Read the book: «Люди которых мы придумали»
АЛИСА ЯСНОВА
ЛЮДИ, КОТОРЫХ
МЫ ПРИДУМАЛИ
сборник повестей и рассказов
Иногда мы любим не человека.
Мы любим его голос, взгляд, случайную встречу, несколько фраз, фотографию, обещание, которое никто не давал. Достраиваем недостающее. Придумываем характер, будущее, общую жизнь — и однажды уже не понимаем, где заканчивается реальный человек и начинается история, которую мы сочинили сами.
Герои этого сборника встречаются и расходятся, ждут, опаздывают, годами разговаривают с теми, кто их не слышит, проживают целые браки за две остановки и пытаются изменить прошлое одним бесконечным «если бы».
Но «Люди, которых мы придумали» — не книга о несчастной любви.
Это книга о взрослении после неё.
О моменте, когда можно перестать искать знаки, перестать дописывать другого человека за него и признать: чувство было настоящим, даже если история, которую мы вокруг него построили, — нет.
Четырнадцать рассказов и повестей Алисы Ясновой о любви, памяти, утрате, ожидании и той странной способности человека превращать несколько реальных мгновений в целую жизнь.
СОДЕРЖАНИЕ
I. ПРИДУМАТЬ
Человек, которого не было
4
Ещё один день
24
Две остановки
47
Чай с лимоном
65
Время знало
76
Мы разминулись на жизнь
94
II. ВСТРЕТИТЬ
Репетиция счастья
121
Только миг
148
Кина не будет
175
Потерялся ангел
198
III. ОТПУСТИТЬ
Если б только…
222
Красная тетрадь
260
Забыть тебя
287
Просто потому что я тебя жду
319
I. ПРИДУМАТЬ
ЧЕЛОВЕК, КОТОРОГО НЕ БЫЛО
Я поняла, что Никиты нет, когда в третий раз нажала на звонок.
Первые два ещё можно было объяснить.
Не слышит.
В душе.
Спит.
Вышел в магазин.
На третьем человек обычно перестаёт придумывать другим оправдания.
Я стояла перед его дверью, тяжело дышала после шести этажей — лифт опять не работал, — потом медленно сползла по стене и села прямо на грязную лестничную площадку.
Колени дрожали.
Косметика, наверное, давно потекла. Волосы прилипли ко лбу. От меня пахло самолётом, вчерашним алкоголем и чужим городом.
Телефон показывал семнадцать пропущенных вызовов.
Ни одного от Никиты.
Я прислонилась затылком к холодной железной двери.
И услышала его голос.
Не настоящий, конечно.
Память вообще обладает отвратительным свойством возвращать нам голоса именно тогда, когда отвечать им уже поздно.
— Ты придёшь сама, — сказал он неделю назад. — Всё равно придёшь. Только я могу уже не ждать. Я тоже умею уставать.
Тогда я ответила:
— Мне всё равно.
Какие чудовищные вещи человек способен сказать, когда уверен, что его всё равно будут любить.
Наверное, именно так мы и теряем людей.
Не когда перестаём их любить.
А когда начинаем считать их любовь бессмертной.
***
В пятнадцать лет я была уверена, что большая любовь должна причинять большие страдания.
Иначе какая же она большая.
Так меня научили книги.
В книгах никто не любил нормально.
Никто не звонил:
«Ты поела?»
Никто не покупал картошку.
Никто не сидел рядом, пока другой болел гриппом.
Там ради любви стрелялись, сходили с ума, бросали семьи, переплывали моря, ехали на край света и желательно умирали молодыми.
По сравнению с этим обычная человеческая жизнь выглядела почти неприлично малодушной.
Мне было пятнадцать.
Умер дедушка.
Тот самый человек, который научил меня играть на пианино, в морской бой, крестики-нолики и болеть за людей, которых я никогда не встречу.
После похорон мне несколько недель снилось его лицо.
А потом мартовским вечером я гладила школьную блузку.
Мама смотрела телевизор.
Шло фигурное катание.
— Смотри какой, — сказала она.
Я подняла голову.
На лёд вышел мальчик в нелепом костюме.
Слишком светлые волосы.
Круглое лицо.
И огромные голубые глаза.
— Крашеный, — сказала я.
Так началась самая большая любовь моей юности.
Возможно, всей моей жизни.
Хотя человек, которого я любила, никогда об этом не знал.
Назовём его Александром.
Настоящее имя сейчас не имеет никакого значения.
Более того, спустя столько лет мне кажется, что настоящее имя как раз было у человека, который выходил на лёд.
А мой Александр существовал исключительно у меня.
Сначала были спортивные газеты.
Потом журналы.
Потом библиотеки.
Интернета дома ещё не было, и информацию приходилось добывать почти физически.
Я знала, в какие дни привозят спортивную прессу.
Научилась по первой полосе различать издания.
Перелистала архивы за несколько лет.
Иногда вырезала статьи.
Да.
Лезвием.
В библиотеке.
Сейчас это звучит как признание серийного убийцы периодики.
Тогда мне казалось, что любовь даёт право на мелкое преступление.
Дома я разглаживала добычу утюгом и складывала в прозрачные файлы.
Одна статья.
Вторая.
Фотография.
Результаты соревнований.
Три строчки интервью.
Я собирала человека из бумажных обрезков.
Пустоты между ними заполняла сама.
И очень скоро перестала различать, где заканчивается то, что я о нём знаю, и начинается то, что я придумала.
***
Потом была Олимпиада.
Он выиграл.
Я сидела ночью на крыльце нашего дома в тапочках и тонкой кофте.
Февраль.
Снег.
Рядом лежала наша огромная кавказская овчарка Мила.
У меня было три бутылки дешёвого шампанского и одна шоколадка.
Шоколадка закончилась первой.
Я обнимала Милу за шею и плакала.
— Он смог, — говорила я собаке. — Представляешь? Он смог.
Мила тяжело вздыхала.
Возможно, она была единственным существом во вселенной, которое действительно умело слушать мои рассказы об Александре.
Я была совершенно счастлива.
И совершенно несчастна.
Потому что вместе с его победой произошло очевидное: расстояние между нами стало окончательным.
До Олимпиады он был просто талантливым спортсменом.
После неё стал человеком с телеэкранов.
Почти небожителем.
А я по-прежнему оставалась девочкой из маленького дальневосточного города, сидящей ночью на крыльце с собакой.
Я простудилась.
Потом получила воспаление лёгких.
А когда наконец начала приходить в себя, услышала по радио:
Александр женится.
Одно предложение.
Несколько секунд.
Иногда человеческая жизнь раскалывается именно так — без музыки и предупреждения, между прогнозом погоды и обзором прессы.
Я плакала три дня.
Не потому, что потеряла мужчину.
Я никогда его не имела.
Я потеряла возможность.
Самую прекрасную человеческую возможность — «когда-нибудь».
Когда-нибудь мы встретимся.
Когда-нибудь он увидит меня.
Когда-нибудь поймёт.
Когда-нибудь окажется, что всё это ожидание было не зря.
Через несколько дней выяснилось, что журналисты всё преувеличили.
Никакой свадьбы не было.
Всего лишь какой-то нелепый газетный конкурс с поиском невесты.
Я даже рассмеялась.
Но обратно ничего не вернулось.
Оказывается, иллюзия тоже может умереть от ошибочной новости.
***
Тогда я впервые поняла, насколько одинока.
Друзья поступили в университеты.
Разъехались.
У всех начались новые жизни.
Только моя словно закончилась, ещё не успев начаться.
Потом умерла Жанна.
Мой скотч-терьер.
Первая собака.
Она появилась у меня ещё в начальной школе и была той частью детства, которая почему-то считалась вечной.
Жанна болела долго.
Врач сказал, что дальше будет только боль.
Родители решили, что отвезти её должна я.
— Ты у нас самая сильная.
Одна из самых страшных фраз, которые можно сказать человеку.
Потому что после неё ему будто запрещено развалиться.
Жанна лежала на ветеринарном столе и смотрела мне в глаза.
Ей сделали укол.
Она лизнула мою руку.
Потом ещё раз.
Хвост едва заметно стукнул по столу.
И всё.
На следующий день шёл дождь.
Я лежала в кровати и думала только о том, что Жанна ненавидела дождь.
Что ей там холодно.
Что сверху мокрая земля.
Что я позволила её убить.
Сейчас я знаю множество правильных слов.
«Гуманное решение».
«Прекращение страданий».
«Ответственность хозяина».
Тогда я знала только одно:
я предала единственное существо, которое никогда не предавало меня.
Наверное, именно после этого мне особенно понадобился Александр.
Человек, который физически не мог меня оставить.
Потому что никогда со мной не был.
***
Потом появился интернет.
И стало хуже.
До интернета у фантазии хотя бы были естественные ограничения.
После него оказалось, что человека можно любить двадцать четыре часа в сутки.
Фотографии.
Форумы.
Интервью.
Гостевые книги.
Видео.
Архивы.
Фанатские страницы.
Я узнавала, какую музыку Александр слушает, что ест, где тренируется, каких собак любит.
И всё сильнее ощущала, будто знаю его.
Хотя он не знал даже моего имени.
Там же я познакомилась с Мариной.
В сети она называла себя Ванилью.
Она была моей противоположностью.
Если я прятала свою любовь, Марина размахивала ею как государственным флагом.
Подписывала письма его фамилией.
Ходила примерять свадебные платья.
Отправляла ему подарки.
Гадала.
Рассказывала, каким будет их дом.
— Ты ненормальная, — говорила я ей.
— Конечно, — отвечала она. — Нормальные за великих людей замуж не выходят.
Я смеялась.
Поддерживала её.
Дарила талисманы.
Говорила, что она обязательно его встретит.
Иногда мне хотелось её задушить.
Но это тоже казалось формой дружбы.
***
А потом я придумала Снежинского.
Это случилось почти случайно.
Кто-то спросил, почему у меня никогда не было серьёзных отношений.
Признаться, что несколько лет я люблю спортсмена, который понятия не имеет о моём существовании, оказалось невозможно.
И я сказала:
— Были.
— Кто?
Так появился Александр Снежинский.
Имя я даже не стала менять.
Только фамилию.
Он был старше.
Мы познакомились, когда мне было совсем мало.
Долго дружили.
Потом полюбили друг друга.
У нас был необыкновенный роман.
Он понимал меня без слов.
Мы собирались пожениться.
Но ему предложили работу за границей.
Он уехал.
А я осталась.
— И ты его всё ещё любишь?
— Конечно.
Люди смотрели на меня с уважением.
Трагическая любовь вызывает гораздо больше уважения, чем отсутствие личной жизни.
Я рассказывала эту историю снова.
Потом ещё раз.
Каждый раз добавляла детали.
Какой кофе он любил.
Как целовал меня в висок.
Как мы покупали собаку.
Как однажды поссорились под дождём.
Как выбирали имя будущему ребёнку.
Детали обладают одной неприятной особенностью: они делают ложь похожей на память.
Через некоторое время я перестала точно помнить, что действительно происходило, а что однажды удачно придумалось в разговоре.
Наверное, если достаточно долго рассказывать о человеке, мозг устаёт спорить.
Снежинский поселился в моей памяти.
Иногда мне казалось, что я помню его руки.
Иногда — запах.
Однажды я почти вспомнила квартиру, в которой мы никогда не жили.
***
А потом я встретила Никиту.
Вернее, сначала встретила второй раз.
Первый был ещё в школе, в детском центре «Океан».
Он носил чёрный свитер с высоким воротником, был худым, длиннопалым и представлялся Дормидонтом Лаврентьевичем.
Мы звали его Графом.
У него были серые глаза.
Он играл на гитаре.
Однажды мы поспорили, что он выучит мою любимую песню.
— На что спорим? — спросила я.
— На поцелуй.
Он выучил.
Я проиграла.
И получила первый поцелуй в жизни.
Через несколько дней нас зачем-то объявили «океанской парой».
Тогда подобным вещам придавали невероятное значение.
Мы были уверены: если однажды кого-то назвали океанской парой, он обязан пронести эту любовь через всю жизнь.
Через четыре дня смена закончилась.
Никита уехал в свой город.
Я — в свой.
И мы прекрасно забыли друг друга.
Так, наверное, и должны заканчиваться почти все первые любви.
Но через три года я увидела его в электричке.
Он прошёл по вагону.
Я подняла глаза от книги.
Он посмотрел на меня.
Остановился на долю секунды.
Улыбнулся.
Я улыбнулась в ответ.
И только ночью вспомнила.
Граф.
***
Сейчас любого человека можно обнаружить за две минуты.
Тогда понадобились телефонные справочники, старые записные книжки, университетские сайты и несколько недель почти детективной работы.
Наконец я добыла его электронный адрес.
Долго сидела перед монитором.
Потом написала:
«Ну здравствуй, Граф Дракула».
Неделю — ничего.
Потом:
«А кто это?»
Я закрыла письмо.
Вот и всё.
Он меня не помнил.
Сказка закончилась, не начавшись.
Через две недели пришло другое письмо:
«Настя, ты?»
Мы встретились.
Гуляли по набережной.
Разговаривали слишком громко и слишком много, как люди, которые пытаются доказать прошлому, что прекрасно прожили друг без друга.
Потом Никита остановился.
Посмотрел мне в лицо.
— Глаза изменились.
— В смысле?
— Цвет. Раньше были почти карие.
— А сейчас?
Он приблизился.
— Не пойму. Зелёные. Жёлтые. Какие-то невозможные.
Помолчал.
— Но выражение осталось.
— Какое?
— Грустное.
Я рассмеялась.
— Тебе кажется.
— Нет.
Он коснулся моих губ.
Совсем легко.
И ушёл.
Просто развернулся и пошёл.
Я стояла и смотрела ему вслед.
«Вот видишь, — сказала я себе. — Опять».
Меня всегда оставляют.
Через неделю он позвонил.
— Сегодня. Океанский крест.
И отключился.
Я пришла.
Никита ждал.
Долго молчал.
Потом сказал:
— Чёртовы твои глаза.
И обнял меня.
Так в моей жизни впервые появился настоящий мужчина.
Не фотография.
Не газетная статья.
Не биография, которую можно дописать самой.
Человек.
С недостатками.
С молчанием.
Со своими делами.
С привычкой забывать звонить.
С олимпиадами по программированию.
С любимой синей кружкой.
С руками, которыми он во сне всегда искал меня на другой половине кровати.
И именно поэтому мне долго казалось, что это не любовь.
Любовь ведь должна была быть невероятной.
А Никита был просто рядом.
***
Прошёл год.
Потом второй.
Однажды Марина написала:
«Кажется, получилось».
Я не поняла.
Оказалось, она действительно познакомилась с Александром.
Тем самым.
Сначала переписка.
Потом встреча.
Потом ещё одна.
Она присылала фотографии.
Рассказывала, как он смеётся.
Какой кофе пьёт утром.
Что смешно сопит во сне.
Последнее почему-то ударило сильнее всего.
Можно пережить интервью.
Автограф.
Фотографию.
Даже поцелуй.
Но сон?
Я столько лет знала о нём всё.
И никогда не знала, как он спит.
А Марина знала.
Через несколько месяцев пришло приглашение на свадьбу.
Красивый конверт.
Их имена.
Дата.
Место.
Я перечитала раз десять.
Потом посмотрела на Никиту.
Он сидел за компьютером.
— Я слетаю в Петербург.
— Зачем?
— Марина выходит замуж.
— Та самая?
— Да.
— Лети.
Он даже улыбнулся.
А я не сказала ему, за кого она выходит.
***
За месяц до свадьбы я похудела.
Перекрасила волосы.
Купила платье.
Тёмно-зелёное.
Когда-то в интервью Александр сказал, что любит этот цвет.
Мне было двадцать с лишним лет.
Я по-прежнему одевалась для человека, который не знал моего имени.
В Петербурге Марина встретила меня в аэропорту.
Повисла на шее.
— Настя!
Она была счастлива.
Это сразу сделало её невыносимой.
Она рассказывала о нём без остановки.
Мой Саша.
Мой Саша.
Мой Саша.
Мы остановились у его матери.
На стенах висели фотографии.
Медали.
Старые снимки.
По квартире ходил тот самый спаниель, о котором я когда-то читала в журнале.
Я гладила его по голове и вдруг ясно увидела другое:
как мы с Александром выбирали этого щенка.
Как спорили об имени.
Как гуляли с ним в парке.
Я помнила даже погоду в тот день.
Вот только такого дня никогда не было.
Тогда мне впервые стало страшно.
Не от Марины.
Не от свадьбы.
От собственной памяти.
Снежинский и настоящий Александр больше не существовали отдельно.
Один взял у другого лицо.
Второй — чужую биографию.
А я уже не понимала, кого именно столько лет любила.
Во сне я убивала Марину.
На её свадьбе.
Она падала в голубом платье.
А Александр перешагивал через неё, подходил ко мне и говорил:
«Наконец-то».
Я проснулась рядом с Никитой, вся мокрая от пота.
— Ты чего?
— Сон.
Он притянул меня к себе.
— Я рядом.
Я лежала у него на груди и думала только об одном:
Марина не должна за него выйти.
***
Александр приехал за несколько дней до свадьбы.
Я открыла дверь.
Он меня обнял.
По ошибке.
— Ой, простите. Думал, Марина.
Потом улыбнулся.
Та самая улыбка.
Глаза.
Голос.
Человек, которого я любила много лет.
Человек, с которым прожила целую жизнь.
Человек, с которым у нас был сын, собака, квартира и сотни разговоров.
Он посмотрел на меня вежливо.
— Вы Настя, да? Марина много рассказывала.
И в этот момент всё должно было закончиться.
Вот он.
Настоящий.
Живой.
Чужой.
Мне бы понять.
Но человеческий мозг удивительно изобретателен, когда защищает любимое безумие.
«Конечно, — подумала я. — Он просто ещё не понял».
***
Утром перед свадьбой я съездила на кладбище.
Сейчас я не смогу объяснить зачем.
Собрала цветы с нескольких могил.
Белые.
Красные.
Какие нашла.
Сделала букет.
Положила внутрь нож.
Я не собиралась никого убивать.
Наверное.
Или собиралась.
До сих пор не знаю.
В ЗАГСе было душно.
Марина стояла передо мной в светлом платье.
У неё дрожали плечи.
Я чувствовала запах её духов.
Женщина за столом говорила правильные торжественные слова.
Потом спросила:
— Согласны ли вы?..
Марина вдохнула.
Я сжала нож внутри букета.
— Да.
Одно слово.
И вдруг я не смогла.
Не потому, что пожалела её.
Не потому, что испугалась полиции.
Я посмотрела на Александра.
Он смотрел на Марину.
Так, как ни разу не смотрел на меня.
Ни в одной моей фантазии я не смогла правильно придумать этот взгляд.
Оказывается, любовь выглядела совсем не так, как я представляла.
Она была тихой.
Почти обыкновенной.
Он просто смотрел на женщину, которую выбрал.
Не меня.
Я разжала пальцы.
Нож остался в букете.
***
На крыльце ЗАГСа в воздух полетели лепестки.
Рис.
Какая-то женщина выпустила белых голубей.
И вдруг кто-то схватил меня за руку.
— Тихо.
Я повернулась.
Никита.
— Ты?..
Он потащил меня за угол.
А потом ударил.
Один раз.
Ладонью по щеке.
Я даже не возмутилась.
— Очнись.
У него были совершенно страшные глаза.
— Я всё знаю.
— Что?
— Всё.
Он говорил быстро.
Что читал мои старые записи.
Что понял про Снежинского.
Про Александра.
Про Марину.
Что прилетел за мной.
Что мне нужна помощь.
Что это не любовь.
Что со мной происходит что-то страшное.
Что мы уедем домой.
Что он будет рядом.
Что мы справимся.
Что он любит меня.
— Поехали, — сказал Никита. — Сейчас. Со мной.
Я посмотрела на него.
На человека, который пролетел через всю страну, потому что испугался за меня.
И сказала:
— Нет.
Он замолчал.
— Что?
— Ты мне не нужен.
Что-то произошло с его лицом.
Совсем небольшое.
Будто внутри погас свет.
— Понятно.
Он отступил.
Потом сказал очень спокойно:
— Ты придёшь сама. Всё равно придёшь. Только я могу уже не ждать. Я тоже умею уставать.
— Мне всё равно.
И я вернулась на свадьбу.
***
Следующие несколько дней почти стёрлись.
Шампанское.
Чужие квартиры.
Люди, чьих имён я не помнила уже через пять минут.
Мне казалось, что я сижу где-то под потолком и наблюдаю за женщиной внизу.
Она пила.
Смеялась.
Целовалась с кем-то.
Потом приняла какую-то дрянь, которую ей протянули.
Это была не я.
Удобная мысль.
Очень.
А потом однажды утром я проснулась на полу в чужой ванной.
Поднялась.
Включила воду.
Посмотрела в зеркало.
И увидела себя.
Не девочку пятнадцати лет.
Не несчастную возлюбленную великого спортсмена.
Не женщину, которую когда-то бросил Александр Снежинский.
Просто себя.
И вдруг впервые совершенно ясно вспомнила:
Снежинского не существовало.
Никогда.
Он не уезжал в Америку.
Мы не покупали собаку.
Не выбирали имя ребёнку.
Не ссорились под дождём.
Не обещали друг другу вечность.
Никто меня не бросал.
Потому что некому было бросать.
Я сама построила эту историю.
Поселилась в ней.
А потом много лет принимала её стены за настоящий мир.
Я сползла на холодный кафель.
И тогда вспомнила другое.
Как Никита ночью молча укрывал меня одеялом.
Как привозил лекарства.
Как терпеть не мог оливки и всегда отдавал их мне из своей тарелки.
Как прижимался лбом к моему плечу, когда у него что-нибудь не получалось.
Как засыпал, держа меня за запястье.
Как прилетел через всю страну.
Не в воображении.
Не когда-нибудь.
Прилетел.
Я набрала его номер.
Абонент недоступен.
Ещё раз.
Недоступен.
Ещё.
Недоступен.
Первый самолёт.
Задержка рейса.
Ещё звонок.
Ничего.
Из аэропорта я доехала настолько далеко, насколько хватило денег.
Потом бежала.
Шесть этажей.
Железная дверь.
Звонок.
Второй.
Третий.
Тишина.
***
Я сидела на лестнице, прижавшись спиной к его двери.
Столько лет я стучалась в двери человека, который не знал о моём существовании.
И не заметила открытую дверь того, кто любил меня.
Теперь закрылась и она.
На лестничной площадке пахло пылью, сигаретами и чьим-то супом.
Обычная жизнь.
Никаких ледовых арен.
Никаких олимпийских медалей.
Никакого Петербурга.
Никаких великих трагедий.
Сломанный лифт.
Грязные ступеньки.
Женщина, которая наконец пришла туда, где её когда-то ждали.
Снизу хлопнула дверь подъезда.
Послышались шаги.
Медленные.
Мужские.
Я подняла голову.
Сердце мгновенно приготовило имя.
— Никита?..
Шаги приближались.
Я встала.
Хотела броситься навстречу.
Потом остановилась.
Всю жизнь мне было достаточно нескольких деталей, чтобы придумать человека целиком.
Голубых глаз.
Песни под гитару.
Фразы в интервью.
Шагов на лестнице.
Я смотрела на тёмный поворот между этажами.
И ждала.
На этот раз — ничего не придумывая.
ЕЩЁ ОДИН ДЕНЬ
На столе лежали две папки, семь дискет, четыре видеокассеты и зажигалка.
Кассет сначала было пять.
Одну я уже успела вернуть на полку.
Плохое начало.
Я снова сняла её и положила к остальным.
Сегодня я собиралась с ним расстаться.
Он об этом не знал.
Если быть совсем точной, он не знал и о том, что мы два года были вместе.
***
В одиннадцать я решила начать.
В одиннадцать десять поставила чайник.
В одиннадцать пятнадцать выяснила, что чай без печенья — издевательство над человеком в сложной жизненной ситуации.
В одиннадцать двадцать семь села за стол.
В одиннадцать двадцать восемь решила, что перед уничтожением архива разумно проверить, всё ли там действительно нужно уничтожать.
Очень разумно.
Особенно если твоя задача — больше ничего не перечитывать.
***
За окном мело.
Хотя снег был вчера.
Сегодня ветер просто срывал его с крыш, поднимал с земли и таскал между домами. Если не присматриваться, можно было решить, что снова идёт.
Я посмотрела на стол.
Наверное, с некоторыми чувствами примерно то же самое.
Эту мысль я сразу себе запретила.
Ещё не хватало начать красиво страдать до обеда.
***
Первая папка была синяя.
На обложке я когда-то написала его фамилию. Потом заклеила белой полоской бумаги. Потом написала снова.
Не знаю, зачем.
Наверное, в семнадцать лет человеку кажется, что если фамилия любимого мужчины лежит у тебя в шкафу, родители каким-то мистическим образом обязательно её обнаружат.
При этом две папки толщиной с уголовное дело, разумеется, подозрений вызвать не должны.
Я открыла.
Журнальные вырезки. Газеты. Фотографии. Распечатанные интервью. Программы соревнований. Одна салфетка.
Я долго смотрела на салфетку.
Вот её происхождение я не помнила.
Это уже пугало.
Когда в архиве великой любви появляются артефакты, значение которых не может восстановить даже главный хранитель, пора проводить инвентаризацию.
***
Самую старую вырезку я помнила.
Киоск возле остановки. Журнал лежал на нижней полке. Его не было на обложке. Я вообще не собиралась покупать этот номер.
Потом увидела фамилию.
Купила.
Так это, наверное, и начинается.
Не любовь.
Архив.
***
На фотографии он смеялся.
Я знала её наизусть.
Складку на футболке возле плеча. Часы. Прищур. Руку, поднятую от солнца. Даже дерево сзади.
Если бы меня тогда посадили на экзамене и попросили подробно описать эту фотографию, я получила бы пять.
Собственную внешность перед зеркалом я изучала значительно менее внимательно.
Нормальные люди, наверное, не знают складки на одежде незнакомого человека.
Хотя кто вообще устанавливает норму?
***
— Наташка, пойми, он просто не твой.
Мне сказали это вчера.
Мы сидели в кафе. Я ковыряла ложкой мороженое.
— В смысле не мой?
— В прямом.
— Спасибо. Очень глубокая мысль.
— Не ёрничай.
— Я не ёрничаю.
Я ёрничала.
— Ты два года разговариваешь с пустотой.
Вот эту фразу я унесла домой.
Не «он не твой».
Это я и сама знала.
Разговариваешь с пустотой.
Она оказалась неприятно точной.
***
Я попробовала вспомнить, сколько раз за два года говорила ему то, чего он никогда не слышал.
Перед экзаменом:
Ну давай, помогай.
После олимпиады:
Ты бы мной гордился.
На море:
Смотри, какая вода.
Перед сном:
Спокойной ночи.
Утром:
Доброе утро.
При этом никакого его «доброе утро» не существовало.
Я прекрасно справлялась за обоих.
Он вообще оказался очень удобным мужчиной.
Не спорил. Не опаздывал. Не забывал позвонить. Не говорил: «Не начинай».
Наши отношения обсуждала я.
И довольно продуктивно.
***
Я положила фотографию в стопку СЖЕЧЬ.
Посмотрела.
Переложила в ЕЩЁ НЕ РЕШИЛА.
Так было честнее.
***
Я заранее приготовила три листа.
СЖЕЧЬ.
ОСТАВИТЬ.
ЕЩЁ НЕ РЕШИЛА.
План был великолепный.
Через пятнадцать минут в «СЖЕЧЬ» лежала статья, где его фамилию напечатали с ошибкой, и старая программа соревнований, в которой не было ни одной фотографии.
В «ОСТАВИТЬ» — три кассеты, один журнал и фотография.
В «ЕЩЁ НЕ РЕШИЛА» — всё остальное.
Я умела вести переговоры сама с собой.
И неизменно в них проигрывала.
***
— Просто любимый спортсмен, — сказала я вслух.
Получилось неубедительно.
Я попробовала ещё раз.
— Любимый спортсмен.
Уже лучше.
— Известный спортсмен, выступления которого мне нравятся.
Совсем прекрасно.
Ещё немного — и я могла бы написать официальную справку.
***
Вторая фотография была из другого сезона.
Её я решила оставить по научным причинам.
Исторический документ.
Третью — потому что там хорошо получился свет.
Четвёртую — потому что две предыдущие были цветными, а эта чёрно-белая.
На пятой я остановилась.
— Ты понимаешь, что делаешь?
Фотография молчала.
Удивительно последовательный мужчина.
***
Дискеты были хуже.
На них были фотографии, тексты, какие-то найденные материалы.
Одну я подписала:
ОН.
На другой:
РАЗНОЕ.
На третьей:
НЕ УДАЛЯТЬ!!!
Вот эта особенно заинтересовала.
Разумеется, компьютера с дисководом рядом не было.
Я долго крутила её в руках.
Человек, которым я была два года назад, специально оставил мне послание.
Три восклицательных знака.
Серьёзный аргумент.
Я положила дискету в «ОСТАВИТЬ».
Потом разозлилась и переложила в «СЖЕЧЬ».
Потом представила, как пластик плавится в огне, и вернула в «ЕЩЁ НЕ РЕШИЛА».
Экология спасла любовь.
***
Хуже всего было открыть вторую папку.
Там были мои тексты.
Фотографии ещё можно объяснить коллекционированием. Интервью — интересом к спорту. Записи соревнований — нормальным увлечением болельщика.
Но объяснить пятьдесят с лишним страниц, обращённых к человеку, который никогда их не видел, значительно сложнее.
Я подняла обложку.
Первая страница.
Дата.
Сверху крупно:
ТЕБЕ.
Я закрыла.
Посидела.
Снова открыла.
***
«Сегодня у меня был экзамен. Ты был рядом».
Я прикрыла глаза.
Нет.
Только не это.
Но я решила расставаться честно.
А честное расставание, как выяснилось, предполагает знакомство с собственной литературной юностью.
«Когда я вошла в аудиторию, мне казалось, что ты держишь меня за руку…»
Господи.
«Я знала, что ты веришь в меня…»
Он не знал, что я сдаю экзамен.
Он вообще не знал, что я существую.
«Когда мне поставили пять, первой мыслью было: ты бы мной гордился».
Вот здесь я перестала смеяться.
***
Потому что вспомнила ту девочку.
Она действительно была счастлива.
Вышла из аудитории. Прижала тетрадь к груди. И подумала:
Он бы мной гордился.
Не для красоты.
Не ради будущего рассказа.
Она правда так чувствовала.
Я сидела за столом, смотрела на её буквы и вдруг поняла, что издеваться над ней не хочется.
Неловко — да.
Смешно — иногда очень.
Но не стыдно.
Она любила.
Пусть человека, которого почти полностью придумала сама.
Но чувство от этого не было выдуманным.
Выдуманными были отношения.
Это, оказывается, разные вещи.
***
Я перелистнула несколько страниц.
Пляж. Концерт. Университет. Первая поездка без родителей. Какая-то ссора дома.
Везде был он.
Если мне было страшно — я разговаривала с ним.
Если хорошо — рассказывала ему.
Если хотелось похвастаться — представляла его реакцию.
Если кто-то обижал — мысленно жаловалась.
Если никто не понимал — он понимал.
И вот здесь вчерашняя фраза снова вернулась:
разговариваешь с пустотой.
Нет.
Не совсем.
Я разговаривала с собой.
Просто мне требовалось чужое лицо, чтобы услышать собственный голос.
***
От этого открытия легче не стало.
Если мужчина тебя бросил — можно хотя бы злиться на мужчину.
Если отношения разрушились — есть двое участников.
А что делать, когда выясняется, что оба участника всё это время были тобой?
Кому предъявлять претензии?
***
Я налила второй чай.
Первый давно остыл.
На столе образовались четыре кучки.
Три официальные и одна возле меня, которой вообще не должно было существовать.
Туда я складывала вещи, которые «только ещё раз посмотрю».
Эта кучка росла быстрее остальных.
***
Одна из кассет была подписана датой.
Я помнила тот вечер.
Трансляция начиналась поздно. Родители уже спали. Я сидела почти вплотную к телевизору, чтобы можно было сделать звук потише.
Он выступил хорошо.
Не выиграл.
Мне тогда было ужасно обидно.
Как будто у меня отняли что-то личное.
После трансляции я написала ему семь страниц.
Семь.
Я нашла их.
«Ты лучший».
«Я верю».
«Всё впереди».
Иногда юность поражает не оригинальностью, а последовательностью.
В конце была строчка:
«Если бы ты знал, сколько сил мне даёт то, что ты есть».
Я прочитала.
Потом ещё раз.
Закрыла папку.
Вот это уже было сложнее выбросить.
Потому что это оказалось правдой.
Он действительно давал мне силы.
Не лично.
Не зная об этом.
Он вообще ничего для этого не делал.
Но мысль о нём помогала мне сдавать экзамены, выступать, ехать куда-то одной, переживать провалы.
Можно ли считать подарок подарком, если даритель не знает, что подарил?
***
— Нет, — сказала я вслух.
На всякий случай.
Потому что если начать философствовать в таком направлении, через час выяснится, что уничтожать архив нельзя из этических соображений.
***
