтобы меня согрело давно забытым теплом. Я вдруг осознал, насколько сильно скучал по крошечному созданию, которое некогда было смыслом моей жизни.

Нет!

Не смыслом.

Самой моей жизнью.

Вновь меня охватило желание отдать ему все без остатка.

Но отчего мне вдруг стало так тяжело на душе? Я сконцентрировал внимание на знакомом трепетании. Трепетание выражало нечто настолько неведомое и чуждое мне, что пропасть, которая уже и так образовалась между нами, теперь оказалась непреодолимой.

То было…счастье?

Но что это за счастье, сколько я не старался, не смог определить.

Только на следующий день я вдруг понял, что за непреодолимая преграда лежала между мной и пониманием этого счастья. Я ложился спать и почти заснул, как вдруг нужная мысль достигла сознания.

«А вдруг все это время причина крылась в одиночестве?» – осенило меня.

Я всегда сторонился людей. Я попытался на мгновение представить, что значит дорожить кем-то. Я попытался представить себя одним из тех, кто не знает, что значит одиночество. Но мой разум был на такое не способен…

На мгновение я забылся, а когда очнулся, то обнаружил, что вся моя подушка и рукава ночной рубашки пропитаны жидкостью. Эта жидкость следами застыла и на моих щеках. Я дотянулся языком до этого следа. «Соленый» – подумал я бесстрастно и также бесстрастно опустил почему-то тяжелую голову на подушку.

«Теперь ему не так одиноко» – подумал я с некоторым внутренним удовлетворением. «Вот бы и мне так» – услышал я впервые собственный голосок, доносящийся изнутри и провалился в сон…

***

В скором времени я обнаружил на голове ветку. Я думал, что она запуталась в волосах во время прогулки по лесу, но, попробовав ее отодрать, почувствовал такую боль, что оставил попытки. И хоть я не знал, насколько прилично показываться с веткой, растущей из головы в обществе, я решил не пропускать занятий.

Никто ничего не сказал.

Тогда я понял, что эту ветку замечаю лишь я один.

***

Я стал замечать, что все меньше похожу на человека. Когда нечаянно я цеплялся за собственное отражение в зеркалах, витринах и лужах, то обнаруживал новые признаки «одревеснивания» – так я окрестил свое состояние.

Мои волосы начали срастаться и грубеть, а затем и покрылись корой, образуя некое подобие раскидистых ветвей. Те обросли пышным слоем листьев, и я совсем перестал отличать собственную голову от кроны небольшого деревца.

Нити плюща оборачивались путами вокруг моих рук и ног. Лианы стянули запястья подобно наручникам. Острые шипы впивались в кожу и корни проникали все глубже в меня. Вода заменила кровь в моих многочисленных сосудах. Все тяжелее становится шлейф листьев, который мне приходилось таскать за собой на спине. Я почти не мог передвигаться.

Наконец и пальцы стали вытягивается в тонкие, подобные спицам веера, ветви. Если прежде я еще как-то мог носить одежду и ходить, пусть и с трудом, на работу, а затем начал принимать пациентов на дому, то теперь едва мог встать с постели – если я долго лежал, ветви, эти новые части тела, норовили пустить отростки, врасти в стены и опутать изголовье кровати.

Одно хорошо было в новом образе жизни – надобность в питании отпала. Теперь, когда мой организм почти полностью состоял из растительных клеток, я получал все необходимые вещества из воды и солнечного света. Так что для дальнейшего существования мне понадобилось только выставить кровать на середину кухни – единственное помещение, где одновременно были и кран с водой, и окно, в которое беспрепятственно проникал солнечный свет.

«Во что превратилась жизнь?» – время от времени лихорадочно вспоминал я. В такие мгновения лианы медленно стягивали мои глаза светонепроницаемым обручем. И тревожные думы почти сразу вытеснялись ленивым полудремом.

***

Я уже не вставал с кровати. Осознание конца ворвалось в мою голову последней чистой, как проточная вода, мыслью. Я знал, что не доживу до утра, но это меня не так уж и удручало.

Я превращусь в дерево.

Наконец-то моему вечному одиночеству придет конец.

Был поздний вечер. Из распахнутого настежь окна долетали теперь уже бесконечно далекие звуки: сирена скорой помощи, шум трамвая, скрип не смазанных тормозов автомобиля, гудки. Слышал я и человеческую речь, но совсем не различал слов.

А вот птичья трескотня стала для меня отрадой. Жаль день был пасмурным и унылым, и птицы напоследок не прилетели спеть прощальные гимны.

Да, я уже давно перестал быть человеком. И что с того!?

Я обвел глазами комнату. Грустные желтоватые обои, запыленные какого-то противного голубого оттенка кухонные полки, заплесневелый кусок сыра на столе, который я так и не удосужился выкинуть. Холодильник не раздражал жужжанием – после нескольких месяцев неуплаты за электричество его отключили.

Наконец, я сделал над собой усилие и повернул голову в направлении единственной фотографии людей, которые имели для меня какое-то значение. Мои родители.

Что знал я об этих людях, погибших в автокатастрофе почти год тому назад? Да и кем они приходились мне в жизни? Что меня с ними связывало, кроме того, что благодаря их краткому акту любви я появился на свет?

Зачем было им нужно напускное благородство – терпеть друг друга и притворяться любящей семьей?

Мои силы были на исходе. Последне-скользящий взгляд упал на поверхность стального шкафа, блестящую от прекратившего полчаса назад дождя. В мутном отражении я увидел себя. А точнее то, что осталось от силуэта, который некогда являлся мне в зеркале: опутавшая комнату паутина сочных молодых ветвей; листья, куда не падал взгляд; свисающие с потолка и полок лианы, ложе; которое вот уже скоро станет моим смертным одром и, наконец…

Внезапно для меня весь мир перевернулся с ног на голову.

Часто я смотрел в собственное отражение не понимая, кто я есть и зачем пришел на этот свет. Мое отражение являлось доказательством бессмысленности существования такого как я: осунувшееся лицо, торчащие ребра и глаза… О эти пустые, мертвые, безжизненные глаза! Я думал, что это естественно для такого как я – родиться, прожить жизнь в полном одиночестве, и умереть в отчуждении.

Но!

Почему тогда в моих глазах впервые блестели слезы, а на лице, несмотря на удовлетворение, сквозила такая невыносимая тоска!

Но не блеск в глазах и не тоска на лице перевернули мой мир. Нет!

Лист! Тот самый давний друг, ради которого я готов для отдать всего себя без остатка, а затем отдал жизнь. Он висел передо мной, качаясь на легком прохладном ветре. В единственном луче заходящего рыжего солнца его контур вспыхнул золотом. От моего старого приятеля исходило сияние, которое собой затмевало свет в моих очах. Я мог лишь в восхищении смотреть на существо, которое благодаря мне смогло счастливо, наполнено просуществовать и теперь светилось столь прекрасно, что мои глаза вновь наполнились слезами. Слезами счастья и слезами непоправимого горя.

Я смог расслышать его трепетание, мягкое, сочувственное, успокаивающее. Оно утешило меня в последний час. А еще…

Я уловил в нем что-то еще. Неужели?! Оно было пронизано горячей благодарностью за подаренное счастье? Бросив напоследок это благодарное трепетание, он оторвался от моего тела и исчез в окне, где небо вспыхнуло лазурью.

И тогда я прозрел.

Что было мне дело до тех бесчисленных чужих и ненужных мне созданий, паразитировавших на теле и сейчас и захвативших его целиком!

Я тоже! Тоже хотел познать, что значит быть не одиноким! Познать, что значит быть не чужим в среде себе подобных!

ЛЮБОЙ ИМЕЛ НА ЭТО ПРАВО ОТ РОЖДЕНИЯ!

Но я опоздал. Было уже поздно. От невыносимого беспорядочного гула бесчисленного множества голосов, заполонивших мой разум, я утратил остатки рассудка. И жажда жизни, появившаяся лишь за мгновение до смерти, была окончательно стерта из увядающего сознания.

Тогда путы лиан невыносимой тяжестью опустились на мои веки.

Так закончилась моя жизнь…

2.

– Я решил превратить тебя в дерево. Каким деревом ты хотел бы стать?

– Что?

Так уж вышло, что я очнулся в лесу. Этот лес мало чем напоминал ту немощную чащицу, в которую я сбегал от одиночества. Деревья здесь были такими широкими, что их стволы могли бы вместить в себя целиком небоскреб жителей. В сравнении с этими громадинами, застилающими собой небеса я казался жалкой букашкой. Так высоко, куда только мог дотянуться мой взгляд, он терялся в сочной, золотистой от света зелени. Листья образовали сплошной полупрозрачный покров, подобно куполу некого храма, сквозь который можно было нечаянно разглядеть поднебесье. Мои ноги утопали в мягком ласковом мху. И все, чего не касался взор, было залито солнцем, радостным и по-детски беспечным.

От такой безмятежности мне резко стало не по себе. Еще хуже я ощутил себя, когда обнаружил некую фигуру, которую еще минуту назад не замечал.

То был человек. Человек сидел на замшелом камне, и, запрокинув голову к зеленому небу, грелся в лучах солнца. Легкий ветерок игрался с его густыми волосами, настолько длинными, что они ниспадали к самой земле и терялись среди мха. Когда незнакомец задал мне вопрос, я был не столько удивлен самому вопросу, сколько тому, что все еще могу различать человеческую речь.

– Что думаешь?

Человек опрокинул на меня свой взор. В его кристально чистых глазах было столько доброты и сочувствия, сколько не могла вместить в себя ни одна человеческая душа. Если бы я отчетливо не различал перед собой юношу, мог бы подумать, что голос принадлежит и древнему старцу, и маленькому ребенку, и прекрасной даме. И тем не менее передо мной находился именно молодой человек.

Что я должен был говорить существу непременно более древнему и возвышенному, чем любой из известных мне людей? Я растерялся. Мне казалось, я вновь стал ребенком, прячущимся за мамину юбку. Я даже забыл, что мне всегда приходилось полагаться лишь на собственные силы.

А тем временем незнакомец пристально меня разглядывал. Его кисть плавно поднялась к подбородку и устроилась там в характерном положении размышления.

– Я думаю ты станешь замечательным кленом. – наконец решил он и, довольный выбором, закрыл глаза.

Ветер усилился. Я заметил, как заскользили по воздуху стаи листьев, оставляя после себя чудесную мелодию шепота. Листья сначала кружили в медленном танце, а затем набирая силу метнулись к своему хозяину, вокруг которого заструилось могущество. В то мгновение я понял, что еще немного и я потеряю дар речи навсегда.

– Что?! Нет! – оборвал я его на середине действа, что было, разумеется, верхом грубости, но иного способа спастись я не придумал.

Человек в ответ на мое неучтивое поведение разомкнул веки. Листья, прежде кружащиеся водоворотом за его спиной, не сдерживаемые более никакой силой, разлетелись во все стороны, а затем, описывая плавные зигзаги, опали на землю. Незнакомец с любопытством посмотрел на меня и склонил голову набок.

Наверное, стоило бы на этом остановиться, но меня понесло.

– О чем Вы?! Я не понимаю… Не хочу я превращаться ни в какое дерево!!! – выпалил я, удивившись, откуда во мне взялось столько дерзости. Тем не менее человека, видимо, наглость не задела.

– Почему же? – молвил он, прикрывая глаза, словно пытаясь представить себя на моем месте. Но не пришел ни к каким выводам. Он вновь посмотрел на меня, и в его глазах я заметил непонимание. – Не ты ли говорил, что деревья понимают тебя, а люди – нет? Не с твоих ли губ срывались слова ненависти по отношению к людям – к тем существам, в которых ты никогда не находил ни тепла, ни поддержки? Лес всегда служил тебе утешением, а мои дети дарили сочувствие, на которое были не способны сородичи. Ты мог общаться с ними столько, сколько было душе угодно. Так не хочешь навсегда стать одним из них? Тогда ты больше никогда не будешь одиноким. Тебе не придется жить среди холода человеческих сердец. Я могу помочь тебе – избавить от столь страшной участи.

Эти слова показались мне заманчивыми.

Стать деревом. Веками пребывать в состоянии покоя и умиротворения. Наслаждаться растрепанными лучами утреннего солнца и приветствовать вечернюю прохладу. Подставлять каждый из своих листиков навстречу каплям дождя, окропляющих их густой и живительной влагой, и прятать от обжигающего раскаленного пекла. Пригревать на своих ветвях сиротливых птиц, и наслаждаться их благодарной звонкой трелью. Убаюкивать на колыбели ветвей летний зной, болтать с ветром, который разносит по округе свежие новости, и обсуждать их потом с себе подобными. Жить в мире, где люди кажутся незначительными букашками, коей я всем своим существом ощущал себя в тот момент.

Если бы все непонятые и одинокие люди превратились в деревья, насколько чище стала бы наше планета?

Тогда один из осевших на землю листов вспыхнул на солнце золотистым сиянием. Мой взгляд задержался на нем дольше обычного. Что-то знакомое было в очертании его контура, в пересечении прожилок и в сочном зеленом цвете, от которого веяло свежестью и силой.

Надежда больше не быть одиноким среди людей охватила все мое существо, затрепетала на кончиках пальцев. И совсем как перед смертью меня заполнила до краев жажда жизни!

– Спасибо за предложение, но я вынужден отказаться. – сказал я, быть может преждевременно. – Я был рожден человеком и намерен отныне жить и умереть среди людей!

Владыка деревьев еще некоторое время разглядывал меня с теплой едва заметной улыбкой на губах, после чего соскользнул с камня на землю и приблизился ко мне. Одежда и волосы тянулись за ним шлейфом, меняя рельеф местности там, где касались почвы. Тень дерева, отрезала человека от прямых лучей, но по его коже продолжали бегать солнечные зайчики.

Мой старый приятель лист плавно пересёк воздух и опустился в кисть своего повелителя.

– Пусть будет по-твоему. Оставлю тебя человеком. Думаю, теперь я начинаю понимать смысл твоей просьбы. – сказал он, рассматривая лист на просвет, словно общался с ним. – Какое восхитительное создание. С твоего позволения, дарую этому существу новую жизнь.

С этими словами он превратил моего друга в вспышку света, и та вознеслась в небеса ясной птицей. Ничего подобного я прежде не видел и смотрел, затаив дыхание. Порыв ветра сдернул подкатившие к уголкам глаз слезинки.

– У тебя всегда есть возможность передумать. – обратился ко мне дух. – Если захочешь принять мое предложение, буду рад приветствовать тебя в своих владениях.

– Спасибо. – только и успел я неуклюже отблагодарить незнакомца как меня с силой потянуло ввысь, и, потеряв чувство времени и пространства, я вывалился в мир людей…

3.

– О, очнулся наконец! – услышал я скрипучий голос. Кому он мог принадлежать?

Я открыл глаза и пригляделся к знакомой трещине в штукатурке на потолке. За время моего отсутствия она не изменилась. Затем обнаружил не менее знакомую лампочку, подвешенную на довольно убогого вида проводе. А вот жужжание пищи о сковороду было в диковинку.

Я повернул раскалывающуюся голову в сторону странного звука. Передо мной стоял некто, кого я видел впервые – человек, одетый в какой-то горчичный грубо связанный свитер. На голове у него распласталась соломенная шевелюра, с которой медленно сползала желтая краска. Этот незнакомец в одной руке держал сковороду, на которой стрекотала еда, а другой то и дело хватался за зубочистку, которую сжимал в зубах.

И все-таки я ошибся, приняв человека за незнакомца.

Я его вспомнил. Мы учились в одной группе на медицинском. Не нужно было обладать особой наблюдательностью, чтобы понять – человек он беспутный и бестолковый. Парень отчислился на 3 курсе, с намерением начать все с чистого листа и достичь больших успехов в жизни. Я уже некоторое время вёл практику, а он так и остался вечным студентом.

– Меня типа из дома выставили. Теперь буду жить здесь. – поставил он меня перед фактом и пожевал кончик зубочистки. Та выпала изо рта, со звонким треском шмякнулась о кафельный пол и, медленно крутясь, закатилась под духовку.

Мы молча наблюдали, не зная, что ещё делать людям в подобной ситуации.

– Я вызвал врача, когда обнаружил тебя, лежащего полумертвым на кухне. Скажи спасибо, что модная привычка не запирать двери на ключ спасла тебе жизнь. Затем выхаживал несколько дней и за это время выгреб хлам из дома. Так что ты мне типа обязан по гроб и не станешь возражать, если я тут поживу какое-то время.

Я молча посмотрел на него. Вероятно, как и всегда мое лицо ничего не выражало.

– Вот и славно. – обрадовался он моему безмолвному согласию и выплюнул что-то вроде: «хлопочу, как какая-то баба, тьфу», но кажется без особого недовольства.

Так бывший одногруппник обосновался у меня в доме. Новый сосед не особо мешал моему существованию, и, вроде как, он даже зарекся поставить меня на ноги. Но несмотря на все его старания, все, на что я был способен, – ничком лежать на кровати и время от времени переворачиваться на другой бок. Возможно все потому, что он так и не доучился на врача?

Тем не менее три года проведенные в медицинском вузе не прошли даром. Убежденный в том, что изучил все тонкости человеческой психологии и знает все о человеческом организме, сожитель строил грандиозные теории о состоянии малоподвижности соседа. Он считал, что я не то подвержен какой-то жуткой хвори, не то пребываю в состоянии глубочайшей хандры из-за неудавшейся жизни и, так и не решив, какое из этих предположений истинное – попеременно лечил меня то от одного, то от другого.

На деле все было куда проще.

Я не мог передвигаться из-за того, что был сплошь покрыт корой и опутан ветвями, которые подобно путам, приковали тело к постели. В таком состоянии, разумеется, я не то, что встать – пошевелиться не мог! Сразу можно сделать вывод о компетентности сожителя в вопросах медицины, но я не стремился его разубедить…

***

Древесные отростки недолго просуществовали после пробуждения. Я сразу почувствовал, что жизнь в них угасла окончательно. Постепенно хватка цепких пут слабела, некогда крепкие и пышущие свежестью ветви засыхали и падали с ломаным кряхтением на пол, кора лопалась и отслаивалась, оголяя заиндевевшую кожу. Без панциря я чувствовал себя уязвимым, но и одновременно свободным от малоприятных уз. Единственно ценный мне лист обрел новую жизнь и мне незачем было держать не себе остатки чего-то инородного и абсолютно чужого.

Так что к осени я смог освободиться настолько, что уже спокойно перемещался в пределах квартиры. Я по-прежнему таскал за собой шлейф из веток и лиан и практически целиком был облеплен слоем грубоватой на ощупь листвы. Вместе с сородичами за окном листва пожелтела, пожухла и начала постепенно опадать, вызывая у меня приступы жуткой чесотки.

Сосед решил, что я завшивел, и заставил помыться средством от блох. Дважды. Хоть на упаковке была нарисована довольная жизнью собака, я все равно сделал, как он сказал. Я не стал более доволен жизнью, и чесаться не перестал, и чесался до тех пор, пока последний лист не оторвался, осыпав меня напоследок сварливым трепыханием. Но я его не понял – я разучился понимать язык листьев.

***

Сосед считал своей обязанностью уведомлять меня о том, чем я ему еще обязан.

– Ещё скажи спасибо за то, что не побрезговал вымыть холодильник. Видел бы ты ту кладезь плесени, что мне открылась за дверцей. – он театрально передернулся, имитируя отвращение. – Думал легче выбросить этот… – он махнул головой на гудящий белый шкаф, – …вместе с содержимым и купить тебе новый, чем отмывать.

Я слушал его внимательно, но почему-то не отправлял очередной подвиг в копилку неоплатного долга. Вероятно, потому что знал – при любой удобной возможности сосед съедет, и не пытался привязаться к нему.

Я не видел особой разницы между ним и листьями, которые существовали за мой счет…

***

К середине осени пол был сплошь усеян съежившимися комочками, которые еще недавно благодаря моему телу источали свежесть и силу. Теперь же они являли собой довольно жалкое зрелище – круглосуточно ныли, просились обратно и всячески давили на жалость. Я отказывался понимать их язык и лишь сгреб в кучу в конце коридора, чтобы не шаркали под ногами и так же, как вместе появились, так же вместе и ушли.

Там они полежали еще немного, засохли и исчезли в один из пасмурных однотипных дней.

Вновь я остался наедине с незнакомцем, что смотрел на меня из зеркала с полным безразличием…

***

В отличие от незнакомца в зеркале, сосед не смотрел на меня с таким откровенно-пренебрежительным безразличием. В каком-то смысле я был ему даже интересен.

Я был довольно забавным представителем человеческого рода – не только не испустил дух от его своеобразного лечения, но и смог встать на ноги. Казалось бы, сосед имел полное право собой гордиться: «Медицина!» – восклицал он, подняв палец кверху, словно хотел поведать о новой трещине в потолке. Однако, стоило мне замереть на месте, чтобы посмотреть, как отваливается очередной лист, как он с глубокофилосовским «М-да, дела…» почесывал затылок. Он так и не понял от чего, собственно говоря, лечил меня, и это ставило его в тупик.

Поначалу, как я только поднялся на ноги, сосед наблюдал за мной с опасливой настороженностью, словно боялся, что я могу вышвырнуть его на улицу как бездомную шавку. Он вообще, судя по всему, был о себе не очень высокого мнения и не стал бы противиться подобному решению.

Я по-прежнему не понимал, что бывший однокурсник делает в моей квартире, но не интересовался этим вопросом и оставил все как есть…

***

Сосед зарабатывал тем, что писал статьи в какую то газету. А я был видимо его единственным источником вдохновения. Некоторое время его статьи пользовались популярностью. Вероятно, я казался в глазах читателей чудаком. А, может, чудаком в глазах читателей казался сам автор…

***

Я оправился достаточно, чтобы пойти на работу. Коллеги поздравляли меня с выздоровлением от затяжной болезни, и, с чувством выполненного долга, спешили разойтись по делам.

Мне выделили личный кабинет с приятного персикового оттенка обоями, кушеткой со слегка потрепанной ни то голубой, ни то зеленой, ни то серой обивкой, письменным столом, стулом, раковиной, шкафом, с окном с видом на замечательную кирпичную стену, с подоконником, на котором стоял стеклянный сувенир, оставшийся от прежнего владельца и компьютером, который зависал и отказывался от дальнейшего сотрудничества, если в течение часа не слышал похвалы в свой адрес.

А еще там была дверь.

С периодичностью примерно раз в полчаса в ней исчезал пациент и тотчас же появлялся новый. Новый пациент одаривал меня вопросительным: «можно?» и, в зависимости от реакции, либо исчезал, чтобы через несколько минут повторить алгоритм, либо устремлялся к стулу. С минуту он размещался на стуле, как пристраивается на ветвях куста воробушек, и, устроившись поудобнее, направлял на меня выжидательный взор.

А далее все развивалось по одному из стандартных сценариев, которые я за продолжительную карьеру выучил наизусть.

Я был великолепным врачом. По крайней мере все без исключения так говорили. Называли меня чутким и исполнительным, хотя никогда мне не приходилось проявлять участливость в адрес безликих созданий.

Единственное, чем я выделялся среди прочих врачей, так это способностью подолгу внимательно вслушиваться в жалобы пациентов и кропотливо анализировать их речь. Мне были неведомы чувства и страхи людей, а значит я мог слушать о чужих страданиях сколько угодно и не сравнивать с собственным опытом, что неизменно завело бы в тупик. И из скупой холодной логики, и из хитросплетенных животрепещущих рассказов я мог вырвать самую суть и, отбросив хлам ненужных слов, разбираться со вполне конкретной проблемой.

За такую способность меня прозвали волшебником.

Большинство пациентов приходили не с болезнями. Были и те, кого действительно нужно было лечить, но чаще пациенты приходили ко мне с вполне четким желанием получить подтверждение несуществующего диагноза или, напротив, убедиться в его отсутствии. Получив желаемое, они рассыпались в благодарностях и, если их лица и мелькали передо мной еще несколько раз, то все равно это длилось недолго.

Другие действительно болели. Они разительно отличались от первого типа пациентов, и я старался им помочь чем мог. Я получал удовлетворение от того, что выполнял обязанности, за которые получал соизмеримую плату.

И лишь одно объединяло и больных, и здоровых – им нужен был врач.

Не я.

Не будь на мне очков и внушительного белого халата, они бы не стали просить у меня помощи. Стань я обычным человеком – они бы тотчас же потеряли интерес.

И, если бы я сказал, что еще недавно был сплошь усеян листьями и мог превратиться в дерево, любой из них счел бы это шуткой…

***

– Скажи я тебе жизни спас!? – сказал мне как-то сосед, когда в очень нетрезвом состоянии вернулся с вечеринки. В его голосе сквозили не то отчаяние, не то мольба.

– Ты спас мне жизнь. – выполнил я его просьбу и безучастно отправил в рот кусок пережаренной курицы, которую он приготовил по случаю праздника.

– То-то… – удовлетворенно шмыгнул он носом и принялся с упоением доедать остатки ужина.

Часы пробили двенадцать…

На мгновение моя рука с вилкой и нанизанным на ней куском полу обугленной пищи, зависли в воздухе.

«Знаешь, у меня на спине росли листья.» – зазвенело в голове. Я перевел взгляд с еды на дожевывающего последний кусок курицы соседа. Что будет если сказать ему это? Посмеется как тогда? Напишет по этому поводу статью? Не знаю, что это было за чувство, но оно было похоже на натянутую до предела банковскую резинку – либо лопнет, либо растянется, либо отлетит в запястье, больно щелкнув по пальцам. Либо…

Кусок курицы совершил первый в своей жизни полет и приземлился на поверхность стола. Сосед проследил за траекторией его падения с бОльшим интересом, чем следил за моим кратковременным замешательством. Потом он перевел взгляд на меня.

– Будешь?

Я отрицательно покачал головой.

– Тогда я съем. – проинформировал он меня, с третьего раза смог-таки проткнуть курицу вилкой и с удовольствием отправил себе в рот – Ты, кстати, вроде сказать что-то хотел?

Я отрицательно покачал головой.

– Ладно. – выдавил он перед тем, как отключиться. – И кстати говоря, сковородка не жилец. Придется новую покупать.

Я кивнул.

Это был один из самых продолжительных диалогов за время нашего знакомства.

***

– Ну что же. – объявил мне торжественно сосед в один из однообразных будних дней. – Приятель (прежде он никогда не называл меня этим странным словом), я конечно был не лучшим соседом, немного более положенного тратил твои сбережения, вытеснил тебя с кровати на кушетку (но ты не сказал, что возражаешь, так что и претензий не предъявляй) и распоряжался домом как собственным. Но это такие мелочи по сравнению с тем, что ты мне был должен! – на слове «был» в его взгляд пробрались хитринки. – Заметь я употребил слово был, и знаешь почему? А потому что отныне ты свободный человек! Ты отплатил мне сполна и теперь я не смею более тебя стеснять своим присутствием. Но не волнуйся. Тот-кто-некогда-спас-тебя-от-ужасной-хватки-смерти не будет жить на улице. Твой великодушный герой вновь обрёл своё счастье. Да, приятель, я возвращаюсь домой! Я возвращаюсь к жене. Я… – он задумался о чем-то своем, в глазах я разглядел невиданную прежде теплоту.

– И у тебя в жизни все непременно наладится! – воодушевленно пообещал он мне, не зная, как закончить разговор.

А затем в приступе несвойственного душевного подъема нехарактерным способом обхватил меня за плечи руками, прижал к себе и похлопал по спине.

Зачем?

Я вспомнил, что мама тоже изредка так поступала. Обхватывала меня за плечи с каким-то внутренним недоумением, будто спрашивая себя: «что она делает?». А я и подавно не мог знать ответ на этот вопрос. Мои ощущения были с ней солидарны. Я тоже не мог понять зачем ей понадобилось производить на свет столь нелепое движение. Этот жест навсегда остался для меня неуместным проявлением странных маминых обязанностей. Я не понимал, что она хотела этим сказать, как не понимал, что хотел сказать сосед сейчас…

Не понимал я и откуда взялось легкое пощипывание в глазах. Пощипывание прошло, стоило коснуться его мыслями.

Наконец бывший сосед меня отпустил и шумно выдохнул. Мое лицо как обычно ничего не выражало, а вот на его лице сияла улыбка до ушей.

– Не думай, что я тебя забуду. Непременно навещу, как буду в этих краях. Бывай! – с этими словами он закинул рюкзак на плечо, махнул на прощание рукой, и, не дождавшись ответа, исчез за дверью. Исчез таким же образом, как исчезали все пациенты – надеясь, что им больше никогда не придется возвращаться…

Еще некоторое время я стоял на месте, слушая как бывший сосед преодолевает приподнятым шагом очередной лестничный пролет. Под затихающий шум я пытался вспомнить имя человека, который просуществовал в моей квартире почти полгода.

Имя я не вспомнил, зато вспомнил зубочистку. Я отправился на кухню и заглянул под духовку. Зубочистка все еще лежала там. Я выудил ее вместе со сморщенным кусочком непонятного происхождения. Сомнительный кусок я без зазрения совести отправил в мусорное ведро, а на зубочистку уставился, не зная, что с ней делать.

Я рассеяно повертел ее в руках. Нечаянно уронил. Потерял. Пошарился по полу в ее поисках. Нашел у мусорного ведра. Вновь поднял. Вновь неуверенно уставился на заострённую к концам деревяшку. Посмотрел на мусорное ведро.

И наконец положил зубочистку рядом с портретом родителей.

Уверен, что мое лицо в тот момент ничего не выражало…

***

– Говорят, время – все равно что течение реки, а жизнь человека можно сравнить с лодкой, плывущей по этой реке. – услышал я как-то за обедом разговор молодых коллег-женщин. Вот уже год, как в моей квартире жили только я и сомнительный тип в зеркале. – Поэтичная метафора, не правда ли?

Другая согласно кивнула головой и тяжело вздохнула.

– В таком случае, наша жизнь берет начало в безмятежных водах, а к ее концу начинаются пороги. Течение с каждым годом все ускоряет движение, и времени ни на что не хватает. Не успеваешь следить, как дни сменяются неделями, а недели превращается в года. – дополнила она собеседницу и из вежливости обратилась ко мне. – Что думаете коллега?

Я ничего не думал. Такой ход мыслей я был не в силах понять. Для меня не существовало ни мятежных вод, ни порогов. Я не чувствовал ни ускорения, ни замедления темпа жизни. Для меня время текло всегда одинаково, и лодка преодолевала равное расстояние за равные промежутки времени – совсем как в задаче из учебника физики 7 класса.

Видимо моя жизнь так и застряла на уровне сложности этих задач…

Изредка я вспоминал о листьях, еще реже о соседе. И если листья я видел так же четко, как если бы они по-прежнему произрастали из спины, то силуэт соседа становился все более призрачным и размытым. В памяти не тускнела одна лишь облезающая с волос краска и замызганный свитер, а прочие подробности подмяло под себя бытовое однообразие.

Мне в общем-то не было до этого никакого дела.

И лишь иногда, вне зависимости от моего желания, глубоко в груди рождался и на полпути к свободе увядал одинокий вздох…

4.

– Ну как же так! Опять Вы без зонта под проливным дождем разгуливаете. Сами же знаете, как может быть опасна пневмония. Вот держите.

Протянула она мне зонт в надежде, что в обмен сможет заполучить в свое пользование мой локоть. И пусть речь ее была суха и пренебрежительна, глаза были до краев наполнены обожанием. Я не стал обманывать ее ожидания.

Через мгновение мы оказались под одним зонтом. В том месте, где наши плечи едва соприкасались, с моей мокрой куртки на ее сухое пальто медленно перетекал влажный след.

Она этого не замечала.

По ее руке вместе с легким трепетом заструилось счастье. Это счастье сталкивалось с непреодолимой преградой в виде складок куртки и мокрого следа и на меня не перетекало. Что же это было за счастье, которое можно было остановить несколькими слоями ткани?

Она этого не замечала.

Некоторое время мы шагали на работу в молчании.

– Вроде взрослый, а ведете себя как дитя малое. – сказала она с укоризной, едва сдерживая распирающий изнутри восторг.

С кем она разговаривала?

Я посмотрел в ее затуманенные глаза. В них помимо серости, которая отражалась от луж на асфальте, и собственного, ничего не выражающего лица я смог рассмотреть робость, неуверенность и сомнение, которые боролись с непреодолимым желанием.

На кого она смотрела?

Я улыбнулся, если так можно было назвать движение кончиков губ по параболе вверх. Почему-то этот жест, который в моем сознании служил простым проявлением вежливости, женщинами воспринимался чаще превратно. Не успела она опомниться, как непреодолимое желание вытеснило все прочие чувства и завладело моими губами.

Кого она целовала?

Когда она меня отпустила, я все еще стоял, сжимая в руке зонт, чтобы нас обоих не замочил проливной дождь. Девушка, которая любила мой локоть, вежливую улыбку и губы, залилась смущенной радостью. Видимо в то утро туманная завеса, через которую она смотрела на меня с дня нашего знакомства, из-за дождя сделалась почти непроницаемой…

Так начался самый обыкновенный день моей жизни. Ничего особенного – просто еще один день, как две капли воды похожий на все остальные.

Когда я встал по графику, умылся, позавтракал на скорую руку и вышел из дома, накинув легкую куртку, я знал, что он не будет ничем отличаться от прочих будних дней. За исключением некоторых незначительных событий, в число которых входил поцелуй студентки, временно подрабатывающей администратором в нашем отделении, я заранее знал, как он пройдет. Да и это внезапное признание не было такой уж неожиданностью. Скорее уж наоборот – я заранее вписал развязку в список предсказуемых событий.

Единственно, чего я не умел предсказывать, так это погоду и в данном вопросе всецело доверял синоптикам. Увы, они тоже, видимо, не умели, и поэтому в то утро с небес на меня обильно лилась самая типичная «переменная облачность без осадков». Мне она особого удовольствия не доставляла, но и неудобств тоже.

«Мне то да, а вот листья были бы только рады.» – думал я, стоя на красном сигнале светофора, когда в мысли вторглась рука с зонтом и едва заметно отклонила траекторию жизни от заданного направления. Отступление не привнесло ничего нового. И когда мы шли на работу под общим зонтом, а счастливая девушка то о чем-то воодушевленно чирикала, то влюбленными глазами наблюдала за моей реакцией, я мог думать лишь об одном…

– Как бы радовались листья этой влаге, струящейся с небес. – озвучил я свою самую сокровенную мысль.

Девушка, из уст которой потоками хлестали слова, недоумевающе на меня посмотрела.

– Ах точно, деревьям в эту весеннюю пору хорошо. – отмахнулась студентка, совершенно не понявшая о том, что я только что раскрыл ей главную свою тайну, и продолжала куда более интересный монолог.

Еще некоторое время я вслушивался в ее чириканье после чего со сдавленным вздохом продолжил думать о листьях. И когда вспомнил о старом друге-листе, мои губы сложились в теплую полуулыбку.

– Как ты поживаешь, старый приятель? – прошептал я.

– А, что?

– Да так, ничего, продолжай…

***

– И что, вы теперь встречаетесь? Повезло Вам. – упрекнул меня ввалившийся в кабинет, под предлогом одолжить бумагу, коллега-стажер. – Об этом уже все отделение говорит. Хотя, помнится, не так давно Вы встречались с другой. Впрочем, дело Ваше. – сделал он вид, что его нисколько не беспокоит мое «неподобающее» поведение. И постояв над душой в дверном проеме, с раздражением вышел, бросив напоследок сухое «спасибо».

Я молча проводил его взглядом и углубился в документы, которые должен был подписать. Они были для меня работой и представляли бОльшую ценность, нежели слова недовольных коллег.

***

В тот день пациентов было больше обычного. Каждые 40 минут, не успевали двери кабинета захлопнуться, как на полпути их останавливала новая рука и в проеме возникал очередной силуэт нуждающегося во врачебных услугах. Также, как и всегда, этот силуэт вежливо, но с некоторым нажимом, интересовался можно ли войти, затем следовал в кабинет и далее без зазрения совести пользовался моими врачебными навыками.

В целом работа у меня была простая: выслушивать жалобы, отсеивать лишнюю информацию и искать пути решения, да время от времени не забывать хвалить компьютер за хорошую работу. Обычно такая несложная деятельность была мне не в тягость, но сегодняшний день стал исключением.

Окон легонько касалась дробь капель воды, в полуоткрытую форточку сочился воздух, наполненный свежестью, ветер игрался шторами и время от времени по кабинету разносился монотонный шорох их ребячества. Но, по непонятной мне причине, чудесная густая серость, накрывшая город, имела обыкновение влиять на эмоциональное состояние людей не в лучшую сторону. Когда во время дождя в сердцах пациентов господствовала хандра, в кабинете застаивалась атмосфера уныния. И никакой ветер не был способен ее развеять.

Хоть я не был подвержен общим перепадам настроения и имел иммунитет к любому проявлению человеческих чувств, слушать жалобы раздраженных клиентов было утомительно. Учитывая, как их в тот день было много, не удивительно, что к концу я был пресыщен событиями, вымотан и чувствовал жуткую усталость.

Пробили часы – знак, что совсем скоро меня выпустят из бетонной коробки, чтобы я мог вернуться в другую бетонную коробку и там восстановить потраченные ресурсы путем принятия пищи и сна. В список прочих людей могло входить еще несколько пунктов, но мне обычно с лихвой хватало двух.

***

– Спасибо Вам большое, доктор. – поблагодарила меня недавняя пациентка. Надавив на ручку двери, она исчезла, оставив за собой шлейф из смеси удовлетворения и огромного нежелания идти под дождь.

«Последний. И на сегодня я свободен.» – успел подумать я, пока время зависло в пограничном состоянии. Далее из еще не успевшей захлопнуться двери донесся виноватый возглас, вслед за ним ломаная ругань, после чего я увидел руку.

Стоило этой руке появиться в поле зрения, как она уже не вызывала симпатии. Не обрадовался я и появлению ее счастливого обладателя. Он возник в проеме с наглым выражением лица, словно собирался бросить вызов всему миру и непременно одержать победу. Он шмякнулся на стул, испытывая какое-то наслаждение от того, что тот виновато скрипнул под его увесистой тушкой. В нос мне вонзился запах перегара, словно этот человек мысленно затушил о мою надгубную перегородку сигарету. Да уж, впереди меня ждал не самый простой прием.

Подавляя вздох, я посмотрел на пациента. По глазам было видно, что он только и ждет на кого бы вылить помои негатива и отвел мне роль главной жертвы. Правда он явно ошибся – я был не очень хорошей кандидатурой на роль «козла отпущения». По пустоте моего взгляда и бесстрастному выражению лица было видно какой никудышный из меня актер. Уверенность на его лице не просуществовала долго. Она капитулировала под действием моего авторитета врача и сменилась сначала смутной тревогой, а затем сдержанной деловитостью.

– Рассказывайте, что вас беспокоит. – начал я разговор и принялся слушать.

Пациент начал рассказывать. Он говорил о своих проблемах с упоением, целиком и полностью отдаваясь актерской игре. Мне не приходилось прерывать его, и я лишь изредка вставлял короткие реплики. Он настолько хорошо продумал свою роль, что уверовал в то, что написанный им сценарий является правдой. Я сразу понял, что эта хорошо вымеренная игра имеет мало общего с реальностью, и мне оставалось ждать пока не иссякнет его энтузиазм.

Пять минут, десять, пятнадцать, двадцать, двадцать пять…

Я услышал какой-то шум. Точнее не я услышал – в тот момент я добросовестно исполнял долг перед пациентом. Но что-то внутри меня натянулось до предела. Словно впервые тонкая струнка души завибрировала на одной частоте с каким-то неизвестным источником шума.

Сначала я не обратил на эту аномалию никакого внимания. Но вскоре шум перерос в настоящую какофонию, какую ни я, ни мой пациент уже не могли не замечать. На него вмешательство инородных звуков оказало действие, схожее с тем, какое оказывает красная тряпка на быка.

– Да что, черт возьми, там творится такое! – наконец нашел он на ком сорвать недовольство и разразился бурными ругательствами в адрес раздражителя.

Но я…

Я его не слышал.

Отголоски ругани казались такими далекими, как если бы я вновь разучился понимать человеческую речь.

Во мне с дикой скоростью начала разрастаться тревога. По сравнению с тем, что до сих пор я испытывал, это был практически приступ паники. Настойчивая необходимость действовать – выйти и узнать, что же так взбаламутило покой и отвлекло от работы, завладела всем моим существом.

И тогда я впервые за всю карьеру посмел прервать сеанс.

И не считаясь с интересами пациента распахнул дверь…

В коридоре творился беспорядок. Источник этого беспорядка был взят в окружение телами знакомых спин в белых халатах, поэтому я не мог его разглядеть. Наперебой до меня доносились обрывки фраз.

– Дамочка вы же понимаете, что нельзя вламываться в кабинет врача, когда у него идет прием. Проявляйте уважение.

И вторило согласное эхо голосов.

– Неслыханная невоспитанность!

– Разве можно так поступать!

– Прошу, мне срочно необходимо обследование! – пытался перекричать их чей-то настойчивый возглас.

– Тогда запишитесь на прием на завтра.

– Ну не можем мы принять Вас без предварительной записи.

– Верно. Это правило распространяется на всех! – заглушало его эхо.

– Завтра будет уже слишком поздно! – настаивал на своем отчаявшийся голос.

Кажется, обе стороны не понимали, что говорят на абсолютно разных языках.

Я моментально растерял интерес к происходящему и лишь безучастно наблюдал, как врачебный состав почти всем поликлиническим отделением пытался образумить какую-то неуравновешенную. С первого взгляда можно было подумать, что у нее случился нервный припадок. Ничего необычного. Как всегда, шум из ничего.

Наконец, в разговор вступил голос, обладающий особым авторитетом. Коллеги расступились перед ним в почтительном молчании

– Девушка, успокойтесь пожалуйста. – молвил голос и низкочастотные вибрации вводили в коллективный транс. Раскаленная атмосфера рассеялась, не успел он закончить фразу. – Вы ведь сами прекрасно осознаете, что с точки зрения здравого смысла, то, о чем Вы говорите, не может быть. Ради Вашего же блага, сделайте глубокий вдох и придите в себя. Давайте я помогу Вам мыслить логично.

Я не мог похвастаться умением смотреть сквозь чужие спины, но в тот момент я отчетливо видел, как авторитетный голос осторожно взял руку неуравновешенной, накрыл ее кисть своей ладонью и посмотрел ей в глаза долгим немигающим взглядом.

– Вы ведь понимаете, что проблема, о которой Вы говорите, не существует в действительности. Она существует исключительно в Вашей голове. – убеждал он ее. – Я понимаю, что в таком состоянии Вам сложно внимать голосу здравого рассудка, но постарайтесь хотя бы прислушаться к моим словам и словам моих коллег. Все они профессионалы своего дела, которые отдали жизнь на служение медицине. И сейчас они готовы подтвердить, что никогда еще человечество не сталкивалось с подобной болезнью. – согласное одобрение прошлось по ряду белых халатов. – Вам нечего бояться.

Вслед за животрепещущей речью авторитетного голоса, прочие голоса принялись обрушивать на голову несчастной девушки шквал доказательств его неоспоримой правоты. Своим несомненным численным превосходством они смели уверенность с ее лица. Под коллективным давлением неизвестная начала ощущать вину за свое неблагоразумное поведение – за то, что посмела отвлечь от столь важных дел тех, кого назвали «профессионалами, отдавшими жизнь на служение медицине» и капитулировала. Заметив это, белые халаты с облегчением выдохнули.

Но, нет, она вовсе не поменяла свою точку зрения! Она просто осознала, что все вокруг говорят с ней на разных языках.

Какой был смысл ломиться в закрытые двери, зная, что их никто не отворит?

Ее плечи опустились, уверенность на лице померкла и лишь поджатые от беспомощности губы свидетельствовали о непокорности, что продолжала сражаться в ней. В опущенных глазах же отразились покорность и тяжелое смирение.

– Хорошо. – сдалась она и тем самым расположила к себе бывших оппонентов. Белые спины халатов восторжествовали и под действием всеобщего ликования начали проявлять к бывшей неуравновешенной необычайное сострадание.

– Все наладится, вот увидите!

– Все непременно у Вас будет хорошо. Мы сделаем все необходимое, чтобы вылечить Вас.

– Вам помогут. – подбадривало ее эхо голосов.

И среди этого эха отчетливо слышался авторитетный голос

– Вам нужна помощь специалиста, и мы готовы ее оказать, но для этого Вам необходимо соблюсти несложные правила.

– Да, да! Давайте я помогу Вам записаться на прием! – перехватила инициативу студентка, которая утром одолжила мне зонт. Она заметила мое присутствие, и оно отозвалось в ее глазах особым блеском энтузиазма.

– Благодарю. – поблагодарила голоса неизвестная за проявленное милосердие.

И затем, сопровождаемая конвоем белых халатов направилась к выходу.

Я наблюдал за тем, как ее уводили, с полным безразличием. С таким же безразличием я смотрел на ее хрупкую, но совсем ничем не примечательную фигуру, на то, как тяжело и мучительно скатывалась одинокая слеза по ее щеке. В одной этой слезе было заключено боли, вероятно, больше, чем я испытал за всю свою жизнь. Но и понимание этого отзывалось в моей душе одним лишь безразличием. Еще один силуэт, принадлежащий самый обычной пациентке, которую я видел в первый и последний раз…

Как раз в тот момент, когда я с безразличием пришел к такому выводу, процессия поравнялась со мной. Неизвестная подняла опущенный взор, и взор этот упал на меня – на мое ничего не выражающие лицо и полную безучастность в глазах. Но именно эта безучастность, видимо, и привлекла внимание незнакомки. При виде нового, прежде не задействованного в трагедии лица, на мгновении ее облик тронул крошечный отголосок надежды.

Тогда жизнь, так быстро ее оставляющая, внезапно озарилась в глазах золотым блеском, и неизвестная решилась на последний отчаянный поступок. Она смогла вырваться из-под стражи белых халатов и, устремившись ко мне, вцепилась мертвой хваткой в полы моего халата.

И равнодушная мысль шевельнулась в моей голове: «Если бы ее попытались сейчас отодрать от халата, получилось бы?…»

И, внезапно, та же равнодушная мысль пронзила меня насквозь и разом прокатившись по 100000 километров сосудов, умещающихся во мне, взывала короткое замыкание во всем теле.

«Нет не получилось бы!»

Но откуда такие выводы?

Что-то знакомое было в этой цепкой отчаянной хватке! Но что? Ведь никто и никогда прежде не цеплялся за меня с такой настойчивой мольбой…

Постойте!

Вялое воспоминание, которое изредка отдавалось во мне легкой болью, внезапно взорвалось ослепительной золотой вспышкой и, как тогда, меня парализовало с ног до головы: «Совсем как тогда… значит она цепляется за меня потому… потому что хочет жить!»

– Доктор я обрастаю листьями, что мне делать?! – именно с этими словами ворвалась она в мою жизнь.

На мир с новой силой обрушился беспорядок. Из кабинета доносилась ругать пациента, из коридора – убеждения врачей. Казалось все вокруг разом посходили с ума… а я мог лишь смотреть в ее глаза, которые так отчетливо вопили: «помогите!», и в которых я так отчётливо видел собственную мольбу. Вокруг суета, шум и безумие, а я стою, как заворожённый смотрю в глаза незнакомки, которая просила меня ей помочь. А все прочее разом перестало иметь какое-либо значение.

Очнулся я внезапно – это неизвестную насильно оторвали от моего халата и повели к выходу. В тот момент я все еще пребывал в ступоре, в состоянии болезненного паралича и не смог вымолвить не слова.

А тем временем ее уводили.

Ее уводили…

Уводили…

Уводили?

Ее уводили.

Куда?

Куда ее уводили?

Ее уводили!

ЕЕ УВОДИЛИ!!! …

Тревога, натянутая до предела, лопнула, и посыпались осколки зеркал, в которых я видел одно лишь собственное отражение – отражение незнакомца с пустым взглядом и ничего не выражающим лицом. Послышался звон. Осколки градом осыпали мою голову и вонзились болью в каждую клеточку тела, но то была не знакомая мне боль. Не физическая боль. А когда я открыл глаза, то вместо зеркал и паутины ветвей, опутывающих стены, увидел то, что прежде было мне недоступно…

Ее уводили!

Обуреваемый несвойственным мне импульсом я отпустил двери, которые тотчас же захлопнулись, навсегда оставив моих пациентов по ту сторону кабинета. Я выбежал в коридор и крикнул вдогонку.

– Я осмотрю ее сегодня! Запишите на прием!

И помню, как слегка повернулась ее шея, и с каким-то удивлением качнулись волосы, словно неизвестная не поверила, что ее слова были кем-то услышаны. Мне вдруг стало тепло. Тепло, как не было никогда прежде! Это тепло медленно разливалось по всем моим многочисленным сосудам, и окутало с ног до головы легким трепетанием. Я был кому-то нужен?

Да, я был нужен всем пациентам, но я был нужен им лишь как доктор. У них была одна цель – вылечиться от недуга, причём чаще воображаемого. Кому-то хватало лишь того, что я подтверждал их несуществующий диагноз, для того чтобы, тыкать им во всех неверующих и сразу полностью излечиться от болезни.

Но ей.

Ей был нужен не доктор – ей был нужен человек.

Человек столь же одинокий, как и она сама. Человек столь же чуждый этому миру – непонятый и отвергнутый всеми!

***

Что он говорил? Почему я должен был его выслушивать? До конца приема оставалось всего пять минут. Пять минут, которые превратились сначала в десять, потом в час, потом вылились в года, а затем затерялись в бесконечности.

Пациент никак не желал отпускать меня и продолжал с садистским наслаждением пытать своим присутствием. Пока он вещал о своих проблемах, за окном в ускоренном темпе сменялись времена года: расцветала сирень, зеленели и грубели молодые листья, желтели и осыпались, оставляя после себя пустоту, которую впоследствии заметала белая пурга, таял снег, и вновь на деревьях робко проклевывались первые зеленые ростки. Пока пациент говорил, моя жизнь подошла к своему логическому завершению – я успел постареть и умереть, а затем заново родиться, вырасти, вновь постареть и вновь умереть, а затем родиться в третий раз, в четвертый, пятый… Казалось этим перерождениям не будет конца, когда, наконец, стрелка часов лениво и нехотя, словно сама наслаждалась моими муками, перевалила за цифру 6.

Один только компьютер проявлял ко мне невиданное сочувствие и работал без всяких претензий. А может он просто пребывал в состоянии шока от моего состояния и в изумлении забыл покапризничать.

Наконец, пытка кончилась. Принтер выплюнул бумагу с напечатанным рецептом, и я вручил ее мучителю, в надежде, наконец, отделаться от его нежелательного присутствия. Тот еще некоторое время с дотошностью расследователя, изобличающего преступника, изучал буквы, чернеющие на белом фоне. Наконец его лицо засветилось победным торжеством. Он пренебрежительно припечатал рецепт к столу.

– Что Вы за врач такой? Совсем ослепли? Или может у Вас случилось помутнение мозгов? Не написали диагноз и думаете, что Вам это с рук сойдет. – швырнул он мне в лицо змеиный бас.

Мое бесстрастное лицо не заинтересовало змей. Кривым, чтобы невозможно было разобрать буквы, почерком я вывел: «Неуверенность в себе. Самоутверждение за счет принижения окружающих»

С раздосадованным лицом он покинул кабинет. Это был первый и последний раз за мою карьеру, когда пациент оказался недоволен приемом… ведь несмотря на свою безоговорочную победу, он не смог признать меня побежденным.

***

Она ждала меня на кушетке, легонько поеживаясь от сквозняка, с накинутой на одно плечо курткой. Стоило девушке меня заметить, как в ее поникший взгляд проник лучик света. Она застыла, неуверенно, чувствуя огромное неудобство от собственного присутствия и от того, что посмела нарушить покой целого поликлинического отдела.

А я не знал, что сказать, чтобы развеять ее чувства. Да пусть не одно отделение – всю больницу бы на уши поставила, я был бы только счастлив. Дыхание было сбивчивым и вырывалось из легких неровно – это называется одышкой и является симптомом целого ряда заболеваний, а сердце потеряло свой четкий ритм и ускорилось – это уже аритмия. Но что мне было дело до собственного здоровья в то мгновение, когда я чувствовал себя беспомощным оттого, что не мог подобрать нужных слов! Я хотел подойти и поблагодарить ее за то, что нарушила покой целого отделения лишь… лишь бы отыскать меня и попросить о помощи.

О разве во всех языках мира найдутся слова, способные выразить захлестнувшее меня чувство!

И пусть грудь разрывалась от прекрасных оборотов речи, с уст слетело сухое односложное: «пройдемте в кабинет».

– Да, конечно. – молниеносно сорвалась она с места, и на лице ее отразилось раскаяние. – Благодарю за то, что согласились меня принять. Извините, что посмела задержать Вас.

Как больно сжалось все внутри от виновато-официальной интонацией, с которой она произнесла эту фразу. Еще никогда не чувствовал я себя столь жалким и беспомощным, как в это страшное мгновение. Казалось, подо мной развернулась пропасть, ведущая прямиком в ад.

– Пустяки. – скрыл я пустословием и непринуждённой улыбкой досаду от собственной черствости.

Она опустила взгляд в пол.

В сравнении с тем, что я испытал в то мгновение, и поездка в ад казалась приятным времяпрепровождением.

***

Ее шаги виновато шуршали в нескольких метрах позади моей сгорбленной спины. За сегодняшний день я уже несколько раз успел постареть, но только сейчас понял, что это значит на самом деле. Что говорить? Что делать? Как все исправить, починить? Как вернуть время вспять, чтобы на этот сказать совсем иные слова, пропитавшие мое существо?! Я шел, не разбирая пути, а взор заволокло прогорклое чувство отчаяния. И вскоре беспросветная тьма опустилась на мои веки, как некогда опустился на них тяжелый обруч ветвей. Я был в одном шаге от смерти…

– Осторожно!

Чей-то внезапный оклик сильной хваткой вытащил меня из могилы…

И вслед за этим я впечатался лицом в дверь.

Из глаз полетели искры.

– Господи, Вы в порядке? – трепещущий голос Неизвестной вернул меня в сознание. – Живы? Не ранены?

Она стояла совсем рядом, и ее прежде бледное лицо стало почти белым. Девушка одной рукой прикрыла лицо, заслонив от себя чужую боль, но другая ее рука неуверенно дрогнула в моем направлении.

И ничто не помешало мне это увидеть. Отчаяние разбилось о дверь.

– Нет, что Вы! – отозвался я на зов ее руки. – Только что я, кажется, напротив, излечился.

Уверен, в тот момент мое лицо заискрилось, как после пережитой опасности. Незнакомка возвела на меня недоумевающий взгляд.

С минуту мы стояли, не зная, что людям делать в такой ситуации. Она первая прервала ведущую в никуда тишину.

– Изличились от рассеянности? – высказала она неловкое предположение и приготовилась услышать насмешку.

– Очень может быть. – улыбнулся я. Впервые не из вежливости.

В ее недоверчивые глаза прокрались первые смешинки.

***

В кабинет через распахнутое настежь окно, минуя кирпичную стену, проникли хрупкие солнечные лучи. Они расхрабрились, быстро освоились и, набедокурив со стеклянным сувениром, рассыпались по стенам и потолку. Один из них уютно устроился на ресницах незнакомки, и она не стала его прогонять. На ее лицо вернулась решимость, которая по-прежнему сочеталась с недоверием.

– Рассказывайте, что Вас беспокоит. – заполнив медицинскую карту, с удовольствием оторвался я от компьютера.

– Видите ли, доктор, я обрастаю листьями. Если что-то не предпринять к утру, то я покроюсь ими целиком и тогда…

– Тогда Ваша жизнь оборвется.

Лицо незнакомки приобрело оттенок удивления и смягчилось.

Я не думал шутить. Более того, я воспринял ее слова серьезно, на что она не смела и надеяться.

– Д-да. – все еще пребывая в смятении, кивнула она и перевела взгляд на воробушка, что отряхивал пёрышки на подоконнике.

– И когда Вы это обнаружили? С чего все началось?

– В смысле… когда… на мне… начали расти листья? – спросила она осторожно, словно шла по зыбкой почве и, прежде чем ступить, проверяла ее на устойчивость. Так она спрашивала можно ли на меня положиться? Тот ли я человек, которому она может доверить свою тайну?

Я утвердительно кивнул головой. Лучик света с ее ресниц перебежал на щеку и там расслабленно задремал. Неизвестная облокотилась на спинку стула и отложила куртку в сторону.

– Это со мной происходит уже давно. – начала она, прорезав взглядом пелену времени. – Но раньше все было совсем по-другому. Когда-то на мне расцветали цветы.

Время покрылось рябью, и я увидел ее ребёнком, косы которого оплетали голубые соцветия незабудок.

– Я тогда, кажется, была близка с природой: любила ходить босиком по росистой траве, любила как трава щекотала ступни, как почва мягко принимала поступь и в знойный день одаривала приятной прохладой. Тогда же я заметила, что мои шаги, оставленные в эти счастливые мгновения общения с землей, покрывались цветами. То не были роскошные розы или благородные лилии, то были скромные полевые цветы: ромашки, лютики, васильки. И незабудки.

Я смотрел на девочку, которой было не ведомо, что значит печаль, которая умела только любить и радоваться жизни. У нее была счастливая семья – горячо любящий отец и нежная заботливая мать. Но они были взрослыми, а взрослые редко замечают то, что открыто взору детей. Не заметили они и цветов, которые им так настойчиво пыталась показать маленькая девочка, а стоило ей поведать о своем маленьком счастье – решили, что это игра. Тогда девочка еще не столкнулась с непониманием – она выращивала цветы и дарила ее родным людям, а вместе с ним приносила в дом и счастье. Большего ей было не нужно. Родители любили цветы, которые любимая дочь вручала с счастливым лицом, но не догадывались, что расцветали они благодаря ей одной.

Но девочка росла. Она становилась старше и перешла черту, когда игра может оправдать любые чудачества. Детство осталось позади, и позади осталось счастье. Цветы, которые она так заботливо выращивала, а затем вручала родителям перестали быть для них чем-то ценным. «Ты уже не ребенок. Пора бы уже стать более серьезной и не тащить в дом сорняки» – говорили они, со вздохом принимая растрепанный букетик ромашек. Им было невдомек как больно в такие мгновения становилось той, кто с трепетом взращивал частички счастья, которые теперь стали не более чем «сорняками». Но ведь эти цветы до сих пор были неразрывной ее частью. Получается она и сама стала «сорняком»?

– Ну что ты, милая. Я же не о тебе, а о тех растениях, которые ты приносишь. – говорила мама и ласково обнимала дочь за плечи. – Ты ведь нарываешь их в поле, верно я говорю?

– Но это не правда! Я всегда Вам говорила, что они растут там, где я касалась ногами земли!

Мамин взгляд покрывался тучами.

Однажды руки матери, вместо того чтобы ласково лечь на плечи девочки, впились в них пальцами и хорошенько встряхнули.

– Хватит с меня твоих выдумок! Ты уже не ребенок и сама прекрасно понимаешь, что такого быть не может! Прекрати говорить эти странные вещи, ты меня пугаешь! Как же меня достали эти игры!

Я видел, как впервые глаза девочки округлились, как задрожали ее пальчики, как в потрясении от произошедшего, она забывала дышать и глотала воздух через раз. Я видел, как страшное выражение на лице матери сменилось испугом от собственной резкости и растерянностью. Видел, как отпустила она хватку побелевших до цвета кости пальцев и испуганно застыла. И как тогда в глаза девочки впервые прокралось недоверие. А затем вылилось из нее потоком рыданий.

– Но я говорю правду! – крикнула она в сердцах и, отвернувшись от матери, выбежала из дома обливаясь горячими слезами.

Девочка излила свое горе земле, а та выслушала ее и утешила, на что не были способны человеческие души. Девочка, в волосах которой выросли незабудки, долго лежала в поле и боль медленно уходила, оставляя после себя пустоту.

Вернулась девочка уже затемно со страхом во взгляде. Она долго смотрела на дом издалека, не зная, что ждет ее за порогом. Отругают? Одно воспоминание о перекошенном от гнева лице матери заставляло ее сердце падать в зияющую пустоту, а пальцы леденели, и она прятала их в рукава холодной куртки. Когда же голод и страх перед темнотой заставили девочку вернуться домой, на пороге ее ждали вовсе не гнев и наказание, а перепуганные заплаканные глаза мамы, ее теплые ласковые объятья и слезы раскаяния.

Любовь и тепло наполнили их обеих до краев, и девочка поклялась более никогда не разрушать этот покой «сорняками», которые она в тот день почти возненавидела. Тогда, казалось, все вновь стало как прежде. Но нить между матерью и дочерью была уже порвана.

– Тогда я решила, что единственно правильным решением будет отныне скрывать свою особенность от всех, и жизнь раскололась на две части: в одной была семья, в другой – ценные лишь мне одной цветы. Бремя выбора легло на меня тяжелым грузом. Я так и не смогла определиться, что дороже душе, и сердце сдавила вина перед родителями, для которых в нем оставалось все меньше места. И однажды я сорвалась. Отныне для меня казалось единственно верным выходом покаяться, явить миру правду о себе, но мне, конечно же, не поверили. Это непонимание легло между нами пропастью, которая ширилась и разрасталась, и все чаще я ссорилась с родителями в попытке доказать свою правоту. Даже понимая, что у меня нет шансов переубедить их, я продолжала упрямо стоять на своем, чем раздражала всех и больше всего себя. Как я злилась на родителей, так злилась и на цветы, которые, сколько я их ни упрашивала, не хотели расти в присутствии посторонних. Я чувствовала себя преданной, всеми покинутой и бесконечно одинокой. И, скрываясь ото всех, я вырастила на голове шапку незабудок, чтобы не слышать голоса.

С последней фразой неизвестная стряхнула с себя пески времени и задернула завесу в прошлое. Лучик солнца исчез с ее щеки и затрепетал в волосах – она его не видела.

– Конечно, родители были ни в чем не виноваты. Как ни старайся, мир чужими глазами не увидишь и обвинять родителей в непонимании было бесконечно глупо с моей стороны. Я знала это, и все равно продолжала обижаться и обвинять всех в своих страданиях… ведь разучилась видеть что либо, помимо самой себя. В людях, которые меня безвозмездно любили, я видела упрек себе. Глядя на них, я вспоминала о собственной никчемности, о том, какой непутевой дочерью была и со временем стала видеть в них мемориал разочарованию в самой себе.

С губ неизвестной сорвался тяжелый вздох. На ее глаза навернулась боль воспоминаний и груз вины и обид, которые она так и не смогла отпустить до конца.

«А я смог?» – мелькнуло в мыслях, прежде чем меня вновь затянуло в историю.

– Понятное дело все прошло, когда я стала старше и начала жить самостоятельно. С родителями мы помирились, но все же, даже сейчас я не могу избавиться от боли, которую причиняют мне потухшие воспоминания тех далеких дней. Все могло сложиться иначе, не будь я зациклена на цветах.

Неизвестная внезапно прервала свой рассказ и вспомнила о моем существовании. Она нервно поежилась, но поняв, что я по-прежнему отношусь к ее словам спокойно и внимательно, продолжила.

– Но это не важно. Я должна была начать рассказ с другого момента, имеющего непосредственное отношение к нынешней проблеме. Это началось, когда я училась в университете и одновременно подрабатывала в цветочном магазине. На собственные сорняки я перестала обращать внимание и почти сама поверила, что те были лишь плодом воспаленного воображения. Но однажды я заметила в толпе лицо. Лицо неосознанно похитило мои мысли, и я поняла, что все остальное перестало иметь для меня значение в этом мире.

Время от времени лицо лучилось у витрины и изредка заходило в магазин, принося за собой солнце и свежесть весеннего дня. Тогда я с удивлением заметила, что цветы, распускающиеся от моей поступи, изменились. То были уже не робкие незабудки. Скромные полевые цветочки превращались в ростки тюльпанов. Когда я впервые их увидела у меня от перехватило дыхание, и я поняла, что хочу, чтобы и лицо почувствовало тоже самое, глядя на них. Осторожно, словно драгоценность, я выкопала хрупкие луковицы, пересадила их и принялась бережно взращивать. Когда же распустились нежные бутоны, я принесла цветы в магазин и выставила на витрину.

А лицо все не появлялось.

Каждый день я ждала его появления, как ждут свежести дождя изнуренные затяжной засухой деревья. А лицо все не появлялось. И тогда я разучилась контролировать свой дар.

Пестреющее-огненные розы обильно распускались вслед за моими шагами, и вскоре их сила начала меня пугать. Стоило мне пройтись по дороге, как через несколько секунд многочисленные соцветия разрывали асфальт и выползали из-под земли, захватывая фонарные столбы и оплетая стены домов. Они преследовали меня, куда бы я не пошла, и стоило остановиться, как опутывали лодыжки и впивались острыми шипами в кожу. Я не могла более долго оставаться на одном месте, в противном случае и сама бы обернулась кустом алеющих роз. О тюльпанах я более не вспоминала. Не вспоминала я и о лице, напрочь позабыв, как оно выглядит, и что на самом деле значит для меня. Его изначально лучистое тихое тепло обернулось в моей голове алеющим пожаром, с которым я не могла справиться. Шипы вонзались в ноги, все глубже и глубже прорастая в меня, и корни роз стерли память о тихой радости и заполонили мысли новым образом, не имеющим ничего общего с реальностью.

Но вот лицо вновь появилось перед витриной, осветив появление ласковым теплом. Пожар, отравлено пульсирующий по моим венам, внезапно улетучился, и розы испуганно заползли обратно под кожу земли. Еще мгновение лицо стояло перед витриной, после чего открыло дверь, зазвенев колокольчиком и протянуто вслед за собой шлейф, сотканный из солнечных лучей и свежего дождя.

– Здравствуйте. – вежливо сняло оно промокшую насквозь шляпу. – Ну и погодка.

Я могла лишь беспомощно молчать, и мой голос вступил в диалог за меня.

– Добрый день, хотите что-то приобрести?

– Да, хочу сделать подарок жене ко дню свадьбы. Можете что-то посоветовать?

Я могла лишь беспомощно молчать, а голос продолжил диалог за меня.

– У нас есть замечательные розы, только вчера поставили. Или, например, хризантемы, лилии…

– Благодарю, но столь роскошный подарок не по душе ни мне, ни моей жене. Я хотел бы напомнить ей о днях нашей первой встречи. Нет ли чего-нибудь более скромного и искреннего. Скажем, как насчет тюльпанов?

Тюльпаны? В середине лета? Мой голос застыл в глубокой растерянности. И тогда за него тихо и робко ответила душа.

– А…Да, есть, но боюсь они Вам могут не понравиться.

Лицо дало мне понять, что не может увидеть мои слова, так как их вижу я. И из закутка, с дальней полки, я вынула давно забытые и покинутые мной цветы, которые распустились нежными, как отголосок безмятежной тишины, бутонами.

Лицо протянуло к ним руку и осторожно дотронулось до лепестков. Как будто кто-то впервые коснулся моей души, пусть и на короткое мгновение.

– Какие замечательные цветы, как раз то, что мне нужно.

– Правда? – отозвалась робко душа, как будто не верила, что эти слова могут быть обращены к ней.

– Я возьму их. – улыбнулось лицо, и по душе разлилось неизвестное тепло, которое омыло кровь проточной водой, и убрало огонь яда.

Аккуратно, чтобы не поранить весеннюю хрупкость, я сорвала цветы, нежно обернула их, невесомой как фата, бумагой и трепетно вручила лицу, которое теперь лучилось радостно улыбкой.

– Мне очень нравятся. Думаю, жена будет в восторге. – поблагодарило лицо и исчезло в двери, оставив на прощание тонкий звон колокольчика и тихие перешептывания прикосновений дождя на витрине.

– Надеюсь… – прошептала я, смахнув с щеки одиноко катящуюся слезу.

Впоследствии я видела лицо лишь однажды. Оно проходило мимо витрины и, отыскав меня взглядом, приподняло шляпу, как бы говоря: «Спасибо за цветы. Жена осталась очень довольна! Прощайте, счастья Вам!». И исчезло. На этот раз навсегда

Это был единственный раз, когда кому -то пришлись по душе мои цветы. После этого случая, окрыленная, я принялась выращивать их для людей и выставляла в витрине, в надежде, что найдется кто-то еще, кому они понравятся, но никто их не брал. Одни их называли странными, другие говорили: «эти цветы скучные, пожалуйста, посоветуйте что-то другое». Так, выращенные с трепетом и любовью соцветия увядали и опадали, устилая засохшими лепестками пол магазина. Когда же половицы скрылись за покрывалом сухоцвета, я оставила работу и, закончив обучение, переехала, в надежде на новую жизнь.

С тех пор я утратила свой дар, и цветы более никогда не росли из-под моих шагов…

Сейчас неизвестная и сама напоминала почти увядший цветок – цветок, который так хотел жить, так хотел тянуться к свету, но не смог отыскать его источник и рос в одинокой глухой тишине.

Как рос я, в пустой комнате, оплетенной паутиной ветвей, в окружении зеркал, в которых отражался единственный силуэт, больше напоминающий безжизненную и пустую оболочку. И вот сейчас я смотрел на луч, растекшийся легким сиянием по ее ниспадающим, чуть растрепанным волосам. И неожиданно заметил запутавшийся в них зеленый лист. Я протянул к нему руку, и дотронувшись невесомым прикосновением к ее пряди вынул, положив на свою ладонь.

– А когда на Вас начали расти листья?

– Так Вы их все-таки видите! – потрясено воскликнула незнакомка, и изменилась в лице. Как тогда, отбиваясь от толпы белых халатов, она уверенно и твердо на меня посмотрела, а вслед за этим вместе с потоком слов обрушила на меня жажду жизни. – В таком случае помогите! Вы же врач! Сделайте что-нибудь, пока не стало слишком поздно! Совсем недавно я обнаружила на спине лист, а через неделю появился еще один, а затем и еще один. Я поначалу не обратила на них особо внимания, но с каждым днем их становится все больше и больше. Еще немного и они придавят меня к земле тяжестью! – полу истерически кричала она, и вцепилась руками в волосы. – Я не смогу передвигаться, а значит и пить, и есть тоже! И тогда я умру от голода или жажды и даже не смогу позвать на помощь!… что, почему Вы смеетесь? – опешила она и голос ее дрогнул, готовый в любой момент сорваться в слезы от обманутых ожиданий и предательства с моей стороны.

Я действительно прятал в кулак смешинки, срывающиеся с уст, но вызваны они были вовсе не ее словами, а невероятной легкостью, которую я почувствовал, находясь рядом с этой девушкой.

– Не бойтесь! – развеял я ее страхи. – Я вовсе не хочу оскорбить Ваши чувства. Напротив, я как никто другой понимаю их, ведь сам совсем недавно прошел через то же самое.

– То есть… – она слегка приподнялась со стула, словно впервые увидела лучик, который так долго искала.

– Да, я тоже некогда был сплошь покрыт листьями и вижу, что у Вас еще далеко не критическая стадия. Прежде чем наступит момент, когда Вы не сможете передвигаться, Ваше тело сплошь покроет слой грубой коры, вырастут ветви и лианы. Но и даже тогда еще не наступит критическая стадия. К тому же никто не отменял фотосинтез. Так что от голода Вы в любом случае не умрете.

– Правда?

Я кивнул головой, и девушка опустилась на стул со вздохом облегчения. Ее глаза сбрызнули слезы радости.

– Так значит это пройдет?

– Если Вы сами этого захотите.

– Да, непременно!

– Вы правильно поступили, что не стали тянуть с этим и обратились ко мне. Если хотите я могу осмотреть Вас и посмотреть, что могу сделать.

– Да, спасибо.

***

Она сняла футболку, высвободив изгиб спины и отодвинула волосы. Ее кожа была скрыта под слоем грубой зеленой листвы, огрызающееся на мои прикосновения. Я попытался выдернуть лист, но тот обжег мои пальцы, как крапива.

– Ну что? – в ее голосе сквозило тревожное нетерпение, как у всех пациентов в преддверие диагноза.

– Все не так плохо. Если хотите я могу оборвать листья. – предложил я.

– А Вы можете? – выпалила она удивленно. – А так можно?

– Конечно можно. – в подтверждение своих слов, я схватил особо назойливого представителя зеленых жителей и с силой извлек его из спины. На коже образовалась красная точка рубца. Я протянул лист неизвестной, а она посмотрела на него со смесью недоумения и облегчения. – Как видите могу.

– Тогда обрывайте. – сказала, как отрезала она. – Больно и неприятно, конечно, но потерпеть я готова.

– Но позвольте спросить, нет ли среди этих листьев того, что был бы дорог вашему сердцу?

Незнакомка обернулась через плечо, посмотрев на меня вопросительно. Мне кажется, в то мгновение в моем взгляде она прочла историю моей жизни, увидела и золотое сияние листа, и сморщенные комочки непрошенных гостей на полу, и поняла мои чувства. Я впервые так близко увидел ее кристально чистые и ясные глаза, в которых плескалась решительность. Уголки ее губ скользнули в несколько печальную и одновременно теплую улыбку.

– Эти листья никогда не смогут стать мне сколько-либо ценными. Поэтому я думаю лучше избавиться от них прежде, чем они захватят мое тело. Прошу Вас – оборвите их все.

Она отвернулась, а я принялся обрывать листья один за другим и те осыпались на пол. Листья не хотели оставлять нахлебное место и больно жглись, но я не замечал боли и только осторожно обрабатывал ранки на спине незнакомки антисептической мазью.

Через десять минут на спине незнакомки остался лишь узор красных точек, чем-то напоминающий звездное небо. Я легонько коснулся его пальцем и вернулся за компьютерный стол, размышляя, заметила ли она мое невесомое прикосновение. Девушка не разрешила моих догадок. Она поблагодарила меня и накинула на плечи футболку. Я видел, что ранки причиняют незнакомке боль, но на душе ей стало легче. Она села на стул и долгим взглядом смотрела, как играют на кирпичной стене за окном лучи солнца. Ее лицо было немного печальным, но глаза искрились светом, который она видела.

Через несколько минут я вручил девушке лист с рецептом, и она убрала его в сумку и поднялась с места, приготовившись покинуть кабинет. Нехотя покинуть кабинет. И вовсе не потому, что за окном шел дождь.

– Позвольте проводить Вас.

– Спасибо. – неуклюже поблагодарила она меня, когда мы дошли до конца коридора. Несколько мгновений мы смотрела друг на друга, общаясь без слов. Наконец она развернулась и, не сказав ни слова, исчезла за углом, оставив после себя след из света.

Еще несколько мгновений я смотрел на то, как он тает, оставляя после себя наполненную пустоту. После чего развернулся и направился в темноту кабинета.

– Постойте! – вновь раздался голос и вытащил меня не свет.

Я обернулся. Она стояла в конце коридора, сжимая в руках ручку сумки, с накинутой на одно плечо курткой. Я слышал неровное биение ее сердца, даже находясь на другом конце коридора. Некоторое время мы молчали. Наконец она выпалила, как тогда, когда ее преисполнила жажда жизни.

– Я еще вернусь. Вернусь чтобы отблагодарить Вас за оказанную помощь… и увидеть вновь… Можно?

Не помню, что выражало в тот момент мое лицо. Думаю, нечто совершенно противоположное безразличию и равнодушию.

– Да! Я тоже должен спросить Вас кое о чем. – крикнул я в ответ.

Девушка была несколько удивлена и растеряна, но глаза ее засветились вновь.

– Хорошо. Тогда до встречи! – крикнула она и ушла, вспыхнув ослепительной вспышкой света.

А я, преисполненный спокойствия, вернулся в кабинет, чтобы поскорее уйти из него и ступить в свет, который теперь ни за что не должен был померкнуть.

***

Там, где ее ботинки касались пола, я обнаружил незабудку. Я присел на пол, нежно коснулся кистью голубого побега. Я подумал о том, заметила ли ее душа мое прикосновение и решил, что в следующий раз непременно спрошу ее об этом.

Я огляделся, взял со стола подставку, в которой хранилась канцелярия и вывалил из нее все содержимое, которое разбрелось по столу и полу. Я подошел к раковине, тщательно вымыл стакан, налил в него теплой воды, а затем трепетно сорвал незабудку и опустил стебель в окутавшее его тепло. Я поставил цветок на подоконник – туда, где его обняли мягкие лучи рыжего закатного солнца.

И тогда что-то странное, доселе неведомое мне и пугающе приятное захлестнуло меня с ног до головы. Я не мог дышать – мне хотелось кричать!

Захлёбываясь этим доселе неведомым чувством, я опрометью помчался в лес. Но на этот раз меня гнали вовсе не страх и обида (да теперь я мог очертить эти чувства словами), а нечто совсем иное. «Я не один? Я не один? Не один!» – стучала в моих висках разгоряченная кровь, и ритм был прекраснее, чем любая симфония мира. По коже скользил ветер, раздувая складки плаща. И изнутри меня разрывало от желания закричать на весь мир о том единственное человеке, который был так мне нужен, без которого я мог лишь вновь покрыться ветвями и засохнуть. Теперь же на мне в большом количестве распускались бутоны, и я понял, что вдыхаю сладостно-пьянящий аромат жизни!

А вслед я понял, что вовсе не на мне распускаются бутоны. И раскрыл глаза на мир, который доселе не замечал, а теперь увидел разом – целиком и полностью. Тот запах принадлежал черемухе после проливного весеннего дождя. Он взорвался свежестью, вытеснил прочие мысли, и, О Боги почему прежде я никогда не замечал его прелести?! Также как и не замечал, как небо разливается в кристально прозрачных лужах! Я хотел прыгнуть в них и упасть сквозь это небо!

Я мог только бежать. Бежать вперед, мчаться от распирающего изнутри восторга от этого мира. Вперед! К свету, который теперь освещал мне путь! Чтобы рассказать им – деревьям, что выслушивали меня, когда все остальные оставались глухими. Чтобы рассказать ему – листу, который был для меня счастьем и отрадой столько лет. Меня несли крылья и казалось, я оторвался от земли чтобы взлететь……………………………………..

И в то самое мгновение из-за угла на меня налетела вспышка, сдавила ребра в жгучих объятьях и подмяла под себя. Мир накрыла тьма.

……………………………………………………………………………………………………………………………………………….…………………………………………………………………………………………………………………………………………….…………………………………………………………………………………………………………………………………………….…………………………………………………………………………………………………………………………………………….………………………………………………………………………………………………………………………………………….

5.

Первое, что ко мне вернулось – слух. И первое, что я услышал – некий раздражающий писк.

Писк комара?

Нет на писк комара это не было похоже. Писк комара не такой отрывистый и не повторяется через правильные промежутки времени.

Я попытался пошевелиться, но не мог. Конечности по-прежнему стягивали путы лиан и ветвей, не дающие двигаться. Кора вгрызлась в кожу, и та онемела, словно покрылась панцирем. Тело ныло от боли и онемения.

Я приоткрыл глаза. Мир сузился да ослепительной полоски света, которую я видел через прорези век. Что я приготовился увидеть? Как и всегда – ничего не выражающие пустые глаза и свежесть зелени, так резко контрастирующую с бесстрастным выражением на лице? Я вдруг стал задыхаться от беспокойства. «А если?» – барабанила кровь в висках, я вспомнил о листе, который с месяц назад вырос на моей спине. Я испугался, что мог раздавить это хрупкое создание тяжестью своего тела. Я почувствовал острую необходимость соскочить с постели, чтобы проверить крохотный росток, но не мог даже поднять руки.

Писк комара ускорился.

– Очнулся, наконец. – услышал я скрипучий голос, выскользнувший из темноты. Кому он мог принадлежать?

Я распахнул глаза и пригляделся к трещине на потолке. Но я не узнал трещину. Не узнал я и лампу, которая аккуратно стекала с потолка на изящных шнурах.

Я повернул раскалывающуюся голову в сторону странного пищащего звука. Передо мной стоял некто, кого я видел впервые – человек, облаченный в белый халат. Этот незнакомец в одной руке держал какую-то бумагу с показаниями, а другой проверял пластиковые трубки капельницы, в которых отражался красный свет зигзагов.

И все-таки я ошибся, приняв его за незнакомца. Это был силуэт, принадлежащий авторитетному голосу.

– Ну что же, дружище. Ты выжил после того, как на огромной скорости на тебя налетел автомобиль. Повезло, что отделался сотрясением мозга, да парочкой сломанных костей. Видимо ты и впрямь родился под счастливой звездой.

– Где я? – спросил я, но вопрос вырвался из легких страшным сдавленным хрипом. Кажется, это был язык древесной коры.

– Не напрягайся. Еще некоторое время ты не сможешь разговаривать. – пояснил авторитетный голос. – Ну и ну. Никогда не думал, что увижу тебя на операционном столе.

Я очнулся на кушетке. Я не помнил ни что со мной произошло, ни даже кто я такой. Помнил только то, что было у меня нечто такое, что я непременно хотел спасти, сохранить. Был ли это лист на спине или незнакомка?

В голове все мешалось. Кажется мне снился какой-то странный долгий сон. Спустя несколько минут молчания, в мозг впилась первая осознанная мысль, по венам растекся яд оцепенения, перед глазами все закружилось от осознания одной лишь верной догадки – конфабуляционное расстройство сознания.

Иначе говоря, у меня было расстройство памяти, сопровождающие прогрессирующую амнезию, когда реальные события забывается, а пробелы в памяти восполняются вымыслами.

И тогда я, кажется, заплакал.

***

Спустя некоторое время я мог свободно перемещаться по палате, но по-прежнему чувствовал себя совершенно беспомощным. Я собирал свою память по кусочкам, словно пазл в котором не доставало деталей, а некоторые из них и вовсе были взяты из другого набора.

***

– Ну что, приятель, вляпался ты, конечно, в передрягу. – вздохнул человек с шевелюрой, с которой сползала желтая краска. Он сидел передо мной на стуле и вертел в руках упаковку с зубочисткой, после чего убрал ее в карман.

Кем был этот человек?

Я бы никогда не вспомнил его, если бы не замызганный горчичного цвета свитер. Я посмотрел в спокойное, чуть наглое лицо человека и на массивную солидную фигуру, которые так разнились с тем образом, который остался в моей памяти – образ неуверенного в себе человека, который не мог найти место в жизни, был выгнан женой из дома и на протяжении нескольких месяцев жил за мой счет. Сейчас я видел перед собой состоявшегося писателя, который многого добился в жизни и спокойно шел по дороге, что широко расстилалась перед ним.

Чуть поодаль у окна стояла женщина невероятной красоты. Ее белоснежные волосы растеклись по спине водопадом, руки несколько скованно переплелись на груди, а голубые и чуть холодные глаза сострадательно смотрели меня.

– Моя жена. – подмигнул он мне, проследив за направлением моего взгляда. – Я все хотел Вас представить друг другу, но ты же меня знаешь. То одно, то другое – дела, постоянные разъезды, встречи с поклонниками, эти мелкие, которые слоняются по дому и мешают работать, так что даже времени навестить старого друга не хватает.

Он наклонился и понизил голос до заговорщицкого шепота.

– Знаешь, как я скучаю по времени, когда жил у тебя! Спокойно сиди себе и сочиняй, никто не дергает, не кричит на всю квартиру: «папа, папа, ну поиграй со мной!», не таскает по театрам и бесконечным выставкам. Может, как-нибудь сбегу ото всех этих вредителей в тихую гавань. Ты же не станешь возражать против компании старого приятеля, который к тому же некогда спас тебе жизнь.

Далее я безучастно наблюдал, как воскресла над ним грозная фигура жены и треснула по затылку.

– И когда это ты, скажи на милость, в последний раз таскался по театрам и выставкам? Сидишь себе в темном логове в обнимку со своими рукописями и месяцами не вылезаешь оттуда на белый свет! Скоро совсем зарастёшь словами! – росла она и возвышалась громадной статуей возмездия. – И кто, когда выяснилось, что твоего друга спасли из лап смерти, подсуетился и притащил тебя навестить его? А? Дэйхи, я с тобой разговариваю! Совсем в свои книги закопался!

Не знаю почему, но я тогда рассмеялся.

Заливисто, во все горло. Из-за переломанных ребер легкие наполнились обжигающий болью, но я не собирался останавливаться.

Мне вдруг стало хорошо и легко на душе. Впервые с тех пор, как я очнулся на кушетке, видя впереди лишь беспросветную темноту. Помню обескураженное лицо Дэйхи, который скорее всего решил, что машина в придачу вышибла мне мозги и, что я спятил. Ах да! Он ведь никогда прежде не видел, чтобы я даже улыбнулся, и это зрелище оказалось для него слишком сильным потрясением. Вытягивающееся лицо бывшего соседа насмешило меня еще сильнее.

– Ты это чего? – спросил он меня, когда я наконец смог остановить поток смеха и смахнул слезинки с уголков глаз.

– Спасибо, тебе Дэйхи. За то, что спас тогда.

Кажется, я добил его окончательно. В то мгновение он растерялся, правда всего на несколько мгновений, после чего переварил мои слова.

– Да не за что, приятель. – сказал он, похлопав меня по плечу, и тотчас же к нему вернулась прежняя искрометность. – Ух ты! Он это признал! – закричал на всю палату Дэйхи, вскочил со стула и сгреб свою жену в охапку. Судя по ее лицу, она уже давно перестала чему-либо удивляться. – Он, наконец, признал мои заслуги! Не зря, получается, я выгреб из дома кучу листьев, которыми ты засыпал всю квартиру!

– Что?! – на мгновение мне показалось, что мир переворачивается с ног на голову и я теряю рассудок.

– Говорю, не зря я вымыл холодильник от плесени, купил тебе средство от вшей и долго выхаживал, как птенца, когда ты мешком валялся на лежанке.

– Да нет я не об этом… Впрочем ладно.

Он ведь не мог их видеть верно? Или мог?

– Ну ладно. Нам пора идти. – сказал Дэйхи, все еще нежно обнимающий жену за плечо. – Теперь мы с Элизой будем чаще к тебе наведываться, ты же не станешь возражать?

– Рада была познакомиться! – сказала напоследок красавица жена, и они с Дэйхи исчезли в дверях.

На этот раз совсем не так, как пациенты.

Я знал, что они вернутся.

Кажется, в тот момент мое лицо выражало, нечто совершенно противоположное равнодушию…

***

Я оправился достаточно, чтобы пойти на работу. Коллеги поздравляли меня с выздоровлением от затяжной болезни, и, с чувством выполненного долга, спешили разойтись по делам. Только студентка, которая любила мой локоть, вежливую улыбку и губы за время отсутствия успела позабыть об этом, и теперь смотрела на меня с подозрением, как на незнакомца.

Все вернулось на круги своя. Дни сменялись днями, но теперь я не утопал в серости будней. Я ждал выходных, и часто проводил их в кругу семьи Дэйхи.

Но по-прежнему мне казалось, что чего-то не хватает. Особенно, когда я смотрел на подставку под письменные принадлежности, или непонимающе вглядывался в пол, после исчезновения очередного пациента в дверях. По-прежнему я не мог сложить кусочки пазла воедино и хватался за воспоминания, которых, вероятнее всего, никогда не существовало.

Однажды я возвращался в свой кабинет после обеденного перерыва и сжимал в руках пустой бумажный стаканчик из-под кофе.

– Простите?

Стаканчик вылетел из моих рук, с глухим стуком приземлившись на пол. Но я этого не заметил. Да, если бы весь мир в это мгновение начал расщепляться до субатомных частиц и все вокруг исчезли, я бы и этого не заметил.

– Как Вы себя чувствуете? – спросил меня знакомый голос, к которому я тянулся столько времени, но никак не мог дотянуться. В глазах защипало. Я обернулся.

Она ждала меня на кушетке, легонько поеживаясь от сквозняка, с накинутой на одно плечо курткой. Я не мог не узнать ее. Пусть ее облик в моей голове и голос были несколько иными, я не мог не узнать свет, который исходил от луча, что играл на ее ресницах.

– Вы бледны. Все в порядке? – забеспокоилась она.

– Да, уже лучше. Много лучше. – ответил я, и как легко слетели эти слова с моих уст!

– Ну и Слава Богу! – улыбнулась она, несколько печально, и опустила взгляд. – Мне сказали, что Вы пережили тяжелейшую аварию и, что у Вас амнезия. Так что Вы, вероятно, не узнаете меня. И все же… – затрепетала она, пытаясь совладать с нахлынувшей неуверенностью. – Помните, вы помогли мне однажды.

Не нужно было видеть ее сжавшиеся плечи, чтобы понять – она не верит в то, что я ее вспомню.

Но стоило мне назвать ее по имени, как неуверенность и страх разлетелись на тысячи осколков, высвобождая лучение.

–Так. Значит. Правда. Помните. Ой. Так. Я. Это. Я. – замешкалась она и, заметив, как я прячу смех в своей ладони, рассмеялась вслед за мной. Это было прекрасное чувство – смеяться с кем-то!

– Могу я в таком случае отблагодарить вас? Я хотела вручить Вам небольшой подарок, но теперь поняла, что как-то это…

– Давайте как-нибудь выберемся из этого чертового города на природу? – перебил ее я. – Я плохо помню, что из моих спутанных мыслей бред попавшего в аварию, а что реальность…

И внезапно меня парализовала единственно возможная истина!

Не было у меня никакой амнезии.

Все эти события, какими бы странными они мне до сих пор не казались, происходили со мной на самом деле!

– Нет. Не бред. Я помню абсолютно точно – я хотел показать Вам лист, который некогда сиял для меня ярче, чем вселенная. Теперь он обернулся прекрасным деревом. – я взял ее руки в свои и сжал тонкие кисти в своих ладонях. – Именно благодаря нему состоялась наша с Вами встреча. А еще я хотел показать Вам лес, в котором провел большую часть своей жизни. Давайте как-нибудь встретимся там и вместе покричим о том, что больше не одиноки! А затем разойдемся, чтобы встретиться вновь.

Я помню, как изменились ее глаза, стоило мне сказать последние слова. Как они переливались мягким лучистым светом. То был не тот свет, к которому я мчал на всех парах, не разбирая дороги. Не тот, что некогда обжег меня и подмял под себя. Нет! Этот свет принял меня в теплые объятья.

И я помню, как она ответила.

– Да! С радостью!

И даже спустя очень много лет, когда ее голос навсегда вместе с прахом развеялся ветром, я по-прежнему отчетливо слышу этот возглас. Возглас, который ознаменовал начало жизни.

Моей и ее жизни…

Конец.