Read the book: «Флегма»

Глава 1

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Негаснущая искра

Глава 1

Рабочий день близился к концу.

Жители Периферии слаженно трудились с утра и до вечера – неустанно крутящиеся шестерёнки, движущие механизм Юнии Розы. Ни один винтик не должен выпасть из него, ни одна гайка не может покрыться ржавчиной. Эта земля – всё, что осталось со времён Последней войны.

Утомлённый рабочий южной стекольной фабрики медленно пересекал промышленный район на своих двоих под жарящим солнцем. Редкие потоки ветра обдавали его небритое лицо, пробуждая сознание. Скоро мужчина нырнул в прохладные каменные туннели, спасающие от жары. Здесь, в тени влажных подземных ходов, рабочий перевёл дух и продолжил путь.

Улыбка не озаряла его лицо, прохладный воздух не побуждал облегчённо вздохнуть, он не чувствовал тревоги или радости, страха или гнева – его организм, как и тысячи других организмов, ещё живущих с ним на одной земле, был на это попросту не способен.

В подземке было пусто и мрачно, только тусклый свет ещё не погасших ламп помогал разглядеть хоть что-нибудь впереди. Быстрыми шагами рабочий рассеивал по туннелям эхо, желая успеть в Дом содержания до конца смены. Если в лазарете для него не найдётся свободной койки, он останется ночевать на улице, ведь все дежурные автобусы уже причалят к своим стоянкам. О том, чтобы идти до дьюта пешком, не могло быть и речи – он слишком устал. Если бы надзиратель узнал о его состоянии, работяге было бы уже некуда возвращаться.

Дома содержания открывались добровольцами для таких, как он. Организмы рабочих давно стали истощаться искусственным заменителем гормонов – «аффектином» – единственным, что ещё держит их на ногах, что заставляет бояться смерти, скрывающейся за спиной, и продолжать бороться за жизнь.

На Периферии Домов содержания открылось всего три. По крайней мере, известно было о трёх: один затерялся среди гор Запада, второй вырос в восточных степях, третий открылся здесь, на Юге Юнии. Жителям дьютов этого района повезло, что лазарет обосновался километрах в пяти от стекольной фабрики. Впрочем, мало кто желал там оказаться. Многие были уверены – попадёшь однажды и не вернёшься. И, за редким исключением, были правы. Чтобы выбраться, нужно было в это верить, а эта задача казалась рабочим в разы труднее, чем тягать тяжёлые брёвна на плечах, перетаскивать железобетонные блоки или плавить металл.

Усталый мужчина в грязном комбинезоне приближался к выходу из туннелей. Он еле переставлял ноги, но продолжал идти. Последние два дня рабочему удавалось скрывать обнаруженный им недуг, но сегодня симптомы стали на лицо.

Перед началом смены бригадир Васильев нашёл своего работягу, не явившегося в цех вовремя. Один, он сидел на скамейке в раздевальной с полунадетыми штанами спецовки и глядел куда-то сквозь кирпичную стену. Васильев не обратил на это внимания– такая картина была вполне типична для раннего утра, не предвещающего ничего, кроме работы. Труд стал неотъемлемой частью жизни периферийцев, и каждый день они убеждались, что одарены судьбой и погибли бы без своей работы: без станков, инструментов, кранов и машин, без угля, металла, леса и стекла. Васильев точно это знал: он полезен бригаде, а значит целому миру – вот настоящая жизнь, полная смысла. Окружающие привыкли прислушиваться к бригадиру; он был умён, его слова поднимали на ноги и порой воодушевляли получше таблетки аффектина.

– Эй, Анохин, работа не ждёт, – произнёс Васильев, закрывая дверцу его железного шкафчика, – Айда, завтра поставка в Столицу, нужно уложить четыре вагона.

– Нужно… уложить…

Васильев остановился на пороге комнаты и ещё раз осмотрел рабочего, чей взгляд медленно перемещался с пола на стены и обратно, ни на что не реагируя.

– Чего застыл-то? Не проспался?

– Застыл…

Бригадир подошёл к нему и хлопнул по плечу, стараясь привести в сознание. Васильев видел следы тяжелой ночи, проведённой без сна – редкое явление. Режим рабочих никогда не сбивался: «смена – ужин – сон – смена» и не иначе.

Анохин отвечал вяло, но после лёгкой встряски малость опомнился. Вопросительный взгляд Васильева наконец побудил признаться, что гложет его последние несколько дней.

– Да-а, брат… Прихворал я, кажись… с концами.

Бригадир помрачнел. Васильеву бы не понадобилось много времени, чтобы догадаться самому. Осунувшееся лицо рабочего выражало не просто невозмутимое спокойствие. Это было равнодушие. Бесчувствие. Отрешённость. Это была флегма.

Она никогда не была нежданной гостьей в жизни рабочих. Флегма коварно скрывалась за дверьми домов жителей Периферии, безрадостных и голодных, обречённых на вечный труд. Глубоко внутри каждый из них был уже готов однажды столкнуться с нею, один на один.

На фабрике это не первый случай, однако никто из членов бригады до этих пор не поддавался ей. Теперь-то Васильев понял, что всё это значит – скоро он потеряет одного из них. Для работяги обратного пути нет.

Под опущенными ресницами потухших глаз скрывалось отчаяние. Бригадир понял, что Анохин готов сдаться. Он оказался в тупике, хотел скрыть подступившую болезнь, но это было только вопросом времени. А Дом содержания? Он казался рабочему лишь далёким пристанищем, где люди находят покой. Но покой – не то что ему нужно. Он не желал оставлять своё место, отдавать себя в руки Милосердных, понимая, что не выберется из их содержания и потеряет всё. Он был не готов расстаться с дьютом и фабрикой навсегда. Если бы не Васильев, у него не хватило бы духа даже выйти из раздевальной…

– Послушай-ка, – сказал он, – Ты не торопись раскисать. Может, не всё ещё…

– Ай-й, – с заметным отчаянием махнул рукой Анохин, – Чему быть, того уж не миновать. А что остаётся? Мне и терять-то нечего…

– Зато нам есть чего. Как мы тут без тебя, а? Если подымешься на ноги, так вернёшься. Ты хоть попытайся, от пробы-то хуже не станет…

Рабочий повесил голову, обдумывая слова своего бригадира, в которые трудно было поверить, но которые ещё могли спасти ему жизнь.

– А ты бы… пошёл? – тихо спросил Анохин.

Васильев задумался, оглядывая собственные ботинки, и ему пришлось на секунду представить, что было бы, окажись он на месте собригадника. И пусть решение было бы трудным, но ответ привиделся ему ясным, как день:

– Пошёл бы. Конечно, пошёл.

Ему удалось убедить Анохина отправиться после смены в Дом содержания номер 3, и он отпустил работягу раньше. Сам Васильев никогда там не бывал. Даже он не слишком верил, что столичная целительница, основавшая лазарет, действительно сможет избавить народ Периферии от флегмы, и, как ему было известно, до сих пор у неё этого так и не получилось. Однако в Доме под крылом целителя работала и его дочь. На её счёт Васильев не сомневался – по крайней мере, был уверен, что Кира не оставит человека в беде.

Наконец, Анохин увидел перед собой невысокий Дом в два этажа. Кирпич его стен, крашенный белой известью, отражал солнечный свет, выделяясь на фоне тусклых строений далеко позади. Казалось, вокруг вот-вот даже зарастёт трава. Не та, жёлтая и сухая, хрустящая под ногами, с тонкими пыльными колосками, что колышет туда-сюда ветер Периферии, а свежая зелёная трава. Кое-где, вдали от фабрик и дорог, пробиваются мягкие свежие ростки зелени, словно на картинках ушедших времён. Они образуют маленькие лужицы сочного цвета, но после первых же заморозков под мокрым снегом превращаются в увядшую гниль.

Рабочий потянул на себя одну из створок дверей Дома и перешагнул через порог. Послышался скрип, протянувшийся эхом по коридору. В нос пробирался запах хлорки. Было тихо. Больным в палатах требовался покой, но где-то рядом был едва слышен разговор двух женских голосов и тянул за собой. Не зная пути дальше, Анохин пошёл на звук. Он увидел нужную дверь и приблизился к ней, как она тут же открылась и оттуда вдруг высунулась фигура пухлой темноволосой женщины. Она окинула грязного рабочего взглядом, но он тупо уставился на неё, забыв, зачем пришёл. По белоснежному фартуку он понял, что это одна из Милосердных. Женщина юркнула в проход мимо него, стараясь не задеть рукавом чистого халата его одежду, и исчезла за одной из дверей.

Мужчина оказался перед уютным кабинетом, непохожим на больничную палату. Окно было зашторено длинными занавесками, вверху неярко горела лампа, в углу комнаты расположился длинный деревянный стол, хранивший на себе много книг, бумаг и неизвестных инструментов, а рядом находилось весьма притягательное креслице. Опершись на него, спиной к посетителю стояла стройная рыжеволосая девушка и читала записку в руке. Рабочий молча остановился на пороге. Его взгляд переместился на загадочную деревянную ширму в другой стороне комнаты, а за ней виднелся большой резной шкаф, подобных которому Анохин никогда не встречал.

Из его горла раздался глухой кашель от пыли, забившей лёгкие. Рыжеволосая резко и беспокойно обернулась на звук. Мужчина понял, что перед ним сама целительница. Она оказалось довольно молодой. Живые голубые глаза вдруг устремились вперёд. Взгляд рабочего привлёк её белый фартук, такой же, как у встреченной им Милосердной. Заметнее чистой одежды и ярких волос выделялись её губы красного цвета. Девушка достала руки из карманов своего светло-голубого халата и с участием подошла к пациенту.

– Простите мою невнимательность. Я Нора, – её лицо приняло странный вид, но он заставил рабочего слегка расслабиться, – Могу чем-то помочь?

Она заглянула в его уставшие серые глаза, чуть наклонясь, и покачала головой. Нора не знала этого человека, но такой взгляд был ей уже знаком.

– Я от Васильева, – коротко и сухо ответил Анохин, – Дочь его ищу.

– А-а, Кира скоро закончит обход, вы можете подождать здесь. – Улыбнувшись, Нора указала на стул рядом с её столом.

– Некогда мне уже ждать. – Он махнул рукой и потёр щетинистый подбородок.

Нора с интересом уставилась на посетителя, который, казалось, сам ещё не решил, зачем пришёл к ней. Но Нора отличалась стальным терпением и, сложив руки на груди, с молчаливой улыбкой ждала от него объяснений.

– Больной я, вот что, – сообразил Анохин, – Затем к Кире и пришёл. Васильев сказал, она мне поможет, а ему откуда знать? Умный он, да… только дни мои считать пусть не берётся. Пожил и хватит, чего обузой цепляться… Я бригаде уже не помощник, а вам тут тоже делов хватает, прав я?

Нора продолжала смотреть на рабочего оценивающим взглядом, и улыбка понемногу сходила с её лица. Она заметила, как мужчина, не находивший себе места, так и порывался уйти прочь, но что-то останавливало его.

– Верно, что пришли, – заключила Нора, в очередной раз увидев подобный случай, – Вы отчаялись. Но поверьте мне, это ещё не конец. Здесь мы вас подлатаем, согласны?

Не дожидаясь ответа, Нора быстро вернулась к своему креслу и жестом пригласила рабочего подойти к столу. Он водрузился на деревянный стул у стены, каждую неделю сменявший пациентов.

– Как ваше имя? – спросила Нора.

– Ким Анохин.

Девушка стала быстро заполнять чернилами страницу в толстом журнале, потом взяла серую карточку и стала выводить на ней всё, что ей нужно было знать о новом пациенте.

Целительницу никогда не видели за пределами лазарета, девушка жила здесь, постоянно находясь с больными. О ней ходили лишь слухи, так что рабочий, не интересующийся байками собратьев, ничего о целителе в общем не знал.

Дверь в комнату осталась открытой, и из коридора стали хорошо слышны быстрые шаги чьих-то тапочек. Анохин не повернул голову на звук, равнодушно глядя под ноги, но усталый голос вошедшей девушки всё же заставил его обратить внимание на юную Милосердную. На ней был такой же белый фартук, как у остальных. Его карманы были набиты разными вещицами: стопкой лежали маленькие серые карточки, наружу выглядывали резиновые перчатки, торчал тонкий карандаш и виднелась склянка с розовыми таблетками, которую девушка достала и поставила на стол перед Норой.

– Кажется, всё, – вздохнула она, – Старушкам сегодня хуже, просто тают на солнце… Я поставила им холодные компрессы. Имани не дала занавесить окно, всё смотрит на улицу, – девушка чуть слышно усмехнулась, – Остальные пациенты в норме, но обогрев палат стоит включить только после заката. Ужасно жарко…

– Я прослежу за этим, Кира, ты можешь идти, – кивнула целительница.

Мужчина при звуке знакомого имени поднял глаза на девушку. Светло-русые непослушные кудри, собранные сзади, и смелые тёмные глазки, устремлённые вперёд, напомнили рабочему Яна, её старшего брата, которого Анохин хорошо знал с фабрики. Кира была низенькой и худой, её мягкие черты лица не портила усталость, оно оставалось чистым и ясным, не поддаваясь изнурению, но растрёпанные волосы и капельки пота на лбу, тем не менее, говорили о нелёгком рабочем дне.

Кира, хоть и была знакома с отцовской бригадой, не сразу узнала человека, сидящего перед Норой. Рабочие были похожи друг на друга – крепкие, но побеждённые трудом, жившие в одних условиях, плечом к плечу. В этом мужчине многое изменилось за пару дней: глаза потускнели, под ними синели тёмные круги, кожа побледнела и одрябла. Девушка быстро сделала вывод, что рабочий плохо спал последние дни. Мышцы его лица застыли, ничто не заставляло их двигаться. Всё стремилось куда-то вниз под тяжестью нависшей болезни. Целительница быстро подтвердила догадки Киры:

– Флегматик. Говорит, твой отец отправил его к нам.

– Отец? – удивлённо сказала Кира, – Что ж… Правильно сделал. – Она перевела взгляд на Анохина и жестом пригласила его подняться, – Идёмте, провожу вас в палату.

Перед тем, как уйти, девушка подошла к Норе, чтобы взять серую карточку.

– Ещё один? – шёпотом спросила она.

Нора в ответ лишь сжала губы, давая понять, что предотвратить это она не в силах.

– Шестая палата, – коротко сказала Нора, протянув Кире карточку пациента, и молча вернулась к делам.

Анохин последовал за Кирой из кабинета. Несмотря на усталость, она быстро шагала по дощатому полу в тихих тапочках. Её пушистые светлые волосы были убраны в неряшливый пучок, выпавшие пряди развевались в стороны от стремительной походки. Она вертела головой, оглядывая двери на пути, как бы ещё раз проверяя, всё ли в порядке с палатами. Анохин старался успевать за ней. Вскоре Кира привела его к нужной комнате.

– Переоденьтесь и отдыхайте. Ужин вам принесут.

Рабочий кивнул ей, взял комплект чистой одежды, состоящий из простой сорочки и лёгких брюк, и подошёл к кровати. Он не осматривался и какое-то время лишь глядел в пол, не решаясь двинуться. Заметив это, Кира помогла ему расположиться: усадила на аккуратно заправленную постель и взбила подушку. Посмотрев между делом на Анохина, она не смогла промолчать.

– Вы поправитесь, – твёрдо сказала Кира.

Рабочий поднял на неё глаза и усмехнулся.

– Ты сама-то в это веришь, Василёнок?

Кира застыла на месте, но Анохин быстро потерял к ней интерес. Он стал медленно разворачивать комплект одежды и уже не проронил ни слова.

Взглянув на часы на стене, Кира поняла, что ей пора уходить. После рабочего дня её ещё ждали дела. Заканчивая раньше остальных членов семьи, Кира ходила в лавку за едой для ужина, а потом отправлялась на фабрику дожидаться родителей и брата, чтобы вместе с рабочими уехать на дежурном автобусе домой.

Кулинарная лавка была совсем близко к Дому Содержания. Её владелец Серхат со своей женой каждый день готовил комплексные гормональные обеды для рабочих и регулярно привозил из Столицы склянки с розовым аффектином. Он снабжал ими Дом Содержания, пациентам которого было необходимо хорошее питание и дополнительный заменитель гормонов сверх нормы. Со времён распространения флегмы еду стали делать полезнее – насыщать аффектином, который соответствует минимальной дневной дозе, необходимой организму. Риск заболеть и потерять способность чувствовать заметно уменьшался, но никогда не исчезал.

Кира вошла в остеклённую лавку с пыльным полосатым навесом. Внутри магазин Серхата выглядел уютнее, большие окна пропускали яркий солнечный свет, но новейшие системы охлаждения не давали помещению нагреться. Самого хозяина не было видно, девушка слышала лишь его суетное шуршание и стук картонных коробок за дверью склада. Кира покосилась на прилавок у входа. Подсвеченные деревянные полки демонстрировали прозрачные пузырьки с розовыми таблетками-капсулами. Баночки были разного размера – самые маленькие, по двадцать таблеток, стоили 600 ун, по пятьдесят штук – 1500 ун. Были и дороже. По пустотам между склянками стало ясно, что за сегодня у Серхата куплено всего две штуки. Над полками светилась надпись «АФФЕКТИН».

Кира отвернулась и подошла к другому прилавку, где на ценниках было нарисовано вдвое меньше нулей. Глядя на коробочки с комплексными обедами, она ждала Серхата. Спустя пару минут, Кира решила подать звук и прокашлялась.

– Иду! – бодро раздалось за дверью, и через мгновение оттуда появился хозяин лавки, низенький усатый мужчина в лёгком возбуждении, оставшемся с обеда. – Здравствуйте, мисс Кира! Ну, разумеется, кто ещё мог бы заглянуть ко мне в такое время.

Тишина и безлюдье в магазине, единственном в районе, легко объяснялось тем, что рабочий день ещё не закончился. Продавцу не стоило ждать здесь очередей раньше пяти часов.

– Вам как всегда? Или выбрали что-нибудь ещё? – спросил хозяин.

– Только бокс «три на четыре».

Кира выложила на прилавок 240 ун, собрав их из нескольких чеканных монет. Взамен она взяла коробку с пластиковой ручкой, внутри которой были упакованы аффектиновый завтрак, обед и ужин на четверых членов семьи. Каждый вечер она покупала одинаковые боксы «три на четыре», денег хватало не больше, не меньше. Есть три раза в день было обязательным для получения ежедневной нормы аффектина. Кира чувствовала, что с обеда в ней уже не осталось ничего, было трудновато реагировать на весёлость и участие продавца, как бы ни хотелось его отблагодарить.

Девушка снова бросила взгляд на «особые» полки позади, но быстрая и здравая мысль заставила её отвернуться: розовые таблетки ей не помогут. Кира кивнула хозяину в знак благодарности и покинула прохладное помещение.

«Всё могло быть проще», – подумала она. Но её участь не была так тяжела, как у собственных родителей, их товарищей или соседей. Даже родной брат в её годы терпел намного больше, а теперь и вовсе трудится не меньше отца. Кира хотела бы лучшей жизни, но пока она приносит людям пользу, к ней не придёт отчаяние. Она точно знала, что когда-нибудь сможет всем помочь.

Глава 2

Трудно было представить, сколько ещё пыхтящих фабрик разбросано на просторах Периферии. Немногие из живущих в дьютах, маленьких городках при заводах, выходили за пределы своего района. Редко представлялся случай, чтобы это приносило хоть какую-нибудь пользу. Кира была уверена: что Юг, что Север – всё одинаковое. Только далёкая Столица, Капабланка, казалась чем-то необыкновенным и притягательным.

В Капабланку ходил один пассажирский поезд. По меркам рабочих билеты туда стоили несправедливо дорого – тысяча ун в одну сторону, – хотя столичные жители легко могли позволить себе путешествие на Периферию с ветерком. Правда, все, кто из любопытства или желания острых ощущений решался посетить эти места, больше сюда не возвращались. Тишина, разрываемая отдалённым грохотом производственных машин, пустоши жёлтой степи, пыльные бури и серые коробки домов – картина, которую не каждый захочет увидеть вновь.

Семья Киры жила на Южной Периферии, где было особенно жарко. По ночам же температура порой опускалась ниже нуля, и после захода солнца задерживаться на улице без тёплых вещей не стоило. Впрочем, холод не доставал людей, у которых совершенно не было необходимости покидать ночью свои постели. Погода не любила стабильность и могла «порадовать» периферийцев внезапным градом или ночными заморозками.

Вспомнив, как пару недель назад рабочие застали ранним утром заснеженные дороги, Кира подумала, что не отказалась бы и сейчас от лёгкого снегопада.

На её шее был повязан серый платок, из которого она сделала капюшон, защищающий голову от солнечных лучей. Им же Кира прикрывала лицо от пыли. На ногах сидели ботинки из тонкой кожи, в которых было удобно ходить по жёсткому гравию и песчаным дорожкам. Свой фартук Кира сменила на комбинезон с удобными шортами, надев его поверх белой потрёпанной майки и оголив тонкие загорелые руки.

Преодолевать большие расстояния пешком было привычно и несложно – кроме двух ног ничего другого у неё и не было. Терпеть жару по пути приходилось недолго, большая часть тропинок проходила под землёй, а в туннелях было прохладно и в тёплые дни.

Кира шла к стекольной фабрике. Каждый вечер её маршрут из больницы до дома был одинаковым. Оставалось дождаться на фабрике семью и вместе отправиться на заслуженный отдых.

Перед глазами Киры открылось большое кирпичное здание двумя этажами ввысь – здание главного стекольного цеха. С торца находились большие закрытые ворота, а рядом пролегала железная дорога, одна из веток которой упиралась в погрузочный пункт. За главным цехом виднелись две высокие трубы, плавно испускающие густой белый пар. Рядом было ещё несколько маленьких кирпичных зданий. Вокруг комплекса тянулся заржавевший и покосившийся проволочный забор. Он не защищал фабрику, а лишь очерчивал её территорию, и, казалось, сам осознавал свою бесполезность, а потому гнулся всё ближе к земле. Чтобы сократить путь к главному входу, Кира пролезла через проволочную сетку, чуть не зацепив платок на голове, и поторопилась войти в здание.

Внутри, за входной дверью, был маленький тамбур с деревянной скамейкой, поджидающей здесь Киру каждый вечер. Справа и напротив входа были две массивные железные двери к цеху, а с другой стороны находилась лестница, ведущая к раздевальным и душевым. Какое-то время Кира не слышала ничего, кроме тихого жужжания где-то за железными дверьми, но вскоре ботинки рабочих застучали по ступеням, и постепенно, друг за другом, мужчины и женщины выходили через тамбур на улицу.

Одним из первых среди них показался отец Киры, высокий, с влажными редкими волосами, на которых пробивалась седина, щетинистым подбородком и усталым взглядом за круглыми очками. На нём была свободная рубаха, не застёгнутая до верха, рукава засучены вверх, а на удивительно крепких для такого худого человека руках проступали ссадины и пухлые вены. Увидев дочь, Васильев подошёл к ней и потрепал по плечу. Его усталое лицо осталось прежним и не изменилось бы, предстань перед ним обычный рабочий или сама Юнона Роза.

– Вечер, Василёнок, – сказал он, – Как на работе?

Отец перевёл взгляд на коробку рядом с девушкой, которую она неизменно приносила с собой, потянулся к крышке и, ехидно осмотрев содержимое, вытащил оттуда кусочек ржаного хлеба.

– Пап… Как же ужин? – Кира покачала головой.

Васильев начал жевать аффектиновый хлеб, утоляя голод, но это не мешало ему продолжать беседу.

– Анохин добрался? Как он?

– Добрался. Спасибо, что помог ему.

Кира опустила глаза со вздохом, понимая, о чём думают они оба.

– Нора делает всё возможное, ты же знаешь… А я так и стою в стороне. Как бесполезная банка. Я не целитель… Что я могу сделать?

Отец покачал головой и едва улыбнулся.

– Всегда можешь вернуться на фабрику, если заскучаешь.

– Ну уж нет…

– Тогда не вешай нос, боец.

Кира взглянула в глаза отцу, и ей хотелось верить ему, пусть он ни капли не понимает в её деле и даже не представляет, как сложно удерживать людей на грани жизни и смерти. Знаний, которые Кира получила от Норы в процессе работы, было недостаточно, чтобы она смогла сама что-то изменить.

– Ты думаешь, белоносы понимают больше нашего? – усмехнулся Васильев.

– Белоносы… – Кира закатила глаза, – Всё ещё их так зовёте? Между прочим, Нора – одна из них. Она родом из Столицы, но прямо сейчас занята тем, что не даёт нашим людям погибнуть зря.

– Кто ж её знает… Может, выгнали её, так что ж остаётся? Не доверяю я столичным, ой не доверяю… Ну а ты что? Всё ещё метишь туда?

– Куда это?

– В Столицу. Что, уже забыла? Сама говорила, что через месяц вступительные в этот твой… как бишь его?

– Сальварен.

– Во, точно, – кивнул отец, – Знаешь, если б лекарство было, так Серхат бы не возил сюда эти склянки розовой мечты, а продавал бы это лекарство нам на здоровье. Пускай по двойному ценнику, что ж… Брехня всё это. Никто не знает, чего с ней делать. Так что нечего тебе брать это в голову. И не вини себя.

– Тот, кто имел шанс и ничего не сделал, всегда будет виноват.

Кира думала об этом каждый день. Но далёкий Сальварен, институт целителя в Капабланке, где Нора обучалась своему мастерству, оставался лишь несбыточной мечтой. В этом году Кире исполнилось восемнадцать, но она всё ещё чувствовала себя незрелой девчонкой, которая верила, что найдёт способ стать целителем, как Нора, и помочь своим людям.

Недавно за ужином, когда семья собралась за столом над боксом «три на четыре», Кира сказала о том, что хочет поехать в Капабланку, чтобы стать целителем. Брат с отцом не смогли удержаться от смеха, и этот звук, так редко слышимый в доме, быстро погасил внутренний пыл Киры. Ожидаемо. Эта идея лишь казалась ей удачной, но даже после того вечера навязчивая мысль продолжала жить в её голове.

Тем временем из раздевальной спустился Ян, и Кира смогла отвлечься. Её брат развязно встал рядом с отцом, положив руки в карманы брюк, и устремил смелый взгляд тёмных глаз на сестру.

Парень не показывал усталости, хотя его голову после смены одолевала жуткая боль. Руки Яна с выпирающими венами еле заметно подрагивали от остаточного напряжения, тёмная майка облегала жилистое худое тело и обнажала сильные плечи. Каждый день ему приходилось таскать тяжёлые мешки с кварцевым песком, поднимать большие листы стекла, долго размешивать горячую массу для заготовок в огромных чанах – руки всё время были заняты делом.

– А-а, вот и наш трудяга, – протянул с улыбкой Васильев, – Сегодня постарался на славу, сын.

Кира лишь приподняла бровь, не понимая, за какие такие заслуги её брат удостоился похвалы от отца.

– Благодаря ему закончили спецзаказ раньше срока. А ведь пришлось заменять Анохина и работать за двоих. Зато поезд уже мчит в Столицу, а нам обещают удвоить выплаты за эту поставку.

Ян усмехнулся.

– Учитесь, пока я жив.

Кира постаралась улыбнуться в ответ на хорошие новости, но голод понемногу давал о себе знать…

Всю жизнь Ян работал на фабрике вместе с отцом. В детстве они с Кирой были хорошими помощниками стекольщикам: носили инструменты, делали уборку, рисовали и расклеивали предупреждающие таблички, если старые приходили в негодность. В общем – делали всё, на что были способны детские руки. В четырнадцать Яну стали поручать более серьёзную работу, отец обучал его своему мастерству, рассказывал о технологии изготовления стекла, уделял много времени технике безопасности. В шестнадцать лет он работал не меньше остальных в бригаде. Разница в пять лет между братом и сестрой стала ощущаться сильнее. Кира оставалась лишь помощницей, пока в свои четырнадцать не отправилась в подмастерье к матери, которая занималась декорированием стеклянных изделий. Это занятие оказалось для Киры сложным и неинтересным, а выполняя лишь мелкие поручения, она не чувствовала себя полезной. Когда ей было шестнадцать, жители района при стекольной фабрике узнали, что на Периферии оказалась столичная целительница, которая с их помощью решила открыть Дом содержания. Казалось, что звёзды на небе наконец сошлись, и из далёкой Столицы к Кире пришло спасение. Нора согласилась взять её под крыло и обучать исцелению.

От Норы Кира и узнала, что в Капабланке есть университет, куда юноши и девушки могут поступить, если хотят связать свою жизнь с определённым родом занятий. Столичные дети с ранних лет обучаются в школах при Юнивере, а родители могут обеспечить им любое будущее – с помощью связей, денег и прочих методов. Нора говорит, что большинство детей, правда, не заканчивает даже школу – находят себя в чём-то более привлекательном и интересном. Но Кира отдала бы всё за такую возможность. Она жила среди людей, далёких от идеалов Капабланки, но довольных тем, что имеют. Другой жизни они просто не знают. В отличие от брата, Кире было трудно с этим мириться.

Ян присел на скамейку рядом с сестрой. Он протёр лоб рукой, откинув назад слегка влажные светлые волосы, и наклонился вперёд, опершись локтями о колени.

– Когда станешь целителем, придумай мне какую-нибудь таблетку, чтоб башка никогда не болела.

С тех пор брат не упускал случая подколоть Киру. Она лишь устало закатила глаза.

– У вас двоих что, солнечный удар? Всё об одном…

Увидев маму на лестнице, Кира на время отпустила сумбурные мысли. Вита Васильева, худая женщина с морщинками на добром лице, чуть слышной походкой подошла к семье. Она погладила Киру по волосам, таким же светлым и кудрявым, как у неё, легко коснулась плеча Яна, и он поднялся со скамейки, возглавив путь к выходу.

– Идём? – сказала Вита, заметив, что Кира медлит.

– Ага.

Она поднялась на ноги, забрав с собой коробку, и постаралась отмахнуться от усталости. Этот день должен был закончиться точно так же, как тысячи других прожитых дней.

Солнце стремительно садилось, поэтому дежурные автобусы быстро заполнились рабочими. Сменяясь по очереди каждый день, они сами возили друг друга от фабрики к дьюту. Васильевы сели в один из последних автобусов, поджидающих пассажиров, которые тесно набивались внутрь. Машины завелись и, поскрипывая, направились длинной сороконожкой к дьюту по пустынной дороге.

В автобусах были большие окна, позволявшие наблюдать пейзажи Периферии по пути к дому. На много километров вдаль растянулись серо-жёлтые равнины, поросшие сухой травой. Колоски ковыли золотились лучами уходящего солнца – на ветру они переливались то белым, то красным цветом. На дороге поднималась пыль, летящая с песчаных пустошей. Никто из рабочих не обращал внимания ни на переливы полей, ни на розовое небо, с которого медленно скатывался белый диск солнца.

Васильев был задумчив. По дороге он не прикрыл даже глаз. Кира тоже не смогла вздремнуть.

Ближе к дьюту вдоль дороги стали появляться высокие столбы фонарей, связанные между собой чёрными нитями проводов. Свет пробивался сквозь вечернюю мглу, не давая уставшим водителям затеряться. Скоро автобусы въехали в бетонную арку серого дьюта номер 95. Пятиэтажные коробки домов стояли кругом, образуя стену и большой двор внутри. Свет горел лишь в одном окне – на первом этаже дома, откуда через минуту появилась женщина, ведущая за собой семерых детей.

Это была сиделка Леер. Она следила за маленькими детьми, которые ещё не могли работать, пока их родители были на смене. Остановившись, автобусы быстро опустели, семьи воссоединились, и все разошлись по квартирам, чтобы насладиться приёмом пищи и набраться сил для завтрашнего рабочего дня.