Read the book: «Партизаны»

Alistair MacLean

PARTISANS

First published in Great Britain by Collins 1982

Copyright © HarperCollinsPublishers 1982

© А. П. Александров, перевод, 2025

© К. П. Плешков, перевод, 2025

© Д. В. Попов, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука®

* * *

Посвящается Авдо и Инге

Глава 1

Прохладный ночной ветер, дувший с севера, со стороны Тибра, нес с далеких Апеннин запах снега. В ясном небе ярко сияли звезды, освещая летящие по темным улицам маленькие пыльные смерчи и подхваченные ветром клочья бумаги, картона и прочего разнообразного мусора. Впрочем, в темноте и грязи на улицах не стоило винить департаменты электроснабжения и городского хозяйства Вечного города, как зачастую бывало в мирное время из-за нескончаемых забастовок, ибо время сейчас было отнюдь не мирным – события на средиземноморском театре военных действий достигли той стадии, когда Рим предпочитал не афишировать свое местонахождение уличными огнями, а большая часть работников городского хозяйства пребывала где-то южнее, сражаясь на войне, не особо-то им и нужной.

Остановившись перед входом в магазин – чем в нем торговали, невозможно было понять из-за тщательно заделанных маскировочной бумагой окон, – Петерсен окинул взглядом Виа Бергола, выглядевшую безлюдной, как и большинство улиц в это ночное время. Достав прикрытый колпачком фонарик и большую связку необычной формы ключей, он проник внутрь с быстротой и ловкостью, свидетельствовавшими об опыте тех, кто его обучал. Расположившись за дверью, он снял с фонарика колпачок, достал из кармана «маузер», снабженный глушителем, спрятал в карман ключи и стал ждать.

Ждать пришлось почти две минуты, что в данных обстоятельствах было весьма немало, но Петерсена, похоже, это не беспокоило. Послышались тихие шаги, и в проеме двери возник смутный силуэт – особо выделялись фуражка и рука, столь крепко сжимавшая пистолет, что даже в царившем в помещении полумраке можно было заметить, как побелели костяшки пальцев.

Сделав еще два шага, незнакомец внезапно остановился, когда сзади щелкнул фонарик и в затылок ему без особой вежливости уперся глушитель «маузера».

– Брось оружие. Руки за голову, три шага вперед, не оборачиваться.

Человек послушался. Петерсен закрыл дверь и нашарил выключатель. Похоже, они находились в ювелирном магазине – бывшем, потому что его владелец, мало полагаясь на оккупационные силы, а также на своих соотечественников – или же на тех и на этих, – благоразумно опустошил витрины.

– Можешь повернуться, – приказал Петерсен.

На молодом лице незнакомца застыла воинственная гримаса, но глаза выдавали страх, с которым он не мог совладать.

– Если у тебя есть еще оружие, о котором ты забыл мне сказать, – небрежно сообщил Петерсен, – я тебя пристрелю.

– Нету у меня другого оружия.

– Давай документы.

Парень молча сжал губы, сохраняя неподвижную позу. Петерсен вздохнул:

– Надеюсь, знаешь, что такое глушитель? Я запросто могу забрать документы с твоего трупа. Никто ничего не узнает. И, что существеннее, – ты тоже.

Парень полез под китель и достал бумажник. Петерсен развернул его.

– Ганс Винтерманн, – прочитал он. – Родился двадцать четвертого августа двадцать четвертого года. Девятнадцать, и уже лейтенант. Похоже, ты весьма умный юноша. – Петерсен сложил бумажник и сунул себе в карман. – Ты шел за мной по пятам и сегодня ночью, и большую часть вчерашнего дня. И позавчера вечером тоже. Подобная настойчивость меня утомляет, особенно когда она столь очевидна. Зачем ты за мной таскаешься?

– Вы знаете мое имя, звание, подразделение…

Петерсен прервал его взмахом руки:

– Оставь. Что ж, выбора у меня нет.

– Вы меня убьете? – С лица парня сошла воинственность.

– Не болтай глупостей.

Отель «Сплендиде»¹ ничем не оправдывал своего названия, зато вполне устраивал Петерсена своей невзрачностью. Глядя сквозь грязное, потрескавшееся стекло входной двери, он с легким удивлением отметил, что портье, толстый, небритый малый, уже в летах, сегодня почему-то не спит, во всяком случае способен то и дело прикладываться к бутылке. Обойдя отель сзади, Петерсен поднялся по пожарной лестнице на третий этаж и, пройдя по коридору налево, с помощью отмычки проник к себе в номер. Быстро проверив шкафы и ящики, он удовлетворенно кивнул, накинул тяжелое пальто и, выйдя из номера, расположился возле пожарной лестницы. Даже в пальто ему показалось, что здесь гораздо холоднее, чем на сравнительно защищенных от ветра городских улицах, но он надеялся, что ждать придется недолго.

Ожидание продлилось меньше, чем он рассчитывал. Не прошло и пяти минут, как по коридору быстрым шагом проследовал немецкий офицер. Свернув налево, он постучал в дверь, потом еще раз, уже настойчивее. Подергав за ручку, он вернулся назад, сосредоточенно хмурясь. Послышался скрип и лязг старинного лифта, далее тишина и вновь скрип и лязг. Офицер возник снова, на этот раз в сопровождении портье с ключом.

Выждав десять минут, за которые никто из них так и не появился, Петерсен прокрался по коридору и выглянул из-за угла. Портье стоял в коридоре, явно выполняя роль стража. Похоже, он был опытным ветераном, готовым к любым непредвиденным обстоятельствам. Достав из кармана фляжку и блаженно закрыв глаза, он все еще наслаждался бесценным ее содержимым, когда Петерсен от души хлопнул его по плечу.

– А ты, смотрю, весьма бдителен, дружище.

Портье закашлялся, разбрызгивая спиртное, и попытался что-то прохрипеть, но гортань отказывалась ему повиноваться. Петерсен заглянул за дверь.

– И вам добрый вечер, полковник Лунц. Все в порядке, как я понимаю?

– О, добрый вечер. – Полковник внешне почти не отличался от Петерсена – среднего роста, широкоплечий, с орлиными чертами лица, серыми глазами и редеющими темными волосами. Хоть он и был старше годами, сходство воистину поражало. Похоже, столь неожиданная встреча нисколько его не смутила. – Я только что пришел, и…

– Ну-ну, полковник. – Петерсен погрозил пальцем. – Офицеры, к какой бы нации они ни принадлежали, во всем мире остаются офицерами и джентльменами. Джентльмены не лгут. Вы здесь ровно одиннадцать минут. Я засек. – Он повернулся к все еще багровому, задыхающемуся портье, прилагавшему героические усилия в попытках выдавить из себя хоть слово, и ободряюще похлопал его по спине. – Хочешь что-то сказать?

– Вас же не было. – (Судороги медленно отступали.) – В смысле, были, но я видел, как вы выходили. Одиннадцать минут, говорите? Я не знаю… в смысле, ваш ключ…

– Ты был пьян, – добродушно вмешался Петерсен. Наклонившись, он принюхался и наморщил нос. – И сейчас тоже. Пошел вон, и пришли нам бутылку бренди. Не той мерзости, которую ты хлещешь, а французского коньяка, который ты держишь для гестапо. И два бокала – чистых бокала. – Он повернулся к Лунцу. – Вы, конечно, ко мне присоединитесь, дорогой полковник?

– Само собой. – Полковника нелегко было сбить с толку. Спокойно глядя, как Петерсен снимает пальто и бросает его на кровать, он слегка приподнял бровь и спросил: – Что, на улице резко похолодало?

– В Риме? В январе? Не самое время подвергать риску свое здоровье. Должен вам сказать, болтаться по этим пожарным лестницам – то еще удовольствие.

– Так вот, значит, где вы были. Возможно, мне стоило вести себя осторожнее.

– И уж точно подобрать кого-нибудь потрезвее в качестве стражи.

– Это да. – Полковник достал вересковую трубку и начал ее набивать. – Хотя выбора особого не было.

– Вы воистину меня опечалили, полковник. Вы завладели моим ключом, а это незаконно. Вы выставили стражу, чтобы вас опять не застали за нарушением закона. Вы рылись в моих вещах…

– Рылся?

– Тщательно их обыскали. Не знаю, какие улики вы рассчитывали найти.

– В общем, никаких. Вы точно не из тех, кто оставляет…

– А до этого вы устроили за мной слежку. Я в этом уверен, иначе вы бы не знали, что раньше я был без пальто. Меня это не просто печалит, а удивляет. Где то взаимное доверие, которое должно существовать между союзниками?

– Союзниками? – Полковник чиркнул спичкой. – Я как-то об этом не подумал.

Судя по выражению его лица, он вообще об этом не думал.

– И вот еще одно свидетельство взаимного доверия. – Петерсен подал ему бумажник, который забрал у юного лейтенанта вместе с отобранным оружием. – Наверняка вы его знаете. Он довольно лихо размахивал своей пушкой.

– А!.. – Лунц оторвал взгляд от документов. – Пылкий молодой лейтенант Винтерманн. Вы были правы, забрав у него пистолет, он мог ранить им сам себя. Судя по тому, что мне о вас известно, парень сейчас не покоится на дне Тибра?

– Я так не поступаю с союзниками. Он заперт в ювелирной лавке.

– Ну конечно, – кивнул полковник, будто не ожидал ничего иного. – Заперт. Но он ведь наверняка может…

– Учитывая, как я его связал, – вряд ли. Вы не только меня печалите, полковник, но еще и оскорбляете. Почему бы вам было не дать ему красный флаг или барабан? Что-нибудь такое, что всерьез привлекло бы мое внимание?

Лунц вздохнул:

– Юный Ганс вполне хорош в танке, но изысканные манеры не его стиль. Кстати, я вас не оскорблял. Слежка за вами была исключительно его идеей. Естественно, я знал, что он замышляет, но не стал ему мешать. Шишка на лбу – не слишком большая плата за тяжко заработанный опыт.

– Он ее даже не получил. Союзник все-таки.

– Жаль. Помогло бы усвоить урок…

Полковник замолчал, услышав стук в дверь. Вошел портье с бренди и бокалами. Петерсен разлил напиток и поднял свой бокал:

– За операцию «Вайс»!

– Прозит. – Лунц пригубил бренди. – Не все гестаповцы варвары. Операция «Вайс»? Так вы знаете? Вам вроде бы не положено. – Лунц по-прежнему оставался невозмутим.

– Я знаю много такого, чего мне знать не положено.

– Вы меня удивляете, – сухо заметил Лунц и пригубил еще. – Превосходно, превосходно. Да, у вас есть склонность подмечать вроде бы несущественные, но вместе с тем секретные мелочи. И еще эта ваша любовь постоянно повторять слово «союзник». Что, в свою очередь, вызывает определенный интерес к вашей персоне – интерес, который, вы, возможно, считаете чрезмерным.

– Вы мне не доверяете?

– Вам придется подольше потренироваться изображать из себя обиженного. Естественно, мы вам доверяем. Ваше досье – а оно немаленькое – говорит само за себя. Что нам, а особенно мне, нелегко понять, так это то, почему человек с подобным досье выступает на стороне – боюсь, мне придется сказать в открытую – предателя. Я не оскорбил ваши чувства?

– Для этого вам сперва придется их поискать. Напомню, что это ваш фюрер вынудил нашего князя-регента подписать два года назад тот договор с вами и японцами. Полагаю, именно его вы имели в виду под предателем? Несомненно, он был слаб и нерешителен, возможно, труслив, и вряд ли его можно было назвать человеком действия. Не стоит его за это винить – тут постаралась природа, а против природы не попрешь. Но он не предатель – он сделал для Югославии все, что мог, пытаясь избавить ее от ужасов войны. «Болье гроб него роб». Знаете, что это значит?

Лунц покачал головой:

– У вас такой замысловатый язык…

– «Лучше смерть, чем рабство». Именно это кричали толпы югославов, когда узнали, что князь Павел согласился на Тройственный пакт. Именно это они кричали, когда Павла свергли и пакт денонсировали. Народ не понял одного – нет никакого «него», никакого «чем». К ним пришли и смерть, и рабство, когда фюрер во время одного из своих знаменитых приступов ярости разрушил Белград и раздавил армию. Я был среди тех, кого раздавили. Ну… почти.

– Еще немного этого превосходного коньяка, если позволите. – Лунц налил себе в бокал бренди. – Похоже, вас не особо тронули эти ваши воспоминания.

– Кто в состоянии жить, постоянно помня о прошлом?

– Или о том, что вам, к несчастью, приходится сражаться с собственными соотечественниками.

– Вместо того, чтобы сражаться в их рядах с вами? Война порой вынуждает выбирать странных попутчиков, полковник. Взять, к примеру, вас и японцев. Так что вряд ли у вас есть право считать себя святее других.

– Согласен. Но, по крайней мере, мы не сражаемся со своим народом.

– Пока нет. Но я бы не стал делать на это ставку, учитывая, сколько всего вы творили в прошлом. В любом случае морализировать нет никакого смысла. Я лоялист и роялист; и когда – если когда-нибудь – эта проклятая война кончится, я хочу увидеть возрождение монархии. Каждый живет ради чего-то, и если я сделал выбор, ради чего мне жить, то это касается только меня, и никого больше.

– Все мы попадем в ад, каждый своим путем, – кивнул Лунц. – Просто я с некоторым трудом воспринимаю вас как сербского роялиста.

– И как, по-вашему, должен выглядеть сербский роялист? Если уж на то пошло – как должен выглядеть серб?

– Признаюсь, Петерсен, – подумав, ответил Лунц, – не имею ни малейшего понятия.

– Все дело в моей фамилии, – доброжелательно продолжал Петерсен. – И в моем происхождении. Петерсенов полно. В итальянских Альпах есть селение, где каждая вторая фамилия начинается с «Мак». Как мне говорили – остатки какого-то шотландского полка, оказавшегося отрезанным от своих во время всех тех нескончаемых средневековых войн. Мой прапрапрадедушка, или вроде того, был солдатом удачи, что звучит куда романтичнее, чем употребляемый ныне термин «наемник». Он прибыл сюда, как и тысячи других, и забыл вернуться домой.

– Домой – это куда? В смысле – он был скандинавом, англосаксом или кем?

– Генеалогия мне скучна, и мне не только все равно, я просто не знаю. Спросите любого югослава, кем были его предки пять поколений назад, и он наверняка ответит вам так же: что он не знает.

– У вас, славян, поистине пестрая история, – кивнул Лунц. – К тому же, что еще больше запутывает дело, вы окончили Сандхерст².

– Оттуда вышли десятки иностранных офицеров. И в отношении меня – что могло быть естественнее? В конце концов, мой отец работал военным атташе в Лондоне. Будь он военно-морским атташе в Берлине, я бы, вероятно, оказался в Киле или Мюрвике³.

– Ничего не имею против Сандхерста. Я бывал там, правда только как гость. Довольно-таки консервативное заведение, учитывая преподаваемые курсы.

– В смысле?

– Там не учат партизанской войне, шпионажу и контрразведке, взлому кодов и шифров. Как я понимаю, вы специалист во всех этих областях.

– Кое в чем я самоучка.

– Не сомневаюсь. – Лунц немного помолчал, смакуя коньяк. – Что стало с вашим отцом?

– Не знаю. Возможно, вам известно больше, чем мне. Просто пропал, как и тысячи других с весны сорок первого.

– Он, как и вы, был роялистом? Четником?⁴ – (Петерсен кивнул.) – И старшим офицером, – продолжал полковник. – Старшие офицеры просто так не пропадают. Может, попал в лапы партизанам?

– Может быть. Все возможно. Опять-таки – я не знаю. – Петерсен улыбнулся. – Если это намек на то, будто мною движет кровная месть, – вы ошибаетесь. Не та страна и не то столетие. В любом случае вряд ли вы явились сюда, чтобы допытываться о моих мотивах или о моем прошлом.

– Теперь уже вы меня оскорбляете. Я не стану впустую тратить чужое время. Вы просто расскажете мне столько, сколько пожелаете, и не более того.

– И вы здесь не для того, чтобы покопаться в моих вещах, – просто так получилось, сошлись, так сказать, подвернувшаяся возможность и профессиональное любопытство. Вы пришли, чтобы кое-что мне передать. Конверт с инструкциями для нашего командира. Очередная атака на то, что вы любите именовать «вотчиной Тито».

– Вы слишком уверены в себе.

– Я не уверен. Я знаю точно. У партизан есть радиостанции. Британские. У них есть опытные радисты, как свои, так и британские. И у них есть опытные взломщики кодов. Вряд ли вы осмелитесь посылать секретные и важные сообщения по радио, так что вам потребуется надежный посыльный. Это единственная причина, по которой я в Риме.

– Если честно, других причин мне не приходит в голову, что избавляет меня от каких-либо объяснений с моей стороны. – Лунц достал и подал Петерсену конверт.

– Зашифровано?

– Естественно.

– Почему «естественно»? Нашим кодом?

– Полагаю, да.

– Глупо. Как вы думаете, кто его разработал?

– Не думаю – знаю. Вы.

– Все равно глупо. Почему бы вам не передать мне сообщение на словах? У меня хорошая память на такие вещи. Более того, меня могут перехватить, и тогда либо я успею уничтожить конверт, после чего от сообщения не будет никакой пользы, либо он в целости и сохранности попадет в руки партизан, и они его быстро расшифруют. – Петерсен постучал себя по голове. – Явный случай, когда следует обратиться к психиатру.

Лунц пригубил еще бренди и откашлялся.

– Вам, конечно, известен генерал-полковник Александр фон Лер?

– Германский главнокомандующий в Юго-Восточной Европе? Само собой. Хотя никогда не был с ним знаком лично.

– Возможно, оно и к лучшему. Вряд ли генерал фон Лер порадовался бы совету обратиться к психиатру. Он не слишком доброжелателен даже к своим подчиненным – а вас он определенно воспринимает как подчиненного, несмотря на вашу национальность, – тем, которые оспаривают его приказы и тем более отказываются их исполнять. А это – его приказ.

– Тогда нужны два психиатра. Один для фон Лера, другой для того, кто назначил его на эту должность. Насколько я понимаю, это сам фюрер.

– Я стараюсь соблюдать основные правила приличия, – спокойно отреагировал на это полковник Лунц. – Но учтите, что я германский командир полка.

– Об этом я не забываю и никого не намеревался оскорбить. Протестовать бессмысленно – приказ получен. Полагаю, на этот раз мне не предстоит лететь?

– Вы удивительно хорошо проинформированы.

– Не совсем. Некоторые ваши коллеги чересчур словоохотливы там, где у них не только нет права болтать лишнее, но и вообще находиться. В данном случае я, может, и не настолько хорошо проинформирован, но умею думать, в отличие от… ладно, не важно. Если бы вы посылали самолет, вам пришлось бы известить моих друзей, а это сообщение могло быть с той же легкостью перехвачено и расшифровано, как и любое другое. Вряд ли вы знаете, на какое безумие способны эти партизаны. Они, не колеблясь, послали бы отряд смертников в наш тыл и сбили бы самолет на высоте еще в каких-нибудь пятьдесят или сто метров – для полной гарантии, что никто не останется в живых. – Петерсен постучал по конверту. – А раз так, то сообщение таким способом никак не доставить. Следовательно, мне придется добираться по воде. Когда?

– Завтра вечером.

– Откуда?

– Из небольшой рыбацкой деревушки возле Термоли.

– Что за судно?

– Вы и впрямь задаете слишком много вопросов.

– Речь идет о моей собственной шкуре. – Петерсен с безразличным видом пожал плечами. – Если ваш вариант меня не устроит – организую свой.

– Это ведь не первый раз, когда вы одалживаете, скажем так, судно у своих… гм… союзников?

– Только если это касается наших общих интересов.

– Само собой. Итальянский торпедный катер.

– Их слышно за двадцать километров.

– И что? Вы высадитесь около Плоче, а Плоче, как вам известно, в руках итальянцев. И даже если вас будет слышно за пятьдесят километров, какая разница? У партизан нет радара, нет самолетов, нет флота – ничего, что могло бы вам помешать.

– Вижу, вы превратили Адриатику в свой личный бассейн. Значит, торпедный катер.

– Спасибо. Забыл упомянуть, что у вас будет кое-какая компания.

– Не забыли, просто припасли напоследок. – Петерсен вновь наполнил бокалы и задумчиво посмотрел на Лунца. – Не уверен, что мне это понравится. Как вам известно, я предпочитаю путешествовать в одиночку.

– Мне известно, что вы никогда не путешествуете в одиночку.

– А… Джордже и Алекс… Так вы их знаете?

– Вряд ли их можно считать невидимками. Они слишком привлекают внимание своим видом…

– Каким видом?

– Наемных убийц.

– Отчасти вы правы, но они не такие. Они мой страховой полис – прикрывают мне спину. Я не жалуюсь, но за мной вечно шпионят.

– Профессиональный риск. – Лунц небрежно отмахнулся, давая понять, что́ он думает о профессиональных рисках. – Был бы крайне благодарен, если бы вы позволили тем двоим, кого я имею в виду, отправиться вместе с вами. Более того, я счел бы за личную услугу, если бы вы сопроводили их до места назначения.

– Какого?

– Того же, что и ваше.

– Кто они?

– Два новых радиста для ваших четников. С ними будет радиооборудование, качественное, последней модели.

– Вы сами знаете, что этого недостаточно. Имена, досье?

– Зарина и Михаэль. Проходили обучение – должен сказать, весьма качественное – у британцев, в Александрии. Ими движет единственная цель – присоединиться к вашим друзьям. Скажем так, мы перехватили их по дороге.

– Значит, мужчина и женщина.

– Да.

– А точнее?

– В смысле?

– Я достаточно занятой человек. Не люблю, когда меня отрывают от дел, и не намерен играть роль корабельного наставника для молодой пары.

– Они брат и сестра.

– Ах вот оно что, – кивнул Петерсен. – Мои соотечественники?

– Конечно.

– Тогда что им мешает самим добраться домой?

– У них уже три года как нет дома. Они учились в Каире. – Полковник снова махнул рукой. – В вашей стране трудные времена, друг мой. Тут немцы, там итальянцы, усташи⁵, четники, повсюду партизаны. Сплошное замешательство. А вы знаете все пути и дороги, как мне говорили, лучше, чем кто-либо другой.

– Да уж, вряд ли где-нибудь потеряюсь. – Петерсен встал. – Само собой, сперва я должен с ними увидеться.

– Ничего иного я и не ожидал. – Лунц осушил бокал, поднялся и взглянул на часы. – Буду через сорок минут.

Дверь на стук Петерсена открыл Джордже. Несмотря на нелестное мнение Лунца, Джордже нисколько не походил на убийцу, наемного или какого еще, а выглядел скорее добродушным шутом. Пухлощекий и улыбчивый, со спутанной копной черных с проседью волос, Джордже, уже отметивший полувековой юбилей, толст был невероятно; ремень с заклепками, туго охватывающий его бывшую талию, не скрывал, а даже подчеркивал его гигантское брюхо. Закрыв дверь за Петерсеном, он удивительно быстрой и легкой походкой, часто свойственной тучным танцорам, направился к стене слева и снял с нее резиновую присоску с острием в центре, подсоединенным проводом к трансформатору, а от него к единственному наушнику.

– Твой друг, похоже, весьма приятная личность. – В голосе Джордже прозвучала искренняя печаль. – Жаль, что нам приходится быть по разные стороны. – Он взглянул на принесенный Петерсеном конверт. – Ага! Оперативный приказ?

– Да. Можно сказать, прямо от самого генерал-полковника Лера. – Петерсен повернулся к лежавшему на одной из двух узких кроватей. – Алекс?

Алекс встал. На лице его отсутствовала доброжелательная улыбка, в отличие от Джордже, но это ничего не значило, поскольку Алекс никогда не улыбался. Они с Джордже были одного роста, но на этом сходство заканчивалось. Весил он примерно вдвое меньше, чем Джордже, и был настолько же его моложе, худощавый, смуглый, с настороженным взглядом черных, почти никогда не моргавших глаз. Не говоря ни слова, все с тем же непроницаемым выражением лица, он взял конверт, полез в рюкзак, достал маленькую бутановую горелку и такой же маленький чайник и начал кипятить воду. Две или три минуты спустя Петерсен извлек из открытого конверта два листа бумаги и внимательно изучил их содержимое. Закончив, он задумчиво посмотрел на обоих:

– Это и впрямь будет интересно для многих. Сейчас середина зимы, но, похоже, в самом ближайшем будущем на боснийских холмах станет довольно жарко.

– Код? – спросил Джордже.

– Да. Простой. Я специально постарался, когда его составлял. Похоже, немцы решили всерьез взяться за дело. Целых семь дивизий – четыре германских, под командованием генерала Люттерса, его мы знаем, и три итальянских, под командованием генерала Глории, которого мы тоже знаем. При поддержке усташей, ну и, конечно, четников. Где-то от девяноста до ста тысяч человек.

– Так много? – покачал головой Джордже.

– Судя по этим данным – да. Всем, естественно, известно, что партизаны расположились в Бихаче и вокруг него. Немцы собираются атаковать с севера и востока, итальянцы с юга и запада. План сражения достаточно прост. Партизан намерены полностью окружить, а затем уничтожить всех до единого. Просто, но всеобъемлюще. А немцев и итальянцев для надежности будут поддерживать эскадрильи бомбардировщиков и истребителей.

– А у партизан нет ни одного самолета.

– Что еще хуже, у них нет зенитной артиллерии. Вернее, есть крохи, но этим пушкам давно пора в музей. – Петерсен вернул листы в конверт и снова его запечатал. – Через пятнадцать минут мне нужно будет уйти. Полковник Лунц хочет познакомить меня с парочкой людей, с которыми мне не особо хочется знакомиться, – двумя новыми радистами четников. С ними придется нянчиться, пока мы не доберемся до Черногории или еще куда.

– Это со слов полковника Лунца? – На лице Алекса возникло подозрительное выражение, одно из немногих, которые он себе позволял.

– Именно так. Поэтому я хочу, чтобы вы пошли тоже. Не со мной, естественно, а следом за мной.

– Что ж, можно и немного проветриться. В этих номерах слишком душно. – Джордже не особо преувеличивал – его пристрастие к пиву могло сравниться разве что с его слабостью к вонючим черным сигарам. – На машине или пешком?

– Пока не знаю. Можете взять свою машину.

– В любом случае следить за кем-то в затемненном городе сложно. Нас могут заметить.

– И что? Вы уже давно на примете. Даже если Лунц или кто-то из его людей вас засечет, вряд ли он прикажет следить за вами. Что может он, сможете и вы.

– В смысле, засечь тех, кто сядет нам на хвост? Что мы должны делать?

– Проследите, куда меня повезут. А потом выясните все, что можно, про тех двух радистов.

– Кое-какие подробности не помешали бы. Неплохо было бы знать, кого мы ищем.

– Им, скорее всего, лет по двадцать или чуть больше, брат и сестра, Зарина и Михаэль. Это все, что мне известно. На этот раз не действуем напролом, Джордже. Главное – осмотрительность. Такт. Дипломатия.

– Наша специальность. Воспользуемся удостоверениями карабинеров?

– Само собой.

Когда полковник Лунц говорил Петерсену, что два молодых радиста – брат и сестра, в этом, по крайней мере, он ему не солгал. Несмотря на заметные различия в телосложении и цвете кожи, они, вне всякого сомнения, были близнецами. Он – сильно загорелый, явно результат проведенных в Каире лет, черноволосый и кареглазый; она – с безупречной персиковой кожей, без труда сумевшей противостоять солнцу Египта, коротко подстриженными каштановыми волосами и такими же, как у брата, карими глазами. Он был коренаст и широкоплеч, чего нельзя было сказать о сестре, но о том, насколько стройна и пропорциональна ее фигура, оставалось только догадываться, потому что оба они были одеты в мешковатую полевую форму цвета хаки. Сидя рядышком на кушетке, они пытались казаться расслабленными и невозмутимыми, но их очень уж бесстрастные лица лишь подчеркивали настороженность и тревогу.

– Что ж, неплохо, неплохо. Не просто комфорт, а настоящая роскошь. Вы тут, похоже, хорошо устроились, молодые люди. – Откинувшись в кресле, Петерсен обвел оценивающим взглядом большую гостиную.

– Нас сюда поселил полковник Лунц, – сказал Михаэль.

– Не сомневаюсь. Вы его явные фавориты. Мое спартанское жилище…

– Вы сами его выбрали, – спокойно заметил Лунц. – Не так-то просто организовать жилье для того, кто только на третий день сообщает о своем прибытии.

– Тоже верно. Хотя не назвал бы это место идеальным во всех отношениях. К примеру, тут не хватает бара…

– Мы с братом не пьем, – негромко проговорила Зарина. Петерсен заметил, как побелели костяшки ее изящно сплетенных пальцев.

– Замечательно. – Достав из взятого с собой портфеля бутылку бренди и два бокала, Петерсен налил Лунцу и себе. – Ваше здоровье! Я слышал, вы хотите присоединиться к нашему другу полковнику Михайловичу в Черногории? Надо понимать, вы роялисты? Можете доказать?

– А что, надо доказывать? – спросил Михаэль. – В смысле, вы нам не доверяете?

– Вам придется научиться, и притом быстро – собственно, прямо сейчас – другому тону и поведению. – Доброжелательная улыбка исчезла с лица Петерсена. – Кроме горстки людей – горстки в буквальном смысле, – я не доверяю никому уже много лет. Вы можете доказать, что вы роялисты?