Read the book: «Эмиссары. Фермион Марии»

Дизайн обложки Янины Клыга

Иллюстрации на форзацах Елены Вартанян

© Клима А., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

От автора

Дорогой читатель!

Что такое «Эмиссары»?

Роман? Да. Историческая эпопея? Да. О любви ли он? Несомненно. О любви земной, гражданской, братской и божественной… Есть в романе еще Время и Метафизика. Время – тоже герой повествования, а Чудо – часть нашей личности, которую мы вызываем на помощь для борьбы с Судьбой. И что тогда Чудо? Божественный промысел или способность человека верить и побеждать? Или и то и другое?.. Как две стороны одной медали…

«Эмиссары» – необычное, по форме уникальное художественное произведение, в котором сочетаются приемы, обычно не использующиеся в беллетристике. Именно поэтому предисловие кажется уместным и нужным.

Прежде всего, роман состоит из нескольких книг и охватывает значительный период времени: с 1861 года до наших дней, с перерывами между эпохами.

Во-вторых, в романе описываются реальные события и присутствуют как исторические личности, так и вымышленные персонажи, взаимодействующие друг с другом.

Наконец, художественный текст опирается по меньшей мере на 107 источников, демонстрируя переплетение форм и жанров: лирику, анализ, философию, мистику – все грани жизни. Авторское высказывание порой заканчивается цитатой мемуариста. Речь героев состоит из авторского текста и цитат из их же, исторических лиц, воспоминаний, как бы возрождая и оживляя человека, некогда участвовавшего в важных для нашей Родины и мира событиях.

Иными словами, «Эмиссары» – немного волшебный роман: в нем оживают те, кто оставил нам свидетельства, и оживают с собственными, ими изложенными мыслями…

Хочется остановиться на некоторых особенностях подробнее.

Этот роман был бы невозможен без сносок, ведь каждая цитата имеет указание на источник. Сноски подразделяются на четыре вида: с расшифровкой имен определенных исторических лиц (прикреплены к именам соответственно); атрибутивные сноски к цитированию (прикреплены к кавычкам цитат); пояснительные и постраничные – с переводом текста на иностранном языке.

Но не пугайтесь! Я даже советовала бы не отвлекаться на первые два вида сносок: они дают лишь общую, дополнительную информацию об историческом лице или источнике информации. Пояснительные сноски могут оказаться полезными в процессе чтения, но их значительно меньше, и они все приводятся внизу страниц.

В книге также содержатся QR-коды, глубже раскрывающие некоторые важные, интересные темы.

В конце книги прилагается список использованной литературы, который дает дополнительное представление о номенклатуре историографии, базисе содержания, а также служит авторской рекомендацией для самостоятельного изучения читателем приведенных в перечне трудов.

Почему вообще было решено использовать указание источников?..

Действительно, в прошлом беллетристы либо перерабатывали тексты источников в оригинальный авторский текст, либо брали текст в кавычки без указания источников (так или иначе, источники указывались редко и не во всех случаях).

Однако это была пора, когда в жизнь читателей еще не вошел Интернет и необъятное разнообразие «контента», информации и данных, доступных, как говорится, по щелчку.

Современный читатель – читатель пристрастный, искушенный, информационно и технологически подкованный и внимательный к деталям. И следовательно, он может не согласиться с каким-либо авторским суждением, тезисом или информационными данными. Наличие источников позволяет понять, кто автор оригинальной информации, изучить исходный документ подробнее и сделать обоснованные выводы.

Приведу пример. Читатели проявили живой интерес к моей трилогии «Сухой овраг», также основанной на исторических событиях, и отмечали «исторические отсылки и вставки… гигантскую работу мысли и души»¹. Однако были и вопросы к тому, какие материалы использовались… Отчасти эти потребности покрывались за счет QR-кодов с предложенными небольшими статьями, дополнительными сведениями.

Но вопросы такие оправданны и естественны.

Сегодняшний читатель хочет иметь «дорожную карту» исторической книги (пусть это и роман), понимать, каков, образно выражаясь, под ней фундамент, из какого состава изготовлены кирпичи, какова пропорция песка и цемента в адгезиве – не водит ли автор за нос. К тому же читатель прав в своем пристрастии. Ведь нам известны произведения, где присутствуют не одни лишь безобидные фантазии писателя, помещающего историческое лицо в новый (художественный) контекст, но и случаи искажения фактов не в пользу, так сказать, героя. Было бы спокойнее, если бы вымышленные факты служили сохранению доброго имени ушедшего человека, за которого порою некому постоять. Но встречаются и малоприятные выдумки, которых достаточно и без беллетристов. Молва жестока, а мифы устойчивы…

Таким образом, в «Эмиссарах» вопрос кажется решенным, и дорогих любому исследователю педантичных обладателей «Эмиссаров» ждет сюрприз – сотни сносок!

Кроме того, об описываемых событиях мы знаем далеко не все, и далеко не все архивы открыты и доступны; имеется немало лакун, которые заполняются постепенно благодаря неустанному, самоотверженному труду историков, исследователей, биографов и постепенной публикации и оцифровке архивных материалов… Оставляя «следы» в виде сносок, я стремилась облегчить сложный путь подбора материалов – нередко разрозненных, хранящихся в различных фондах, в разных городах и даже странах и континентах.

Разумеется, «Эмиссары» – не монография и не исследовательский проект, но вместе с тем они повлекли значительное штудирование тысяч страниц монографий, мемуаров и прочего, представив в конце концов концентрат в виде художественного воплощения сложного замысла.

В процессе работы становишься то историком и биографом, то искусствоведом и культурологом, то экономистом и политологом, то психологом и метафизиком… Это неизбежно в заданном формате и хронотопе произведения. Именно поэтому ссылки сослужат добрую службу пытливому, консервативному читателю для погружения и изучения и не помешают более либеральному скользить по тексту без «запинок» и оглядки.

К специфике книги стоит отнести также наличие текста на иностранном (чаще французском) языке и редко употребляемые в обиходе термины, например балетные, архитектурные, устаревшие и т. д. Они подробно объясняются в сносках. Текст на иностранном языке дается в переводе.

Это – все по сноскам, и, пожалуй, самое важное.

В дополнение отметим, что в ходе более чем двухгодичной работы над книгой проведено не только исследование многочисленных документов и литературы, но и обследованы почти все физически доступные объекты, упомянутые в книге, включая «живые» и заброшенные церкви, дворцы, усадьбы, дворы, вокзалы, станции и даже клубы, аукционы, места общепита и торговые точки; прослушано 1100 часов онлайн- и очных лекций, в том числе в виде экскурсий; проведено множество консультаций с историками, искусствоведами, авторами книг по исследуемым темам, биографами и специалистами институтов и музеев. Особенно приятным было соприкосновение с фактурой изучаемых объектов искусства, включая балетные и оперные постановки.

Однако, несмотря на документальную основу произведения, его сквозная фабула остается вымышленной. Кажется, что такая многопрофильная проза не поддается жанровому определению. Может ли исторический роман-эпопея быть сентиментальным и остросюжетным? Думаю, читатель найдет там всё.

Но что же стоит за названием «Эмиссары»?

Однажды, в передаче искусствоведа Николая Солодникова, я услышала о книге Евграфа Васильевича Кончина «Эмиссары восемнадцатого года».

Заинтересовало. Что за эмиссары такие? Оказалось, что в официальном советском мандате так именовали тех, кто должен был обеспечить в годы революции и гражданского противостояния сохранность культурных ценностей России.

С этого начались «Эмиссары».

Но… позднее выяснилось, что аналогично называли и наших военных представителей в разных странах.

Много значений, много глубоких смыслов – широко поле. Непростая история. Ухватившись за эту ариаднину нить, выпустить ее из рук стало невозможно.

Она берет начало во времена правления Александра II. Вот и познакомимся получше с этими загадочными эмиссарами. И читатель сам, думаю, рано или поздно ответит себе на вопрос, кто они есть!

Искренне ваша,

Алиса Клима

Когда мы смотрим не на видимое, но на невидимое: ибо видимое временно, а невидимое вечно¹.

Часть 1. Увертюра

Глава 1. Накануне

– Как думаешь, Саша, мама́ знает про роман папа́? – Алеша смотрел на брата, как мальчик, который не понимал смысла того, о чем говорил, но чувствовал что-то неприятное и враждебное в знании, скрываемом ото всех (и прежде всего, от матушки): отец встречался с молодой женщиной за спиной боготворимой и любимой всеми матери.

– Замолчи! – буркнул грузный и высокий для своих шестнадцати лет юноша. – Страдания душки Ма – вот все, что можно думать об этом. Мне нет дела до той женщины!

– Она хороша? – Оля, как нарочно, спросила с азартом, верно чувствуя, что в вопросе адюльтера дядюшки крылось много запретных, а стало быть, любопытных подробностей. Оле было десять лет, но Сашу она не боялась: кто не знал, что за его грозным видом скрывался кроткий нрав? – А? Хороша?

– Оля! – оборвал ее Саша. – Хоть ты, голубчик, запрети всем обсуждать это, – обратился он следом к старшему брату с мольбой, нежностью и одновременно свирепостью, происходившей больше от сломавшегося уже, будто немного простуженного голоса.

Так говорили дети, сидя вокруг большого костра на опушке леса. Николай – старший среди них – отрешенно ворошил костер длинной палкой. Его вытянутое лицо с большими, бледными, слегка опущенными во внешних уголках глазами и узким носом с небольшой горбинкой, казалось всегда немного меланхоличным и вместе с тем спокойным и даже величественным. В нем проступало редкое сочетание хладнокровного интеллекта и добросердечности.

– Поговорим лучше о вашей фотографии в салоне, – Николай лукаво улыбнулся. – С кем решили идти?

Альберт (тоже шестнадцати лет), похожий чем-то на ежа сухопарый юноша, с уже проросшими маленькими усиками, тонкогубый и будто всегда ироничный, покосился на Сашу.

Саша казался раздосадованным, но тихо ответил:

– Папа́ позволил идти в «Светопись» с Володей, Берти и Рома́новским сразу после Рождества. Не желаешь?

– Его мысли теперь все о женитьбе, – ухмыльнулся Альберт. – Хотя зачем в целом жениться, да при том на достойной девушке, если не быть ей затем преданным?

– Я бы не хотела замуж! – снова влезла Оля. – Ведь не смогу раздевать елки, и конфеты станут получать другие дети. А конфеты поважнее!

Саша уставился на пламя. Будто смотрел сквозь него.

Как можно предвидеть свою судьбу даже на час вперед, знать что-то о ней или тем более о судьбе своих детей или внуков?

Разве могла предположить мама́, бросая все прежнее и привычное, родное и любимое ради жизни с папа́, что родит ему много детей и потом будет слышать от «доброжелательных» знакомцев мимоходом и небрежно брошенные намеки на встречи ее супруга с любовницей в комнатах собственного дома.

И вот теперь даже бестолковая кузина, ничего еще не понимающая ни в супружестве, ни в жизни, вольна всуе говорить о постыдном деле уважаемого отца – его увлечении барышней, да еще много моложе его! Это вызывало особенную боль именно за матушку, прекраснее которой не было на свете не то что женщины, но вообще человека.

Как может быть уверен старший брат, что выбор будущей супруги обернется счастьем и что не станет жизнь невыносима на второй же после венчания день? И что при всех его благородстве и светлом уме не удостоится он, обзаведясь детьми и взыскательным положением, ловить потом ничтожные развлечения с ее розовощекой dame compagnon?²

– Я хотел бы знать свою судьбу, – произнес Саша будто невпопад.

Альберт и Николай улыбнулись его наивности.

– Саша всегда был романтиком, – Николай тихо засмеялся, зная, как Саша уже бессильно злился в душе.

– А я свою знаю, – заявила Оля с хвастовством ребенка. – Я стану сестрой милосердия и выйду замуж за самого красивого кавалергарда³.

Мальчики загоготали и на несколько минут затихли.

– Зачем тебе знать судьбу? – Альберт подмигнул Николаю.

Саша казался угрюмым и смешным, похожим на крестьянина, бросившего на опушке дровни, чтобы погреться у барского костра. Но почему-то надевшего будто снятую с чужого плеча подбитую бобром, с коричневым² бобровым же воротником «николаевскую шинель»³.

– Не знаю… На ферме Аполлинария Никифоровна давно говорила, что раньше люди владели тайнами изменения судьбы. Она сказала, что на Святки на Царицыном лугу⁴…

– Саша! – Николай прервал его смехом, впрочем, сочувственным. – Ты милейший из всех родных. Но как можно верить сказкам безграмотных крестьянок?

Саша опустил ресницы. Он любил, даже боготворил брата, но не видел ни в нем, ни тем более в других домочадцах ни малейшего сочувствия его чаяниям. Да и знали ли об оных?..

И эта история с изменой папа́! Какая противная пошлость! Хотелось бежать из дома, затеряться в толпе и стать другим человеком…

– Пора возвращаться, – Николай поднялся.

– Еще денек, и нам дадут много конфет и пряников! – Оля захлопала в ладоши. – Саша, что ты подаришь мама́?

– Я нарисовал ей картину! – воскликнул вперед всех Алеша.

– Саша станцует, – захохотал Альберт, зная, что тот своего тела стеснялся и не любил танцевать.

Молодежь принялась весело тушить костер. Все ждали, что Саша, как самый сильный и могучий среди них, принесет сейчас мокрый валежник и задавит костер одним махом.

Они двинулись через пролесок и вышли на лужайку, за которой на холме виднелся сияющий желтыми окнами во тьме их загородный дом – Гатчинский дворец⁵.

Среди детей трое были родными братьями: Николай (Никс или Никса) – уже совершеннолетний старший сын государя Александра II – будущий император, следовавший за ним Саша и младший из собравшихся братьев одиннадцатилетний Сейчик (так прозвали с рождения похожего на херувима голубоглазого Алешу). Оля – обожаемая племянница государя по брату и сподвижнику Константину Николаевичу – любила проводить время с кузенами и по возможности избегала скромных, тихих девичьих игр и увлечений. Альберта Саксен-Альтенбургского – сына немецкого принца Эдуарда из Саксен-Хильдбургхаузена и родственника Романовых по женам-немкам⁶, пригласила провести зимние праздники в Петербурге добрейшая «душка Ма» – императрица Мария Александровна.

Саша обожал Никсу, пребывая в восхищении от любого слова или дела брата, а Оля и Сейчик обожали Сашу за его непосредственность и доброту ко всем и неумение никого нарочно задеть, осудить или оценить. Альберт, к его чести, будучи возрастом равным с Сашей, но ниже по положению, не показывал в своем отношении с венценосными товарищами никакой разницы, умел шутить с серьезным лицом и нравился всем этим навыком сочетать ироничность с благодушием.

Саша в 1860 году нашел два увлечения: игру на корнет-а-пистоне и фотографию. И особенно хотел ехать в «Светопись» Левицкого⁷ на Невском завтра после службы, но не для того, чтобы позировать, – он как раз ужасался всяким выступлениям, позерству и необходимости в бесконечных осенне-зимних светских раутах танцевать на подростковых⁴ балах, где каждая девочка стремилась подражать дамам beau monde, говорить правильно и казаться привлекательной в свои тринадцать лет, а для того, чтобы до и после сеанса Левицкий позволил смотреть удивительные приспособления: изобретенный им фокусировочный мех и мокроколлоидный способ фотографирования.

«В России церковь мрачно относилась к фотографии. Духовник отца священник Боженов сказал: «Бог создал человека по своему подобию, и никакой аппарат не смеет зафиксировать подобие Бога»⁸. Однако остановить это греховное чудо никто не мог и не желал.

С детьми намеревался ехать родной брат государя, несчастный в браке дядя Низи⁹, над которым, не стесняясь, любили подшучивать Володя (третий по старшинству сын государя) и Оля, несмотря на постоянные укоры помощника воспитателя Саши и Володи Николая Павловича Литвинова¹⁰. Государь поручил дяде Низи и Литвинову везти молодежь с собственным конвоем завтра утром в Петербург и велел оставаться и ждать уже там возвращения из Гатчины остальных.

Государь иногда испытывал подспудное чувство вины перед Сашей и младшими сыновьями за недостаток с его стороны внимания: вся опека с давних пор направлялась на Никсу – наследника и будущего российского императора. Потому он и шел порой на поводу у Саши, в просьбах которого находил ребячество и капризы. В этом его без стеснения убеждал и Литвинов, считавший Сашу для своих лет незрелым и недостаточно воспитанным.

Накануне сочельника, завершавшего Рождественский пост, предстояло много визитов, которые требовали огромных усилий от каждого вовлеченного и сами по себе были целой индустрией и неукоснительной обязанностью всех сторон. Помимо les grands bals⁵, государь, будучи либеральным и все еще молодым мужчиной, находил радость в посещении детских и отроческих праздников, особенно у Шереметевых и Шуваловых, кои по задумкам изобретательных хозяев славились весельем и затейливостью. Рождественский сочельник же повелось встречать в Гатчине еще со времен Николая Павловича.

Многие недолюбливали Гатчину, потому что сюда перевезли постель убитого Павла I, «безобразные портреты которого»¹¹ развесили повсюду в парадных залах второго этажа.

Но это скорее касалось старшего поколения. Дети Гатчину обожали: чудесный парк, просторы и много света давали раздолье для шалостей.

Царская семья занимала левое крыло дворца (со стороны Арсенального каре): Александр II с супругой жили на первом этаже, а великие князья, княжны и старейшие статс-дамы – на втором. «В правом корпусе помещалась свита и служащие; …многочисленные, ежедневно сменяющиеся в Гатчине гости: министры и другие сановники…»¹²

Саша, желая уединиться, прошел к винтовой лестнице в покоях почившего в Бозе дедушки Николая. Он услышал наверху тихие голоса и замер. Голоса эти были знакомы ему и слышаны сотни раз. Один из них принадлежал папа́, а другой – княжне Долгорукой¹³, фрейлине мама́.

Саша вспыхнул.

– Tu iras assurément à Elaghine, – настойчиво шептал государь. – Marie ne sera pas là et nous pourrons passer encore un peu de temps ensemble après mon passage chez les Cheremetieff⁶.

– Я страшно скучала весь вечер, – ответила любовница, и над лестницей наступила тишина, которая в подобной ситуации могла означать лишь возникшую ласку.

Саша повернул обратно и, стремительно пройдя через всю длинную гостиную Арсенала, заполненную семьей и окружением, не обращая внимания даже на призыв мама́, а, может, в особенности на ее призыв, не смея взглянуть ей в лицо, поднялся по мраморной лестнице Арсенального каре в апартаменты, определенные для него и Володи в «квартирах» дворца.

Там он рухнул на кушетку и растер лицо. Сердце стучало от стыда за отца и боли за матушку. Сложнее всего давалось понять папа́ и примирить любовь к нему и обиду за такое гадкое отношение к матушке, ее унижение этими ничтожными связями, продиктованными неуемной отцовской похотью и страстью к женщинам; объяснить себе непонимание отцом всего ужаса по отношению к семье своего блудливого нрава – при всех его доброте, уме и честности в делах государственных, которые, напротив, вызывали гордость.

«Как хорошо было бы родиться в другой семье, – подумал Саша со всей страстностью. – И хорошо еще и потому, что все эти узкие обязанности положения мгновенно бы утратились в пользу свободы жить собственной желанной судьбою».

Участь в семье год от года казалась все тягостнее. Он не любил охоту, не любил строй, балы и войну, не любил политику и не выказывал терпения в учебе. Особенно балы, охота, строй и война виделись столь же невыносимыми, сколь и в их мире неизбежными.

Саша слыхал дворцовые притчи. Что и двоюродный дедушка Александр I, и родной дедушка Николай I – оба не вынесли груза этой роли правителей самой большой страны в мире, чьи границы требовалось беспрестанно охранять, а часто и расширять силою штыка, и что непереносимость этого груза и стала истинной причиной их преждевременной смерти.

Из придворных сплетен следовало, что Александр I, мол, настолько страстно грезил отречением, что его матушка Мария Федоровна в сердцах записала в дневнике разговор с сыном, который будто бы сказал: «Как я буду радоваться, когда увижу вас проезжающих мимо меня, и я в толпе буду кричать вам «ура!», размахивая своей шапкой»¹⁴.

Александру I исполнилось двадцать четыре года, когда он взошел на трон вслед за убитым Павлом I «в окружении льстецов, женщин и интриг, но у него хватило сил на то, чтобы всегда оставаться человечным и благожелательным. Вначале он был привержен либеральным и конституционным идеям; направляя ими принципы управления, он искал изменений, полагая, что находил улучшения. Он предавался любви. Ему нравилась политика, но она не стала для него главным занятием. Он позволил вовлечь себя в войны и завоевания, хотя всячески стремился их избежать. Он искал славы и оваций либеральной Европы. Он даровал конституции Польше и завоеванной Финляндии, раздражая свой собственный народ и сея зерна оппозиции и недовольства у своих подданных. Затем он вернулся к принципам деспотизма, гипертрофированной религиозности, сектантским взглядам, мистицизму.

Недовольный настоящим, не уверенный в будущем, строгий к самому себе, он стал несчастливым, потерял вкус к жизни и к своему могуществу. Он умер в скорби о потерянных иллюзиях и в предвидении будущих бедствий»¹⁵.

Какие же русские цари не умирали «в скорби о потерянных иллюзиях и в предвидении будущих бедствий»? Лишь те, что покинули мир внезапно или не по своей воле. Прочие же скорбели, так и не решившись предпринять что-либо радикальное для предотвращения «бедствий»…

Дворцовые «знатоки» шептались, когда папа́ начал продвигать преобразования, что государь взваливает на себя непосильную и неблагодарную ношу реформатора в России и что даже его сильный и самодержавный отец Николай Павлович не вынес ярма власти и намеренно застудился под конец, делая в лютый мороз несколько подряд смотров в Манеже¹⁶, без шинели, будучи уже больным инфлюэнцей, дабы умереть и покончить со страданиями. И что он решил так не только и не столько из-за неудач армии под Севастополем и Евпаторией, а оттого, что эта судьба самодержца изначально тяготила и не переставала его тяготить все правление.

На следующий после вынужденного принятия присяги день, 14 декабря, Николай Павлович написал сестре: «Молись за меня Богу… Пожалей несчастного брата – жертву воли Божьей и двух своих братьев»¹⁷.

Посему напрасно, по мнению некоторых приближенных, включая фрейлину Тютчеву¹⁸, сестра дедушки великая княжна Мария Павловна обвинила лейб-медика и тайного советника императора Мартына Мартыновича Мандта в отравлении монарха, руководствуясь тем, что тот якобы шел на поправку в момент начала агонии и что затем запретил вскрытие¹⁹. Альковные аналитики молодого поколения считали, что если Николая Павловича и отравили, то с собственного согласия, и именно поэтому вскрытие он запретил.

Саша доверял размышлениям Анны Федоровны. Она казалась самым умным, образованным и честным человеком среди всех фрейлин недавно ушедшей из жизни бабушки Александры Федоровны. Не потому ли некоторые «прихлебатели» Тютчеву презирали?

Хотя поэт Федор Тютчев похлопотал за место для дочери, Тютчеву, «как девушку благоразумную, серьезную и не особенно красивую»²⁰, в свою свиту выбрала мама́, причем исключительно по письмам к Карамзину, увидев в них состоятельное «литературное развитие»²¹.

Теперь с конца пятидесятых Анна Федоровна служила гувернанткой при «маленьких»: Даки, Геге и Пице⁷.

Саша любил беседы с Тютчевой – сердечной, искренней и наблюдательной девушкой в этом сонме лицемерных, истеричных, ловких дам. Именно она всерьез задумалась о более глубоких причинах скоропостижного ухода из жизни дедушки Николая, помимо тех пустяковых, что муссировали прочие царедворцы и члены семьи:

«В короткий срок полутора лет несчастный император увидел, как под ним рушились подмостки того иллюзорного величия, на которые он воображал, что поднял Россию. И тем не менее именно среди кризиса последней катастрофы блестяще выявилось истинное величие этого человека. Он ошибался, но ошибался честно, и, когда был вынужден признать свою ошибку и пагубные последствия ее для России, которую он любил выше всего, его сердце разбилось, и он умер»²².

Но принял смерть с величайшим спокойствием и достоинством, нередко повторяя при верном Бенкендорфе²³: «Меня охраняет сам Господь, если я больше не буду нужен России, он меня призовет»²⁴.

Ведь дедушка изначально не только не желал правления, но и уговаривал всячески старшего брата Константина Павловича не отрекаться и принять власть.

Когда Александр I (за два года до внезапной и таинственной смерти в Таганроге) подписал секретный Манифест, согласно которому обнародовалось отречение от трона Константина и назначение Николая Павловича наследником, тот, редко писавший в дневнике, на сей раз не удержался и записал: «Государь уехал, но мы с женой остались в положении, которое уподобить могу только тому ощущению, которое, полагаю, поразит человека, идущего спокойно по приятной дороге, усеянной цветами и с которой всюду открываются приятнейшие виды, когда вдруг разверзается под ногами пропасть, в которую непреодолимая сила ввергает его, не давая отступить или воротиться. Вот совершенное изображение нашего ужасного положения»²⁵.

А что же Константин Павлович, о котором мечтала всесильная гвардия, руками, ногами и шарфами которой совершались все предыдущие перевороты?

Гвардия требовала на трон Константина, ибо присвоила ему способности в либеральных начатках. Наполеоновские войны заставили историю громко кричать о необходимости реформ в России. Уже созрел заговор, который кончился восстанием декабристов на Сенатской площади. Сам Николай Павлович умолял брата взять трон и даже приказал гвардии присягнуть Константину, только узнав о смерти Александра в Таганроге.

Но Константин сбежал! Умчал в Варшаву, и никакие уговоры и письма, мольбы матери не заставили его ногу ступить в Петербург. Отказался возвращаться, даже чтобы прилюдно отречься, – так страшился, что его уговорят стать царем²⁶.

И дедушка Николай принял ношу, в тот же день вынужденный принять и вызов бунтовщиков. В день 13 декабря, когда Николай Павлович присягнул, ему принесли и конверт с сообщением о заговоре гвардейцев. И уже 14 декабря началось.

Тот день никто из взрослых членов семьи Романовых позабыть не смог. Страшная ночь навсегда отметила прекрасное лицо Александры Федоровны нервным тиком²⁷, с годами затихшим, но никогда полностью не излеченным, проявлявшимся особенно в минуты волнения. «Нервные конвульсии безобразили черты ее лица, заставляя иногда даже трясти головой»²⁸.

Спустя много лет, 14 июля 1839 года в день свадьбы ее дочери и внука Наполеона Бонапарта по Жозефине Богарне припадки Александры Федоровны повергли маркиза де Кюстина (колесившего в то время по России) в сострадание: тот принял конвульсии за признак чрезмерного волнения и усталости императрицы.

Не забыл тот день и маленький еще наследник – теперешний император Александр II.

И если почти всех предков постигла неожиданная судьба лишиться власти без согласия на то или, наоборот, принять под ответственность Россию, не желая того, то и над ним – Сашей – по злому стечению обстоятельств тоже могла посмеяться судьба.

Но Саше нравились красота и простота. И в самой простоте он находил красоту. «Все, что выходило из его ума, из его души – было просто, ясно и чисто. Можно, конечно, говорить, что это есть свойство детской души; что и для детей все представляется ясно, просто и чисто, и все, что не ясно, и не просто – им недоступно»²⁹.

Но дело было не в уме, ибо ум как рассудительность не обладает чувствительностью, необходимой для созерцания и созидания красоты и добра. Ум Саши произрастал из сердца: то есть был лишен гордыни, но наделен состраданием.

Он любил природу, любил рисовать и смотреть на рисующих художников, любил музыку и мог слушать ее долго и терпеливо, блуждая в слоях недоступной сознанию реальности. Его любимым поэтом за страсть и печаль стал Лермонтов.

Саша хотел созерцать жизнь глазами обычного человека. Это желание все чаще посещало его теперь именно потому, что все придворное представлялось тягостным и душным само по себе, а измены папа́ толкали чуть ли не бежать инкогнито в никуда. Если б то стало возможно, сколько всего грустного не случилось бы с ним при дворе.

Да и кому бы навредило?

Он не был любимым сыном в семье: отец занимался наследником, с младенчества готовил того к правлению Россией, а Саша оставался «резервом» у императорского трона; мать обожала, боготворила Никсу, все менее удостаивая лаской остальных детей. А Саша являлся тяжелой тенью брата.

И это складывалось хорошо и правильно, потому что Никс был создан для того, что вызывало лишь апатию у него, у Саши. Кроме того, за ним следовали и Владимир, и Сейчик, и Серж, и Паша! Никто бы не заметил его исчезновения из венценосной конструкции. «Папа́ позаботился о запасных…» – как метко пошутил как-то Берти.

Но позаботился в значительной мере лишь количественно. Что же до качественного воспитания и образования «резерва» русского трона, тут дело обстояло, по мнению (уже разжалованного) главного воспитателя великих князей Зиновьева³⁰ и придворного историка Татищева^31, непростительно кисло.

Зиновьева, назначенного на руководство образованием великих князей с их малых лет (по мере взросления последних), отодвинули в сторону влиятельный и умный граф Строганов³², определенный главным наставником при Никсе, и честолюбивый Гримм³³, занимавшийся Сашей, Володей и Алешей. И если первый представлял собою незаурядного русского мыслителя и государственного деятеля, то второй оставался при детях лишь благодаря протекции Александры Федоровны и влиянию Гримма на мнительную Марию Александровну.

Положение Гримм снискал еще при Командуре³⁴. Государь же, некогда имея в собственных наставниках блестящего Жуковского, не нашел ничего лучше, чем вызволить вернувшегося в Дрезден Гримма для приставления его к «младшим».

Саша и Володя росли подвижными, любознательными и веселыми детьми. И обстоятельства поистине сложились не в их пользу не только потому, что сам Гримм и все до единого преподаватели основных дисциплин оказались иностранцами, но потому, что относились к своей работе те сухо и формально, постепенно убивая у мальчиков жажду к знаниям и усердие.