Read the book: «Величайшие врачеватели России. Летопись исторических медицинских открытий»

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Бушков А. А., 2021

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2021

Глава первая
К истории предмета
Aliis inserviendo consumor

По-латыни это означает: «Светя другим, сгораю сам». Когда-то известный голландский медик Ван Тульп предлагал именно эти слова сделать девизом врачей, а горящую свечу – своеобразным «гербом» медицинского сословия. По каким-то, уже неизвестным сегодня, причинам это предложение не прошло – по-моему, зря. Смысл здесь был глубокий. Особенно если вспомнить, что врачи порой не только гибли при эпидемиях, но и ставили опыты на самих себе, смертельно опасные, нередко кончавшиеся гибелью.

Эта книга – о знаменитых русских медиках XVII–XIX столетий. Но поскольку появились они не сами по себе, не были гениями, охваченными внезапным озарением, а шли по стопам длинной (порой очень длинной) цепочки предшественников, как случается со всяким ремеслом, думается мне, нужно сначала дать краткую историю этих предшественников, начиная с Древней Руси.

И не только. Есть смысл начать рассказ с того, как вообще зародилась медицина (иные ее виды – и вовсе уж незапамятной древности), о длинной истории успехов и неудач, которых, увы, в течение долгих веков было гораздо больше, чем успехов. Кратко рассказать о чертовски длинном пути, когда многое нащупывали чисто интуитивно, от первых крайне примитивных методов постепенно переходили к более сложным, уже научным, рассказать о пробах и ошибках. Слишком часто, увы, та самая свеча так и сгорала впустую, и проходили столетия, прежде чем она вновь вспыхивала ясным, чистым пламенем, уже неугасимым…

Начать следует не просто с пресловутых «незапамятных времен» – с каменного века. Никакой ошибки или преувеличения, поскольку все так и обстояло. Именно с каменного века берет начало, как это ни покажется кому-то странным, хирургия. И не всегда крайне примитивная, как можно бы подумать.

В самом начале наверняка, как это было с очень и очень многим, нужные решения нащупывали чисто интуитивно, методом проб и ошибок. Может быть, дело обстояло примерно вот так…

Одноногий, или, как его еще звали в племени, Старый (как-никак сорок лет, возраст по тем временам крайне почтенный), сидел на солнышке у входа в пещеру и, забыв об обычной слабости, то посматривал на речушку, где женщины и дети пытались острогами добыть рыбу, то жадно осматривал окрестности – не появятся ли наконец с добычей ушедшие спозаранку охотники. И ничего тут не было от пустого любопытства или безделья. Речь шла о его жизни, ни больше ни меньше. Если попадется достаточно рыбы, если охотники вернутся с добычей – ему жить. Если нет – питанием для соплеменников станет он, самый никчемный и ни к чему не годный член племени. Жалкий калека. Так что сегодня решалось, жить ему или умереть. Или рыбы, или олень, или он. Никакой злобы к никчемному – просто племя должно жить. Он и так уже год жил исключительно по милости вождя племени Ведомира, но еды в племени не было уже двое суток, так что милость вождя не безгранична… В подобных случаях стариков, немощных, калек – бесполезную обузу – попросту съедали, чтобы сохранить жизнь другим.

Дело не только в старости. Еще и нога… Он ее сломал, упав с дерева прошлой зимой. Хорошо еще, не бросили прямо там же, донесли до стойбища и положили в дальнем уголке пещеры – чтобы не донимал стонами. Он выжил, его не убили, потому что так уж сложилось, что мяса и рыбы все это время хватало. И Старик целый год (правда, ни он, ни кто-то другой не умел считать время ни годами, ни какими-то еще отрезками) прыгал по пещере на одной ноге, волоча вторую, сломанную выше колена. Все давно зажило, ему не было больно, но служить нога отказывалась. А потом среди веток Старику попался длинный и прочный то ли корень, то ли сук. Сначала он просто опирался на него двумя руками, но потом догадался приспособить широкий край под мышку. Опора вместо сломанной ноги, вместо кости. Старик ее так и назвал – костель.

Ага! Из леса наконец показались охотники!

Оленя они несли, но несли и вождя. Его нога болталась во все стороны, как здоровая человеческая нога никогда не станет, а сам вождь, издали видно, пребывал в Мире Ночи – ничего не видел и не слышал вокруг.

Старик сидел молча. Вождя пронесли мимо него и кинули в тот самый дальний утолок пещеры, где когда-то лежал он сам. Медовед проревел:

– Три солнца пусть лежит. А потом…

Старик, опираясь на костель, заковылял туда, где лежал тот, кто еще утром был вождем, а сейчас стал никем, ушел в Мир Ночи и лишь изредка тягуче стонал. И тут Старого осенило. Он вспомнил свое падение, некие смутные мысли о переломанных костях. Вспомнил детство и тогдашнего вождя, которому на охоте кто-то нечаянно сломал пальцы на руке. Вождь бодрился, смеялся, показывал всем, какой это пустяк. Но из вождей его тем не менее сместили. Правда, через «два снега» вновь призвали быть вождем, потому что сломанные пальцы срослись, и рука стала такой же сильной, как раньше. «А если…» – пришло вдруг в голову Старому. Он кликнул мальчишек, сказал им, что принести, а сам занялся сломанной ногой Ведомира. Старательно пытался придать ей прежнее, нормальное положение. Когда это более-менее удалось, Старый обложил ее со всех сторон толстыми сухими прутьями, а потом очень плотно примотал их к ноге жгутами сухой травы. Прошло время, кость срослась, вождь, хоть и прихрамывающий, остался вождем.

Я не утверждаю, что все было именно так. Но примерно так, скорее всего, и было – догадки, озарения, интуиция. Дело даже не в древних костоправах – люди каменного века пошли еще дальше и в массовом порядке производили самые настоящие хирургические операции. Железные доказательства этому давным-давно (и во множестве) представили археологи. В виде многочисленных скелетов людей каменного века, над которыми в свое время потрудились (причем успешно) соплеменники-хирурги.

Известен скелет с ампутированной по локоть рукой – причем по состоянию кости видно, что рана заросла, больной выжил и прожил еще не один год. И он не единственный такой. А ведь в распоряжении древних хирургов (позвольте уж писать это слово без кавычек) были только заостренные камни и ничего больше.

Древние ампутации – еще не самое примечательное. В седой древности, в эпоху неолита (то есть во времена, на две-три тысячи лет отстоявшие от тех, когда человек научился работать с металлами), в массовом порядке проводились… трепанации черепа (если кто запамятовал, трепанацией именуется операция, когда в черепной кости проделывается сквозное отверстие до мозга, например чтобы снять повышенное внутричерепное давление). Опять-таки не располагая ничем, кроме заостренных камней. Техника была отработана, операции проводились, повторяю, в массовом порядке. В черепной кости проделывали от одного до пяти круглых отверстий. Операция опасная и сложная даже сегодня, но соль в том, что пациенты каменного века сплошь и рядом выживали и выздоравливали. Что наглядно доказывает состояние многих черепов: видно, что по краям отверстий понемногу нарастала кость, края отверстия сглаживались, а такое могло происходить только с живым. Доказательств масса – многочисленные древние черепа со следами трепанации находят по всему миру, в том числе и на территории России, в Поволжье, где обитали скифы (на одном из скифских сосудов, кстати, во всей наглядности изображено, как лечит соплеменника тогдашний стоматолог).

Сохранились зубные протезы, изготовленные древними этрусками, учителями и предшественниками древних римлян. В древнем Вавилоне самой обычной медицинской процедурой считалось, если врач (острым бронзовым ножом) снимет бельмо с глаза пациента (правда, по сохранившимся свидетельствам, далеко не все операции кончались удачно, но стопроцентным успехом не могут похвастать и сегодняшние хирурги, располагающие технологиями, которым и в подметки не годится «острый бронзовый нож»).

Как легко догадаться, расцвет хирургии пришелся на времена, когда появились регулярные армии и начались постоянные войны. А потом, как это частенько бывает, военные технологии ушли «на гражданку».

Операции очень долго проводились исключительно на костях – вторгаться железом во внутренние органы было чересчур рискованно. Вспомним, что еще в 1837 году лучшие тогдашние хирурги оказались бессильны спасти Пушкина, получившего пулю в брюшину. Извлечь ее никто даже не пытался, лишь тогдашними снадобьями пытались облегчить страдания больного, насколько удавалось…

Да и операции на костях таили нешуточную опасность для больного, который мог попросту умереть от болевого шока. А потому давным-давно хирурги задумались, как обеспечить бесчувственное состояние пациента во время операции. Самые разные методы наркоза появились за столетия до эфира и хлороформа. От некоторых из них – мурашки по спине… Широко применяли кровопускание – задачей было обескровить пациента настолько, чтобы он надолго потерял сознание. Иные доктора вводили в прямую кишку пациента табачный раствор. Перед операцией человеку давали маковый раствор, а то и просто-напросто напаивали вином, что называется, вусмерть (что наверняка влекло за собой не только боль в подвергшейся ампутации конечности, но и жесточайшее похмелье – ну, не исключено, что ему давали как следует опохмелиться). Порой, не мудрствуя, пациента просто-напросто оглушали специальным деревянным молотком (сколько этот метод повлек за собой сотрясений мозга и других травм, осталось только предположить).

Послеоперационные процедуры особой гуманностью тоже не отличались: чтобы обеззаразить прооперированное место и остановить кровотечение, его прижигали раскаленным железом или окунали конечность в кипящее масло. Что вытерпеть, пожалуй, было еще потруднее, чем подвергнуться самой операции. Позже стали перевязывать крупные кровеносные сосуды и зашивать рану – тоже весьма болезненная процедура, таившая и другие опасности, кроме болевого шока: в те времена никому и в голову не приходило, что следовало бы не то что стерилизовать инструменты перед операцией, но и просто мыть руки. Точный процент тех, кто подхватил инфекцию и умер от такого подхода к делу, неизвестен, но наверняка высок…

Позже, когда чуточку разобрались в том, что такое болевой шок, стали применяться новые методы, заключавшиеся в том, чтобы проводить операцию как можно быстрее, в прямо-таки молниеносном темпе – что требовало от хирурга нешуточного мастерства. Но было, думается мне, все же что-то получше раскаленного железа или «специального деревянного молотка»…

Жил-был в Лондоне во второй половине XVII века мелкий чиновник по имени Сэмюэл Пипс. Личность совершенно бесцветная, неинтересная, но тем не менее прочно прописавшаяся в мировой истории по довольно убедительной причине: Пипс много лет вел многотомный дневник, куда заносил превеликое множество скучных для своего времени бытовых подробностей. Однако в XX веке эти дневники опубликовали, и они стали одним из ценнейших исторических источников во всем, что касалось быта и нравов.

Так вот, однажды – если точно, в 1658 году – операции подвергся и Пипс, причем уже не ампутации – ему удалили камень в почках. Без всякого наркоза. Ставка была как раз на быстроту – всего за пятьдесят секунд хирург разрезал почку, нашел и извлек приличных размеров камень. Выздоравливал Пипс больше месяца, но обошлось без всяких осложнений и инфекций: современные исследователи считают, так произошло оттого, что в тот день хирург оперировал Пипса первым и его инструменты были относительно чистыми…

В свое время как мастер молниеносных операций прославился знаменитый военный хирург наполеоновской армии Жан-Доминик Лярей. Именно он в 1812 году сразу после Бородинской битвы за двадцать четыре часа, не отходя от стола, сделал двести ампутаций. Я могу и ошибаться, но нигде не попадалось, чтобы этот рекорд был впоследствии кем-то побит. Что важно, подавляющее большинство пациентов Лярея выжили и, насколько уж были в состоянии, вернулись к нормальной жизни.

А в общем и целом, хирургическая операция долго, очень долго оставалась нешуточным пугалом, всерьез опасаться которого были все основания. Так что люди частенько занимались самолечением. Именно так умер американский губернатор Моррис, один из «отцов-основателей», подписавших Декларацию независимости США. Чем-то ему забило мочеиспускательный канал. Опасаясь допускать докторов к столь ценному предмету, Моррис сам принялся прочищать это место тонкой полоской китового уса… Хоронили с цветами.

Смешного тут мало. Бояться хирургов были все основания отнюдь не у одних «невежественных и необразованных» слоев населения. В 1881 году президент США Джеймс Гарфилд получил ранение от анархиста револьверной пулей. Как теперь установлено, сама по себе рана была не столь уж и опасной, но врачи, по тогдашней милой привычке, полезли в нее немытыми руками, занесли инфекцию…

Коли уж речь об инфекциях, нельзя не рассказать о так называемой родильной горячке, впервые зарегистрированной в Лейпциге в 1652 году. Болезнь обрушивалась неожиданно. После вполне успешных родов проходило несколько дней, и роженица казалась совершенно здоровой. Внезапно резко поднималась температура, начиналась горячка, бред. Продолжалось это примерно с неделю, потом больная либо поправлялась, либо умирала. Чаще умирала – были времена и регионы, когда смертность от «родильной горячки» достигала 90 %…

Врачи, глубокомысленно покачивая головами, толковали о «плохом воздухе» и «моральной неустойчивости» больной. На самом деле все обстояло гораздо печальнее: явившийся принимать роды врач мыл руки не до работы, а после. И заносил разнообразные инфекции – в истории медицины зафиксированы случаи, когда иные эскулапы являлись к роженице прямо со вскрытия в морге, и не подумав вымыть руки…

А между тем еще в 1847 году скромный венский врач Земмельвейс заметил: если перед родами все, причастные к их принятию, мыли руки в слабом растворе хлорки, заболеваемость падала прямо-таки резко. Как говорится, нет пророка в своем отечестве… Едва Земмельвейс попытался обнародовать свое открытие, на него сплоченными рядами навалилась медицинская общественность, честя шарлатаном и недоучкой: на свою беду, Земмельвейс никаких почетных титулов не носил и высокого положения не занимал, был рядовым врачом – как выразился по другому поводу кто-то из классиков, «фигурой, не имеющей вида». И прошло лет пятьдесят, прежде чем врачи наконец-то согласились: руки следует мыть «до». К тому времени были открыты и микробы (о существовании которых во времена Земмельвейса просто не подозревали). «Родильная горячка» быстро сошла на нет…

Не вполне приглядная история произошла и с акушерскими щипцами, которые применяют, когда ребенок идет трудно. Их изобретатель Питер Чемберлен решил держать изобретение в секрете и пользовался щипцами единолично – сначала он, потом его наследники. Только через сто лет щипцы заново изобрел кто-то другой и ввел в широкий обиход.

Впрочем, не такой уж широкий. Врачи попросту избегали ими пользоваться, потому что для этого требовалось нешуточное мастерство: при неумелом обращении инструмент мог навредить как ребенку, так и матери.

Именно нехитрое приспособление под названием «акушерские щипцы» однажды самым решительным образом изменило английскую историю. Старшей наследницей британского трона в свое время была вовсе не принцесса Виктория, а принцесса Шарлотта. Однако она умерла, рожая первенца: ребенок шел очень трудно, но главный врач, сэр Ричард Крофт, и сам не воспользовался щипцами, и не дал этого сделать своим ассистентам. Промучившись пятьдесят часов, молодая женщина умерла, и ребенок, так и не родившийся, тоже. Сложись все иначе, английская история, без сомнений, была бы совершенно другой. Кстати, Крофт, на которого обрушилась нация, в конце концов застрелился, но покойной это уже ничем не могло помочь…

Вслед за хирургией в те же незапамятные времена (а может быть, и параллельно с ней, мы этого никогда не узнаем) стала развиваться фармакология, об истории которой нам известно гораздо меньше. Древние скелеты в распоряжении науки имеются в превеликом множестве, а вот материальных следов травяных настоев или иных «зелий», как читатель легко поймет, попросту нет. Можно только строить догадки, предполагать, что, как и в случае с хирургией, все было основано на интуиции, догадках, каких-то жизненных наблюдениях, тем же методом проб и ошибок. К тому же были времена, когда траволечение приравнивалось к колдовству, что заставляло знахарей соблюдать конспирацию и не оставлять ничего писаного, даже если они и владели грамотой. Простой пример: когда бояре Романовы устроили свой первый (были и последующие) заговор против Бориса Годунова, при обыске у них нашли изрядное количество кореньев и сушеных трав. У следствия моментально возникла версия, что посредством всего этого добра «колдуны Романовы хотели батюшку-царя волховским способом извести». Старший Романов яростно доказывал, что к колдовству он и близко не стоял, что он страстный лошадник и всем этим пользуется исключительно для лечения лошадей. Как бы там ни было, один из первых зафиксированных в письменной истории русских ветеринаров под репрессии все равно угодил – не за «зелья», так за вполне реальный заговор…

Подробно описывать историю фармакологии я не буду, уточню лишь, что долгими столетиями она плелась в хвосте пусть даже весьма несовершенной хирургии. Опытом простонародья (накопившего немалые практические знания) ученые мужи как-то брезговали пользоваться и в более просвещенные времена, когда говорить вслух о колдовстве было как-то даже и неприлично. Экспериментировали сами, как удавалось. Отсюда и экзоты вроде снадобий из измельченного в тончайший порошок золота и жемчужин – считалось, что «благородный» металл и «благородный» камень благодаря своей возвышенной сущности справятся чуть ли не с любым недугом. Зато (такое уж оригинальное создание – человек) с давних времен было изобретено множество весьма эффективных ядов, иногда «замедленного действия»…

А в общем и целом, так уж исторически сложилось, что медицина очень долго откровенно отставала от общего научно-технического прогресса. Во второй половине XIX века привычной деталью быта стали паровозы и пароходы, телеграф и телефон, ученый мир вплотную подошел к открытию рентгеновских лучей и радиоактивности, а медицина отставала. Конечно, появился настоящий наркоз, но вот перед всевозможными эпидемиями врачи оставались столь же бессильны, как их коллеги лет пятьсот назад. О микроорганизмах уже кое-что знали, но возбудителей самых опасных болезней еще не открыли. Еще в 1853 году самый солидный и авторитетный английский медицинский журнал «Ланцет» писал с неким печальным простодушием: «Что такое холера? Грибок, насекомое, миазмы, электрическое возмущение, дефицит озона, патологическое очищение кишечного канала? Мы ничего не знаем».

Долго грешили на «атмосферные миазмы», они же «гнилостные испарения сточных труб». И только в 1883 году Роберт Кох, будущее светило германской микробиологии, а тогда скромный сельский врач-экспериментатор, выделил бациллу – холерный вибрион (семью годами ранее он же открыл микроб сибирской язвы).

В 1895 году в объектив микроскопа попала чумная палочка. К тому времени уже были открыты возбудители тифа. Еще в 1872 году русские ученые Манасеин и Полотебнов стали успешно лечить раны и язвы плесенью – но, честно говоря, наблюдения их были во многом интуитивными. Пенициллин в чистом виде был выделен лишь в 1940 году…

Если уж мы заговорили об эпидемиях, никак нельзя пройти мимо нешуточной загадки, до сих пор не получившей внятного научного объяснения. Определенно можно сказать одно: хотя дело и происходило столетия назад, и речи быть не может о несовершенстве медицины. Здесь что-то другое…

В 1485 году на Англию внезапно, как гром с ясного неба, обрушилась совершенно неизвестная прежде болезнь, которую чуть погодя назвали «английской потливой горячкой» – из-за того, что заболевший еще и обильно потел. Смертность была высокой, люди умирали тысячами, выздоровлений практически неизвестно. Врачи опустили руки: никогда прежде не заявлялось незваным гостем такой хвори, никто и представления не имел, как тут подступиться.

«Потливая горячка» возвращалась в 1508, 1517, 1528 годах, всякий раз унося тысячи жизней. Потом исчезла. Навсегда. Вплоть до нынешнего дня нигде и никак себя не проявила (и, кстати, за пределы Англии не выходила).

В 50-е годы XVI века там же, в Англии (один-единственный раз за всю историю человечества, по крайней мере писаную), столь же внезапно объявилась новая напасть, некая лихорадка, названная, за неимением лучшего, «новой болезнью». По словам современников, «она свирепствовала по всему королевству и убила множество людей всех сословий, но в основном знатных и богатых». Финал тот же: унеся тысячи жизней и не распространившись за пределы Англии, и эта загадочная болезнь вдруг пропала, никак себя не проявив до сегодняшнего дня…

Вот что это? Что это было? А что, если очередной упавший на землю метеорит попросту занес какие-то внеземные бактерии, оказавшиеся для жителей нашей планеты смертельными? Объяснение, согласен, не вполне научное и опытным путем доказано быть не может, но научных объяснений как не было, так и нет…

Кстати, с точки зрения «метеоритной» гипотезы, столь же подозрительно выглядит и эпидемия «испанки». Якобы разновидность гриппа, эта болезнь в конце Первой мировой войны и позже унесла уже не тысячи жизней – миллионы по всей Европе. После чего никогда больше не проявляла себя в том виде, в каком когда-то явилась. Самое интересное, что в данном случае вполне можно провести самые что ни на есть научные исследования – известны захоронения жертв «испанки» на Севере, в вечной мерзлоте. Тела сохранились и в любой момент могут быть подвергнуты микробиологическим исследованиям (быть может, кто-то уже это втихомолку и проделал, но широкой, как говорится, общественности об этом ничего не известно). Рассуждая чисто теоретически, все возможно. Нет ничего антинаучного в предположении, что какой-нибудь очередной метеорит может нести в себе живые, готовые к разрушительной работе бактерии и вирусы неизвестных нам, но смертельно опасных для человека болезней, носящих характер эпидемии…

Хотя… Вполне возможно, эта версия не так уж и антинаучна. Уже на середине работы над книгой я наткнулся на высказанную двумя серьезными крупными учеными – Ф. Хойлом и Р. Викрамсингхом – гипотезу о кометном происхождении эпидемий. Высказанная около пятидесяти лет назад, она не доказана и не опровергнута. А ученые – повторяю, крупные – в шарлатанстве не замеченные…

Как они считали, на поверхности кометных ядер существуют «идеальные» условия по превращению неживой материи в живую. Одна из форм подобной живой материи – бактерии и вирусы, попадающие на Землю, когда наша планета пересекает остатки кометных хвостов. Ученые считали, что внезапное появление сразу в нескольких точках земного шара и быстрое распространение эпидемии трудно объяснить передачей заразных бактерий и вирусов от человека к человеку или посредством паразитов-переносчиков: вшей, клещей, тараканов и прочих насекомых. По их подсчетам, процесс такой гораздо более медленный, подозрительно стремительное продвижение по странам и континентам эпидемий и пандемий.

Они полагали, что нешуточная паника, которую с давних времен вызывало у людей появление на небе комет, как раз тем и была вызвана, что люди давным-давно подметили: вспышки заразных болезней в основном и совпадают с появлением комет. Как тут не вспомнить об «английской потнице», проявившей себя один-единственный раз в ограниченном районе и исчезнувшей, будем надеяться, навсегда…

«Наша теория, если, конечно, она верна, будет иметь большое биологическое значение. Возможно, что потребуется осуществлять в стратосфере постоянное микробиологическое наблюдение, чтобы предотвращать тот хаос, который в будущем может возникать от вторжения внеземных организмов» (Ф. Хойл и Р. Викрамсингх).

Гипотеза, повторяю, до сих пор не подтверждена, но и не опровергнута…

Да и насчет своих, так сказать, доморощенных эпидемий порой выдвигают крайне любопытные версии. Еще несколько десятилетий назад двое врачей предложили версию: у многих возбудителей эпидемий где-то (предположительно в Юго-Восточной Азии) есть некое гнездо, где они, подобно впавшим в спячку в какой-нибудь пещере летучим мышам, до поры до времени мирно дремлют, а потом, пробудившись, прокатываются по земле на огромные расстояния, оставляя тысячи жертв.

Ученый мир на сей раз не рычал и не щелкал клыками (как это с ним порой бывает, один пример с Земмельвейсом чего стоит). Авторам гипотезы просто-напросто довольно мягко указали, что экспериментальными подтверждениями своей гипотезы они не располагают, и никто не располагает. Авторы примолкли – у них и в самом деле имелась лишь чистейшей воды теория, ничем практически не подтвержденная…

Поговорим чуточку и о протезировании. Оно тоже берет начало в довольно древние времена. Об искусственных зубах (и целых «мостиках») этрусков уже говорилось. Две тысячи лет назад греческий «отец истории» Геродот писал о воине, попавшем в плен и содержавшемся прикованным цепью за ногу. Чтобы бежать, он отрубил себе ступню и потом долгие годы ходил с деревянной ногой. Ничего особо фантастического в этой истории нет. Тем более что давно уже при раскопках итальянского города Капуи археологи обнаружили скелет древнеримского легионера, при жизни ходившего с бронзовым протезом ноги (должно быть, потерял ногу в сражении). Протез, разумеется, самый примитивный, просто-напросто бронзовая отливка ноги – но это все же лучше, чем ничего…

Верится в это с трудом, но подвижные протезы конечностей начали делать еще в Средневековье. Отдельные части соединяли шарнирами, своеобразными «суставами», и приводили в движение мускулами здоровых частей тела через затейливую систему рычагов и хитроумных тяг (понятно, что этакую роскошь мог себе позволить только человек состоятельный). Правда, чтобы воспользоваться таким протезом по назначению, приходилось заниматься замысловатой акробатикой. Чтобы сжать такую кисть руки, чтобы согнуть в локте такую искусственную руку, приходилось выполнять именно что замысловатые гимнастические упражнения всем туловищем. Опять-таки лучше, чем ничего…

Ненадолго отступим в XVIII век. Не кто иной, как «просветитель» и вольнодумец Жан-Жак Руссо, помимо всех иногда безобидных, иногда опасных глупостей, которые писал и высказывал, как-то выдвинул свою, весьма оригинальную теорию об образе жизни древнего человека. Согласно Руссо, первобытный человек никаких болезней не знал вообще. Ни единой. Он всегда был здоровехонек, а умирал исключительно от старости, тяжелых травм, когтей дикого зверя и т. д. А болезни появились гораздо позже, уже в виде наказания от Бога за грехи человеческие.

Лично я плохо понимаю, как это сочеталось с «просветительством» Руссо, его борьбой с «мистикой и поповщиной». Но дело не в том. Главное, очередная завиральная теория Руссо (а других у него никогда и не имелось) была опровергнута, едва начались систематические раскопки древних курганов и захоронений «доисторических людей». О том, какими болезнями внутренних органов страдал человек каменного века, сказать ничего, разумеется, нельзя по вполне понятным причинам: нет материала для исследований. Зато костные болезни, до сих пор доставляющие людям немало невзгод, зафиксированы во множестве: остеомиелит, остит, костный туберкулез, артрит, остеома, рахит… Рассуждая логически, можно, пожалуй, признать, что в доисторические времена существовали и все (или большинство) болезни внутренних органов, от рака и гриппа до дизентерии и глаукомы. Да и психические, быть может, тоже.

Еще немного об интуиции. Средневековые летописи свидетельствуют: во время эпидемий чумы все городские церковные колокола беспрерывно звонили, сутками, а то и неделями. После чего чума сплошь и рядом шла на убыль, что летописцы, в полном соответствии с убеждениями своего времени, приписывали благотворному влиянию церковных колоколов, то есть милости Божьей, изгнавшей чуму из города.

Когда наступил XVIII век, пышно наименованный «веком Просвещения», тогдашние «просветители» (в первую очередь французские) вдоволь поиздевались над «попами-мракобесами» и объявили летописные сообщения об успехах колокольного звона в борьбе с чумой беззастенчивой выдумкой, призванной заморочить мозги честному народу религиозным дурманом. Это убеждение продержалось довольно долго.

Однако XX век расставил все на свои места. Действия церковников получили строго научное объяснение, «попы-мракобесы» были полностью реабилитированы, а летописные сведения признаны чистейшей правдой…

Дело в том, что, кроме звуков, которые человеческое ухо слышит, есть еще две разновидности, человеческому уху недоступные: звуки особо низких тонов – инфразвук и особо высоких – ультразвук. Собака, кстати, ультразвук слышит прекрасно, так же, как звук обычный. Довольно давно появились «бесшумные» ультразвуковые свистки (устройство крайне простое) – собака слышит самый обычный свист и, если приучена на него бежать, несется к хозяину.

(Что любопытно, первыми в массовом порядке ультразвуковые собачьи свистки стали применять не законопослушные граждане – собачники, а браконьеры, стремившиеся в своем щекотливом ремесле к максимально возможной тишине, чтобы не привлечь обычным свистом лесных сторожей.) Немаловажное уточнение: ни человеку, ни собаке ультразвук не причиняет ни малейшего беспокойства, а вот на всевозможных грызунов, не одних только крыс, влияет крайне угнетающе, вызывает форменные нервные расстройства, растущее беспокойство, порой переходящее в панику (кстати, именно так действует на человека инфразвук).

Так что разгадка простая и вполне материалистическая, без тени мистики. Просто-напросто колокол испускает еще и ультразвуковые волны. Чуму распространяли крысы – собственно, не они сами и даже не живущие на них блохи, а обосновавшиеся на этих блохах чумные бактерии. Не выдержав круглосуточной, многодневной «прессовки» ультразвуком, крысы начинали массами уходить из городов, унося с собой блох, а значит, и бактерии. Эпидемия и в самом деле шла на убыль. Конечно, церковники не подозревали об истинной причине явления (кто тогда знал об ультразвуке?), но чисто интуитивно нащупали нужный метод. Наверняка нашелся кто-то сообразительный, связал долгий колокольный звон с отступлением болезни – и его опыт быстро переняли коллеги по профессии.

Вернемся в доисторические времена. Никаких письменных свидетельств о становлении профессиональной медицины, конечно, не существует, но здесь без всяких натяжек можно сделать кое-какие логические выводы. Несомненно, в какой-то момент целительство стало ремеслом. Появились члены племени, освобожденные от всех других обязанностей и занятые исключительно врачеванием: травники, хирурги, вполне возможно, и акушерки. Следовательно, были учителя и ученики. Смертность от довольно примитивного тогдашнего лечения, надо полагать, была велика, но и исцеленных, скорее всего, было достаточно, чтобы люди сохраняли в племени профессиональных лекарей. Весьма даже не исключено (учитывая практику более поздних времен, от которых сохранились письменные свидетельства), что врачевание было овеяно ореолом магии, колдовства, а лекарь приравнивался к шаману племени.

Нам неизвестно также, какое наказание несли лекари за серьезные неудачи. Но нельзя исключать, что наказания были. И в гораздо более поздние времена неудачливый врач, «потерявший» пациента, мог лишиться головы в самом прямом смысле. Как сообщают русские летописи, в Москву, ко двору великого князя Иоанна III, в 1485 году приехал иноземный лекарь, «немчин Антон», а в 1490 году – другой, «жидовин Леон».

Конец обоих был печален. Приехавший в Москву по каким-то своим делам ордынский царевич Каракача внезапно слег с какой-то серьезной хворью. Великий князь отправил к нему Антона. Как тот ни старался, пациент умер. Иоанн, дед Иоанна Грозного, был нрава, ох, не голубиного… Антона пытали, потом отвели на лед Москвы-реки (дело было зимой) и, по выражению летописца, зарезали «как овцу». (Интересно, что помиловать лекаря просили сами татары из свиты царевича, должно быть, руководствуясь известным мусульманским каноном «на все воля Аллаха», что соответствует русскому «Бог дал, Бог и взял». Но великий князь татар не послушал…)

Потом расстался с жизнью и «жидовин Леон» – его публично казнили, когда ему точно так же не удалось вылечить сына великого князя от неизвестной нам хвори и тот умер…

Не стоит считать это «исконно русским варварством». Хватало подобных примеров и в Западной Европе. Долго тянулись времена, когда лекарь жил по принципу «или грудь в крестах, или голова в кустах». Даже в первой половине XIX века и в «варварской» России, и в «цивилизованной» вроде бы Франции простой народ там и сям смертным боем бил докторов – практически синхронно, в 1831 году, когда обе страны посетила эпидемия холеры. Обвинения были незатейливы: заразу распространяют, ироды!

Кстати, кары для врачей – традиция, идущая из глубины тысячелетий. От Древнего Вавилона сохранились высеченные на камне знаменитые «законы царя Хаммурапи», где расписано четко: за успешное лечение или операцию (именно там упоминается то самое удаление бельма на глазу) врач получает солидное вознаграждение, а вот в случае неудачи подвергается крупному штрафу, а то и карам покруче…

В общем, врачи очень долго входили в «группу риска» и порой, подобно саперу из известной поговорки, ошибались только раз – второго раза уже не могло быть по чисто техническим причинам…

Есть прекрасное стихотворение Екатерины Горбовской.

 
По всей земле – колокола, колокола, колокола:
царица сына родила! Царица сына родила!
Царица сына родила – какое счастье!
Царица сына родила – и в одночасье
царь людям выкатил вина и выдал платья.
И всем бросали серебро царевы братья.
И было утро, день пришел, и с колоколен —
царевич болен, болен, болен!
И плачут бабы в деревнях,
и едет в город
на санях
весь мир крещеный.
И от зари и до зари
колдуют что-то знахари
и швед ученый.
Сидели ночь – а поутру был швед
повешен на юру.
Звон колокольный тонет в шуме:
царевич умер, умер, умер…
 

Да, примерно так иногда и случалось…

Вернемся на родину, и надолго. Первым врачом, чье имя зафиксировано в русских летописях и осталось в истории, был некий лекарь «из Половецких земель» Иоанн Смеро (имя вроде бы не половецкое, но, с другой стороны, в те времена и среди половцев хватало крещеных, носивших христианские имена). Летописи упоминают и о некоем Петре Сириянине, лечившем «вельми хитра» – при осмотре больного он обязательно брал его за руку, видимо, слушая пульс.

Упоминаемые в летописях «больницы» средневековой Руси были в ведении монастырей. Правда, служившие там лекари, непосредственно лечившие пациентов травами и мазями, делавшие операции, в летописях по именам не поминались, так и оставшись для нас безымянными, – по именам летописцы называют только тех, кто «курировал» больницы от монастырей: практика, дожившая кое в чем и до нашего времени, когда порой на все лады поминается один лишь «научный руководитель», а «рядовые», порой как раз и проделавшие главную работу, остаются в тени…

Однако все же есть великая заслуга Русской православной церкви в том, что именно она собрала лекарей под свою руку, обеспечив защиту, средства к существованию, возможности передавать знания ученикам и совершенствовать собственное мастерство. Разрозненные одиночки-энтузиасты понемногу собирались в сообщества за стенами монастырей, превращаясь в некое подобие заграничных гильдий. К сожалению, роль Православной церкви в сохранении и приумножении медицинских знаний, ее заслуги в организации помощи «болящим и страждущим» до сих пор почти не изучены…

А вот теперь займемся исключительно тем, что станем не спеша подниматься по лестнице лет, знакомясь с медициной и врачами как ранних, так и все более поздних времен. Поговорим об успехах и неудачах. Попробуем понять, как жила Русская земля и в каких условиях медики могли (или не могли) оказывать помощь больным.

Глава вторая
Медицина и народ

«Духовная железа», «гусачина», «купырь», «глядельце», «блонка самоцветная», «бряцало глаголющее», «горница», «небесник». Вряд ли кто-то помнит, что эти слова означают. Что ж, будем выяснять…

Уже во времена средневековой Руси (ну не люблю я этот термин «Древняя Русь»!) тогдашние хирурги умели делать ампутации, трепанации черепа, проводить «чревосечения». Необходимо отметить, что уже в те времена перед операцией инструменты для дезинфекции «проводили через огонь» – а ведь, как мы помним, еще в XIX веке высокообразованные европейские врачи не утруждали себя дезинфекцией ни инструментов, ни рук и занимались травлей доктора Земмельвейса, предлагавшего делать это. Наркоз был стандартным для того времени: маковый отвар и вино в большом количестве (деревянными молотками русские средневековые врачи, похоже, не увлекались, упоминаний об этом в летописях нет). Раны обрабатывали вином, золой и «березовой водой» (должно быть, имевшей дезинфицирующие свойства). После ампутации ног делали и простейшие устройства, соответственно уровню тогдашней «медицинской техники»: деревянные протезы, именовавшиеся «древяница», «тояга» или костель. Согласно письменным источникам, и в Киеве, и в Новгороде имелись «врачеватели», то есть люди, для которых лечение стало особым видом ремесла, профессией. Врачеванием занимались как светские люди, так и монахи в монастырях. Это считалось почтенным и хорошо оплачиваемым занятием.

Параллельно, нужно уточнить, существовала и тогдашняя «нетрадиционная» медицина, потаенная – обосновавшиеся в местах поглуше полуколдуны-полузнахари. Поскольку в работе они наряду с лекарственными зельями использовали и заклинания-волхвования, к широкой известности не стремились, лечили с оглядочкой только «своих» – церковь относилась к ним, мягко скажем, неодобрительно… Наверняка среди них попадались и откровенные шарлатаны – это прямо-таки закон природы что для Руси, что для заграницы. Но, с другой стороны, даже сегодня бывают случаи, когда дипломированные врачи, понизив голос, советуют родителям ребенка для лечения обратиться к «бабке» – и, знаете ли, помогает…

Любили иные иностранцы испокон веков писать о России всякие гадости. Давным-давно некий заезжий иноземец Рихтер, вернувшись домой, издал книгу, где утверждал, что Русь – дикая и малокультурная страна, в русской медицине господствуют мистика и суеверия, так что медицины, по сути, нет, а народ живет в условиях жуткой, говоря современным языком, антисанитарии. Вот только немало прямо противоположных свидетельств других иноземцев…

Никак нельзя обойти своеобразный феномен – русскую баню. С ней сталкивались практически все иностранцы, путешествовавшие по Руси. Многих она попросту пугала – зрелище и в самом деле для непривычного человека было удивительное: в клубах раскаленного пара голые мужчины и женщины что есть силы хлещут себя и друг друга пучками прутьев, а потом еще выскакивают голыми на улицу и бросаются в снег…

Есть итальянская притча времен Возрождения из разряда «плутовских новелл» – о хитрых монахах одного из тамошних монастырей. Кто-то из братии ездил в Россию, был там в бане и, вернувшись, подробно рассказал об увиденном. Монахи в два счета построили у себя точную копию русской бани и с большим удовольствием стали париться. А вдобавок отправили послание вышестоящему церковному начальству, где скромно похвалялись, что они усердно, как и следует верным сынам церкви, постоянно умерщвляют плоть: сидят в клубах раскаленного пара, что есть мочи хлещут друг друга прутьями.

Начальство отправило в монастырь ревизора, посмотреть, как обстоят дела. Ревизор, минутку пробыв в парной (и в самом деле – клубы раскаленного пара, да вдобавок братия друг друга что есть силы связками веток охаживает!), выполз оттуда ни жив ни мертв и доложил начальству: ни капельки вранья, братия в монастыре и в самом деле умерщвляет плоть крайне жестокими способами, с величайшим рвением… Хитрые монахи получили похвалы и льготы…

Пишет арабский путешественник Абу Абдаллах Бекри: «И не имеют они (русские. – А. Б.) купален, но устраивают себе дом из дерева и законопачивают щели его зеленоватым мхом. В одном из углов дома устраивают очаг из камней, на самом верху, в потолке, открывают окно для выхода дыма. В доме всегда имеется емкость для воды, которой поливают раскалившийся очаг, и поднимается тогда горячий пар. А в руках у каждого связка сухих ветвей, которой, махая вокруг тела, приводят в движение воздух, притягивая его к себе. И тогда поры на их теле открываются, и текут с них реки пота, а на их лицах – радость и улыбка».

Ганс Айрманн, один из сопровождающих шведского посла, в своих «Записках о Московии» тоже не прошел мимо русской бани: «Они не пользуются, как мы, скребком для очистки нечистоты с тела, а есть у них так называемый веник, он из прутьев березы, которые высушивают. Летом, пока веники еще зелены и их на бесчисленных телегах привозят в города на продажу, каждый хозяин закупает их во множестве и развешивает для просушки. Ими московиты дают себя хорошенько отхлестать другим. Этот веник предварительно размачивают в теплой воде, которая у знатных людей бывает проварена с хорошими травами, а затем гладят и растирают ими себя по всему телу вверх и вниз, пока вся пакость не отстанет от кожи. Это они делают столько раз, пока не увидят, что совсем чисты. При этом московиты имеют в бане особо здоровое обыкновение обливаться ледяной водой с головы до ног, и только после этого они готовы».

Иностранцев поражало еще, что русские и их прямо-таки тянут в баню, считая ее непременным атрибутом дружеского общения. Курляндец Яков Рейтенфельс, посетивший Москву практически одновременно с Айрманном, писал: «Русские считают невозможным заключить дружбу, не пригласив в баню и не откушав затем за одним столом».

Иностранцы дружно отмечали еще, что в русской бане мужчины и женщины моются вместе (ну, разве что кое-где мужские и женские отделения разделены едва ли не символической перегородочкой), а поваляться в снегу или в проруби выбегают все вместе (подобная практика не имела ничего общего с нынешним обычаем ездить в баню с девочками – хотя нельзя исключать, что отдельные морально нестойкие экземпляры уже в те времена предвосхитили сегодняшние банные развлечения).

Как бы там ни было, только в 1743 году российский Сенат особым указом запретил мужчинам и женщинам мыться вместе. Правда, речь шла только о «торговых», то есть общественных банях, на частные запрет не распространялся (а поскольку там мылись мужья с женами, нельзя исключать, что, в случае молодости супругов, домашние баньки видывали всякое…).

А впрочем, очередной грозный указ Сената соблюдаться-то соблюдался, но лишь в самых больших городах. В провинции все долго оставалось по-прежнему.

Испанец Риберо Санчес, придворный врач императрицы Елизаветы, откровенно восхищался: «Всяк ясно видит, сколь бы счастливо было общество, если б имело нетрудный, безвредный и столь действительный способ, чтобы оным могло не только сохранять здоровье, но и укрощать или исцелять болезни, которые так часто случаются. Я, с моей стороны, только одну российскую баню, приготовленную надлежащим образом, почитаю способной к принесению человеку столь великого блага. Когда помышляю о множестве лекарств, из аптек и из химических лабораторий выходящих, приготовленных столькими иждивениями и привозимых из всех стран света, то желал я видеть, чтобы половина или три четверти оных, всюду великими расходами сооруженных зданий превратилися в бани российские для пользы общества».

Интересно, что иностранцы, долго прожившие в России, вернувшись на родину, частенько заводили у себя бани на манер русских. Особенно быстро этот обычай распространился в Германии. Немецкий врач Макс Плотен писал: «Но мы, немцы, пользуясь этим целебным средством, никогда даже не упоминаем ее названия, редко вспоминаем, что этим шагом вперед в культурном развитии обязаны нашему восточному соседу». А португалец Антонио Санчес даже издал книгу «Уважительные сочинения о русских банях».

Однако, как ни лестно для патриотических чувств убеждение, будто именно Россия обучила мытью «тонувшую в грязи» Европу, объективности ради нужно уточнить, что дело обстояло несколько иначе. Европа не «перенимала» у русских банное дело, а, точности ради, возрождала свое, позабытое на изрядное время.

В раннем Средневековье в Западной Европе бани любили не меньше, чем на Руси. Как явствует из письменных источников, в XIV веке в германских Ульме, Нюрнберге, Франкфурте и Аугсбурге насчитывалось соответственно 11, 12, 15 и 17 бань. А в Вене – 29. В средневековой бане европейцы не только мылись, но и общались с друзьями и знакомыми, могли поесть и получить врачебную помощь. Вдобавок часто мылись и дома: правда, в больших бадьях – бань, похожих на русские, дома не заводили.

Однако настало время, когда все бани потихонечку закрылись. Причина была самая прозаическая: в Западной Европе свели под корень большинство лесов, и дрова вздорожали в разы, на порядки. А углем топить тогда еще не умели. Ситуация такая повлияла и на кулинарию: жареная пища стала привилегией лишь богатых людей. Не в результате каких-то запретов (наподобие существовавших для «низших слоев», не-дворян, касаемо мехов и определенных тканей), а исключительно потому, что жарение требует гораздо больше дров, а они теперь чертовски дороги… Так что народ победнее о жареном и не думал, ограничиваясь всевозможными похлебками как можно более быстрого приготовления, вареным и пареным, а то и тем, что можно было есть сырым (овощи, сыр).

Да вдобавок с чьей-то легкой руки широко распространилось поддержанное многими тогдашними медиками убеждение: мыться – вредно. Мытье, особенно в горячей воде, открывает поры кожи, и в них гораздо легче проникнуть всевозможной заразе. А слой грязи, соответственно, защищает тело от болезней.

В результате сочетания этих двух обстоятельств Европа и засмердела. «Ароматы» годами не мытого тела старались отбить, обливаясь духами. На пару-тройку столетий Европа и в самом деле стала вонючей, немытой, вшивой. А виной всему слова, которых тогда и ведать не ведали: «экологический кризис». Когда с дровами стало получше, стали возрождаться и бани…

Я не зря уделил столько места рассказу о русской бане. Дело в том, что она была (да и сегодня остается) неким существенным дополнением к медицине, к лекарствам и посещению врачей. Прыжки из парной в снег, вообще частое мытье в жарко натопленной бане закаляли организм. Баня служила профилактическим средством от многих заболеваний, в первую очередь простудных.

Вернемся к медицине. Крещение Руси стало своеобразным «водоразделом» между двумя, если можно так выразиться, направлениями лекарского ремесла. Насколько можно установить по скудным источникам, дохристианская медицина делала большой упор на «сверхъестественную» природу болезней – злонамеренное воздействие злых духов или колдунов. Поэтому лечение зачастую состояло из заклинаний, заговоров-наговоров, магических песнопений и ритуалов. Злых духов пытались отпугнуть шумом, страшными масками, сменой имени больному. В большом почете была так называемая симпатическая магия, основанная на вере в то, что на человека и его здоровье может неким сверхъестественным образом влиять его имя или некий олицетворяющий это имя предмет. Легко догадаться, что подобное «лечение» выздоровлению не способствовало – пусть даже параллельно наверняка применялись и изготовленные травниками лекарства. Очень долго считалось, кстати, что душевные болезни возникают из-за одержимости духами (не обязательно злыми). С приходом христианства все эти практики не исчезли в одночасье – попросту отступили в места поглуше и сохранялись там еще долго, столетиями…

Христианская религия и перенесла из Византии на Русь связь с врачеванием в первую очередь церквей и монастырей. «Устав великого князя Владимира Святославича» (конец X либо начало XI столетия) четко определил положение лекаря в обществе, отнеся его к «людям церковным, богадельным». И определил правовое положение лекарей и медицинских учреждений, сделав их подлежащими исключительно церковному суду, не светскому. С одной стороны, это облегчало церкви надзор за теми и другими и борьбу с прежними магическими практиками, с другой – придавало и лекарям, и тогдашним больницам авторитет.

«Русская Правда», свод законов XI–XII веков, можно так выразиться, юридически прописывала право на медицинскую практику и признавала законной взимание платы за лечение («а лечцу мзда»). В последующие столетия и «Устав», и «Русская правда» вошли в состав законодательных сборников, «Кормчих книг». Выражаясь современным языком, лекарское ремесло получило хорошую проработанную правовую базу.

Монастыри на Руси стали в значительной степени преемниками византийской образованности. Патерик (летопись Киево-Печерского монастыря XI–XIII веков) не раз упоминает о появлении в монастырях своих лекарей (часто из принявших монашество «лечцов») и признании лекарей светских. Одним из крупнейших центров русской медицины того времени стал Кирилло-Белозерский монастырь, основанный в 1397 году. Именно там основатель монастыря, монах Кирилл Белозерский, перевел с греческого комментарии знаменитого врача старых времен Галена к «Гиппократову сборнику», своеобразной медицинской энциклопедии того времени. При монастыре было открыто несколько больниц, предназначенных не только для монахов, но и окрестного населения. Вообще примерно с XI века по примеру Византии больницы появились при многих монастырях: «…строение банное, врачеве и больницы и всем приходящим безвозмездно врачевание…»

Очень большое значение имеет слово «безвозмездно». В монастырях любого обратившегося за помощью лечили бесплатно. А вот светским городским лекарям приходилось платить, и немало. Как и в лавках для продажи лекарств. Лекарства в основном были растительного происхождения – в тогдашнем аптечном деле использовались десятки видов растений. Некоторые из них в Западной Европе попросту не росли, а потому тамошними врачами и не использовались.

Чисто медицинских книг Киевской Руси до нас не дошло, но вполне вероятно, что они существовали, судя по тому, что сплошь и рядом по светским рукописям рассыпаны сведения чисто медицинского характера. В сборнике «Шестоднев» описывается строение человеческого тела и упоминаются многие его органы: легкие («плюще»), бронхи («пролуки»), сердце, печень («естра»), селезенка («слезна»)… На многих миниатюрах средневековых рукописей изображено, как лечат больных, оказывают помощь раненым, есть рисунки больниц, лекарственных трав, медицинских инструментов, протезов. Внучка Владимира Мономаха Евпраксия-Зоя, вышедшая замуж за византийского императора, написала в XII веке сочинение «Мази», где обобщила именно русский, а не византийский опыт.

Да, а странные слова в начале главы, что же они все-таки означают?

Ничего странного. Это всего-навсего тогдашние названия внутренних органов. Духовная железа – трахея, кутырь – желудок, глядельце – зрачок, блонка самоцветная – радужная оболочка глаза, бряцало глаголящее – язык, горница, она же небесник, – твердое нёбо. Как видим, ничего загадочного.

Во времена русского Средневековья врачеватели уже четко разделились на три категории.

1. Представители, если можно так выразиться, «народной медицины»: лекари-одиночки в деревнях и маленьких городках, а порой и отшельники, обитавшие в лесах. Были и «странствующие» лекари, подобно европейским «бродячим ремесленникам». Часть таких лекарей, если можно так выразиться, занималась чисто медициной, со своей специализацией: зубодеры, костоправы, травники и т. д. Часть добавляла к этому еще и «знахарство», то есть колдовские практики: заговоры, наговоры, заклинания, дохристианские обряды. Иными словами, тогдашние экстрасенсы. Вот им, учитывая позицию церкви, приходилось работать в большой конспирации…

2. Лекари монастырских и церковных больниц.

3. Светские городские лекари (сплошь и рядом они же – хозяева лавок, где торговали лекарствами). Высший слой их составляли «придворные врачи», состоявшие при великом князе, членах его семьи, знатнейших боярах. Надо полагать, это была самая высокооплачиваемая категория лекарей, но и риску они подвергались гораздо большему, нежели их более скромные коллеги по ремеслу. Судя по печальной судьбе «иностранных специалистов», «немчина Антона» и «жидовина Леона», со своими, отечественными, надо полагать, в случае чего еще меньше церемонились.

Очень долго на Руси не имелось никаких центральных органов управления медициной. Впрочем, до Ивана Грозного вообще не существовало никаких центральных органов управления чем бы то ни было. Даже с созданием единого Московского государства всем управляли либо воеводы на местах, либо князья и бояре в своих вотчинах – наследственных владениях. Что отнюдь не прибавляло законности и порядка, но эта тема для другого разговора…

В XIV веке русским лекарям пришлось схватиться с очередной серьезнейшей напастью – до Руси докатилась свирепствовавшая в Западной Европе эпидемия чумы, «черная смерть», по европейскому названию, «моровая язва», как ее назвали наши предки.

В летописях записано: «Того же лета казнь была от Бога на людей восточных стран… был мор сильный на басурман и татар и на черкасов, и на всех там живущих, и некому было их погребать».

Действительно, на Востоке из каждой тысячи человек выживало лишь десять-двадцать. Уже нельзя точно установить год, когда чума добралась до русских пределов, – одни источники называют 1346 год, другие – 1352-й. Но это, в сущности, неважно. Главное, описания эпидемии, сделанные русскими летописцами и французским хронистом Габриелем де Мюсси, практически совпадают. И русские, и западноевропейские (и арабские) источники сходятся на том, что смертность была чудовищной. И до того, и после случались эпидемии самых разных болезней. По количеству жертв разгул «черной смерти» превзошел все эпидемии прошлого и будущего, вместе взятые.

Поначалу в русских летописях попросту нет упоминаний о деятельности лекарей во время эпидемий. Дело в том, что тогдашний русский народ смотрел на эти повальные болезни как на посланную Богом кару за грехи человеческие. И спасение видел лишь в молебнах и постройке новых церквей – «кого Бог захочет помиловать, того и помилует».

В Западной Европе было не лучше. Эпидемии связывали с землетрясениями, выносившими на поверхность «продукты подземной гнили». Незадолго до прихода «черной смерти» как раз просыпался Везувий – правда, на сей раз не в полную силу. Это привело к мысли, что болезнь «выбросил» вулкан…

Лекари повсеместно оказались в труднейшем положении: лекарств от чумы попросту не существовало нигде в мире, до противочумных прививок оставались долгие столетия. Единственное, что удалось сделать, – немного сбить эпидемию колокольным звоном, о чем уже упоминалось. Западноевропейские врачи расхаживали в страшных масках, чтобы «отпугнуть» болезнь (несомненная вспышка былых языческих практик). Правда, длинные носы иных масок, напоминавших птичьи клювы, играли и чисто утилитарную роль: они были набиты всевозможными зельями, с помощью которых врачи надеялись защититься от чумы (что далеко не всегда удавалось).

Русские лекари были так же бессильны, как их заграничные коллеги. Однако произошла очень важная вещь: они начали понимать, что распространению «моровой язвы» воспрепятствовать можно с помощью определенных мер.

Лекари советовали «очищать» воздух, постоянно поддерживая костры не только на улицах и площадях, но и в домах. Некоторую пользу это приносило: зараза порой распространялась не только крысами, но и воздушно-капельным путем, так что пламя действительно уничтожало некоторое количество бактерий. В 1352 году новгородцы после прихода чумы просили церковные власти «костры нарядить в Орехова».

Неизвестно точно, додумались ли в то время до карантина – запрета населению покидать пораженные болезнью места и препятствовать приезду желающим приехать в тот или иной город из других регионов. Только в 1552 году в летописях появляются упоминания о «преградах» – заставах, не пропускавших людей из пораженных болезнью мест туда, где эпидемии еще не было.

Заставы ставили на въездах в города, и на них обязательно присутствовал лекарь – для того, чтобы определить по внешнему виду приезжего, болен он или здоров. Стали применять и своеобразный карантин: «дворы» (точнее, дома), где кто-то умер от «моровой язвы», было велено запирать и не выпускать оставшихся в живых (жестоко, конечно, но определенный эффект приносило). Для надежности к «зачумленным» домам ставили стражу, еду подавали, не входя в дом. Священникам настрого запретили такие дома посещать. За ослушание виновника сжигали вместе со всеми, остававшимися в доме. Стали устраивать отдельные захоронения умерших от чумы. В новгородских летописях записано: запрещается хоронить умерших от заразы людей «около церквей и других людных мест» – только далеко за городом.

О карантинах, тех самых заставах, существовавших в 1571 году, пишет англичанин Филтон в своей «Истории Московии». На одной из таких застав, в Холмогорах, довольно долго продержали приплывшего в Московию английского посланника Дженкинсона – для его же блага, поскольку свирепствовала очередная эпидемия чумы…

Глава третья
Врачеватели и корона

Довольно долго вмешательство великих князей в медицинские дела ограничивалось приглашением иностранных врачей для собственных нужд. Первые «заморские» врачи появились на Руси при Иване III – их привезла невеста Ивана, племянница византийского императора Софья Палеолог, правда, не обоих сразу, а в разное время. Это и были уже нам известные печальной судьбой «немчин Антон» и «жидовин Леон» (некоторые исследователи считают их не неудачливыми докторами, а шарлатанами).

Отец Грозного Василий III держал при своей персоне исключительно врачей из Константинополя, порой до пяти человек. Сам Грозный по каким-то своим причинам предпочитал приглашать английских медиков. Он личным посланием просил английскую королеву Елизавету «прислать доброго лекаря». И в 1568 году в Москву приехал доктор Линдсей – отнюдь не шарлатан, а в самом деле «добрый лекарь», известный как книгами по медицине и математике, так и успешным лечением разнообразных недугов. Линдсей царю приглянулся: как пишет князь Курбский, Грозный показывал к доктору «великую любовь» и принимал лекарства только от него.

К сожалению, доктор Линдсей погиб во время большого московского пожара – надеялся отсидеться в погребе, задохнулся от дыма… На смену ему Елизавета прислала Грозному своего лейб-медика Якоби с аптекарем. Она писала: «Посылаю тебе доктора Роберта Якоби как мужа искуснейшего в лечении болезней. Уступаю его тебе, брату моему, не для того, чтобы он был и не нужен мне, но для того, что тебе нужен. Можешь смело вверить ему свое здоровье».

Судя по сохранившимся сведениям, Якоби «высокое доверие» оправдал. В отличие от того, кто пришел ему на смену…

Жил-поживал в Англии ученый доктор Елисей Бомелий, именовавший себя еще и Бомелиус (в те времена среди разнообразного ученого народа было принято латинизировать свои имена, это считалось тогдашним гламуром). Личность крайне мутная – неизвестно даже, откуда он родом, одни источники именуют его изгнанным за какие-то грехи из Вестфалии немцем, другие – голландцем. Медицину он изучал в Кембридже, но после учебы больше занимался астрологией. А к таковой англиканская церковь, сменившая католическую, относилась не лучше своей предшественницы, то есть крайне неприязненно. Бомелия довольно быстро отправили за решетку. Один из лучших биографов Грозного К. Валишевский писал не без иронии: «…изучал медицину в Кембридже, но занимался главным образом астрологией. Благодаря известности, приобретенной им на этом поприще, он по приказанию лондонского архиепископа находился в тюрьме, когда в Лондон приехал Савин».

Савин – это русский посланник, отправленный подыскать очередного «доброго лекаря». Видимо, он имел дело не с самой Елизаветой (которая Грозному никогда не подсовывала дряни), а с кем-то из ее приближенных. Кто-то явно усмотрел великолепную возможность избавиться от Бомелия, не пачкая рук кровью и не расходуя на него тюремную похлебку (которая тоже денег стоит). Бомелия пообещали освободить, если только он пообещает убраться к чертовой матери. И впарили Савину под видом отличного врача. Савин поверил, а Бомелий, надо полагать, принял предложение с радостным визгом – за решеткой и сейчас очень неуютно, а уж в те времена…

Свеча Бомелия оказалась черной!

Отзывы о нем в хронологической последовательности:

Карамзин: «Доктор Бомелий, негодяй и бродяга, изгнанный из Германии, снискав доступ к Царю, полюбился ему своими кознями: питал в нем страх, подозрения; чернил бояр и народ, предсказывал бунты и мятежи, чтобы угождать несчастному расположению души Иоанновой. Цари и в добре, и в зле имеют всегда ревностных помощников».

«Настольный словарь для справок по всем областям знания» 1853 года: «Бомелий, в русских актах дохтур Елисей; голландец, лейб-медик Грозного… истреблял мнимых его лиходеев ядом, который приготовлял сам и отравлял коим в назначенную минуту».

Валишевский: «В Москве он приобрел в короткое время большое состояние и дурную славу. Его считали приготовителем ядов, которыми Иван пользовался для умерщвления своих жертв. Его обвиняли также в том, что он растлевает разум царя кощунственными разговорами и уговаривает его искать убежища в чужих землях».

Ну и без астрологии, скорее всего, не обошлось – Грозный был глубоко верующим, но в то же время (нередкое сочетание) крайне суеверным человеком и не чурался тогдашней «экстрасенсорики».

В конце концов «дохтур Елисей» заигрался. Здесь снова разночтения в источниках: то ли впутался в заговор против Грозного, составленный новгородским архиепископом Геннадием, то ли был уличен в тайной переписке с польским королем Стефаном Баторием, которому сливал русские секреты, а знать он их, по своему положению, должен был немало.

Грозный в подобных случаях стервенел моментально. Бомелия вздернули на дыбу, а потом неторопливо и обстоятельно поджаривали на медленном огне, пока он не отдал душу… вряд ли Богу. Поскольку почти все сведения об этой гнусно прославленной персоне крайне противоречивы, существуют две даты казни – 1569 год и 1579-й…

Узнавшая об этом Елизавета прислала Грозному врача, которого сама очень ценила, – Джека Робертса, прозванного в Москве Романом Елизарьевым. На сей раз лекарь оказался «добрым».

Но главное не в этом. Грозный стал первым русским правителем, занявшимся медицинскими делами на государственном уровне. Он провел немало толковых реформ и ввел немало полезных новшеств – в том числе создал приказы (аналог нынешних министерств), централизованно руководившие разнообразными областями государственной деятельности. Собственно говоря, приказы он воссоздал. Впервые их ввел еще его дед Иван III, но в условиях всевластия бояр и воевод они влачили довольно жалкое существование. Лишь Грозный придал им серьезное значение и нешуточную силу.

Названия говорят сами за себя: Посольский приказ, Разбойный, Казанский… В 1581 году Грозный учредил и Аптекарский приказ. Правда, его-то (в первый период существования) никак нельзя считать прообразом Министерства здравоохранения. Если Посольский приказ с его многочисленным штатом вполне можно считать предшественником Министерства иностранных дел, Разбойный сравнивать с нынешним уголовным розыском, а Разрядный – с Министерством обороны, Аптекарский приказ, если попробовать подыскать современные термины, можно назвать «медицинским отделом Управления делами Президента». Как-то так.

Потому что у Аптекарского приказа была довольно узкая специализация – снабжение лекарствами царского семейства. Была еще одна обязанность – присмотр за московскими лекарями, но вряд ли Аптекарский приказ ею занимался серьезно, учитывая его невеликий штат: два «врача» (вероятнее всего, иностранцы), два «лекаря» (эти уж точно русские), один-два аптекаря, окулист и толмачи (переводчики). Так что все силы наверняка уходили на главную задачу. Несмотря на столь немногочисленный «кадровый состав», Аптекарскому приказу (в силу той самой главной задачи) придавалось большое значение: его возглавлял боярин (в то время как другими приказами сплошь и рядом руководили чиновники рангом пониже), финансирование, говоря современным языком, было регулярным и немалым, Аптекарский приказ (ничего удивительного) полностью содержался за счет царской казны.

Именно по указанию Аптекарского приказа вокруг Кремля насадили сады с лекарственными растениями – порой редкими для Московии, даже экзотическими. Нынешний Александровский сад как раз и есть сохранившаяся, выжившая, так сказать, часть этих посадок.

В таком виде Аптекарский приказ просуществовал примерно четверть века. Потом на Московское царство обрушилось Смутное время: хаос, неразбериха, голод, война всех со всеми и, как легко догадаться, полное отсутствие финансирования. Работники приказа попросту разошлись кто куда…

Удар, который Смутное время нанесло по русской медицине, этим не ограничивается. Точнее, был и второй…

В свое время именно Грозный основал под Москвой Немецкую слободу (хотя некоторые до сих пор считают это заслугой Петра I). После Ливонской войны Грозный и создал эту слободу, поселив там немалое число немецких пленных, в основном разного рода «специалистов», в том числе и врачей, за хорошие деньги лечивших небедных москвичей. Это был вовсе не лагерь военнопленных – обитатели Немецкой слободы получили нешуточные льготы и привилегии (отсюда вытекает, что они считались полезными государству людьми).

Во время очередной заварушки Смутного времени Немецкую слободу разграбили и сожгли, ее уцелевшие жители разбежались кто куда. Только при первом Романове на троне они стали помаленьку возвращаться – и приезжали новые (уже по своему желанию), к Ливонии сплошь и рядом отношения не имевшие.

В 1620 году возродился и Аптекарский приказ – вот этот, новый, возрожденный, уже можно считать предшественником Министерства здравоохранения. Вместо прежней узкой специализации (сохранившейся, правда, в виде одной из функций) Аптекарский приказ всерьез стал руководить медицинским делом по всей стране. Для «укрепления кадров» из-за границы были приглашены около десяти докторов медицины и более пятидесяти обычных врачей. В отличие от просто врача «доктором медицины» признавался лишь тот медик, что защитил диссертацию в каком-либо иностранном университете. Доктора получали гораздо большее жалованье и лучшие места, чем «неостепененные» врачи (как обстоят дела и сегодня).

Новый Аптекарский приказ существовал не только на деньги из царской казны, но и на доходы от аптек и продажи «лечебных водок». Значение ему придавали столь же серьезное, как и Грозный, – приказом вновь стал руководить боярин.

В 1654 году при Аптекарском приказе была создана первая в России лекарская школа, прообраз будущих мединститутов. Приказ, говоря современным языком, выполнял функции квалификационной комиссии, экзаменуя отечественных и иностранных лекарей и, в случае положительной оценки, выдавая разрешение на занятие врачебным делом. Эта система препятствовала появлению заграничных малоквалифицированных лекарей и авантюристов вроде Бомелия и повышала квалификацию отечественных врачей (разрешение врачевать получали только лучшие, испытания часто проводились в присутствии царя). Сохранился документ 1714 года с распоряжением Сената Аптекарскому приказу подвергнуть должному испытанию «доктора Гречанина» (несмотря на имя, чистокровного русского). Что характерно, в Сенат с просьбой его проэкзаменовать обратился сам Гречанин.

Аптекарский приказ выполнял две еще более важные функции. Первую можно назвать попыткой обеспечить равный доступ к медицинской помощи населения по всей территории страны. Часть лекарей, получивших разрешение на медицинскую практику, не отпускали на «вольные хлеба», а направляли работать в какие-то конкретные области страны. Предвосхитив тем самым будущее советское «распределение» молодых специалистов, обязанных после окончания вуза (не только медицинского, почти любого) отработать несколько лет не там, где хочется, а там, куда пошлют (можно, конечно, и эту практику заклеймить как очередной произвол коммунистической тирании, но стоит напомнить, что высшее образование человек получал бесплатно, за счет государства).

Точно так же Аптекарский приказ распределил лекарей в армию, организовав обеспечение ее медицинскими кадрами и лекарствами. Историк отмечает: «Важным делом Аптекарского приказа была организация медицинского снабжения действующей армии. Следует отметить, что до середины XVII века медикаменты покупались лекарями за свой счет и затем отпускались воинам за плату. Однако в русской армии, в отличие от западноевропейских государств, с 1670 года лекарства воинам начинают отпускаться бесплатно». Надо полагать, и лекари теперь покупали лекарства не за свои деньги, а получали «от казны».

Было введено еще одно полезное правило, касавшееся приезжавших в Россию иностранных врачей: кроме испытаний, они должны были в обязательном порядке представить рекомендательные письма от «важных особ» того государства, из которого прибыли. Рекомендации обязаны были заключаться не в общих фразах, а содержать конкретную оценку мастерства врача с подтверждением ее примерами из практики.

Все эти меры (в сочетании с устройством больниц) привели к повышению уровня организации и качества медицинской помощи. Историк: «…зарождается государственная медицина, которая в XVII столетии занимает уже важное место, в то время как народная и монастырская медицина отходит на второй план. Наступил новый этап в истории отечественной медицины, когда управление медицинским делом в стране перешло в руки государства».

А теперь перенесемся во времена Екатерины Великой. Она немало сделала для развития русской медицины, но разговор в данном случае не об этом. Речь пойдет об одной-единственной, зато, без преувеличения, великой заслуге Екатерины перед медициной.

Екатерина ввела в России оспопрививание.

Вполне возможно, кому-то, плохо знакомому с историей вопроса, это не покажется столь уж великим достижением. Ничего удивительного. Просто-напросто очень многие, даже хорошо зная об эпидемиях чумы и холеры, как-то подзабыли, чем была оспа для людей прежних веков…

Оспа была известна с древних времен, но по каким-то неведомым причинам стала широко распространяться в Европе (и, соответственно, в России) лишь с начала XV века. Кое в чем она была пострашнее даже чумы и холеры – их эпидемии накатывались эпизодически и, в общем, не столь уж часто, а вот оспа никогда не носила характера эпидемии: с момента появления в Европе она оставалась там постоянно, убивая регулярно, методично, беспрерывно. По разным подсчетам, с начала XV века до начала XIX (когда стали широко распространяться противооспенные прививки), за четыреста лет, эта хворь уносила от 400 000 до 500 000 человеческих жизней ежегодно. Заразиться было крайне легко, а вот вылечиться… Никаких лекарств до появления в XVIII веке первых прививок попросту не существовало. Всякий заболевший вытягивал билет жуткой лотереи. Исход зависел исключительно от воли случая: повезет – не повезет.

Известны два основных типа оспы: обычная и так называемая геморрагическая. При второй, кроме гнойников на коже, возникали еще внутренние кровотечения, а потому уровень смертности, по достоверным подсчетам, составлял примерно 90 %. «Обычная» оспа, несмотря на вроде бы мирное название, ангельской кротостью тоже не отличалась. Разве что процент смертности был примерно наполовину меньше, чем у геморрагической. Но обе разновидности оспы уродовали всякого заболевшего. При заражении у любого из них не только тело, но и лицо покрывалось гнойниками. Если человек выздоравливал, гнойные выделения прекращались, гнойники покрывались струпьями, а когда струпья отпадали, лицо навсегда оставалось покрытым не просто рябинами, но сплошь и рядом еще и уродливыми рубцами. Валентин Пикуль в одном из своих романов написал примечательную фразу: «Не верьте воздушным прелестям портретов красавиц прошлого – их оригиналы были корявыми!»

Именно так все и обстояло… Триста лет (учитывая, что оспопрививание распространялось довольно долго, а не было введено «одним махом», пожалуй, что и дольше) над землей словно бушевала невидимая гроза, готовая поразить любого человека в любую секунду. Будущая королева Елизавета еще совсем юной девушкой едва не умерла от оспы, что опять-таки могло самым решительным образом изменить английскую историю (учитывая, что еще продолжалась яростная борьба меж англиканством и католицизмом, разные монархи придерживались разной веры и, взойдя на престол, начинали жестоко преследовать «иноверцев»). Однако Елизавета вытянула не просто выигрышный – счастливейший билет: она не только выздоровела, но и осталась не обезображенной, что случалось невероятно редко. Гораздо меньше повезло ее подруге, леди Мэри Сидней, – она ухаживала за больной Елизаветой, от нее и заразилась. Ее муж потом писал: «Когда я уезжал, она была прекрасной дамой, а когда вернулся, увидел, что она вся изрыта оспой». По крайней мере, осталась в живых…

Врачи, конечно, пытались сделать хоть что-то: в тщетных попытках «избавить тело от яда» пускали кровь, давали больным слабительное и потогонное, вскрывали гнойники и выпускали гной. Пользы от всего этого не было ни малейшей.

Болезнь, похожая на оспу (только протекавшая гораздо легче и сопровождавшаяся крайне невысокой смертностью), издавна наблюдалась и у животных – коров, свиней, ослов, лошадей, верблюдов, овец. Как правило, все ограничивалось лишь высыпанием некоторого количества гнойных пузырьков, не столь уж и больших.

И однажды, во второй половине XVIII века, в Англии молодой сельский врач из «глубинки» Эдвард Дженнер вдруг осознал любопытнейший факт: практически каждая доильщица коров заражается коровьей оспой – и ни одна из них после этого не заболевает человеческой!

Дженнер незамедлительно принялся расспрашивать доильщиц и вскоре с удивлением обнаружил: «простонародье», в отличие от дипломированных докторов, давным-давно знает о какой-то связи меж коровьей оспой и человеческой. Девушки и женщины рассказывали доктору одно и то же: да, практически каждая из доильщиц скорее раньше, чем позже, заражается коровьей оспой, но болезнь протекает так же легко, как у коров, – на руках (и только на руках) появляются «оспенные пузырьки», довольно быстро проходят (разве что у некоторых случается легкое недомогание) – и никто после этого не заболевает оспой человеческой…

Зарывшись в медицинские книги, Дженнер узнал, что у многих неевропейских народов издавна есть обычай заражать детей оспенным гноем, втирая его в царапину на коже. Не гноем коровьей оспы, а человеческой. Дети после этого заболевают, но болезнь протекает крайне легко.

Тут уже можно было кое-что сформулировать: если искусственно заразить человека оспой, он переболеет в легкой форме и никогда больше оспой не заболеет…

Что же, выход найден? Пожалуй что и нет: хватало случаев, когда после прививки ребенок заболевал уже по-настоящему, и начиналась та самая смертельная лотерея… Пожалуй, прививать человеку человеческую же оспу, как это делали помянутые народы, все же дело ненадежное и может кончиться скверно…

А что, если проводить прививку, заражая именно коровьей оспой?

Уже разработав методику прививок, Дженнер все же тридцать лет колебался, но потом решился провести опыт на человеке. Историческая дата известна точно: 14 мая 1796 года Дженнер сделал восьмилетнему мальчику (имя тоже сохранилось в истории – Джемс Фиппс) царапину на руке и внес туда гной с руки очередной подхватившей коровью оспу крестьянки.

У Джемса поначалу появилось легкое недомогание, но уже через несколько дней он почувствовал себя полностью здоровым. Но это лишь подтверждало то, что давным-давно было известно в народе: коровью оспу человек переносит легко. И не более того. Невозможно было пока что предсказать, стал ли мальчик невосприимчив к человеческой оспе. Чтобы это узнать, следовало поставить уже другой опыт, гораздо более рискованный, с угрозой для жизни подопытного…

Вскоре в тех местах случилась очередная вспышка человеческой оспы, и Дженнер наконец решился. Заразил того же Джемса (интересно, как ему оба раза удалось уговорить его родителей?) гноем, взятым у больного, и трое суток в диком напряжении ждал результатов. Пожалуй, на кону стояла не одна, а две жизни: деревенские нравы в глубинке везде просты, заболей ребенок всерьез, к Дженнеру могли нагрянуть в гости односельчане с вилами…

Джемс не заболел! На одном из многочисленных памятников, поставленных впоследствии Дженнеру по всей Европе, он изображен как раз делающим прививку ребенку.

Правда, до памятников членства в многочисленных научных обществах и выбитых в честь Дженнера медалей оставались еще годы и годы. В 1798 году Дженнер опубликовал свою работу о прививке оспы, и оспопрививание стало распространяться сначала по Европе, потом по всему миру – но поначалу весьма туго. Против Дженнера выступили не только церковники, считавшие подобные новшества «противным Божьим законам делом», но и немалое количество врачей в разных странах. Широко распространились всевозможные дурацкие слухи: мол, у тех, кому привили оспу, вырастают рога и коровьи хвосты, они обрастают шерстью, начинают ходить на четвереньках, теряют дар речи, только мычат. Дело осложнялось еще и тем, что Дженнер не мог научно обосновать свое открытие: вирус оспы был обнаружен только в 1906–1907 годах…

Но понемногу оспопрививание получило всеобщее признание и распространилось широко. С годами появились и медали, и почетное членство, а после смерти – памятники.

Самое интересное: Дженнер, судя по всему, не знал, что не был первым оспопрививальщиком в Англии. Его землячка опередила его на семьдесят четыре года…

В начале двадцатых в Константинополь приехала с шестилетним сыном знаменитая на всю Европу путешественница леди Мэри Монтегю Уортли. И выяснила, что турки давным-давно практикуют прививку коровьей оспы (на что Европа как-то не обращает внимания – ну каких таких научных достижений можно ждать от полудиких басурман?).

Однако леди Монтегю, женщина решительная, явно не считала турецких лекарей «полудикими басурманами». Она без колебаний поручила им привить от оспы сына и, должно быть, получила подробную консультацию – вернувшись в 1722 году в Англию, уже самостоятельно привила коровью оспу остававшейся дома дочери. Особого мастерства и медицинского образования здесь не требуется – всего-навсего сделать острым скальпелем царапину на коже и втереть туда гной из оспенного пузырька коровы. После минимального инструктажа справится практически любой.

Поскольку леди Монтегю, как уже говорилось, была известной во всей Европе личностью (да вдобавок вращалась в самых что ни на есть высших кругах), известия о ее поступке распространились довольно быстро, у нее появились последователи и в Англии, и на «континенте».

К началу 50-х годов того же столетия в Англии уже работали не столь уж многочисленные, но активные прививатели коровьей оспы, среди которых особенную известность получило семейство Саттонов, отец и два сына. Все они не имели не только медицинских дипломов, но образования вообще, были чистой воды практиками, но дела у них шли крайне успешно. Чуть позже, старательно изучив их опыт (особенно работу Саттонов), к делу подключился уже человек более высокого полета – Томас Димсдейл, дипломированный практикующий медик, член научного общества Королевского медицинского колледжа в Лондоне (в Англии издавна повелось, что всякая негосударственная организация, поименованная «Королевской», считается особенно престижной, и получить эту приставку к названию весьма сложно). Димсдейл, обобщив опыт «практиков» и собственные исследования, опубликовал научный труд на эту тему – в 1757 году, когда Дженнер был еще мальчишкой. (Все эти сведения взяты из книги англичанки, профессионального историка Вирджинии Роундинг, так что заслуживают полного доверия.)

Вот тут на сцене появляется Екатерина Великая. В России в 1768 году как раз свирепствовала очередная вспышка оспы, от которой, как давным-давно было известно, никто не застрахован, в том числе и коронованные особы… Труд Димсдейла получил широкое распространение не только в Англии – и о нем очень быстро узнал, а там и прочитал барон Александр Черкасов, президент Медицинской коллегии Российской империи, тогдашний «министр здравоохранения». Вскоре русский посол в Лондоне получил указания встретиться с доктором Димсдейлом и пригласить его в Россию, чтобы привить от оспы императрицу и наследника престола.

Димсдейл согласился и в июле 1768 года приехал в Санкт-Петербург с сыном Натаниэлем, студентом-медиком из Эдинбурга. 12 октября Екатерина стала первой из россиян, получившей прививку от оспы. Правда, привита была не коровья оспа, а человеческая, что делало предприятие гораздо более опасным. Гной был взят у больного пятилетнего мальчика Александра Маркова. Несмотря на нешуточный риск, закончилось все успешно. Прусский дипломат в очередном донесении Фридриху Великому писал: «Высыпание имело место, не вызвав сильной лихорадки. Ее величество лихорадило два дня, в течение которых ей пришлось оставаться в постели. Появилось несколько прыщиков на лице и сотня по остальному телу, в основном на обеих руках. Они уже начинают засыхать, поэтому, насколько можно предсказать, нет причин для страха».

Вторым сделал прививку Григорий Орлов, в то время все еще сильный фаворит императрицы. И уже на следующий день, явно из присущей ему бравады, укатил на медвежью охоту. 2 ноября прививку сделали цесаревичу Павлу – во всех трех случаях закончилось благополучно. В ответ на поздравления Сената по случаю удачного исхода Екатерина написала: «Моей целью было подать личный пример, чтобы спасти от смерти бессчетное число и моих верноподданных, которые, не зная достижений этого метода и боясь его, оставались в опасности. Этим я исполнила часть долга согласно своему призванию, потому что, по Евангелию, хороший пастух отдаст жизнь за своих овец».

Чуть позже она писала за границу своей давней подруге мадам Бьелке: «Мадам! Что бы ни говорили вам плохого о монсеньоре Димсдейле, он не шарлатан и не знахарь. Он привил меня двенадцатого октября, и менее чем через три недели, слава Богу, я поправилась и освободилась ото всех страхов по поводу этой ужасной болезни. Некоторые последовали моему примеру, и среди других гофмейстер артиллерии Орлов и гофмаршал Разумовский. Весь Петербург хочет быть привитым, и все, кто это сделал, в полном порядке. Мой доктор – осторожный, мудрый, бескорыстный и необычайно честный человек… Я буду вечно благодарна этому человеку».

И в самом деле, на прививку моментально выстроилась длиннейшая очередь, состоявшая в первую очередь из придворных и представителей «высшего света». Коли уж рискнула сама императрица, вдобавок привившая и цесаревича…

Екатерина вознаградила Димсдейла щедро – потомственный титул русского барона, чин советника, по Табели о рангах равный генерал-майору, десять тысяч фунтов премии и пенсия пятьсот фунтов в год. «Донор», Сашенька Марков, получил потомственное дворянство с заменой фамилии на Оспинный. На его имя в банк был до совершеннолетия определен капитал в 3000 рублей (впоследствии он по протекции императрицы поступил в Пажеский корпус, служил офицером). Димсдейл работал в России еще несколько месяцев. Специально для него в здании бывшей текстильной фабрики оборудовали «прививочный дом», куда мог прийти любой житель Санкт-Петербурга и бесплатно сделать прививку. Екатерина самым активным образом в этом участвовала, множество раз позволяя брать у себя и у сына материал для прививок. Ну, а впоследствии эстафету от Димсдейла переняли русские медики, и оспопрививание стало распространяться по России. В конце XIX века его назовут «вакцинацией» (от латинского «вакка» – корова), а еще позже это слово будет применяться ко всем без исключения прививкам от любых болезней, отсюда и «вакцина».

Но если вернуться ненадолго в Англию, возникает тягостное недоумение: почему же после всего этого отцом-основателем вакцинации, собравшим все лавры и почести, остается Дженнер? После прививок леди Монтегю, после работы «практиков» и в первую очередь семейства Саттонов? После всего последующего?

«И я стою на дороге, и вижу призрак, и меня мучает вопрос, которого мне вовек не решить…» Действительно. Ответа мне, чувствую, не найти. Допустим, прививки леди Монтегю забылись в Англии. Допустим, Дженнер (невеликая птица, коли уж оказался врачом в деревенской глуши) все же, по меркам того времени, оставался «джентльменом» и потому высокомерно игнорировал работу неученых простолюдинов вроде Саттонов. Но Димсдейл-то – фигура другого плана, нежели «народные целители», гораздо более серьезная. Его книга получила широкую известность в Англии, о сделанных им в России прививках быстро принялись судачить по всей Европе. Что, Дженнер и этого не знал? Не знала ученая и медицинская «общественность», признавшая «отцом-основателем» именно Дженнера? Загадка…

И ведь Европа вслед за Англией отдала приоритет именно Дженнеру – хотя книга Димсдейла, которая издавалась не только в Англии, но и в Цюрихе, в Лейпциге, не могла не привлечь внимания европейских медиков.

Вероятнее всего, Димсдейл (умерший в 1800 году в возрасте восьмидесяти девяти лет) оказался не из тех, кто с пеной у рта готов отстаивать свой приоритет. Не тот был человек, стоял выше этого – и те же мысли, должно быть, передал сыну. Ну, а Дженнер просто-напросто очень удачно пропиарился – известно множество подобных примеров, и не только в медицине…

Я так подробно рассказал эту старую историю, единственный раз отступив от главной цели книги – повествования о русских медиках, исключительно для того, чтобы напомнить, какой страшной угрозой была в свое время подзабытая ныне оспа. И, конечно, для того, чтобы рассказать о роли, которую сыграла Екатерина Великая в истории русской медицины – всерьез подвергая себя и сына смертельному риску, без преувеличений. И стала, опять-таки без натяжек, предшественницей тех врачей, что ставили эксперименты на себе самих, умышленно себя заражая возбудителями опаснейших болезней (разговор о них впереди).

Ну а теперь, более не отвлекаясь на иностранные дела, перейдем к обстоятельному рассказу о знаменитых русских медиках.

Глава четвертая
Первый «дохтур» всея Руси

При Петре I за границу для изучения медицины в тамошних университетах стали посылать молодых людей, но поначалу исключительно детей иностранцев (родившихся, правда, уже в России). Первым русским, поехавшим для этой цели за границу (и первым русским, получившим степень доктора медицины в Падуанском университете) стал Петр Васильевич Постников (1666–1710).

Жил-поживал в Москве во второй половине XVII века дьяк (должность по тем временам немалая) Посольского приказа Василий Тимофеевич Постников (очень часто его фамилия пишется и без буквы «т»). Человек далеко не простой, один из наиболее заметных дипломатов допетровской эпохи, весь образованный. С важными дипломатическими поручениями объездил всю Европу, побывал в Китае и в Турции, где участвовал в заключении серьезных международных договоров.

Естественно, этот человек, прекрасно знавший цену знаниям и образованию, должным образом позаботился о воспитании детей – самостоятельно обучил их нескольким иностранным языкам, а старшего, Петра, вдобавок определил в недавно открывшуюся Славяно-греко-латинскую академию – первое в России высшее учебное заведение, где впоследствии учились знаменитые поэты Кантемир и Ломоносов. Петр учился отлично, проявив недюжинные способности даже в изучении предметов, не входивших в обязательную программу обучения. Как отличного ученика в канун Рождества 1691 года академическое начальство именно его с несколькими соучениками отправило поздравить Патриарха всея Руси. О Рождестве Петр говорил с Патриархом на латыни, Патриарх остался доволен и не просто похвалил способного студента, но и наградил тремя золотыми.

Одновременно с занятиями в Академии Постников поступил в ученики к иностранному врачу Ивану Комнину (судя по фамилии, потомку выходцев из Византии). И благодаря знанию нескольких языков частенько бывал переводчиком у только что приехавших других иностранных врачей, не освоивших еще русского. Видя несомненную тягу способного юноши к медицине, Комнин ему и посоветовал отправиться изучать медицинское дело в Европу, конкретнее, в итальянскую Падую (он сам был доктором медицины тамошнего университета).

И Петр, выправив соответствующие разрешения, отправился в Италию, точнее, в Венецианскую республику (до создания единой Италии из разрозненных королевств, герцогств, республик и «вольных городов» оставалось еще более полутора столетий). Куда добрался лишь через два месяца – вполне нормальные сроки для того времени.

Падую Комнин ему присоветовал (и сам в свое время выбрал для обучения) не зря. Падуанский университет, основанный в 1222 году, очень долго был одним из лучших и престижных «вузов» Европы, располагал богатейшей библиотекой, где Постников просиживал сутками. Два года он успешно изучал анатомию, хирургию, фармакологию, прослушал и курс философии. Потом состоялся экзамен – весьма пристрастный: в Падуанском университете учили на совесть и к экзаменам подходили серьезно.

Все прошло отлично. Молодой московит приятно удивил строгих профессоров познаниями в медицине, иностранных языках (латыни, греческом, итальянском и французском), находчивостью в ответах и складностью речи. 9 августа 1694 года русский студент был признан доктором медицины и философии с правом преподавать эти науки и удостаивать ученых степеней.

Известно, что эта церемония происходила в университете крайне торжественно. Исторической точности ради следует упомянуть, что у Постникова был предшественник, почти соотечественник. Еще в 1515 году степень доктора медицины в Падуанском университете получил Георгий-Франциск Скорина. Как происходила церемония, мы знаем достоверно: один из магистров университетской коллегии зачитал многословное и витиеватое послание: «Мессер Франциск, сын покойного Луки Скарины из Полоцка, русский, был строго проэкзаменован и на этом специальном экзамене держал себя в высшей степени похвально и хорошо, повторяя названные пункты и отлично отвечая на сделанные ему возражения, что ответы его были одобрены всеми присутствующими докторами единогласно, и на этом основании он провозглашается почтеннейшим доктором в науках медицинских». Потом на Скорину надели черную шелковую мантию, на голову – четырехугольный докторский берет, опоясали черным кожаным поясом и в завершение надели на палец широкое серебряное кольцо – «перстень Гиппократа». Именно так выглядела «парадная форма» доктора.

У меня нет точных сведений, но Постников наверняка прошел схожую процедуру: вековые традиции средневековых университетов сохраняются долго, иные из них кое-где сохранились до сих пор. Кстати, случай со Скориной ничуть не нарушает приоритет Постникова: во-первых, Скорина был чуточку другим – не московитом, а подданным Великого Княжества Литовского. Во-вторых, после окончания университета он практически никогда не занимался медициной: увлекся зарождавшимся типографским делом и стал одним из прославленных европейских первопечатников. Так что Постников остается первым великороссом, получившим за границей степень доктора медицины.

Молодой доктор одного из старейших в Европе университетов возвращается на родину, можно смело сказать, триумфатором. Блестящая карьера, слава, богатство? Увы… Так уж грустно сложилась жизнь, что Постников после возвращения в Россию до самой смерти занимался чем угодно, только не медициной – в отличие от Скорины, не по своему желанию…

Сначала он вообще-то пытался стать именно медиком. Но столкнулся с яростным противодействием иностранных врачей из Немецкой слободы, увидевших в новичке серьезного и опасного конкурента…

Вообще-то русский народ, от простолюдинов до бояр, в массе своей испокон веков относился к лекарям, что своим, что иностранным, с некоторой опаской, предпочитая всем снадобьям баньку с веничком да водку с хреном. Да и память о Бомелии и подобных ему субъектах сохранялась долго. Вдобавок иностранных врачей недолюбливали еще и за то, что они сплошь и рядом по-русски говорили скверно, а на пациентов смотрели свысока – московитские варвары, ага… И тем не менее пациентов было достаточно, чтобы иноземные «дохтура» катались как сыр в масле. А потому, как это случалось во многих областях человеческой деятельности, и тогда, и позже составилась этакая «медицинская мафия», сплоченная, горластая, зубастая, накрепко спаянная денежным интересом.

Моментально начались стычки, склоки, интриги… Дошло до Петра I. Тот, без особых на то оснований полагавший себя большим знатоком медицины (в коей отметился разве что зубодерством), все эти склоки прекратил быстро и незатейливо – приписал Постникова к знаменитому Великому посольству в Европу. Официально во главе его стоял любимец Петра Франц Лефорт, а сам Петр конспирации ради (впрочем, мало кого обманувшей) числился скромным «десятником Петром Михайловым». Постникова он назначил своим помощником и переводчиком. Доктор медицины переводил при беседах «десятника» с иностранцами, был квартирмейстером, подыскивая квартиры для членов посольства, закупал медицинские инструменты, лекарства, научные книги. Потом Петр отправил Постникова, опять-таки в качестве квартирьера, в Венецию. Именно туда собрался направиться было Беликов, но эти планы сорвал знаменитый стрелецкий бунт в Москве. Петр срочно уехал в Россию усмирять и наказывать бунтовщиков («Утро стрелецкой казни»…), а Постникова отправил в Вену для переговоров с турками. Переговоры Постников провел блестяще, а потому Петр, не раздумывая, так и оставил его при Посольском приказе, где он и проработал, в основном переводчиком, почти десять лет. Правда, в конце марта 1701 года, казалось, вновь открылась медицинская карьера: именным указом Петр назначил Постникова доктором в Аптекарский приказ с годовым жалованием в 500 рублей (немало по тем временам) – правда, с обязанностью в случае необходимости переводить с латинского, французского и итальянского «нужные письма», опять-таки по линии Посольского приказа. А буквально через полгода Постникова форменным образом сдернули с места – Петр решил, что ученый доктор будет ему гораздо полезнее на «загранработе», и велел срочно отправляться в Париж для «сообщения о тамошних поведениях». Называя вещи своими именами, Постникову предложили разведывательную работу.

Чехов сказал как-то (по-моему, изрядно преувеличив): «Русский за границей если не шпион, то дурак». Постникова дураком никто не считал. После встречи в Париже известный дипломат Андрей Матвеев отзывался о нем так: «Муж умный и дела европского и пользы государевой сведомый и в языках ученый».

Выражаясь современным языком, Постников стал резидентом русской разведки в Париже. Правда, разведки как таковой в России не существовало – уже не существовало. Это в Англии, первой в мире, еще при Елизавете в середине XVI века была создана контора, на постоянной основе занимавшаяся разведкой и контрразведкой. Россия, правда, была второй в этих интересных начинаниях – с отставанием на столетие с лишним, но все же второй. В 1672 году царь Алексей Михайлович создал Приказ тайных дел. Это грозное учреждение, как писали еще дореволюционные историки, занималось «наблюдением за управлением вообще и за точным исполнением царских повелений для производства следствия по важнейшим государственным преступлениям». Добавлю от себя: Приказ ведал еще дворцовым «подсобным хозяйством»: рыбными прудами, где выращивалась деликатесная рыба для царского стола, посадками овощей и теплицами с фруктами, предназначавшимися опять-таки для стола самодержца. Задолго до НКВД-КГБ отправляли с русскими посольствами «прикрепленных», чтобы присматривали за дипломатами (отчего «тайнодельцы», надо полагать, особенной любовью в Посольском приказе уж точно не пользовались, но приходилось терпеть, против царской воли не попрешь). И, наконец, Приказ серьезно и обстоятельно занимался заграничной разведкой и контрразведкой.

Вот об этой стороне деятельности Приказа (в отличие от других «подразделений») мы не знаем абсолютно ничего и никогда уже не узнаем. То ли сам царь, то ли глава Приказа дьяк Иван (он же Данило) Полянский придумал нехитрую, но, нужно признать, эффективнейшую систему отчетности. «Отчеты о проделанной работе» были стандартными и состояли из одной-единственной фразы: «То, что ты приказал исполнить, великий государь, исполнено». Ни один самый хитроумный вражеский агент, попади ему в руки такое вот донесение, попросту и представить не мог бы, о чем идет речь, – вот и мы и сегодня представить не можем…

Первую в России спецслужбу, занятую разведкой и контрразведкой, уничтожил Петр I. В свое время он преобразовал Приказ тайных дел в Преображенский приказ, занятый исключительно внутренним политическим сыском, – а впоследствии добавил к нему созданную для тех же целей Тайную канцелярию.

Разведкой с тех пор (как и повсюду в Европе, за исключением Англии) в России стали заниматься не организованные в контору профессионалы, а попросту доверенные лица самых разных профессий. Повторяю, в точности так обстояло дело по всей Европе. Шпионили все: путешественники, купцы, выезжавшие в другие страны медики, монахи… да вообще все, кого считали пригодными к этому ремеслу. Творческая интеллигенция не отставала: знаменитый драматург Бомарше занимался заграничной разведкой – политическим сыском, Даниэль Дефо (знающие люди среди своих иногда рассказывают интересные вещи о некоторых сторонах жизни во Франции знаменитого писателя И. С. Тургенева и деятельности поэта Афанасия Фета, в свое время служившего в русском посольстве при дворе миланского герцога…).

Одним словом, с точки зрения XVIII века новое назначение Постникова было делом житейским, даже скучным. Все так делают…

Постников собирал сведения о жизни и настроениях королевского двора, интриговал в пользу России, распространял среди дипломатов других стран нужную информацию (а при необходимости и дезинформацию) – одним словом, был классическим резидентом. А вдобавок подыскивал французских врачей для работы в России, закупал лекарства, медицинские инструменты и медицинские книги, анатомические диковинки для петровской Кунсткамеры. В подобных хлопотах он провел девять лет. Вполне возможно, нередко грустнел оттого, что вместо медицины был вынужден заниматься разведкой, но и в качестве резидента работал безукоризненно. Из Франции он писал отцу: «Ни деревень, ни придатков не желаю, токмо служить в чину честном и потребном всячески… За излишними деньгами для моего особливого приобретения не гоняюся, слава Всевышнему, пренебрегаю их, весьма устремляя мои намерения и покушения к честному и полезному услужению его величествия и государственным публичным интересам и делам».

В 1710 году Постникову велели вернуться домой и определили в Посольский приказ рядовым переводчиком. Известен его перевод с французского книги Викфорта «О послах и министрах чужестранных и о должности дел их, и что есть посол, и честь ево».

Это было последнее завершенное им дело. Шалая и бурная жизнь двора Петра I Постникова почти не касалась. Подозреваю, там далеко не сразу и заметили, когда он умер в том же 1710 году за добросовестным переводом очередного французского трактата, потребовавшегося Посольскому приказу. Вот и вся его недолгая жизнь. Чинов не выслужил, орденов не имел, деревенек не получил, богатства не обрел, наоборот, оставил в Париже немало неоплаченных по причине скудости собственных средств долгов.

По какому-то полумистическому совпадению в тот же год умер его отец Василий Тимофеевич – умер в бедности. А ведь это был крупный и искусный дипломат своего времени. Немало сделал для заключения мира с Польшей в 1686 году, завершившего долгую и, в общем, бесполезную для обеих сторон войну, был посланником в Лондоне, Флоренции, Амстердаме и Берлине, склонил Пруссию к союзу против Турции, в 1639 году заключил в Пекине выгодный для России договор с китайским богдыханом, в 1710 году недолгое время управлял Посольским приказом. Не зря на Руси издавна говаривали: от трудов праведных не наживешь палат каменных. Есть что-то глубоко неправильное и несправедливое в кончине в бедности отца и судьбе сына, так и не успевшего ничего сделать в медицине. Некоторое сомнительное утешение в том, что судьбы многих других людей Петр искорежил гораздо круче, вплоть до плахи или сибирской ссылки при отсутствии всяких вин и прегрешений…

…По многовековой традиции Падуанского университета, после того, как новоиспеченный доктор наук предстанет в мантии и берете, с перстнем Гиппократа на пальце, вся коллегия встает и низко кланяется новому собрату.

Наверняка так было и с Постниковым. Оставшимся в истории не только первым русским доктором медицины европейского университета, но и, пожалуй, первенцем той породы русских интеллектуалов, что всю жизнь посвятили служению России, так и не получив, по выражению давнего биографа Постникова, «в жизни сей награды на труды свои, пожертвования и упражнения в науках».

Глава пятая
Эпидемиолог

Если память людей отличных, споспешествовавших благу Отчизны, имеет право на благодарность потомков, то Самуилович оную заслуживает по всей справедливости.

Всеобщий журнал врачебной науки, 1813 год

Эпидемия. А ведь неприятное слово, если вслушаться. Напоминает то ли шипение кобры, то ли шорох разгорающегося пожара. Хорошее дело эпидемией не назовут…

Если следовать сугубо медицинской терминологии, эпидемия – это неконтролируемое распространение инфекционной болезни, значительно превышающее обычный уровень заболеваемости этой болезнью в данном регионе, с резким повышением смертности.

Есть еще и пандемия – та же эпидемия, только в десять раз хуже. Распространяется на гораздо больших территориях, а то и не на одном континенте, и человеческих жизней уносит гораздо больше, чем любая эпидемия. Если сравнить с пожаром в деревне, то эпидемия – это пожар, когда из ста домишек сгорает десяток, пандемия – пожар, при котором хорошо если уцелеет десять домишек из ста.

Именно пандемией был грипп «испанка» (он же – «испанская леди», «трехдневная лихорадка», «гнойный бронхит»), о котором я уже напоминал. Тремя мощными волнами болезнь прокатилась по всему миру, началась в марте 1918 года и, свирепствовав примерно год, весной 1919-го, как уже говорилось, исчезла бесследно, более никогда себя не проявив. Вновь задумаешься о гипотезах неведомой заразы, занесенной из космоса метеоритами или хвостами комет…

Врачи, борющиеся с эпидемиями, именуются, соответственно, эпидемиологами. Первым русским эпидемиологом – и выдающимся – стал Даниил Самойлович Сушковский (1742–1805). И его отец, и дед были священниками. Фамилия сплошь и рядом писалась по-разному – то Сушковский, то Сушинский. Однако на этом ее приключения не кончились. По каким-то так и не выясненным причинам отчество маленького Данилки – Самойлович – превратилось в довольно распространенную в Малороссии фамилию Самойлович. С детства и до смерти он так и именовался – Даниил Самойлович Самойлович.

Будущий знаменитый врач родился в Чернигове, где и получил начальное образование. В 1755 году, четырнадцати лет от роду, намереваясь пойти по стопам деда и отца, поступил в Киевскую духовную академию, считавшуюся одним из лучших духовных учебных заведений всей Восточной Европы, тех ее районов, где было распространено православие. Вместе с Самойловичем учились семинаристы из России, Болгарии, Сербии, Венгрии (православные словаки, чьи земли входили в состав Венгрии). Кстати, лет за двадцать до Самойловича, в середине тридцатых годов, в той же Академии недолгое время учились Михайла Ломоносов и Константин Щепин (1728–1770), уроженец Вятской губернии, врач, первый русский профессор.

Самойлович учился хорошо, записи в документах о его успеваемости сохранились – отметки, в том числе и годовые, высокие, краткие характеристики гласят: «надежен», «благонадежен». О медицине молодой семинарист в то время и не помышлял, можно сказать, она сама его нашла – военная медицина. Кровопролитные войны, которые вела Россия, не просто приводили к резкому росту искалеченных и раненых, но и вызывали эпидемии – из-за перемещения десятков тысяч человек из затронутых болезнями районов. Квалифицированных медиков в армии не хватало катастрофически. Решение нашли быстро: по всем учебным заведениям России покатили военные вербовщики, подыскивая молодых людей, согласившихся бы переучиваться на медиков. Дело было серьезное, и власть не скупилась (как это с ней порой случается): всякий пожелавший стать врачом получал неплохие «подъемные», в том числе и для проезда к месту учебы, бесплатное питание и жилье.

В числе принявших это предложение оказался и Самойлович. Разумеется, дело тут было не в деньгах и благах, хотя Самойлович был беден. Вероятнее всего, как случалось со многими, он не горел особенным желанием продолжать семейные традиции и становиться священником. 27 ноября 1761 года Даниил был принят в лекарскую школу при «Адмиралтейском гофшпитале», с 1716 года лечившем моряков и рабочих адмиралтейских мастерских. В России к тому времени значительно улучшилась медицинская школа. Образование сочетало как лекции, так и практику – студенты обучались непосредственно у постелей больных и раненых. С самого начала обучения Самойлович стал перевязывать раны, дежурил по госпиталю, разносил больным назначенные докторами лекарства, слушал лекции в анатомическом театре и присутствовал в аптеке при изготовлении медицинских препаратов. Учили серьезно: лекции читали на латыни и немецком, посещение строго обязательное, как и строжайшая обязанность их записывать. Проверка знаний проводилась регулярно: как еженедельная, субботняя, так и «третная», раз в четыре месяца. Если за два года обучения студент все экзамены сдавал успешно, его переводили на последний, третий, курс, после окончания которого с каждым выпускником поступали соответственно показанным им знаниям: успешно сдавшим экзамены за полный курс присваивали звание полноправного лекаря, а провалившихся отправляли в войска «помощниками лекарей», по-нынешнему фельдшерами.

Экзамены были как теоретические, так и практические: студент не только обязан был рассказать об анатомическом строении органов и объяснить, как органы меняются при тех или иных болезнях, но и провести несколько операций на трупах. В 1767 году медицинская коллегия присвоила Самойловичу звание лекаря и оставила работать там же, при госпитале. Однако новоиспеченный врач, судя по всему, рвался к самостоятельной работе: согласно его прошению, в 1768 году Самойловича направили работать в лазарет Копорского полка. Вскоре, в том же году, началась очередная русско-турецкая война – пожалуй, самая затяжная и кровопролитная из ей подобных (да и прекратилась исключительно от того, что пришлось снимать с фронта значительные силы для подавления широко распространившегося пугачевского бунта).

Копорский полк оказался в составе Первой армии, которой командовал генерал Петр Румянцев, уже неплохо показавший себя в войне с Пруссией. Первая армия взяла хорошо укрепленную крепость Хотин, успешно штурмовала Измаил, Браилов, Аккерман. Самойлович работал не только как хирург. И климат для русского солдата был непривычен, и хорошей питьевой воды в тех местах было мало – в основном застоявшаяся, затхлая. Это вызывало кровавые поносы, выводившие из строя сотни солдат. Пока что это были не инфекции, но потом появились и они – чума впервые дала о себе знать, когда Копорский полк штурмовал Браилов. Самойлович, неплохо владевший латинским, французским и польским, в срочном порядке освоил еще и молдавский, чтобы выяснять у местных жителей, существуют ли какие-то относительно успешные народные способы борьбы с чумой. Особо внимательно он расспрашивал тех, кто переболел чумой, но остался в живых. И довольно полезные наблюдения сделал: убедился, что болезнь разносит не «воздух», как считалось очень долго, а прямой контакт с больным или зараженными вещами. Для тех времен, когда о микробах уже знали, но возбудителей болезней в них не видели и лучшие медицинские умы, это было немалое достижение. Вот только научно обосновать его Самойлович не мог, да и никто тогда не мог…

В ту «добактериальную» эпоху врачи разделились на два лагеря: «контагионистов» и «миазматиков». Первые, подобно Самойловичу, считали, что болезни сами по себе несут какую-то заразу, и причина – в контактах больных со здоровыми или зараженными чумой вещами. Вторые упрямо придерживались версии, что источником заразы служит воздух сам по себе, насыщенный некими «ядовитыми миазмами». Именно они в свое время для борьбы не только с чумой, но и с другими эпидемиями предлагали неустанно звонить в колокола и стрелять из пушек, чтобы «вредный воздух» побыстрее уходил из тех мест, где свирепствовали болезни. Как уже писалось, колокольный звон и впрямь помогал в борьбе с чумой, но отнюдь не по тем причинам, какие виделись «миазматикам». Еще они предлагали при эпидемиях вырубать леса, «мешавшие распространению воздуха», а чтобы уничтожить в воздухе те самые «миазмы», жечь во множестве костры из навоза и соломы. Оба лагеря, как это частенько случалось не только в медицине, боролись меж собой самым ожесточенным образом – разве что шпагами друг друга не пыряли.

Самойлович не только был завален изнуряющей работой по лечению больных и раненых, но и вынужден был отвлекаться на долгие тяжелые споры с «миазматиками». Спал по три-четыре часа в сутки и в конце концов слег – как считают современные исследователи, это было классическое нервное истощение, депрессия. Протекала она так тяжело, что Самойловича в конце концов перевели в тыл – в Оренбург, лекарем гарнизонного батальона. Дорога туда, как и все тогдашние дороги, была длинной и нелегкой. По пути в маленьком городке в окрестностях Киева Самойлович встретил старого доброго знакомого, доктора Ивана Полетику, который в свое время и привел Самойловича в медицину. В те дни киевские врачи, озабоченные возможным наступлением чумы, собрались в доме Полетики и составили киевским властям рекомендательные письма на случай возникновения заболевания. И губернские, и городские власти письмом пренебрегли…

В середине 1771 года Самойлович приехал в Москву, где свирепствовала чумная эпидемия, не уступавшая давней, 1654 года, когда умерла половина москвичей. Древняя столица, окутанная дымом многочисленных костров из навоза и соломы, являла собой зрелище жуткое. В свое время, когда к Екатерине поступили первые доклады о появлении в Москве чумы, суперуслужливые чиновники, как могли, преуменьшали опасность, в результате момент для устройства карантинов был упущен, болезнь вырвалась на улицы…

В конце июня 1771 года Самойлович принял начальство над больницей при одном из монастырей. Квалифицированных медиков в Москве почти не нашлось, и доктор работал едва ли не в одиночку, круглосуточно находился среди пациентов, не имея даже возможности применять уже известные в то время меры безопасности – например, слушать пульс больного через табачный лист, что давало хоть какую-то гарантию от заразы. Больных было столько, что невозможно было напастись табаку…

Смертность доходила до восьмидесяти процентов. Медицинский персонал умирал едва ли не поголовно. Самойлович, которому тогда не исполнилось и тридцати, вскрывал гнойные бубоны больных, пытаясь хоть что-то понять в ходе болезни. Именно ему впервые в России пришла в голову идея о противочумных прививках, изготовленных из содержимого бубонов больных. Увы, эта догадка тогда понимания не встретила и ни малейшего распространения не получила.

Оказалось, что «миазматики» пусть самую чуточку, но все же правы касательно целительных свойств дыма. Никакого «дурного воздуха» он, конечно, не прогонял, но даже снятая с больных одежда, как следует окуренная дымом, заразы уже не передавала. Именно в такой одежде Самойлович и стал ходить, собственным примером доказывая действенность таких мер защиты. По его распоряжению весь медперсонал в больницах работал в халатах и обуви, пропитанных уксусом и смазанных дегтем, что тоже давало некую слабую гарантию от заразы. Впервые в медицинской практике задолго до Пирогова Самойлович применил метод сортировки больных, отделяя «тяжелых» от тех, кто переносил болезнь сравнительно легко, – вот эту методику быстро стали применять во всех московских чумных больницах и появившихся с большим запозданием карантинах.

Однако чума свирепствовала. В конце концов заразился и сам Самойлович, но переболел в легкой форме и очень быстро оказался на южной окраине города, в одном из монастырей для выздоравливающих.

Недовольство в городе достигло точки кипения… По современным подсчетам, за сутки на улицах Москвы погибало от 900 до 1200 человек. Полиция не справлялась с уборкой трупов, и на помощь ей из тюрем выпустили уголовников. Часть из них, пользуясь слабостью надзора, моментально разбежалась и занялась своим обычным ремеслом. Горожан злил голод, карантинные строгости (Москва вдобавок ко всему была блокирована воинскими заставами), неэффективность лечения, насильственная госпитализация всех, у кого только подозревали чуму, введенный порядок уничтожения имущества как заболевших, так и заподозренных. Врачам не доверяли.

Да вдобавок, как будто мало было всего этого… В сентябре 1771 года по городу прошел слух, что чудотворная икона Боголюбской Богоматери, расположенная у Варварских ворот, исцеляет больных. К иконе хлынули толпы, к ней прикладывались и здоровые, и больные. Московский архиепископ Амвросий (должно быть, человек достаточно просвещенный и понимавший, что это лишь усиливает распространение заразы), велел перенести икону от ворот в ближайшую церковь и ограничить к ней доступ…

Тут-то и грянул знаменитый Чумной бунт. Архиепископа насмерть забили дубинами, толпы бунтовщиков громили больницы, разбивали карантины, выпускали больных, убивали врачей. Самойлович уцелел, но и ему крепко досталось…

Вот это было уже совсем серьезно. Войск в Москве было мало, полиция не справлялась, кое-кто из высшего московского начальства попросту бежал из города, бросив все на произвол судьбы…

На сей раз в столице реагировали незамедлительно и жестко. В Москву с сильными воинскими командами срочно прибыл Григорий Орлов, в то время еще всесильный фаворит императрицы, генерал-фельдцейхмейстер, то есть начальник всей русской артиллерии (что по меркам тех времен означало полное доверие и непосредственное подчинение монарху, и эта традиция сохранилась надолго).

Этакий Терминатор своего времени, один из участников убийства свергнутого императора Петра III, Орлов в двух вещах решительно не замечен: в нерешительности и гуманности. Бунт он подавил в полном соответствии со своим крутым характером – стрельбой на поражение без малейших попыток увещеваний…

Одновременно была создана Противочумная комиссия, в которую единственным из медиков был включен Самойлович. Не сразу, но понемногу эпидемия пошла на убыль, а там и прекратилась вовсе. Судя по всему, заслуги Самойловича были оценены по достоинству: кроме денежной награды, он получил чин коллежского асессора (по Табели о рангах соответствовавший армейскому капитану), дававший право на потомственное дворянство. По тем временам – достаточно щедро.

Видя, что чума пусть и не побеждена, но изучена и кое-какие «неприятности» доктора ей могут и умеют преподнести, Самойлович переключился на изучение детской смертности – еще одного бича России, чьи причины были совершенно не изучены. Узнав, что учреждены стипендия и фонд княгини Голицыной для тех, кто изучает акушерскую науку, Самойлович не сразу, но добился «гранта» и в конце лета 1776 года уехал во Францию, где особой славой пользовался медицинский факультет Страсбургского университета, где обучались лучшие акушеры Европы и России. Накапливая материал для диссертации, он не забыл о предложении Ломоносова издать на русском языке руководство по акушерскому или, как тогда говорили, «повивальному» делу. В 1778 году составил пособие «Городская и деревенская повивальная бабка», ставшее широко известным в России, как и другие научно-популярные книги Самойловича.

В 1780 году он опубликовал диссертацию по акушерскому делу и два года оставался за границей (как раз в это время в Париже был издан его труд о московской чуме 1771 года). В 1782 году вернулся на родину, где, к сожалению, встретил довольно холодный прием – как не с ним первым случалось, и не только в России. Ограничилось тем, что дипломированному доктору сухо посоветовали ждать вакантной должности.