Read the book: «Точка торможения»

ГЛАВА 1

Оля была зла. Она старалась, но её труды вышли насмарку. Издательство согласилось напечатать её роман. Даже прислало перечень милых поправок: запятую туда, тире сюда, уберите восклицательный знак на странице семьдесят три. Но в постскриптуме — пятьсот тысяч рублей. Продвижение, говорят. Она как автор должна выложить собственные средства, которых у неё и нет.

«Как доказать свою ценность миру и самой себе?» — этот вопрос въелся в голову, пока она перечитывала письмо. Трижды, словно надеясь, что цифра растает, как сахар на дне горячего чая.

«Ну конечно, — заскрежетал в голове тот самый внутренний голос, который проснулся после химии и уже не засыпал. — Вся современная литература вращается вокруг тех, кто может заплатить. Талант? Он просто довесок к чеку».

Она пережила химию, страх, что болезнь вернётся. И ради чего?

Злость перетекла в холодную, хищную решимость. «Если талант не продаётся без денег, значит, надо найти эти деньги. А где их взять, если не у мужчин?»

Она прошлась по своей жизни, как по боевому листу, где каждая строка требовала перезагрузки: работа в архитектурной фирме, блог, который жрёт вложения и не отдаёт, скромная зарплата, комната в родительской квартире. Никто не даст ей полмиллиона просто так — за красивые глаза. А глаза у неё были красивые.

Её подругам не пришлось бы унижаться перед редакторами. Луизе Максим оплатил бы всё. Маша и вовсе бегала от Андрея, а он сам её нашёл.

«Почему я должна соглашаться на меньшее?» — спросила она себя и тут же ответила: «Не должна. И не буду». В самом деле, чем она хуже? У неё есть талант, у неё есть внешность, у неё есть злость — та самая, которая поднимает с постели в пять утра и заставляет писать, писать, писать, пока пальцы не сведут судороги. А если всего этого мало, значит, надо найти спонсора. «У меня есть эрогенная зона, — отрезала она. — Нужно взять мою ладонь и положить в неё пачку денег».

Без денег она была просто нищей с красивой упаковкой.

Красота была её единственным капиталом. Оля знала, как выглядит со стороны. Рыжие волосы — мягкие, с оттенком выгоревшего каштана — вились небрежными волнами. Лицо неправильное: широкие скулы, вздёрнутый нос, губы, которые умели быть и дерзкими, и сжатыми в нитку. Глаза — серые с зелёной искрой. Высокая, стройная, она была привлекательной. Но после болезни и предательства бывшего парня капитал потускнел. Веснушки после химии побледнели — теперь они напоминали редкие, незаметные крапинки, как пыль на старом зеркале.

Оля оценивала мужчин. Свидания случались редко, и каждое превращалось в короткое деловое собеседование: вопросы о достатке, готовности платить, о том, есть ли у кандидата лишние полмиллиона на продвижение книги. Бедных и жадных она отсекала сразу. «От мужчины надо брать деньги, — решила она. — Хотя бы за потраченные нервы».

Кандидат обычно говорил: «Вы похожи на рыжую бестию из моего любимого фильма». Оля, не дожидаясь продолжения, спрашивала, сколько он зарабатывает. Он называл сумму. Она вставала, не допив, и бросала на прощание, язвясь над его растерянным лицом:

— С такими доходами бестий не спонсируют. Ищите кого-нибудь подешевле.

ГЛАВА 2

Май навалился зеленью, тополиным пухом и запахом шашлыков — навязчивой радостью, которую Оля когда-то ненавидела. Сегодня ей было плевать. На майскую аллергию, на кредит за машину, на то, вернётся ли болезнь. Смерть неизбежна — как этот пух, что лезет в глаза. И если уж всё равно придётся уйти, хочется оставить после себя хоть что-то. Роман. Книгу, которая переживёт её. Ну а там можно и умирать.

Оля купила дорогой абонемент в спортзал — там, среди тренажёров и хаммамов, водятся богатые мужчины. На маникюре экономила, но здесь решила не скупиться. А ещё у неё угнездилась привычка листать отзывы на дорогую технику: она научилась отличать случайных комментаторов от тех, у кого в профиле «люблю качественный звук» и машина за пять миллионов.

Жить с родителями становилось невыносимо — их забота душила, их вопросы «когда ты уже выйдешь замуж?» въелись в кожу. Она хотела свободы. И ради этой свободы — и ради романа — была готова на всё. Даже знакомиться на светофоре.

Солнце слепило сквозь лобовое стекло красной кредитной «Лады». На светофоре рядом остановился чёрный «Porsche Cayenne». «Быть инициатором — не значит навязываться. Это значит иметь смелость предъявить своё желание миру и другому человеку».

Оля опустила стекло, не раздумывая. Страха не было. Только лёгкое, острое любопытство. Она повернулась к соседнему водителю — мужчине лет сорока, в тёмных очках, с квадратной челюстью и пальцами, сжимающими руль так, будто он привык командовать. Одарила его «рабочей» улыбкой — ни капли стеснения, только мёд и лёгкое мерцание.

— Откройте окно! — крикнула Оля.

Он удивился, но опустил.

— Что это у вас? — спросила она.

— Где? — не понял он.

— У вас такая харизма, — произнесла Оля, чуть склонив голову и глядя ему прямо в глаза ласковым, кошачьим взглядом, который она репетировала перед зеркалом. Голос её стал нежным, вкрадчивым, будто она говорила не с мужчиной, а с банковским сейфом, который вот-вот откроется. — Я чувствую потенциал.

Он рассмеялся — открыто, громко.

— Вы всегда так знакомитесь?

— Только с теми, у кого внутри горит зелёный свет.

— Кофе будете? — сказал он, не раздумывая. — Бросьте машину у «Метрополя», я припаркуюсь рядом.

— Буду, — ответила Оля. — Только в слове «апероль» ты сделал шесть ошибок.

Мужчина засмеялся.

— Не люблю «Метрополь», — добавила она. — Давайте в заведение через дорогу. Я угощаю.

Он опешил, но кивнул.

Мужчина в «Porsche» оказался скучноват — после третьего кофе начал жаловаться на бывшую жену. У него, выяснилось, ещё и дети — двое, погодки. Оля представила себе бесконечную череду школьных сборов, разборок с алиментами и дележку наследства, когда он умрёт. Дети и наследство — лишние риски, которые ей не нужны.

Но в целом она поняла: мужчины ведутся на наглость, если за ней чувствуется лёгкость.

«Толстые кошельки, — подумала Оля, — водятся и в супермаркетах, и на заправках, и в торговых центрах». Теперь она ходила туда, где мужчины расслаблены и не ждут подвоха.

В супермаркетах у неё был коронный номер — «мандарин». Она шла за батоном, а возвращалась с новым потенциальным вкладом в своё будущее.

У прилавка всегда находился кто-то подходящий. Например, мужчина, выбирающий апельсины. Высокий, в дорогой куртке, без кольца.

Оля подходила, сувала ему в руку мандарин, улыбка разбегалась по её лицу, как мёд по горячему хлебу. Голос, обычно сухой, вдруг становился ниже, с лёгкой хрипотцой, мурлыкающим:

— Почистите мне, пожалуйста, мандарин.

Он удивлялся, но мандарин брал. Чистил аккуратно, не спеша.

— У вас хорошо получается, — говорила она, принимая дольку. — Я чувствую потенциал.

— Может, поужинаем сегодня? — спрашивал новый знакомый. — Я знаю одно место. Там тихо и кормят не только фруктами.

Оля прищуривалась, делая вид, что раздумывает. Потом кивала.

Так же гладко происходило и на заправках. У какой-нибудь колонки стоял дорогой внедорожник. Оля подходила, стучала в стекло.

— У вас есть пластырь?

— Порезались? — мужчина тянулся к бардачку.

— Поранилась. О вашу улыбку.

Мужчины смотрели внимательно, будто решая, шутит она или нет. Потом улыбались.

— Садитесь. Отвезу в аптеку. Или сразу на кофе?

— На кофе. В аптеке я уже была. Не помогло.

Оля садилась, не глядя на свою «Ладу».

В торговых центрах — другая схема. Она замечала мужчину в дорогой рубашке или пальто. Воротник неизменно оказывался загнут. Оля подходила на цыпочках, одним движением поправляла.

Он оборачивался.

— Теперь идеально, — говорила Оля, улыбаясь тем же кошачьим оскалом.

— Вы… кто?

— Ваш личный стилист по воротникам.

Мужчина смеялся открыто, без привычной сдержанности.

— Выпьем кофе? Я угощаю.

— Если настаиваете, — пожимала плечами Оля.

А на набережной — свой ритуал. Она замечала подходящего мужчину на скамейке, желательно атлетического телосложения. Подходила, вставала напротив, заслоняла солнце.

— Привет, красавчик.

Он поднимал голову, щурился.

— Мы знакомы?

— Нет, но это поправимо. — Она наклонялась ближе, и голос её становился вкрадчивым, почти шёпотом. — Слушай, твой папа случайно не бог?

— Почему?

— Ну как же, — разводила она руками. — Такое божество миру подарил. Я просто обязана спросить.

И всё повторялось: улыбка, кофе, приглашение. За полгода — ни одного отказа. Но деньги на книгу никто не предлагал.

ГЛАВА 3

Обед назначили на час в «Кафе де Пари» — месте, где платят за право сидеть среди лепнины и бархата. Луиза выбрала его сама: ей нравились высокие потолки, тяжёлые скатерти и официанты с поклонами.

Оля заказала чёрный чай с бергамотом. Пока ждала подруг, окинула зал цепким взглядом — охотница, прощупывающая чащу. Ни одного одинокого мужчины. «Зря пришла».

Луиза появилась ровно через десять минут — светлое льняное платье, идеальная укладка.

— Ты сияешь, — сказала Луиза, усаживаясь.

— Влюблена в свой роман. Который не могут напечатать без пятисот тысяч.

Луиза промолчала. Только её бровь приподнялась, и в этом жесте Оля прочла целый трактат. «Я же говорила», — означал этот изгиб. «Ты могла бы выбрать другую дорогу». Но вслух Луиза ничего не сказала, и за это Оля была ей почти благодарна.

Маша села напротив, положила на стул новую сумку, отвернув ярлыком к себе, — так, будто боялась, что кто-то спросит цену.

— О чём говорите?

— О деньгах, — сказала Оля.

— О жизни, — поправила Луиза.

Оля выдохнула и коротко, без подробностей, выложила всё: издательство, пятьсот тысяч, мужчины, мандарины, пластыри, воротники. «И ни один не предложил денег, — мысленно добавила она. — Только ужины. Бесконечные ужины».

Подошёл официант.

— Мы что, будем молчать или закажем что-то, кроме этой истории? — спросила Оля.

Луиза, не глядя в меню, сказала:

— Зелёный чай и круассан с миндалём.

Маша помедлила:

— Просто воды.

Оля посмотрела на официанта, наклонила голову и произнесла с сонной интонацией:

— Латте на атараксе, пожалуйста.

Улыбка официанта дрогнула — он явно перебирал в голове названия сиропов и добавок, но ничего не всплывало.

— Простите, — переспросил он осторожно, — на атараксе? Это... какой-то новый сироп?

Луиза подавила смешок. Маша отвернулась к окну, делая вид, что разглядывает улицу.

— Это эксклюзив, — серьёзно ответила Оля. — Не все бариста знают. Но вы придумайте что-нибудь.

Официант кивнул, записал и отошёл, явно не до конца уверенный, была ли это шутка или ему только что заказали что-то, чего нет в меню.

— Ты как? — спросила Оля, повернувшись к Маше. — С твоим Ковалёвым?

Маша помолчала, провела пальцем по краю чашки.

— Знаешь, — сказала она негромко, — я чувствую себя как на пороховой бочке. Но хотя бы не врёт... вроде бы. Машину мне купил... Не спросил. А я чувствую, что он меня… ну, не то чтобы покупает, но… Мы поругались. Сильно. Он обиделся. Сказал, что я не ценю заботу.

Оля с удивлением посмотрела на подругу. «Машину купил, — пронеслось в голове. — Не спросил. А мне бы кто купил хотя бы абонемент в спортзал». Она поймала себя на этой мысли и усмехнулась — невесело.

— Везёт же, — сказала она вслух, но без обычной колкости. — Маш, хватит винить себя во всём. Изучи уже астрологию и планеты. Может, там написано, что ты вообще не при чём, а просто Меркурий в ретрограде. Если не сработает, всегда можно свалить на карму.

Луиза не выдержала и рассмеялась. Маша — следом.

Смех стих так же быстро, как и начался. Луиза отложила ложку, помолчала секунду, глядя в окно. Потом сказала, будто решилась:

— А у нас — свадьба в июле. Мы помирились. Знаете, мой психолог сказала: «Отношения — это не пазл, где все детали подходят. Это два человека, которые согласны на то, чтобы иногда подпиливать свои углы». Мы подпилили... Место забронировали, приглашения печатают. Скоро вам вручу.

Оля и Маша переглянулись. Ни тени удивления: одна только улыбка, полустёртая, едва заметная, — улыбка людей, которые перестали гадать и просто ждали, когда же эта катастрофа свершится.

— Поздравляю, — сказала Оля, и на этот раз в её голосе не было иронии. — Мы и не сомневались. А мачеха Максима? Успокоилась?

Луиза закатила глаза.

— Успокоилась? Она теперь каждую деталь согласовывает. Цвет салфеток, форму приглашений…

— А Максим? — спросила Маша. — Ты ему говорила?

— Говорила. — Луиза отвела взгляд. — А он: «Не преувеличивай, мама просто хочет помочь».

Маша накрыла её руку своей. Луиза не отдёрнула, только сжала пальцы в ответ.

— Он не со зла, — сказала Маша тихо.

— Мужчины, — выдохнула Оля. — С ними невозможно!

Маша не ответила. Только покачала головой — не осуждающе, а скорее устало.

— Ладно, хватит о ваших драмах. У меня тоже есть новости.

— Какие? — спросила Маша.

— Жизнь у меня интересная, но нервная. Поэтому я весёлая, но злая... Записалась на курсы экстремального вождения. Там инструкторы — профессиональные гонщики. Учат контролировать машину на льду, в дождь, когда заносит. В общем, не скучно.

— Ты же на «Ладе» ездишь, — напомнила Маша. — Не на «Формуле-1».

— Какая разница, на чём. Умение не привязано к железу. — Оля засверкала глазами. — И потом, там… там люди с деньгами. Которые платят за адреналин.

Луиза и Маша обменялись взглядами — с удивлением, почти весёлым.

— А не дорого? — осторожно спросила Луиза.

— Дорого, — сказала Оля. — Но это инвестиция.

— Во что? — спросила Маша.

— В навык. В эмоции. В новые знакомства. — Оля сделала паузу. — В конце концов, это дешевле, чем бесконечные ужины с потенциальными спонсорами, которые не ведут ни к чему.

Луиза покачала головой — как мать, которая уже сто раз говорила, и всё зря.

— Нотации оставлю Луизе, — усмехнулась Маша. — А сама знаю: иногда просто хочется рвануть с места так, чтобы мир смазался в сплошную линию.

— Ты слышала «Festina lente»? Спеши медленно. Император Август считал это девизом своей жизни. И прожил долго, — подумав, сказала Луиза.

— Август дожил до старости, потому что его охраняла гвардия, — усмехнулась Оля и вдруг подумала: «Август, может, и был великим императором. Но у него не было кредита на „Ладу“».

— Гвардия не спасает от всего. Если ехать слишком быстро, — заметила Маша.

Оля фыркнула:

— Если я буду ехать слишком медленно, мой будущий спонсор успеет уехать с другой.

Маша и Луиза рассмеялись. Оля тоже усмехнулась — на этот раз по-настоящему.

ГЛАВА 4

Трасса ударила Оле в лицо бензином, нагретым асфальтом и дикой радостью. Гоночный клуб прятался на окраине, за бетонными блоками и высоким забором с колючей проволокой. Внутри — длинная прямая, несколько крутых поворотов, шиканы. Асфальт чёрный, маслянистый, с белыми разметками, — лежал ровно, обещая покорность каждому, кто осмелится на него ступить.

Оля припарковала свою красную кредитную «Ладу» среди «Porsche», «BMW» и одного старого, но ухоженного «Ягуара». Её машина выглядела здесь бедной родственницей. Но Оле было всё равно. Она вышла, поправила очки-«авиаторы» в золотой оправе и вдохнула запах жжёной резины. Где-то глубоко в груди разлилось тепло. Предвкушение.

У трассы был свой пульс — частый, лихорадочный. Где-то за поворотом визжали шины, выли моторы, инструкторы в чёрных шлемах — с планшетами, прижатыми к груди, — что-то кричали в рации, но крики тонули в общем гуле. На трибунах, небольших, всего в три ряда, сидели мужчины в дорогих куртках и молча смотрели на заезды. Оля заметила их холодным, оценивающим взглядом. «Вот они. Те, кто платит за адреналин, не торгуясь. Им не нужно знать, что такое кредит на „Ладу"».

Она подошла к стойке регистрации — молодой парень с каре, в фирменной ветровке, глянул на неё с удивлением.

— Вы к кому?

— Я к вам. Записана на курс экстремального вождения. Ольга Павлова.

— Сейчас посмотрю. Да, — он что-то щёлкнул в компьютере. — Инструктор ждёт. Проходите, вторая дверь налево.

Оля кивнула и пошла по коридору, пахнущему машинным маслом. В голове крутилось: «Ничего, сейчас я им покажу».

Оля прошла по коридору. Слева — раздевалка: шкафчики, скамейка, вешалка с комбинезонами. Женских не было. Только чёрные, мужские, от сорок шестого и выше. Она сняла с плечиков самый маленький — всё равно висел, как на вешалке. Молния шла от паха до горла. Ткань жёсткая, негнущаяся.

Она стянула своё, надела комбинезон. Молния пошла туго, застряла на середине. Оля дёрнула — пошла. Рукава свисали на пальцы. Она подкатала.

В углу — зеркало в полный рост, мутное. Оля посмотрела. В комбинезоне фигура читалась иначе — жёстче, резче. Не красавица в платье. Гонщица.

Шлем ждал на полке. Тяжёлый, с царапинами на визоре. Она надела, застегнула ремешок под подбородком. Звук мира стал глуше.

Она толкнула дверь. Внутри ждал инструктор — мужчина лет сорока, в чёрной экипировке, с короткой стрижкой. Инструктор представился — Сергей Сергеевич. Он не улыбнулся, только кивнул:

— Ольга? Выполним пару упражнений на льду. Потом — скоростное торможение. Не боитесь?

— Боюсь только кредита, — усмехнулась Оля. — Погнали.

Он спокойно объяснил упражнения — «зимний шикань» на искусственном льду, экстренное торможение, «змейку» на скорости. Оля слушала вполуха.

— Всё поняли? — спросил он, застёгивая шлем.

— Абсолютно, — соврала Оля.

Первый круг она проехала почти по правилам. На ледяном повороте Сергей Сергеевич велел сбросить скорость до тридцати. Оля сбросила до сорока. Машину занесло, она выровняла руль, не сбросив газа, и вылетела на прямую с диким визгом покрышек.

— Вы что творите?! — инструктор вцепился в поручень.

— Учусь контролировать занос, — невозмутимо ответила Оля.

На втором круге он попросил её проехать «змейку» с инструкционной скоростью в пятьдесят. Оля разогналась до семидесяти и прошла конусы так, что сбила два, а третий чудом устоял. Сергей Сергеевич закричал:

— Остановитесь немедленно!

— Не волнуйтесь, я чувствую машину.

— Я чувствую, что у меня давление!

На третьем круге Оля нарочно затянула торможение на «скоростном отрезке» и вписалась в поворот лишь в последний момент, чиркнув бортом по ограждению из покрышек. Машину тряхнуло, инструктор сдвинулся на сиденье.

— Вы сумасшедшая! — заорал он. — Я с такими не работаю!

— А зря, — усмехнулась Оля, сбавляя скорость и паркуясь у обочины. — Я как раз тот случай, когда талант не требует страховки.

Она сняла шлем, поправила растрепавшиеся волосы и улыбнулась «рабочей» улыбкой. Сергей Сергеевич молчал. Потом выдохнул и сказал:

— За ограждение — счёт. Страховка не покроет.

— Я всё правильно сделала? — спросила Оля невинно.

Он не ответил. Отвернулся, пошёл к другой машине. Оля осталась стоять.

Оля выпила кофе и вышла к трассе. Из-за поворота, неторопливо, словно у него было всё время мира, появился мужчина. Молодой, лет тридцати, с короткой стрижкой и тёмными глазами. Оля отметила: левая бровь выше правой, усмешка кривовата. Не красавец. Но что-то в нём было — живое, негладкое. И внутри шевельнулось что-то знакомое, почти забытое.

Он взял планшет из рук администратора, посмотрел на Олю.

— Ольга? Я ваш новый инструктор. Алексей.

— Первый сбежал, — сказала Оля.

— Вижу, — он окинул её взглядом. — Испугался?

— Скорее я его.

— Тогда поехали. — Он открыл дверь машины, сам сел на водительское место и жестом пригласил её на пассажирское. — Сначала я покажу, как надо. Потом ты попробуешь снова. И слушай. Если будешь делать как с первым — выгонят. Из клуба.

«Он прав. У меня уже счёт за ограждение. Если ещё и выгонят — платить будет нечем. А курс — не только деньги. Это мужчины с деньгами».

Первый круг Алексей прошёл на пределе. Он не объяснял, не комментировал, просто вёл машину так, будто она была продолжением его тела. Оля вцепилась в поручень, но не от страха — от восторга. На ледяном повороте он не сбросил скорость, а, наоборот, добавил газа, контролируя занос одной левой рукой.

— Поняла? — спросил он, когда они остановились.

— Абсолютно ничего, — ответила Оля, и они оба рассмеялись.

Теперь она села за руль. Алексей не давил на дополнительную педаль, не кричал — он только подсказывал, иногда шёпотом: «Газ», «Тормоз», «Лови». Оля послушно нарушала все инструкции первого инструктора — входила в повороты на заносе, не сбрасывала скорость, где надо, и сбрасывала, где не надо. Машина визжала, покрышки дымились, но Алексей не бледнел, а улыбался.

Они вылетели на прямую, и Оля, не сбавляя газа, резко развернула машину ручным тормозом, въехав на парковку задом наперёд. Идеально. Алексей молчал несколько секунд, потом снял шлем и провёл рукой по лицу.

— Я едва не умер, — сказал он.

Оля вылезла из машины, сняла шлем, поправила волосы и тут же заметила мужчину у ограждения — высокий, в тёмных очках, с дорогим спортивным костюмом и часами, которые стоили как её кредитная «Лада». Она не раздумывая направилась к нему, забыв про инструктора Алексея.

— Извините, — сказала она, останавливаясь в шаге. — Я вижу, вы тоже любите рисковать. И, судя по вашему виду, риск вам идёт.

Мужчина снял очки, усмехнулся — снисходительно, но заинтересованно.

— Рисковать? Это вы о себе или о вашем инструкторе, который сейчас, кажется, заказывает вторую порцию успокоительного?

— О нас обоих, — улыбнулась Оля. — Я, например, только что поняла, что адреналин — лучший антидепрессант. А вы как снимаете стресс?

Они заговорили. О мужчине, о трассе. Алексей, выбравшись из машины, хотел подойти к Оле, но его перехватил Дмитрий — хозяин трассы.

ГЛАВА 5

— Ты что творишь? — голос Дмитрия заморозил воздух. — У нас техника безопасности, регламент, страховка. А ты устроил цирк на колёсах. Твоя ученица могла разбиться.

— Она отлично водит, — попытался оправдаться Алексей, но Дмитрий перебил:

— Не в этом дело. Дело в том, что ты потерял контроль. Ты должен был её остановить, а ты — поддался. Иди в кабинет. Поговорим позже.

Алексей кивнул и ушёл, бросив быстрый взгляд на Олю. Она как раз смеялась над чем-то, слушая своего нового знакомого. Дмитрий проводил её взглядом и покачал головой. «Ещё одна. Сначала безумные заезды, потом охота на кошельки. На трассу приходят за скоростью, а не за спонсорами».

Оля обменялась с мужчиной номерами, и он, улыбнувшись на прощание, надел тёмные очки и направился к своему «Porsche». Дмитрий дождался, пока его машина скроется за выездом, и только тогда подошёл к Оле.

Он был высоким — почти на голову выше её. Стоял ровно, не сутулился. Чёрные брови — густые — придавали лицу суровое выражение. Глаза — голубо-зелёные, как патина на старой бронзе. Светлые, с серым налётом. Взгляд — плотный, без просвета. Нос был широковат для такого лица, но не портил его. Он остановился в двух шагах, засунув руки в карманы чёрной ветровки.

— Вы довольны? — спросил Дмитрий.

— Чем именно? — Оля сделала паузу, глядя ему прямо в глаза, и позволила уголкам губ чуть приподняться.

— Тем, что чуть не угробили инструктора. Тем, что устроили цирк на моей трассе. Или тем, что уже успели охмурить очередного посетителя?

Оля усмехнулась.

— Вы за мной следили?

— Это моя трасса. Я слежу за всеми.

— И что, всех так встречаете? — она скрестила руки на груди. — Бесплатные психоаналитические сеансы?

— Только тех, кто ведёт себя как ребёнок, — отрезал Дмитрий. — Это гоночный клуб, а не брачное агентство. Хотите знакомиться — идите в бар. Хотите учиться — соблюдайте правила.

— А если я хочу и то и другое? — спросила Оля, глядя ему прямо в глаза.

Дмитрий не ответил — только чуть прищурился.

— Ещё одно такое выступление, — сказал он тихо, но с расстановкой, — и вы покинете этот клуб. Навсегда. Деньги не верну.

Оля не отступила. Наоборот, сделала шаг вперёд — так, что между ними осталось меньше метра.

— Вы серьёзно? — спросила она, глядя снизу вверх, но не робея. — Вы хотите вышвырнуть меня за то, что я… оживила вашу трассу? Заставила инструктора улыбнуться? Привлекла внимание посетителей?

— Ты нарушила правила, — жёстко сказал Дмитрий, переходя на «ты». — Это не клоунада.

— А вы заметили, что никто не пострадал? — Оля усмехнулась. — Ни я, ни ваш инструктор. Зато теперь ваш клуб обсуждают. Знаете, сколько новых клиентов к вам придёт за порцией адреналина?

Она выдержала паузу, скрестила руки на груди.

— У меня, между прочим, блог. Почти полмиллиона подписчиков. Я делаю красивые фотосессии, выставляю в профиле. Если я напишу, что меня вышвырнули из вашего клуба за то, что я слишком круто вожу — знаете, что будет? Вас разнесут в комментариях. И новые клиенты побегут не к вам, а от вас.

Дмитрий молчал. Его глаза сузились.

— Ты меня шантажируешь? — спросил он тихо.

— Предупреждаю, — поправила Оля. — Шантаж — это когда требуют деньги. А я прошу второй шанс. И обещаю быть паинькой. Можете сами со мной ездить.

Дмитрий смотрел на неё несколько секунд, потом усмехнулся — впервые за весь разговор, но усмешка вышла усталой.

— Рядом с тобой мне самому понадобится инструктор по выживанию, — сказал он. — Ладно. Но без блогов. Без цирка. Без твоих «привет, красавчик» к каждому, кто дорого одет. Условия ясны?

— Яснее некуда, — кивнула Оля.

Он развернулся и ушёл, не попрощавшись.

«Пятьсот тысяч, конечно, я преувеличила, — подумала она. — Подписчиков. У меня сто двадцать тысяч. Но и это — приличная армия. Столько вложено в дорогой телефон с качественной камерой, в продвижение, в эти суетные сессии... А выгода — одна видимость».

ГЛАВА 6

— Только разбогатеешь — трусы порвутся, — философски заметила Оля, паркуясь возле дома.

Машина издала звук. Не ровный, привычный гул работающего мотора, а другой — низкий, скребущий, будто в глубине механизма кто-то драил чугунной щёткой. Звук возникал при торможении, на самом донышке педали, когда колодки уже сжимали диск, а колёса ещё не остановились. Оля выключила зажигание.

«Колодки. Или хуже».

Двор был забит. Чужие машины торчали из каждого промежутка, заняв даже те щели, куда здравомыслящий человек не сунулся бы. Оля сделала второй круг, третий, выругалась и втиснула свою «Ладу» между ржавым микроавтобусом и чьим-то лоснящимся драндулетом, оставив себе сантиметров пять на открывание двери. Вылезла, едва не зацепив бедром зеркало, и оглядела машину с тревогой, с какой люди рассматривают собственную внезапно заболевшую руку.

Внешне всё было в порядке. Ни подтёков, ни дыма, ни запаха гари. Но звук не обманешь. Звук был вещественный, как зубная боль, которая обещает дорогую возню.

— В автосервис, — сказала она вслух, ни к кому не обращаясь. — И побыстрее.

Она знала, что сервис обойдётся в круглую сумму. Что механик, выслушав описание, поднимет брови и скажет что-нибудь вроде «ну, барышня, тут тормозная система — это не шутки». И что запчасти придётся ждать, и что без машины она как без рук — ни на съёмку, ни в спортзал, ни к новым спонсорам.

Машина, квартира родителей, блог, который требовал вложений и не давал отдачи, — всё это давило на неё, как неправильно рассчитанная нагрузка на фундамент: дом не рухнет, но трещина пойдёт, и когда — неизвестно. Она шла, стараясь не морщиться, потому что если бы поморщилась, пришлось бы признать: она устала.

Она шагнула в вечерний воздух. Ветер хлестнул — и ей показалось, что её отлупили.

Оля вздохнула и пошла к подъезду, мысленно перебирая: сколько осталось на карте, перебьётся ли блог без новой фотосессии. «Вот и всё. Зарплата — как привет из прошлой жизни… Этим летом будут выгорать лишь мои волосы на солнце, а не я», — решила она. — «Потому что на отпуск у меня всё равно нет денег».

В окнах зажигался свет, за глухими стёклами угадывались силуэты. Чужие жизни, чужие хлопоты. Оля задержалась на секунду у подъездной двери, глядя на свою машину — красный маленький силуэт среди серых коробок.

— Завтра, — сказала она негромко. — Завтра разберёмся.

И шагнула в темноту лестничной клетки, где пахло кошками.

Дома было тихо — не как обычно, а как в квартире, где только что отпели покойника.

Мать сидела на кухне, положив руки на стол, и смотрела в стену. Окно было открыто, и тополиный пух залетал на подоконник, скатывался в комья. «Какое дурацкое дерево — тополь, — подумала Оля. — Зря его сажали в городах. Летит пух, аллергия, а толку? Дизайн-код такого не одобрил бы. Вырубать — и сажать нормальные липы или клёны».

Отец — в кресле, перед телевизором с выключенным звуком. Оба сидели с лицами, похожими на аварийные перекрытия: нагрузка превышена, и в любой момент всё рухнет.

— Что случилось? — спросила Оля, останавливаясь в прихожей.

— Всё нормально, — ответила мать, не глядя.

— У мамы голова болит, — добавил отец, тоже не поднимая глаз.

Оля сняла туфли, прошла на кухню, села напротив матери. Посмотрела на её руки — пальцы нервно сведены. Предчувствие сжало грудную клетку.

— Мам.

Она молчала. Отец зашевелился в кресле, кашлянул, потом встал и медленно, как человек, у которого каждое движение отзывается в позвоночнике, прислонился к косяку, сложил руки на груди.

— На работе неприятности, — выдохнул он наконец.

Оля ждала.

— Кражу на заводе обнаружили. Детали пропали. — Отец сглотнул — сухо, с дребезжащим призвуком, будто в горле перекатывалась не проглоченная таблетка. — В моём шкафчике, в раздевалке... мешок нашли. С этими деталями. Меня вызывали, допрашивали.

— Служба безопасности, — добавила мать глухо. — Четыре часа.

— Я не брал, — сказал отец, и голос его, обычно ровный, сейчас дрогнул. — Ты же знаешь.

— Знаю, — кивнула Оля.

— Но они... — он запнулся. — Они сказали: «Пиши по собственному. Не хочешь — уволим по статье. Тогда пенсии не видать».

Мать всхлипнула, но сдержалась — только плечи дёрнулись.

— А камеры? — спросила Оля. — На заводе же камеры.

Отец махнул рукой — устало, безнадёжно.

— Камеры есть. Но начальник сказал: «Смотреть не будем. У нас доверия к тебе нет». Он меня терпеть не может. Я ему не угождаю. Не бегаю за ним на цыпочках, не поддакиваю. Вот и дождался.

Внутри не вспыхнуло — внутри стало оседать. Оля не закричала. Где-то в груди, как гиря, опустилась тоскливая, давящая ярость.

— Не смей увольняться, — сказала она, глядя отцу в глаза. — Ты не виноват. Пусть докажут. Требуй просмотра записей, пиши жалобу, заявление в полицию...

— Оля, — отец покачал головой, — ты думаешь, я не пробовал? Я начальнику говорю: «Смотрите записи». А он мне: «Нечего смотреть, и так всё ясно». А служба безопасности — это его люди. Кому жаловаться? Выше его? Так он всех предупредил. Скажут: «Разбирайтесь внутри».

— Это беспредел, — тихо сказала Оля.

— Это жизнь, — ответил отец. — Он хотел меня выжить давно. А тут случай подвернулся.

Мать подняла голову, глаза красные, но сухие.

— А если уволят по статье… — сказал отец. — Тогда ни на какую работу не возьмут.

— Не уволят, — отрезала Оля. — Не имею права.

Уверенность пришла от усталости, которой было всё равно.

Отец ничего не ответил. Только кивнул — не утвердительно, а так, чтобы она отстала. И побрёл обратно в кресло, к выключенному телевизору.

Мать встала, подошла к плите, помешала суп, хотя в этом не было нужды. Оля сидела, глядя на пух, который скатывался по подоконнику вниз, и думала о том, что несправедливость бывает не героической, не трагической, а пошлой — с мешком украденных деталей, с начальником, который терпеть не может тех, кто не ходит на цыпочках, с камерами, которые никто не будет смотреть.

Она ещё посидела, потом встала, бесшумно, чтобы не спрашивали, и ушла к себе.

Оля представила себе его растерянное лицо, его руки, привыкшие к станку, и сжала кулаки под одеялом. «А вдруг его посадят?» — мысль села в кресло у самого сердца.

«Мой отец. Который никогда ни у кого ничего не просил. Который работал честно и молча, как вол. И теперь над ним нависла беда».

Ей стало страшно. Не животным страхом, который бежит от опасности, а тем, глубоким, женским, когда боишься не за себя — за тех, кто дороже жизни.

Она чувствовала себя запертой в пустой комнате без окон — выход есть, но не для неё. И снова, в который уже раз, она ударилась о стену под названием «деньги»…

Ночь не кончалась. Иногда ей казалось, что к дому подбирается не слышимая ухом, но ощутимая вибрация — как от далёкого поезда, который уже вышел, но ещё не виден, а земля уже дрожит. И ничего нельзя сделать, только лежать и слушать, как стучит сердце.

Оля не могла сомкнуть глаз. Она лежала и думала: «Если бы у меня были деньги...» Мысль уходила в никуда. И когда за окном начало светать, она поняла: ничего не изменится. Никто не придёт и не спасёт. Надо вставать и ехать на работу — делать вид, что всё нормально. Она не ставила будильник на телефоне. «Я в том состоянии, когда вместо будильника разбудит тревожность, — подумала она. — Впрочем… чувство юмора испортит мне любую трагедию… И, наверное, это даже хорошо».

ГЛАВА 7

Оля проснулась такой же уставшей, как и легла, — будто и не спала, а просто несколько часов провалялась в темноте, перебирая одни и те же слова. «На работу. Надо идти. Надо…»

Но зачем? Луиза будет говорить о свадебных салфетках. А она, Оля, должна улыбаться, кивать, делать вид, что ей не всё равно. Что отца не выживают с завода. Что мешок с деталями не лежал в его шкафчике. Что начальник этот когда-нибудь за всё ответит.

«Если бы справедливость существовала не только в книгах, но и в жизни. В этой жизни. В которой она застряла».

Оля вышла из дома. Машина стояла на том же месте — красная, с больными тормозами, которые скрежетали, как ржавый замок.

«Полтора часа на электричке? С пересадками, с толпой. Нет. Не могу. Не сегодня. Лучше уж этот скрежет, риск заглохнуть посреди перекрёстка».

Она села за руль. Повернула ключ. Двигатель чихнул, завёлся. Оля выдохнула — но легче не стало. «Только бы доехать. Только бы не заглохла».

Дорога не кончалась. Оля боялась каждого светофора: а вдруг заглохнет? Нет, лучше не думать. Смотреть прямо, сжимать руль.

Она боялась другого: что отец — её отец, который никогда ни перед кем не унижался, — останется без работы. А она ничем не сможет помочь.

Ничем. Денег нет. Блог не приносит дохода. А все эти мужчины с их мандаринами, пластырями и кофе — ни один не предложил ничего, кроме ужина.

Какая насмешка: ты готовишься, репетируешь, тратишь последние деньги на фотосессии, чтобы быть красивой, желанной. А жизнь берёт и выгоняет твоего отца. Который никогда никого не просил.

Оля свернула к офису. Поставила машину, заглушила двигатель. В зеркале заднего вида увидела свои глаза — красные, воспалённые.

«Не плакать. Не здесь».

Она выдохнула.

«Смотри на вещи трезво, Оля, — сказала она себе другим голосом, тем, который обычно включался в самые трудные минуты. — Ты не можешь дать им денег. Ты не можешь вернуть отцу работу».

Она помолчала секунду, глядя на своё отражение в зеркале. И вдруг уголок её губ дрогнул: «Если смотреть на вещи трезво, то очень хочется выпить».

Она вошла в здание, поднялась на лифте. По пути к своему столу свернула к кабинету Луизы.

Может, хотела попросить помощи — просто выговориться, чтобы кто-то сказал «всё будет хорошо». А может, надеялась, что Луиза сама заметит её состояние и спросит.

Но когда толкнула дверь и увидела подругу — светлую, ухоженную, с браслетом, который сверкал при каждом движении, — слова застряли в горле. Как просить о помощи ту, у которой всё так празднично? «В наше время слишком жизнерадостный вид — это явная провокация».

— Оля! Ты сегодня рано, — сказала Луиза, поднимая голову. — Как настроение?

— Нормально, — ответила Оля, не глядя.

Луиза что-то говорила. Оля слышала голос, но не разбирала слов. Кивала автоматически, иногда вставляла «ага», «конечно». Сама не зная, на что отвечает.

«Только бы не спросила, что со мной. Только бы не начала жалеть. Я не выдержу».

Но Луиза была занята собой — рассказывала о мачехе Максима, которая опять вмешалась в подготовку к свадьбе.

Оля слушала и думала: «Вот у кого нет проблем. Ей не надо думать, где взять деньги на адвоката. У неё есть Максим. Есть браслет, который стоит как моя машина».

Но злости не было. Только глухая, бесконечная усталость. И страх, который она носила в себе.

Она не попросила помощи. Даже не намекнула. Промолчала.

Она села за свой стол в отделе. Рабочий день тянулся. Оля делала отчёты, отвечала на звонки, улыбалась клиентам. Но мысли её были далеко.

К концу дня она всё ещё сидела за столом, перебирая бумаги, в которых не было смысла. Луиза уже ушла — хлопнула дверь, крикнула «до завтра». Оля осталась одна.

Вечер опустился на город. Оля вышла из офиса, и первой, кого она увидела, был чёрный «Porsche», припаркованный у тротуара с наглой уверенностью. Внутри угадывался мужской силуэт.

Что на неё нашло — злость, которой некуда было деться, или та самая охотничья привычка — она не знала. Оля подошла, постучала костяшкой по стеклу.

— Слушаю, — сказал Сергей, тот самый, с трассы. Видимо, не узнал.

Оля достала из сумки рабочее удостоверение — обычный пластик с фотографией — и развернула перед его носом с таким видом, будто это был ордер на арест.

— Вы арестованы, — объявила она ровным, почти официальным голосом.

— За что? — он приподнял бровь. Ни тени страха — только любопытство.

— За слишком высокий уровень тестостерона, — ответила Оля, убирая удостоверение. — Административное нарушение. Но в вашем случае, боюсь, дело может принять уголовный оборот.

Сергей смотрел на неё секунду, другую. Потом вдруг рассмеялся — открыто и громко.

— Оля? Да?

— Я. Узнали наконец. А я уж думала, придётся выписывать настоящий ордер.

— Тогда, может быть, составите мне компанию? — он кивнул на пассажирское сиденье. — Чтобы я, не дай бог, не совершил ещё чего-нибудь противозаконного. Например, не превысил скорость.

Оля помедлила. В ней кипела горечь, усталость, странное, почти болезненное желание забыться. Она знала, что должна ехать домой. К отцу, который сидит перед телевизором. Но силы кончились.

— Куда? — спросила она.

— На ужин. Вы, наверное, голодны.

Оля посмотрела на своё отражение в тёмном стекле — растрёпанная, с красными глазами, с болью, которая въелась в каждую нервную клетку.

«Голодна. Только не едой».

— Ладно, — сказала она, открывая дверь. — Но предупреждаю: я опаснее, чем кажусь.

— Я тоже, — усмехнулся он.

Оля села в «Porsche», и машина влилась в вечерний поток.

Свидание закончилось звонком жены. Губы горели. Оля выскользнула из машины, не прощаясь. Каблуки зацокали по асфальту, она пошла вдоль набережной, не глядя по сторонам. В голове вместо тишины застрял вопрос: «И что дальше? Неужели я так много прошу? Мне бы только мужичка богатого, квартиру свою, работу для души и здоровую психику».

Где они, свободные, красивые, богатые, без жён, без невест, без детей, без кредитов? В раю, наверное. Или в книгах, которые она пишет. А в жизни — каждый второй уже кому-то принадлежит. Или кому-то должен, или врёт.

Она усмехнулась. «А может, легче стать любовницей? — спросила она себя вдруг. — Честной любовницей. Без иллюзий. Приходишь, когда позовут, получаешь подарки, уходишь, не хлопая дверью. Никаких проверок на прочность, никаких звонков жены в самый неподходящий момент».

Зачем ей свободный мужчина? Чтобы он смотрел влюблёнными глазами и спрашивал: «А когда познакомишь меня с родителями? А сколько детей ты хочешь?» Ужас, который хуже любой семейной драмы.

«Свободный мужчина — это обязательства. Это необходимость быть милой, уступчивой. Это его мама, которая будет учить варить борщ. Совместный бюджет, споры, чья очередь мыть посуду. Нет. А занятой — как командировка: приятно, интересно, но не навсегда. Он дарит вечер, два, месяц, а потом уезжает к себе, в свою налаженную жизнь. Не требует, не ревнует, не закатывает сцен. Просто платит. Иногда деньгами, иногда вниманием, иногда — как сегодня — поцелуями в машине».

«Но почему же тогда так тошно?» — спросила себя Оля, глядя на фонарь, который мигал, будто подмигивал.

Оля шла дальше, теперь быстрее, почти бегом. Ей захотелось домой. Не к отцу с матерью, не в тусклую кухню — а туда, где её никто не тронет. В свою комнату. С ноутбуком, на котором она пишет роман. С мечтой о том, что однажды его напечатают, она станет знаменитой, и все эти мужчины — с жёнами, без жён, с «Porsche» и без — будут жалеть, что не разглядели её вовремя.

ГЛАВА 8

Оля влетела в квартиру за полночь — усталая, злая, с пустотой в груди, где ещё билось эхо поцелуя с владельцем «Porsche».

— Где ты была?! — мать выскочила из кухни. — Я тебе звонила! Сто раз звонила! Почему ты не брала трубку?!

Оля скинула туфли — новые, на высоком каблуке, которые натирали ноги, но она всё равно носила их, потому что в них она была выше.

— Ты хоть смотришь в телефон?! — мать не унималась, её руки тряслись. — Мы с отцом волновались! Думали, с тобой что-то случилось!

— Со мной уже всё случилось, — тихо сказала Оля.

— Что? Что ты сказала?

— Ничего. — Оля прошла на кухню, налила воды из кувшина, выпила залпом. Холодная вода обожгла горло. — Я была на встрече. С подругами. Всё нормально.

«Нормально. Только внутри меня когда-то жил маленький человечек, которого я не хотела. А потом его не стало. А потом я лежала под капельницей и смотрела в белый потолок, и думала: „Вот сейчас — всё". А ты ничего не знала. Ты ходила на работу, варила борщ, спрашивала, почему я не ем. И я молчала. Молчала, потому что боялась, что ты посмотришь на меня другими глазами. Что скажешь: „Сама виновата". Что заплачешь. Что развалишься, а я не смогу тебя собрать. Ты не знаешь ничего. И не узнаешь. Никогда. Не потому, что я не хочу говорить. А потому, что словами это не выговорить».

— Нормально? — мать шагнула следом, её глаза были воспалёнными. — Нормально — это когда ты отвечаешь на звонки! Когда ты предупреждаешь, что задерживаешься! А не когда мы с отцом сидим и гадаем, жива ты или нет!

— А что со мной может случиться? — Оля усмехнулась.

«Что со мной может случиться? Всё уже случилось, мама. Самое страшное — уже позади. Или нет?»

— И что за внешний вид! Ни стыда, ни совести!

— Ага. Ничего лишнего.

Мать молчала. Только плечи начали вздрагивать, да всхлипы вырывались из груди — глухие, мучительные.

Оля перевела дыхание. Злость ушла так же внезапно, как и пришла.

— Прости, — тихо сказала она.

Мать посмотрела на неё долгим, усталым взглядом.

— Сегодня утром отца не пустили на работу, — сказала она. Голос был ровным, слишком ровным. — Его пропуск аннулировали. Охрана сказала: «Не значитесь в списках».

— Как это — «не значится»? — Оля почувствовала, как внутри всё обрывается. — Он же там пятнадцать лет работает!

— А теперь — нет, — мать сжала кулаки. — Они хотят уволить его за прогулы. Если он не выйдет на работу — скажут, что прогулял.

— Но это же... это же беспредел! — выкрикнула Оля. — Как они могут?!

— А так, — устало ответила мать. — Всё уже решено.

Оля прижалась спиной к стене.

— И что теперь? — прошептала она.

— А что теперь? — мать горько усмехнулась. — Теперь он будет сидеть дома… — Она не договорила, махнула рукой.

— Не может быть, — Оля замотала головой, и слёзы подкрались к глазам.

— Может, — мать подошла к ней, обняла, прижала к себе. — Всё может быть, доченька. Всё...

Она отстранилась, вытерла слёзы. Посмотрела на мать — на её опухшие веки, на дрожащие губы, на руки, которые она ломала.

— Надо писать заявление в прокуратуру, — сказала Оля твёрдо. — Сегодня же. Прямо сейчас.

Мать покачала головой.

— Бесполезно, — тихо сказала она. — Кто нас слушать будет?

— А мне плевать! — Оля повысила голос. — Мы не можем просто сидеть и ждать, пока они его съедят! Надо что-то делать!

— Что делать? — мать развела руками. — Я не умею... Я никогда не писала таких писем… А папа и не умеет пользоваться ноутбуком… Я не знаю...

— А я знаю! — выкрикнула Оля. — Сяду и напишу! В прокуратуру, в трудовую инспекцию, куда угодно! Пусть проверяют! Пусть разбираются! У нас есть права, в конце концов!

Мать молчала. Смотрела на неё с бесконечной, беззащитной усталостью.

— Ты только хуже сделаешь, — прошептала она.

— Я сама решу, что делать! — отрезала Оля.

Она развернулась, вылетела из кухни, прошла в свою комнату. Села за стол, открыла ноутбук. Экран засветился, запросил пароль. Пальцы дрожали, когда она вводила цифры. Ошиблась, стерла, ввела снова.

«Прокуратура. Заявление о неправомерных действиях работодателя. О давлении», — мысли крутились в голове.

— Ты не знаешь, как писать такие письма, — мать заглянула в комнату, стояла на пороге, не решаясь войти. — Ты же не юрист...

— В интернете всё есть. Было бы желание. Иди спать, мам, — сказала она мягче. — Я сама разберусь. Для этого не нужно быть юристом.

Мать постояла ещё секунду, вздохнула и ушла, тихо притворив дверь.

Оля осталась одна. Перед ней мигал курсор. Она представила лицо того начальника — сытое, самодовольное, с маленькими заплывшими глазками. Представила, как он сидит в своём кабинете, попивает кофе на кожаном диване и строит планы, как выжить её отца.

— Не выйдет, — прошептала она. — Не выйдет, гад!

И начала громко печатать.

Буквы ложились на экран ровно, холодно, официально. Она писала «Заявление», потом «В прокуратуру...», потом «от Павловой Ольги Игоревны...». Слова выходили сухими, казёнными.

«Должна быть справедливость, — думала она, печатая. — Обязана быть. Иначе зачем всё это? Зачем мы живём, если её нет?»

ГЛАВА 9

Оля приехала в лабораторию к открытию — в семь сорок. Частная, в новом доме на набережной: стеклянные двери, ресепшн с белыми стойками, кулер и мягкий диван у стены. На стене — телевизор без звука, по экрану плыли кадры счастливых людей с пробирками. Оля записалась через приложение ещё вчера. Очереди не было. Только администратор — девушка с бейджем, — ещё не включила компьютер.

Машина стояла в ремонте — тормоза требовали серьёзного вмешательства. Денег на это не было, но Оля уговорила мастера подождать с оплатой. До лаборатории она доехала на автобусе — утреннем, полупустом, с сонными пассажирами.

— Павлова? — спросила администратор, поднимая голову. — Второй кабинет. Проходите.

Оля прошла по коридору — светлому, с запахом спирта и хлорки, но не резким, а приглушённым, как в хорошей клинике. Кабинет двенадцать. Процедурный. Дверь была приоткрыта.

Медсестра — молодая, лет двадцати пяти, с хвостом и в белых резинках — разложила на лотке пробирки. Оля села. Закатала рукав. Подставила локоть.

— Кулачок, — сказала медсестра.

Оля сжала. Жгут затянулся. Спиртовая салфетка легла на сгиб — холодная, мокрая. Игла вошла мягко. Кровь пошла в пробирку — тёмная, густая.

— Всё, — медсестра прижала ватку, согнула руку. — Через два дня результат. Хорошего вам уровня ХГЧ!

Оля повернула голову. Посмотрела на неё.

— Мне нужен ноль, — сказала она.

Медсестра моргнула.

— Что?

— Ноль. Не хороший уровень. Ноль. Если не ноль — значит, вернулось.

Медсестра покраснела. До корней волос, до резинок на хвосте.

— Простите. Я не знала. Простите.

— Ничего, — сказала Оля. — Вы не первая.

Она встала. Ватка на сгибе пропиталась — тёмная точка сквозь марлю. Оля скомкала её, бросила в урну у двери. Вышла в коридор, надела куртку. В холле уже сидела женщина с сумкой-тележкой, пила воду из кулера. Телевизор показывал рекламу анализов. Никто ни на кого не смотрел.

На улице Оля выдохнула. Медленно. Через нос.

Врач сказал, что больше не надо. Показатели в норме. Она кивнула. Согласилась.

И всё равно приехала. Потому что каждый раз, когда она не приезжает, её ночью будит одна и та же мысль: а если?

Она дошла до остановки. Автобус подошёл через семь минут. Утренний, полупустой. Оля села у окна, прижалась лбом к холодному стеклу.

На работе дела шли как обычно — отчёты, встречи, разговоры с Луизой о её предстоящей свадьбе. Но теперь каждое слово подруги звучало как издевательство. «Луиза даже не подозревает, что творится у меня дома», — думала Оля, механически кивая в ответ на рассказы о свадебных платьях и банкетном меню.

Письмо в прокуратуру было отправлено неделю назад, но ответа всё не было. Каждый день она проверяла почту, каждый вечер прокручивала в голове возможные варианты развития событий. Звонок в трудовую инспекцию ничего не дал. «Когда уволят, тогда нужно будет обратиться в суд», — равнодушно ответил женский голос. Ночью Оля почти не спала. Она представляла, как отец теряет работу, как семья остаётся без средств к существованию.

Надежда уходила. Медленно.

Дома было тихо. Отец сидел в кресле, уставившись в телевизор. Мать суетилась на кухне, делала уборку, но движения её были механическими.

— Опять приходили сотрудники службы безопасности, — тихо сказал отец, когда Оля вошла. — Требуют подписать заявление по собственному желанию. На заводе украли металлоформы для производства бронеплит.

— А мешок с деталями тогда был причём?

— Видимо для отвлечения внимания. Или чтобы усилить подозрения. — Отец выдохнул эти слова, не поднимая глаз.

— Это дорогое оборудование? — спросила Оля.

— Комплект форм для производства одной партии бронеплит стоит как хорошая квартира в пригороде, — ответил отец.

Цифра не выходила из головы. Оля вдруг отчётливо поняла: дело не просто в увольнении. Если служба безопасности затеяла эту игру всерьёз, отца могут посадить. Виноват он или нет — разбираться не станут. «А что, если справедливости нет в принципе? Если мир устроен так, что честные всегда проигрывают? Зачем тогда быть честным?»

Она заставила себя встать, умыться ледяной водой, переодеться. Мать, увидев её в прихожей, удивлённо подняла бровь.

— Ты куда?

— На курсы, — Оля застегнула куртку, избегая материнского взгляда. Она знала, что, если сейчас встретится глазами, не выдержит и разревётся.

До гоночной трассы был час на автобусе без пробок. Но сейчас как раз был вечер, и автобус тащился по пробкам. Воздух в салоне стоял густой и липкий. Оле стало душно. Она расстегнула куртку, стянула её с плеч и осталась в тонкой чёрной футболке. Ткань прилипла к коже, и она чувствовала, как пот стекает по позвоночнику тонкой струйкой.

Мужчина, стоявший рядом, чуть сбоку, вдруг повернулся к ней. Лет сорока, с залысинами и улыбкой, которая, вероятно, казалась ему обаятельной. Он нагло оглядел её с ног до головы — футболку, облегающую грудь, джинсы, сандалии. Отвращение поднялось из живота. Она ненавидела автобусы.

— Будет ли продолжение? — спросил он с масляной интонацией, глядя на неё так, будто она была не человеком, а персонажем из дешёвого романа.

Оля замерла. Продолжение. Он имел в виду раздевание. Он увидел, как она стянула куртку, и решил, что это начало стриптиза в автобусе. «Я что, настолько плохо выгляжу? — думала она. Пальцы сжали поручень. — Что со мной знакомится кто попало? Кто угодно? Где я, в помойке?» Ей хотелось крикнуть: «Да кто ты такой, чтобы ко мне подходить?»

— Продолжение? — переспросила она, и голос её прозвучал ровно. — Боюсь, вы перепутали меня с той, кому нужны зрители.

Мужчина не отставал.

— Ну а как тебя зовут-то? — спросил он, наклоняясь ближе.

Оля молчала. «С дураками нет сил разговаривать...» — подумала она. Смотрела в окно, где за стеклом медленно, с достоинством похоронной процессии, проплывали чужие машины.

Мужчина что-то пробормотал, хмыкнул, сделал шаг назад, но не ушёл далеко — встал чуть сбоку, продолжая поглядывать на неё с той же настойчивостью, будто ждал, что она передумает. Оля делала вид, что его не существует. Она уже не видела его, не слышала, не чувствовала. Он просто перестал быть частью её мира — как пыль на стекле. «Не стоит принимать на свой счёт ничего, кроме денег», — подумала она.

Она скользнула взглядом по салону. Рядом, на сиденье у окна, сидела парочка. Парень — крупный, в спортивном костюме, с мягкими плечами и лицом, которое не выражало ничего. Он сидел, развалившись, и его колени широко расставлены, так что казалось, будто он занял полтора места. Он даже не подумал уступить. Вообще не взглянул на Олю, хотя она стояла в двух шагах и была единственной женщиной, которая не имела сиденья.

«Мужики обмельчали, — подумала Оля. — Не уступают места в транспорте. Никто. Вообще. Ни в метро, ни в автобусе. Раньше хоть притворялись, что воспитанные, а теперь даже притворяться перестали. По-моему, мужиков просто давно не поили клофелином и не выносили квартиры… Смотреть противно».

Рядом с ним сидела девушка. Рыжая, бойкая, с быстрыми руками. Она что-то рассказывала парню, и её голос был громким, радостным, как у человека, который не привык, чтобы его перебивали.

— ...когда придём домой, я сначала возьму пылесос, — говорила она, энергично жестикулируя. — У нас же тот, новый, с турбощёткой, помнишь? Я сначала ковёр в гостиной, потом на кухню, там у нас вечно крошки от хлеба... А потом я протру плинтусы. У нас же под ванной плесень, я уже купила средство, знаешь, с хлоркой. Надо всё вывести, а то некрасиво...

Её рыжие кудри подпрыгивали при каждом слове, а парень слушал, кивал.

Оля смотрела на них и не понимала. «Она ему про уборку рассказывает, — думала Оля. — В автобусе. При всех. Про плинтусы. Про то, как она будет пылесосить. И он слушает. И ему это нравится. Господи, как так можно жить?»

Она не понимала. Не хотела понимать. А здесь — во всеуслышание, с восторгом, как будто это главное событие вечера.

— А потом полы, — продолжала девушка, не замечая (или не желая замечать) взглядов окружающих. — Я вчера купила средство для ламината, с блеском. Будешь смотреть, как я мою?

Парень кивнул. Оля смотрела на них и чувствовала себя чужой.

Её остановка. Автобус качнулся и замер. Вечерний воздух пах сыростью и тополиным пухом.

Молодой парень с каре, тот самый, что встречал её в первый раз, кивнул из-за стойки администратора:

— Ольга? Дмитрий Александрович не приехал — у сына день рождения. Так что Алексей уже на трассе, готовит машину. Проходите.

Оля прошла к выходу на трек.

Алексей стоял у учебной машины, поправлял что-то в двигателе. Увидел её, выпрямился. Уголок рта дёрнулся — чуть криво, как всегда.

— Явилась. А я уж думал, струсила после прошлого раза.

— Я не струсила, — сказала Оля, подходя. — Меня жизнь пугает, а не асфальт.

Он внимательно посмотрел на неё — дольше, чем нужно для простого приветствия.

— Одевайся. Сегодня будем учиться чувствовать занос на мокром покрытии. Поливалка уже работает. Первый круг я показываю, потом сама.

Оля села на пассажирское сиденье, пристегнулась. Алексей завёл мотор, и машина мягко выехала на трассу. Сектор с мокрым покрытием был включён — асфальт блестел, будто его только что натерли воском. В редких лужах дрожали и двоились фонарные огни.

— Смотри, — сказал Алексей и резко нажал на газ.

Машина сорвалась с места, через двести метров он бросил её в поворот, специально перегазовал, и «Логан» пошёл в занос. Но Алексей не боролся — он поймал скольжение, повернул руль в сторону заноса, добавил газа, и машина выровнялась сама, словно по волшебству.

— Чувствуешь? — спросил он, косясь на неё.

Они сделали ещё два круга. Алексей показывал, как входить в поворот на мокром покрытии, как работать педалью газа, чтобы не сорваться в штопор. Оля смотрела, запоминала, но мысли её то и дело улетали в космос.

— Теперь ты, — сказал Алексей, останавливаясь и выходя из машины. Они поменялись местами. Страха не было. Была странная, почти сладкая тяжесть в груди.

Оля села за руль. Пальцы легли на руль привычно, но сегодня почему-то дрожали. Не от страха, а от злости.

— Поехали, — сказал он.

Оля нажала на газ. Машина рванула вперёд — не так резво, как с ним, но достаточно, чтобы ветер засвистел в щелях. Первый поворот она прошла осторожно, второй — уже смелее. На мокром участке почувствовала, как зад уходит в сторону, и вместо того, чтобы сбросить газ, сделала то, чему он учил: довернула руль, добавила оборотов. Машина выровнялась, вылетела из заноса, как пробка из бутылки игристого.

— Молодец! — крикнул Алексей, вцепившись в поручень, но с улыбкой.

Оля прошла ещё круг, потом ещё. С каждым кругом злость внутри неё менялась: переставала давить — начинала резать.

На последнем круге она специально затянула торможение перед шиканой, вошла в поворот на грани срыва, и машину занесло так, что Алексей схватился за ручку над дверью.

Она остановилась у обочины, заглушила двигатель. Тишина после рёва мотора показалась оглушительной. Сняла шлем, провела рукой по волосам — они были мокрыми от пота.

Адреналин ещё пульсировал в кончиках пальцев, когда её взгляд — жадный — впился в лицо Алексея. Она смотрела так, как смотрят на забытую на дне сумочки конфету, когда уже не надеялся её найти. А потом, не отдавая себе отчёта в том, подчиняется ли она инерции скорости или какому-то более доречевому инстинкту, поцеловала его — не нежно, а с небрежной решимостью, с какой затягиваются ремнём перед опасным поворотом.

Это был не тот расчётливый, «рабочий» поцелуй. Не тот пьяный, отчаянный в машине у женатого Сергея. Этот был другим — резким, благодарным и злым одновременно. Она вцепилась ему в куртку, притянула к себе, не спрашивая разрешения.

Алексей не отшатнулся. Не замер от неожиданности. Он ответил — спокойно, без напора, положив ладони ей на талию, но не сжимая, не пытаясь взять верх. Просто принял её порыв, как принимают внезапный летний дождь.

Оля отстранилась первой. Она смотрела на него в упор, ожидая растерянности, глупой улыбки, попытки что-то объяснить или пригласить продолжить. Но Алексей ничего этого не сделал. Только улыбнулся и спросил:

— Помогло?

Она не сразу поняла, о чём он. Потом до неё дошло: он спрашивает не про поцелуй. Про то, отпустило ли её. Про злость, которую она выплескивала в каждом повороте.

— Нет, — честно ответила Оля и сама удивилась этому «нет».

— Тогда давай ещё круг, — сказал Алексей.

Оля завела мотор. Руки больше не дрожали. Внутри, на дне, где ещё минуту назад всё кипело и рвалось наружу, теперь было странное, почти пугающее спокойствие. Будто поцелуй или его невозмутимость — срезали верхний слой накипи, и осталось только плотное дно. Она проехала ещё один круг, остановилась.

Оля посмотрела на Алексея — прямо, без игривости.

— Поедем к тебе?

Он удивился. Это было видно по тому, как дрогнула его бровь, как на секунду замерли руки на подлокотнике.

— Поехали, — сказал он просто.

Оля быстро вышла из учебной машины. Алексей молча взял её за руку — не нежно, не собственнически, а скорее по-деловому. Они прошли к его «Тойоте», и всю дорогу не сказали ни слова.

Она не спрашивала, где он живёт, далеко ли, есть ли кто дома.

Машина остановилась во дворе. Алексей открыл дверь подъезда ключом. Квартира оказалась на первом этаже, за железной дверью с домофоном.

Оля ожидала увидеть типичную холостяцкую квартиру, но внутри всё было иначе. Просторная прихожая, светлый ламинат, на стенах — несколько чёрно-белых фотографий гоночных машин. В гостиной — удобный кожаный диван, стеклянный журнальный столик, большая плазма. На кухне — новая техника, гранитная столешница, барная стойка с двумя высокими стульями.

«Хорошая квартира, — подумала Оля, оглядываясь. — И видно, что живёт сам. Ни женских вещей, ни детских игрушек. Отлично. Это плюс для него».

Она не стала рассматривать дальше. Закрыла за собой дверь и сделала шаг к нему сама. Алексей снял куртку, повесил на спинку стула, повернулся к ней. Оля взяла его за воротник футболки, притянула к себе и поцеловала — уже не так отчаянно, как на трассе, а медленно, глубоко, с голодным спокойствием.

Он больше не держал дистанцию. Потом подхватил под бёдра, приподнял, и Оля обвила его ногами, не разрывая поцелуй. В спальне было темно. Свет не зажигали — только тусклый свет из окна, уличного фонаря, пробивался сквозь тонкую занавеску. Ей не нужно было изображать удовольствие. Оно приходило само — волнами, от его пальцев, от его дыхания, от того, как он говорил её имя шёпотом. Она сжимала его плечи, чувствовала, как под кожей перекатываются мышцы, как он тяжело дышит. Она хотела, чтобы он запомнил. Не ночь. Её. Почему — она не знала. Она обвила его ногами крепче. Подстроилась под его ритм, под его дыхание, под каждое движение. Её ногти оставили следы — четыре полукруга на коже. Пусть останутся. Пусть утром увидит. Пусть вспомнит. Потом отпустило. Впервые за день — не хотелось никуда бежать.

С ним было хорошо. Но где-то внутри, как напоминание, пиликнул невидимый таймер: «Пора домой. Иначе мама будет искать с собаками».

Оля уже оделась и взялась за дверную ручку, когда Алексей сел на кровати.

— Стой. Я отвезу. На такси сейчас накрутят.

Оля обернулась. В полумраке его лицо было серьёзным, без тени намёка на то, что он ждёт от неё чего-то взамен.

— Не надо, — машинально ответила она — привычка отказываться от помощи была её внутренней несущей стеной.

— Надо. — Алексей накинул куртку на голое тело, ключи в зубах.

Она не стала спорить. Вышла во двор, села в его «Тойоту». Завёл мотор, и они поехали.

Всю дорогу он молчал, но вёл аккуратно, мягко, объезжая ямы и не превышая скорость. На светофоре покосился на неё — не спросил, о чём думает, а просто поправил у неё на коленях край куртки, который сползал на пол. Маленький жест — и внутри у Оли что-то дёрнулось. Подпрыгнуло.

У её подъезда он заглушил двигатель, но не сказал «пока» и не стал ждать приглашения. Просто посмотрел на неё своими серо-зелёными глазами и коротко кивнул:

— Заходи, если что.

— Спасибо, — сказала Оля и вышла.

Дома её уже ждали.

Мать стояла в прихожей, скрестив руки на груди. Не спала. Ждала.

«Почему ты не спишь? — подумала Оля с глухим раздражением. — Каждый раз одно и то же. Мне двадцать шесть. А контроль — как в шестнадцать».

— Где ты была?

— На курсах, — устало ответила Оля, скидывая туфли.

— Ночью?

— Да. Ночные заезды. Инструктор разрешил.

— Какой инструктор? — Мать говорила тихо, но в её голосе дрожала та самая истеричная нотка, которую Оля ненавидела больше всего на свете. — Оля, я не дура.

— Мам, прекрати. — Оля почувствовала, как внутри закипает злость — не острая, которая выплёскивается в поворотах, а глухая, вязкая. — Мне двадцать шесть лет. Я могу не ночевать дома, если захочу. И не обязана отчитываться перед тобой за каждый свой шаг.

— Обязана, пока живёшь под моей крышей!

— Всё, — голос прозвучал как сплошная стеклянная перегородка. — Я устала. Устала от контроля, от твоих допросов, от этой квартиры, где нельзя вздохнуть без разрешения. Я пошла к себе.

Она развернулась и ушла в свою комнату, хлопнув дверью.

Оля села за стол, открыла ноутбук. Экран засветился, запросил пароль. Она открыла браузер.

«Гонщик. Инструктор по вождению. Сколько зарабатывает?»

Она начала искать. Сначала просто в поисковой строке: «зарплата инструктора по вождению», «доходы гонщиков в России», «сколько получают в гоночных клубах». Цифры скакали, но не радовали. Оля нашла информацию, что есть лишь несколько топ-пилотов в государственных командах («Лада Спорт», «Лукойл Рейсинг»), которые действительно получают зарплату. Привлечь спонсоров в российский автоспорт оказывалось чрезвычайно сложно. Получалось, что большинство гонщиков тратят свои собственные деньги, заработанные в совершенно другом бизнесе.

«Этот вид спорта в России — не для заработка, а для траты денег. Гонщик скорее инвестор, который платит за удовольствие, а не спортсмен, который зарабатывает себе на жизнь призами и зарплатой…» — поняла она.

«Алексей не выглядит как миллионер, — подумала Оля, листая страницы. — Квартира хорошая, но не люкс. Машина старая. Одежда простая. Но он работает на трассе Дмитрия. Может, у него доля? Может, он сам участвует в гонках, и призовые?»

Оля откинулась на спинку стула.

«Работа инструктором — способ стабильно зарабатывать, но не более того. Это обычная работа со своим потолком».

Она вздохнула, закрыла вкладки. Алексей — хороший человек. Заботливый. И с ним было хорошо.

— Жалко, — сказала она вслух, глядя на пустую стену. — Жалко, что я не могу себе позволить просто... быть с кем-то. Без расчёта. Ценой чего можно идти к своей цели?

ГЛАВА 10

У Маши дома пахло краской и новым деревом. Ремонт был закончен: свежие белые стены, ламинат, который ещё не успели затоптать, и кухня, где вместо старого гарнитура сияли глянцевые фасады. Всё это сделал Андрей Ковалёв — не спрашивая, не советуясь, просто привёз бригаду, оплатил материалы.

Мама Маши ушла по делам — то ли в гости к сестре, то ли за продуктами на рынок, Оля не запомнила. Квартира осталась в их распоряжении.

Луиза приехала первой, с тортом и бутылкой полусладкого. Оля — второй, с пиццей и мрачным настроением, которое она старательно прятала за улыбкой. Маша встречала подруг в новой шёлковой пижаме — подарок всё того же Ковалёва.

Выпили за ремонт, за здоровье, за то, чтобы всё было хорошо. Потом Луиза начала жаловаться на мачеху Максима, которая требовала живые розы, а не пионы: «пионы — для деревенских». Маша рассказывала, как Ковалёв чуть не передрался с сантехником — тот пытался впарить бракованные смесители. Оля отпустила пару колкостей про сантехников, про розы, про свою кредитную «Ладу», которая всё ещё в ремонте.

Смеялись — взахлёб. Оля почти забыла, что внутри неё — неправильно рассчитанная нагрузка на фундамент.

— Девочки, — сказала она, когда вино кончилось, а пицца остыла. — Я тоже жду своего миллиардера.

Луиза промолчала. Только сжала губы — то самое выражение, которое Оля знала с института. Не согласна. Но спорить не будет.

— В каком смысле — ждёшь?

— В прямом. — Оля откинулась на спинку дивана, закинула ногу на ногу. — Настоящего. С деньгами. С возможностями.

Маша помолчала, потом сказала тихо, но твёрдо:

— Много хочешь — мало получишь.

Оля посмотрела на неё с вызовом.

— Это философия бедных. Нужно мыслить шире. «Проси — и дано тебе будет».

Маша покраснела.

— За всё приходится платить, Оля.

— А я и не говорю — просто так. Я говорю — за то, что я есть. — Оля наклонилась вперёд. — Жизнь нужно проживать, а не терпеть. Ты гордишься, что ничего не просишь у Ковалёва? Что он сам тебе подарил машину, сам сделал ремонт?

— Я не просила, потому что не считаю себя вправе...

— Поздравляю. — Оля усмехнулась. — Ты самая выгодная инвестиция Ковалёва — женщина с нулевой себестоимостью.

Маша не двинулась.

— Что ты сказала?

— Слышала. — Оля уже не могла остановиться. — В нормальных отношениях мужчина вкладывается в женщину — деньгами и заботой. И её ценность растёт. Чем больше вложил — тем сильнее жалко потерять. А если он не вложил нисколько — и ты уйдёшь завтра, он ничего не потеряет. Поэтому принимай его подарки спокойно.

Луиза молчала, переводя взгляд с одной на другую.

Оля замолчала. Посмотрела на Машу в упор. И добавила уже тише, но с той же колючей уверенностью:

— И запомни: если мужчина говорит «у меня нет денег» — значит, он тебя не любит. Даже бомжи находят деньги на водку. Потому что любят её.

— Ты считаешь, что я пустое место? — спросила Маша тихо, пропуская мимо тираду про бомжей.

— Я считаю, что ты боишься просить. — Оля смягчила голос, но не отступила. — Не просить — это не гордость. Это страх. Страх показаться «плохой», меркантильной, неудобной. Ты словно пытаешься купить любовь своей дешевизной. «Люби меня, я же тебе ничего не стою!»

На кухне стало тихо. Луиза осторожно поставила бокал на стол. Маша смотрела в стену, и губы у неё дрожали.

— Оль, — сказала Луиза примирительно, — может, хватит?

— Я не понимаю, почему вы обе смотрите на меня как на прокажённую, когда я говорю, что хочу денег. Что в этом плохого?

Луиза и Маша переглянулись.

— Ты сегодня жёстко, — заметила Маша, уже без обиды, скорее с любопытством.

— А разве нет? — Оля подняла глаза. — Ты сама посмотри. Вы обе — живые примеры. Я просто хочу того же.

— Но ты же не знаешь, — тихо сказала Луиза, — что у нас с Максимом внутри. Может, не только в деньгах дело.

—А в чём ещё? — усмехнулась Оля.

— В том, что он меня уважает.

Маша тихо добавила:

— Ты говоришь «проси — и дано будет». А я вот просила? Нет. Андрей сам дал. Может, в этом и есть любовь? Не когда ты просишь и получаешь, а когда тебе дают без просьбы.

Оля замолчала. Её собственная философия показалась ей инструкцией по эксплуатации. Всё по полочкам. Живого места нет.

— А что, если привычный ответ не работает? — сказала она наконец тихо, глядя в бокал. — Что, если справедливости нет, любовь не спасает, а дружба — это иллюзия? Что тогда остаётся?

Луиза и Маша переглянулись. Такого от Оли они ещё не слышали.

— Оля, ты чего? — первой пришла в себя Луиза. — Ты пьяна или…

— Дружба, говоришь, иллюзия? — Машин голос дрогнул. — Тогда зачем мы здесь..?

— Я абсолютно трезва, — перебила Оля, и голос её зазвенел. — Я просто сказала то, что вы обе боитесь признать. Вы живёте и верите, что ваши мужчины вас любят, а завтра — бац — и никого нет. И что останется?

— Хватит, — резко сказала Маша, вставая. — Ты переходишь границы.

— Какие границы? — Оля тоже вскочила. — Ты же сама только что сказала: «Андрей сам дал, вот это любовь». А я спрашиваю — а если не даст? Если завтра уйдёт? Ты останешься с пустыми руками и с дырой в груди. Поэтому бери у него всё, что можешь сейчас взять.

— Оля, прекрати, — Луиза попыталась взять её за руку, но Оля отдёрнула.

— Не трогай. Я просто честная. А вы... вы сидите и ждёте, что кто-то придёт и всё вам принесёт на блюдечке.

Маша побледнела.

— Ты не имеешь права. Никто тебя не судит за то, что ты ищешь спонсора. Но не смей трогать наши отношения.

— А я и не трогаю. — Оля схватила сумку. — Я просто устала от ваших снисходительных взглядов. Думаете, я не вижу? «Оля опять за своё», «Оля всех считает по кошелькам». Да, считаю. Потому что в этом мире либо ты считаешь, либо считают тебя.

Она направилась к выходу.

— Оля! — крикнула Луиза, но дверь уже хлопнула.

Маша села обратно на стул, закрыла лицо руками.

— Что с ней? — прошептала Луиза.

— Не знаю, — глухо ответила Маша. — Но она сейчас не в себе. Или, наоборот, слишком в себе.

Даже Луиза не знала, что сказать.

За окном хлопнула дверь подъезда. Оля ушла, оставив подруг с остывшей пиццей и недопитым вином.

Дома горел свет. Мать, услышав шаги, выглянула из кухни, но ничего не сказала — только вздохнула и ушла. Отец сидел в кресле перед телевизором в синем дырявом халате. Оля не спросила, почему они не спят. Она прошла в свою комнату, легла и уставилась в потолок, чувствуя, как внутри, в несущей конструкции её тела, застучал перебой — как двигатель, который вот-вот заглохнет.

ГЛАВА 11

Оля узнала об этом на следующее утро. Мать зашла в её комнату без стука — лицо серое, губы трясутся.

— Отец подписал заявление об уходе по собственному желанию.

Оля села на кровати. Ни злости, ни боли. Только недоумение.

— Когда? Зачем?

— Вчера. Пока ты гуляла. Мы устали мучиться неизвестностью.

— Почему он не сказал?

— А что бы изменилось? — мать развела руками. — Всё равно бы подписал.

Оля вышла на кухню. Отец сидел на том же месте, перед телевизором. Увидел её — взгляд скользнул мимо.

— Пап.

— Что?

— Ты подписал.

— Подписал.

— Зачем?

Отец помолчал, потом сказал глухо:

— Надоело. Ходить, доказывать, унижаться. Они всё равно бы уволили.

— Но ты мог бороться! — Оля почувствовала, как внутри закипает отчаяние. — Ты мог написать жалобу, пойти в суд, потребовать просмотра записей!

— И что бы это дало? — отец поднял на неё глаза. Усталые, потухшие. — Суды тянутся годами. Деньги на адвоката? Где взять?

— То есть ты сдался, — тихо сказала Оля.

— Я принял решение.

Она смотрела на него и не узнавала. Этот человек, который учил её не сдаваться, который говорил «иди до конца» — теперь сидел в драном халате, смотрел в пустой экран и оправдывал собственную слабость.

— Я разочарована, — сказала она. — Очень.

Отец не ответил. Мать, стоявшая у плиты, всхлипнула.

— Не смей судить отца. Ты не знаешь, что он пережил.

— А кто виноват? — Оля повысила голос. — «Разберёмся сами». И что? Разобрались? Подписали заявление? Отлично разобрались!

Она замолчала, перевела дыхание. «Скажи, — приказала она себе. — Просто скажи. Это не твоя жизнь».

— Я вас люблю, — сказала она родителям, стараясь говорить ровно. — Я правда люблю. Но я не могу решать ваши проблемы вместо вас. Вы — взрослые люди. Что вы сами будете делать?

Мать обернулась. В руке — полотенце. Она сжимала его и не замечала.

— Что мы будем делать? А что мы можем? Ты предлагаешь отцу на баррикады выйти?

— Я предлагаю не сидеть сложа руки! — Оля встала. — Вы даже не попробовали бороться! Ты, мама, вместо того чтобы поддержать отца, целыми днями всхлипываешь и помешиваешь суп. А ты, папа, подписал бумажку, потому что «надоело»! Это не борьба. Это пассивность. Это — привычка страдать. Потому что так безопаснее!

Отец поднял голову.

— Ты называешь меня трусом?

— Я называю вещи своими именами. — Оля уже не могла остановиться. — В здоровой семье родители защищают детей, а не дети — родителей. А у нас наоборот. Я одна должна была писать в прокуратуру. А что вы? Вы выбрали страдать. Потому что так привыкли. Потому что бояться и жалеть себя легче, чем что-то менять!

Мать выронила полотенце.

— Как ты можешь? — прошептала она. — Как ты можешь такое говорить? Мы для тебя… мы всё для тебя…

— А для себя вы что сделали? — Оля посмотрела на неё в упор. — Ничего. Ты даже к врачу боишься пойти, потому что «вдруг что найдут». Папа пятнадцать лет терпел начальника-самодура, потому что «куда я пойду». Вы не живёте. Вы существуете!

Она замолчала, чувствуя, как дрожат руки. Отец сидел, уставившись в пол. Мать закрыла лицо ладонями.

— Я должна жить свою жизнь, — сказала Оля тише, но твёрже. — Я не могу посвятить её тому, чтобы вытаскивать вас из ям, которые вы сами вырыли. Ваши проблемы — ваша ответственность.

Никто не ответил. Потом мать убрала руки от лица. В её глазах Оля увидела то, чего боялась больше всего: обиду. «Как ты посмела».

— Ты говоришь эгоистично. В каких ямах? Мы всю жизнь для тебя старались! Ты только о себе и думаешь. «Я» последняя буква в алфавите.

— Нет, — Оля покачала головой. — Прежде всего Я.

Отец поднялся, тяжело опираясь на подлокотник. Посмотрел на дочь долгим, усталым взглядом.

— Ладно. Хватит. Не жили богато, — сказал он. — Нечего и начинать.

Оля посмотрела на него — на его сутулые плечи, на серое лицо, на руки, которые когда-то казались ей самыми сильными в мире.

— Никогда не поздно начать наслаждаться жизнью, — ответила она.

Отец покачал головой и, не сказав больше ни слова, вышел из кухни. Мать села на стул, уронила голову на сложенные руки. Оля постояла секунду, потом взяла сумку.

— Я ухожу, — сказала она. — Погуляю. Приду — поговорим.

— Иди, — глухо сказала мать, не поднимая головы.

Оля вышла на лестничную клетку.

«Я не обязана их спасать, — успокаивала она про себя. — Я не обязана». В голове крутились слова: «Их ответственность — их жизнь».

Но где-то глубоко, под слоями цинизма и усталости, скреблось: «А вдруг ты неправа? Вдруг они действительно не могут иначе? Вдруг ты просто эгоистка? Ты могла обратиться к Луизе за помощью. Постараться сделать что-то ещё…»