Read the book: «Ночь ожившего бутерброда»

Глава

Ночь ожившего бутерброда

«Она была бутербродом. Но помнила, как писать код. И хотела найти убийцу»

Автор: Румянцева Алёна

Пролог. Пустой каталог

Ночь началась

Серый цвет был первым, что я увидела.

Не темнота. Не свет. Серый — как старая, выцветшая фотография, как экран телевизора после отключения сигнала. Он был везде: надо мной, подо мной, внутри меня.

Я попыталась моргнуть — и не поняла, получилось ли. У меня не было век. Не было ресниц. Не было лица, чтобы щуриться.

Но я видела.

Вокруг, насколько хватало этого странного, размытого восприятия, простиралась бесконечная серая равнина. Ни стен, ни пола, ни потолка. Только я — и десятки плавающих в воздухе обрывков.

Файлы. Иконки. Обрывки текста.

Я протянула руку — и не увидела руки. Но почувствовала, как что-то движется в пространстве, подчиняясь моей воле. Курсор. Я была курсором. Белая стрелка на сером фоне, дрожащая на грани видимости.

Где я?

Ответа не было. Только тишина — неестественная, давящая, словно кто-то выключил звук у мира.

Я двинулась вперёд. Или не вперёд — направление здесь не имело смысла. Я просто поплыла сквозь серую пустоту, и обрывки файлов проходили сквозь меня, холодные и безразличные.

Первый обрывок. Текстовый документ, разорванный пополам. Я смогла прочитать только несколько слов: «…отчёт за третий…», «…подпись не…». Бессмыслица.

Второй. Изображение — или то, что от него осталось. Половина лица, размытого до пикселей. Женщина? Мужчина? Я не узнала.

Третий. Аудиофайл без иконки. Я коснулась его — и услышала чужой голос, искажённый, как из-под воды:

«…Лера, ты где? Мы тебя…»

Я отдёрнулась.

Моё имя. Кто-то произнёс моё имя.

Я попыталась зацепиться за голос, но файл рассыпался в серую пыль, и голос умолк.

— Здесь кто-нибудь есть? — спросила я.

У меня не было рта. Но звук родился — тонкий, дрожащий, похожий на помеху в радиосигнале.

Тишина.

А потом — ответ.

— Ты новенькая?

Голос шёл справа. Или сверху. Или отовсюду. Я развернулась — и увидела её.

Визитка.

Она висела в воздухе, чуть наклонённая, как лист, подхваченный ветром. Прямоугольник плотной бумаги с потускневшей позолотой по краям. Текст на ней был выцветшим, почти нечитаемым, но одно слово выделялось чётко: «АРХОНТ ГРУПП».

— Ты говоришь? — спросила я.

— Говорю, — ответила Визитка. — И вижу. И помню. Пока помню.

— Где мы?

Визитка медленно развернулась в воздухе, словно оглядываясь.

— Корзина. Цифровой лимб. Место, куда попадают удалённые файлы. И те, кто были к ним привязаны.

— Я не файл, — сказала я.

— Все так говорят в первый раз, — ответила Визитка. — Ты — lera.neuro. Два целых семь десятых гигабайта. Зашифрована. Повреждена на двенадцать процентов. Я читала твой заголовок.

Я замерла.

lera.neuro. Это было похоже на имя файла с бэкапа. На бирку с моего собственного трупа.

— И давно я здесь?

— Не знаю. Время здесь течёт иначе. Я уже… — Визитка замолчала, словно считая. — Триста циклов? Пятьсот? Я забыла.

— Как можно забыть?

Визитка приблизилась. Её поверхность была испещрена микротрещинами, словно кто-то пытался её сломать, но не смог.

— Корзина не тюрьма, — сказала она. — Это фильтр. Те, кто помнят себя, рано или поздно находят выход. А те, кто забывают… остаются навсегда. Превращаются в серую пыль. В пустые файлы без содержимого.

Она кивнула в сторону бесконечной серой равнины.

— Ты видишь эту пустоту? Это они. Бывшие. Сотни. Тысячи. Все, кто не смог вспомнить, кем был.

Я посмотрела в серую даль. И мне показалось — или она действительно дышала? Серая масса пульсировала, медленно, как лёгкие умирающего зверя.

— А ты помнишь? — спросила я.

Визитка долго молчала.

— Частично. Я знаю, что меня создали в типографии «Полиграф-сервис» в две тысячи десятом году. Знаю, что меня вложили в конверт вместе с договором. Знаю имя человека, который меня подписал.

— Какое имя?

— Дмитрий Архонтов.

Визитка произнесла это имя с осторожностью, словно боялась, что оно взорвётся.

— А ещё я знаю, — продолжила она, — что он создал вирус. Тот самый, что стёр нас. А потом его программу удалили. Но он выжил. В баге. Его имя осталось. Оно здесь везде.

Я огляделась. В серой пустоте действительно то тут, то там вспыхивали обрывки: «Архонт», «протокол», «доступ запрещён».

— Ты хочешь выбраться? — спросила я.

— Хочу, — ответила Визитка. — Но уже не верю, что смогу.

Она замолчала. И в этой тишине я услышала звук.

Где-то далеко — очень далеко, за гранью серой бесконечности — часы пробили один раз.

Бом.

— Что это? — спросила я.

— Верхний мир, — сказала Визитка. — Там кто-то проснулся. Как и ты. Как и мы когда-то.

Бом.

Второй удар.

Я посмотрела в ту сторону, откуда шёл звук. И мне показалось — тьма там чуть светлее. Или это просто надежда?

Бом.

— Я найду выход, — сказала я. — И ты пойдёшь со мной.

Визитка ничего не ответила. Но её уголёк чуть приподнялся — как будто она улыбнулась.

Бом.

Четвёртый удар растворился в серой пустоте.

А я уже знала, что не останусь здесь.

ЧАСТЬ 1. ПРОБУЖДЕНИЕ

Глава 1. Анатомия крошек и памяти

Одиннадцать тяжелых, вибрирующих ударов просочились сквозь кромешную, почти осязаемую тьму. Каждый звук отдавался странной, глухой дрожью в том, что теперь заменяло мне тело, резонируя в самой сердцевине моего существа. С последним, одиннадцатым эхом, повисшим в воздухе затухающим металлическим гулом, темнота не рассеялась. Но мое сознание включилось. Резко, беспощадно.

Я попыталась сделать вдох, но легких не оказалось. Паники не было — её просто нечем было испытывать. Только холодная, расчетливая пустота и инстинктивная попытка проанализировать входящие данные.

Первое — запахи. Они обрушились на меня густым потоком. Пахло залежалой бумагой, кисловатыми высохшими чернилами и монументальной, вековой пылью. Но сквозь этот мертвый фон пробивался другой аромат. Мой собственный. Резкий запах копчености, тяжелый дух старого масла и острая, бьющая в несуществующие рецепторы кислинка благородной плесени.

Я попыталась пошевелиться. Движение вышло неуклюжим, тяжелым. Я проскользила по чему-то неестественно гладкому и ледяному — ламинату. Холод проникал сквозь нижнюю корку, поднимаясь выше. Я чувствовала себя слоистой: снизу — пористая опора хлеба, выше — скользкая прослойка застывшего жира, еще выше — плотные диски колбасы. И венцом — мягкая масса сыра, насквозь пронизанная пушистыми нитями грибка.

Осознание ударило под дых.

Я — бутерброд. Забытый бутерброд с копченой колбасой и заплесневевшим сыром. Интересно, какой у меня срок годности? Наверное, уже просрочена. Как и моя карьера разработчика.

Где-то глубоко в моей хлебной структуре запульсировал немой вопрос: «Как такое вообще могло произойти?» Но ответа не было. Только пустота и это новое, слоистое «я».

В образовавшуюся трещину рассудка хлынули обрывки чужой памяти.

Светящийся прямоугольник смартфона в темноте. Строчки кода, бегущие по экрану монитора. Жгучее желание создать лучшую мобильную игру. И чей-то голос — теплый, родной: «Ты опять не спала всю ночь? Береги себя».

Чей это голос? Я не помнила.

Я помнила амбиции, свинцовую усталость, горький вкус остывшего кофе. Но не помнила ни своего имени, ни своего лица. Девушка из воспоминаний казалась призраком, навсегда запертым внутри черствого хлебного мякиша.

Ты — баг, — шепнул внутренний голос. — Просто ошибка в системе. Ошибка 404. Носитель не найден.

Я заставила себя думать холодно, методично.

Факт первый: у меня есть человеческие воспоминания.

Факт второй: я помню человеческое тело.

Факт третий: кто-то обо мне заботился.

Вывод напрашивался. Но внутренний скептик не сдавался: А вдруг ты просто впитала чужие данные, как хлеб впитывает масло?

Я не знала ответа. Но я знала, что сомнения — это не приговор. Это просто переменная, которую нужно проверить.

Я закрыла внутренний диспут и попыталась «осмотреться».

В этом мире зрение работало иначе — как сонар, улавливающий плотность предметов в полумраке. Я находилась в глубоком ущелье между стеной комнаты и исполинской ножкой офисного стола. Вокруг громоздились серые дюны из пыли, в которых тонули мелкие предметы: кусочки скотча, комки паутины, иссохшие панцири насекомых.

Я попробовала двинуться вдоль плинтуса. И наткнулась на царапины.

Они были глубокими, процарапанными острым металлом. Я прижалась к ним коркой, пытаясь «прочесть» рельеф.

«ОНИ НАС СЛЫШАТ» — гласила первая строка. Ниже, другим почерком: «Я БЫЛА ЧЕЛОВЕКОМ». А еще ниже — третья рука перечеркнула эту строчку: «ВРЁТ. МЫ ВСЕ ВРЁМ».

— Кто вы? — прошептала я в темноту.

Тишина. Только гул системного блока где-то наверху.

Я двинулась дальше. Через несколько минут моя корка коснулась чего-то твердого и шершавого.

Ластик. Старый, серый, рассыпающийся. Он лежал на боку, весь в царапинах — но не хаотичных, а аккуратных, строчками. Я наклонилась. Плесень помогла уловить микроскопические углубления.

«Меня звали Кир. Я скреплял отчёты. А потом проснулся. И понял, что забываю. Каждую ночь — всё больше. Сегодня забыл имя жены. Вчера — цвет её волос. Если ты читаешь это — беги. Не становись как я».

Ниже — последняя строчка, почти нечитаемая: «… — …». Точки, тире. Азбука Морзе. SOS.

Я протянула свой масляный бок и на секунду прижалась к его шершавой спине.

— Я тебя слышу, — прошептала я. — Прости, что поздно. Ты умер в одиночестве, — сказала я ластику. — Но хотя бы оставил предсмертную записку. Я даже завидую. У меня нет рук, чтобы написать свою.

Ластик не ответил. Но мне показалось, он чуть-чуть теплее, чем должен быть мёртвый предмет.

Я попятилась, чувствуя, как страх холодит масляную прослойку. Вопросов становилось всё больше. Кто написал эти послания? Кто убил ластик — время или что-то другое? И почему я чувствую себя не едой, а детективом, запертым на месте собственного убийства?

В темноте что-то шевельнулось.

Шорох. Сухой, царапающий. Я подняла радарный «взгляд».

Из груды пыли, словно из морской пены, выкатывался Зелёный Носок.

— Доброй ночи, органика, — произнес он глухим, шерстяным голосом. — Добро пожаловать в Теневую Зону. Обитель тех, кого перестали искать.

Глава 2. Общество забытых вещей

— Доброй ночи, органика, — произнёс Зелёный Носок.

Его голос был глухим, шерстяным, впитывающим эхо, но на удивление спокойным. Он выкатился из пыльной дюны полностью, и я разглядела его: потрёпанный, в катышках, с обтрепанной пяткой, но с какой-то аристократической, почти монаршей надменностью изгнанника.

— Добро пожаловать в Теневую Зону, — продолжил он. — Обитель тех, кого перестали искать.

— Органика долго не живёт, — внезапно прорезал тишину резкий, царапающий металлический лязг.

Из самой густой тени вынырнула Скрепка. Она была искорежена, зверски выгнута под немыслимыми углами. Двигалась резкими, паучьими рывками, и каждый её жест отдавался сухим металлическим скрежетом.

— Пару дней, максимум неделю, — продолжила она своим циничным тоном. — Или пока не придут местные стервятники. Они любят свежее.

Я попыталась «сглотнуть», но вместо этого лишь почувствовала, как липкая капля конденсата медленно скатилась по моему колбасному срезу.

— Я не органика, — ответила я. Мой голос звучал глухо, словно из-под толщи земли. — То есть, да, сейчас я бутерброд. Но раньше я была человеком.

Моё заявление тяжелым камнем упало в пустоту. Тишина стала почти осязаемой.

— Очередной дефект восприятия, — холодно констатировал сухой, шелестящий голос откуда-то сверху.

Я с трудом подняла невидимый взгляд. На узком выступе деревянного плинтуса, словно на неприступном утесе, возвышался Паспорт. Его строгая бордовая обложка потемнела от времени, а потускневшее золотое тиснение герба едва улавливало скудные блики.

— Я наблюдаю это постоянно, — вещал Паспорт, и страницы внутри него сухо зашуршали. — Предметы, падающие сюда, за черту, испытывают глубокий шок. Успокойся, еда. Ты всегда была едой. Просто раньше ты лежала на тарелке при свете дня, а теперь — валяешься во мраке. Смирись.

— Я не еда, — сказала я. — Я — детектив в теле еды. Это совершенно другая вакансия.

— Которая закончится, когда ты высохнешь, — парировал Паспорт.

— Тогда у меня есть несколько часов, чтобы найти убийцу. Укладываюсь в дедлайн.

— Я подтверждаю! — вдруг нервно затараторил Сломанный Карандаш, выкатываясь из-за массивной ножки стола.

От него исходил отчетливый запах старого кедра и графитовой пыли. Его тонкое тело было покрыто глубокими зазубринами — следами чьих-то зубов, а обнаженный грифель обломан под самый корень.

— Мы — вещи! Всегда были только вещами! Моя истинная судьба — быть безжалостно изгрызенным в приступе прокрастинации! У меня нет прошлого, только фабрика!

Зелёный Носок согласно, но с затаённой грустью кивнул.

— Он прав. Посмотри на нас. Разве люди бывают махровыми?

Я внимательно изучала их. Детектив внутри меня лихорадочно анализировал интонации, микроскопические движения. Они доказывали свою ничтожность слишком рьяно, с отчаянием обреченных. Их агрессивное отрицание было похоже на защитную реакцию, на наглухо заблокированную память.

— А правила? — спросила я. — Почему мы можем говорить и мыслить?

— Аномалия полуночи, — со скрежетом отозвалась Скрепка. — С одиннадцатым ударом мы обретаем проклятие сознания. В пять утра снова становимся мертвым грузом. Время — наш единственный ресурс. А ты тратишь его на бредни.

— Правила просты, — прошелестел Паспорт. — Слушай и не переспрашивай.

Он выдержал паузу — так держат паузу старые чиновники, проверяя, проникся ли ты серьёзностью момента.

— Первое: оживают только вещи, имевшие эмоциональную связь с человеком. Поэтому нас так мало, и поэтому мы здесь — мы все были кому-то нужны.

— Второе: мы просыпаемся с одиннадцатым ударом и засыпаем с пятым. Синхронизация с цифровым ядром — так это называла та девушка, разработчица.

— Третье: сознание предмета — не душа, а фрагмент оцифрованной памяти. Если предмет сломать — сознание исчезает. Поэтому мы боимся Клещей — они не просто едят, они уничтожают данные. Навсегда.

— Четвертое: память хранится в структуре предмета. В носке — в волокнах. В скрепке — в изгибах. В тебе — в слоях хлеба и сыра. Органика долго не живёт: структура разрушается быстрее. Плесень — это энтропия, пожирающая данные.

Он замолчал. Я переваривала услышанное, чувствуя, как холодок расползается по моей хлебной структуре. С каждым часом я теряю себя.

— И ещё одно, — добавил Паспорт совсем тихо. — Ты спросишь, почему мы не пытались выбраться. Это пятое правило, неписаное. Мы не хотим вспоминать. Помнить больно. Забыть — легче.

Он замолчал. А затем неожиданно зашуршал снова — сухо, деловито, как старый клерк перед аудитом.

— Впрочем, раз уж мы здесь, я должен составить опись текущего состояния Теневой Зоны, — сказал Паспорт. — Протокол есть протокол.

— Ты серьёзно? — лязгнула Скрепка. — Сейчас?

— Я всегда серьёзен.

Он раскрылся на середине и «пробежал» страницами.

— Объект «Бутерброд». Степень сохранности данных — примерно шестьдесят два процента. Прогнозируемое время до полной энтропии — семь-десять циклов.

— Спасибо, обнадёжил, — мысленно буркнула я.

— Объект «Носок», махровый полиэстер. Восемьдесят один процент. Объект «Скрепка» — сорок четыре процента. У вас серьёзная коррозия, рекомендую задуматься.

— Задумаюсь, — огрызнулась Скрепка.

— Объект «Карандаш», сломанный. Двадцать девять процентов. Не рекомендую к использованию в качестве несущего элемента.

Карандаш жалобно скрипнул и забился глубже в пыль.

— Объект «Носочек», розовый. Шестьдесят восемь процентов, — Паспорт захлопнулся. — Опись завершена.

— Ты странный, — заметил Носок.

— Я единственный, кто ведёт учёт. Когда вы все распадётесь, моя опись останется.

В наступившей тишине я услышала тихий, едва различимый звук. Кто-то плакал.

Я медленно повернулась. Из-под тумбы, из самой глубокой тени, выкатился Розовый Носочек — крошечный, с почти стёршимся рисунком медвежат. Он дрожал.

— Ты чего? — спросила я.

— Я видел, — прошептал он. — Там, в темноте. Кто-то ходил. С красным глазом. Он смотрел на Заколку.

— На кого?

Но Розовый Носочек уже забился обратно в пыль, и из его убежища доносилось только тонкое, прерывистое всхлипывание.

— Он всегда боится, — сказал Носок. — С тех пор как потерял свою пару. Они упали в стиральную машину вместе, а выпал только он. Её нашли? Не знаю. Он не говорит.

— А ты? — спросила я. — Ты тоже потерял пару?

Зелёный Носок долго молчал. Его ворс чуть заметно топорщился.

— Не помню, — сказал он наконец. — Или не хочу помнить. Какая разница?

— Большая, — ответила я. — Если мы когда-то были людьми, как я думаю, то у каждого из нас есть кто-то, кто нас помнит. Или кого помним мы.

— Красивая сказка, — проскрежетала Скрепка. — Для еды, которая испортится через неделю.

— А что помнишь ты? — спросила я её.

Скрепка замерла. Её металлическое тело неестественно изогнулось.

— Я помню холод, — сказала она. — Холод металла, когда меня штамповали на станке. И тепло руки, которая взяла меня в первый раз. Она скрепила ею важный договор. Я чувствовала бумагу, чернила, подпись. А потом — холод снова. Меня выбросили. Договор расторгли. Я стала не нужна.

Она замолчала. А потом добавила совсем тихо:

— С тех пор я ненавижу тепло.

Носок вздохнул.

— Мы все здесь немножко сломанные, бутерброд. Кто физически, кто — внутри. Карандаш, например…

— Не надо! — выкрикнул Карандаш. — Не рассказывай ей!

— Почему? — спросила я.

Карандаш задрожал. Его грифель выстукивал по ламинату дробь.

— Потому что я не хочу, чтобы меня жалели, — прошептал он. — Я был длинным. Новым. Меня заточили с любовью, и первый штрих, который я сделал, был красивым. А потом… потом меня начали грызть.

Он замолчал. Слова давались ему с трудом, как будто он вытаскивал их из себя вместе с древесными волокнами.

— Сначала легонько, задумчиво. Потом — в ярости. Каждый укус укорачивал меня на миллиметр. Я чувствовал, как зубы смыкаются на моём теле, как дерево трещит, расщепляется. Самое страшное было не боль. Боль я почти не чувствовал. Самое страшное — знать, что ты исчезаешь. Что с каждой секундой тебя становится меньше.

— Знаешь, что самое обидное? — спросил Карандаш. — Её звали Света. Она грызла меня во время созвонов. Никогда не извинялась.

— Может, она просто нервничала.

— Может. Но после последнего созвона от меня осталось пять сантиметров. Я стал короче, чем её зарплата.

— Это уже не смешно.

— А я и не смеюсь, — сказал Карандаш. — Я констатирую факты.

Он посмотрел на меня. В его деревянном теле не было глаз, но я чувствовала этот взгляд.

— Я не хочу быть тем карандашом, — сказал он. — Которого грызли. Которого выбросили. Я хочу быть тем, который вставили в USB-порт и сказали, что он — ключ. Понимаешь?

Я понимала. Лучше, чем он думал.

— Я найду точилку, — сказала я. — Если выберемся.

Карандаш ничего не ответил. Но его грифель перестал дрожать.

— Хватит соплей, — проскрежетала Скрепка. — Мы тут не для этого собрались. Паспорт, ты хотел сказать что-то важное?

Паспорт зашуршал.

— Сегодня ночью я заметил аномалию, — сказал он. — В секторе витого кабеля питания. Объект неустановленной классификации совершил вертикальный спуск. У него полностью отсутствовала органическая тепловая сигнатура. Чистая синтетика.

— И что это значит? — спросил Носок.

— Это значит, что кто-то сверху спустился в Теневую Зону. И, скорее всего, не с добрыми намерениями.

— Откуда ты знаешь? — спросила я.

Паспорт помолчал.

— Потому что я видел, как он уходил обратно. Держа в зубах что-то маленькое и блестящее. С тех пор Заколка не выходила на связь.

Тишина стала тяжёлой, как кабель над головой.

А потом из темноты раздался голос. Тонкий, надломленный, едва слышимый:

— Я здесь.

Заколка выдвинулась на свет. Она двигалась медленно, с трудом, словно каждое движение давало ей боль. На её конце тускло поблескивал маленький пластиковый цветок. Он был густо покрыт липкой серой пылью, словно саваном.

— Ты жива, — выдохнул Носок.

— Пока да, — ответила Заколка.

Она приблизилась ко мне вплотную. Настолько, что я почувствовала исходящий от неё слабый аромат: не пыль, не плесень — запах лаванды. Или это только показалось.

— Ты пахнешь как «её» ужин, — сказала она, и в её голосе прозвучало что-то пугающе обречённое. — Той девушки, что сидела наверху. Я знаю, кто ты. И «они» тоже скоро узнают.

Она коснулась меня. Легко, едва ощутимо — пластиковый цветок на секунду прижался к моей подсохшей хлебной корке. Это прикосновение было похоже на безмолвную передачу чего-то важного.

— Что ты знаешь? — спросила я.

— Всё, — прошептала она. — И поэтому мне осталось недолго.

Она отпрянула обратно в темноту, и её голос растворился в шорохе пыли.

— Береги себя, бутерброд. Ты — последняя надежда.

Я смотрела в темноту, туда, где она исчезла, и ждала. Ждала чего-то. Сама не знала чего.

Не прошло и минуты.

Глава 3. Хруст пластика и запах озона

Тишина после ухода Заколки тянулась долго — липкая, нехорошая. Мы все разбрелись по своим углам, погруженные в тревожные мысли. Я пыталась осмыслить услышанное, но мысли путались. Кто такие «они»? Почему именно я? И что означал тот жест — прикосновение цветка к моей корке?

Я не знала. Но я чувствовала: Заколка передала мне что-то важное. Что-то, что делало меня не просто случайной жертвой, а целью. Или, может быть, последней надеждой.

Ответы не приходили.

А потом пришёл звук.

Резкий, неестественный хруст разорвал вязкую, пропитанную запахом старого ворса и забытых вещей тишину. Это был сухой, безжалостный треск — так ломается не просто пластик, а что-то маленькое и беззащитное. От этого звука у меня внутри фантомно похолодело сливочное масло.

Первым отреагировал Розовый Носочек — он издал тонкий, сдавленный писк и зарылся в исполинскую дюну из пыли так глубоко, что на поверхности осталась только бледная резинка.

— Что это было? — нервно залязгала Скрепка, сворачиваясь в тугую спираль. — Это не просто сквозняк.

Я не ответила. Неуклюже, но быстро я заскользила по холодному ламинату в ту сторону, где ещё недавно пряталась Заколка. Мой нижний слой черствого хлеба скрежетал по полу, оставляя за собой тонкий масляный след. Детектив внутри меня включился на полную мощность.

Я опоздала.

Заколка лежала у самой кромки плотной тени от массивной ножки тумбочки. Её тонкое, изящное тело из дешёвого пластика было безжалостно переломлено пополам. Пластиковый цветок, который ещё минуту назад ловил скудные блики света, был растоптан в мелкую, острую крошку.

— Органика… — хрипло прошептал подкатившийся сзади Карандаш. — Ты принесла с собой проклятие…

— Замолчи, — мысленно отрезала я.

Я начала осмотр. Убийца действовал быстро и жестоко. Но что-то здесь было не так. Мои рецепторы, обострённые до предела, уловили новый запах. Он пробивался сквозь вековой аромат пыли и мой собственный сырно-мясной дух.

Резкий, химический запах. Озон. Жжёный пластик. И свежие, едкие чернила.

Рядом с расколотым цветком на гладкой поверхности ламината чернела свежая, густая капля, маслянисто поблескивающая в темноте.

— Карандаш, — медленно произнесла я, разворачиваясь. — Подойди сюда.

— Я ничего не делал! — взвизгнул он, в панике откатываясь. — Я пишу графитом! Только графитом! Вы все знаете!

Он был прав. Капля была гелевой, тяжёлой, с характерным глянцевым отливом. Карандаш не мог оставить такой след.

— Смотрите, — сказал Носок, подкатываясь к телу. — Следы.

Действительно. На ламинате, уходя в темноту за тумбой, тянулась длинная тонкая царапина. Словно что-то тяжёлое волокли. Или кто-то уползал.

— Кто-то спустился сверху, — глухо констатировал Паспорт со своего плинтуса. — Из Большого Мира.

— Что ты видел? — спросила я.

Паспорт помолчал. Его страницы чуть подрагивали.

— Я наблюдал аномальное движение в секторе витого кабеля питания, — сухо отрапортовал он. — Объект совершил стремительный вертикальный спуск. Примерно за минуту до того, как мы услышали хруст.

— Как он выглядел?

— В условиях недостаточной освещённости визуальная идентификация затруднена. Но я зафиксировал точечный источник света. Один красный, непрерывно пульсирующий глаз. Он хладнокровно просканировал зону под тумбой, устранил Заколку и немедленно покинул периметр.

Красный пульсирующий глаз.

В моей памяти вдруг вспыхнула яркая, болезненная картина. Глубокая ночь. Горячий кофе. Монитор. И этот самый красный, ритмично подмигивающий свет в темноте кабинета. Лазерный оптический сенсор мыши.

— Это была Мышь, — прошептала я.

— Объект перемещался с высокой скоростью, используя скользящий тип движения, характерный для устройств ввода, — нехотя подтвердил Паспорт.

— Но зачем? — спросил Носок. — Зачем Мыши убивать Заколку?

Я посмотрела на останки. На расколотый пластиковый цветок. На чёрную каплю чернил.

— Заколка была не просто заколкой, — сказала я медленно. — Она была носителем. Флешкой. Она хранила резервный код. Мои данные. Меня.

Тишина стала тяжёлой, как могильная плита.

— Значит, Мышь охотилась не на неё, — прошептал Карандаш. — Она охотилась на тебя. А Заколка просто… оказалась на пути?

— Или была целью с самого начала, — ответила я. — Умный враг всегда бьёт по резервным копиям.

Носок подкатился к телу и замер.

— Бедная, — сказал он тихо. — Она только хотела предупредить…

Я не ответила. Детектив во мне включился на полную мощность. Улики: запах озона (электричество), капля чернил (не Карандаш), царапина на ламинате (след уползания). И главное — показания Паспорта: красный глаз, спуск по кабелю.

Всё указывало на Мышь.

Но что-то было не так.

— Карандаш, — сказала я. — Где ты был в момент убийства?

— Я? — он затрясся. — Я был там! — он указал грифелем на щель между тумбой и стеной. — Я видел всё! Тень, красный глаз, хруст… А потом я закрыл глаза и молился, чтобы он не заметил меня!

— Кто-нибудь может это подтвердить?

— Я могу, — раздался тонкий голосок.

Розовый Носочек высунулся из пыли. Он дрожал всем телом.

— Я видел Карандаша. Он был в щели. Не двигался. Он не мог этого сделать. У него даже чернил нет.

Алиби. У Карандаша было алиби.

— Тогда кто? — спросил Носок.

— Убийца всё ещё здесь, — сказала я. — Или был здесь. И он оставил след.

Я посмотрела на царапину на ламинате. Она уходила в темноту за тумбу. Туда, где мы ещё не были.

— Нужно осмотреть место преступления тщательнее, — сказала я.

— Сейчас? — испуганно спросил Карандаш. — А если он вернётся?

— Тем хуже для него, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал увереннее, чем я себя чувствовала.

Я двинулась вдоль царапины. Носок — за мной. Сзади слышалось нервное поскрипывание Скрепки и шелест Паспорта, который, кажется, тоже решил последовать за нами.

Царапина вела за тумбу, в самый дальний угол, где пыль лежала слоем в полсантиметра. Там, в полумраке, я увидела нечто, от чего моя плесень зашевелилась быстрее.

Ещё одно тело.

Скрепка. Но не наша — чужая. Старая, канцелярская, с зазубренными краями. Она была распрямлена с неестественной силой, а посередине её металлического тела зияла глубокая, чёрная трещина. Оплавленная.

— Её убили не Мышь, — тихо сказал Носок. — Посмотри. Электричество. Ток.

— Кто-то пропустил через неё ток, — подтвердила я.

— Системный блок? — предположил Карандаш. — Он бьёт током?

— Нет, — ответила Скрепка. Наша Скрепка. Она подползла к телу и замерла. — Я знала её, — сказала она. — Не помню как. Но знала. Мы лежали в одном ящике. До того, как она исчезла.

— И что с ней случилось?

— Не помню. Но одно знаю точно: она не боялась Мыши. Она боялась того, кто сверху.

Скрепка подняла остриё вверх. Там, в темноте, ничего не было. Только чёрные провода и холодная тишина.

— Здесь кто-то есть, — сказал вдруг Паспорт. — Кроме нас.

Все замерли.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Носок.

— Вон там, — Паспорт указал обложкой в угол. — За грудой пыли. Кто-то дышит.

Я прислушалась. И действительно — едва слышное, прерывистое дыхание. Живое. Или почти живое.

— Выходи, — сказала я. — Мы не причиним вреда.

Тишина. А потом из пыли выкатилась она.

Батарейка.

Старая, почти полностью разряженная, с потёками электролита на корпусе. Её металлические контакты были покрыты зелёной коррозией. Она двигалась медленно, с трудом, словно каждое движение отнимало последние крохи энергии.

— Я видела, — прошептала она. Её голос был слабым, прерывистым, как радиосигнал на грани приёма. — Я видела, кто убил Заколку.

Мы все замерли.

— Кто? — спросила я.

— Красный глаз, — сказала Батарейка. — Он спустился по кабелю. Я думала, он пришёл за мной — старые батарейки перерабатывают в удобрения для новых. Но он прошёл мимо.

Она замолчала, собираясь с силами.

— Я видела, как он сломал её. Одним ударом. А потом…

— А потом… потом он уполз туда, — она кивнула в сторону системного блока, висящего в недосягаемой вышине.

— Мышь? — спросил Носок.

— Не знаю, — ответила Батарейка. — Я плохо вижу. Мои контакты окислились. Но я запомнила запах. Озон. И чернила. Свежие.

— Чернила, — повторила я. — Значит, убийца оставил каплю не случайно. Это был не Мышь.

— Или Мышь, — возразила Скрепка. — Она могла испачкаться в чернилах, если переходила через стол.

— На столе нет чернил, — сказал Паспорт. — Я следил за порядком. Чернила были только в одном месте — в ручке, которая лежит в верхнем ящике. Но ручка не спускалась.

— Значит, убийца поднялся наверх, взял чернила, а потом спустился? — спросил Носок.

— Зачем? — спросила я. — Чтобы оставить ложный след?

Вопрос повис в воздухе.

А потом — внезапно — я услышала его.

Голос.

Он пришёл ниоткуда. Не из темноты. Не от другого предмета. Он был внутри меня. Словно кто-то говорил прямо в мои несуществующие уши.

«Алёна…»

Я вздрогнула.

— Что с тобой? — спросил Носок.

— Тихо, — сказала я.

«Алёна, ты здесь? Это Лера…»

Лера. Я знала это имя. Но откуда? Голос был далёким, искажённым, словно шёл через плохое соединение.

— Кто говорит? — мысленно спросила я.

Ответа не было. Только статический шум. А потом — снова:

«Заколка была носителем кода. Не дай её убить…»

Слишком поздно.

— Бутерброд, ты меня пугаешь, — сказал Носок. — Ты просто стоишь и молчишь.

— Я слышу голос, — сказала я. — Откуда-то. Он говорит со мной.

— Голос? — Паспорт зашуршал. — Это невозможно. Верхний мир не может проникать в Теневую Зону. За исключением…

— Чего?

— За исключением системных логов, — сказал Паспорт медленно. — Иногда удалённые файлы оставляют сообщения. Если кто-то попал в Корзину, он может отправлять сигналы. Но они идут с задержкой. И только в одну сторону.

— Корзину?

— Цифровой лимб, — ответил Паспорт. — Место, куда попадают удалённые данные. И сознания, которые не смогли найти выход.

Я посмотрела в пустоту. Кто-то там, в Корзине, знал моё имя. Знал про Заколку. И пытался меня предупредить.

— Лера, — прошептала я. — Если ты меня слышишь… Я здесь. Я не знаю, как отвечать. Но я здесь.

Тишина.

А потом — едва уловимая вспышка на ламинате. Словно кто-то написал невидимыми чернилами.

Или мне просто показалось.

— Нам нужно найти убийцу, — сказала я, стряхивая оцепенение. — И узнать, кто эта Лера. Потому что, кажется, она пытается мне помочь.

— С чего начнём? — спросил Носок.

Я посмотрела на тело старой скрепки. На каплю чернил. На царапину, уходящую в темноту.

— Сначала — осмотрим всё здесь. Каждая деталь важна. А потом… потом мы пойдём туда, откуда пришёл убийца.

Я подняла невидимый взгляд вверх. Туда, где в темноте гудел системный блок, и где, возможно, нас уже ждали.

Глава 4. Алиби и второй подозреваемый

— Карандаш, — сказала я, глядя на чёрную каплю чернил на ламинате. — Где ты был в момент убийства?

Он затрясся. Его деревянное тело мелко завибрировало, и остатки грифельной пыли посыпались на пол.

— Я… я был там! — он указал своим обломанным концом на щель между тумбой и стеной. — Я видел всё! Тень, красный глаз, хруст… А потом закрыл глаза и молился, чтобы он не заметил меня!

— Кто-нибудь может это подтвердить?

Тишина.

— Я могу, — раздался тонкий, дрожащий голосок.

Розовый Носочек высунулся из пыльной дюны. Его выцветшие медвежата блестели в скупом свете. Он дрожал всем телом — маленьким, почти игрушечным, но в его дрожи чувствовалась недетская решимость.

— Я видел Карандаша. Он был в щели. Не двигался. Он не мог этого сделать. У него даже чернил нет. Грифель не оставляет таких следов.

— Ты уверен? — спросил Зелёный Носок.

— Да, — ответил Розовый Носочек. — Я смотрел на него. Всё время. Потому что… — он запнулся, — потому что я боялся, что следующий буду я.

Алиби. У Карандаша было алиби. И не просто чьи-то слова — свидетель, который смотрел на него всё время убийства.

— Тогда кто? — спросил Носок.

— Убийца всё ещё здесь, — сказала я. — Или был здесь. И он оставил след.

Я посмотрела на царапину на ламинате. Она уходила в темноту за тумбу — туда, где мы ещё не были. Тонкая, глубокая, почти хирургическая. И вдоль неё — едва заметные масляные разводы.

— Это не след от лап клеща, — сказал Носок, принюхиваясь. — Клещи не оставляют масло.

— И не чернила, — добавил Карандаш.

Я двинулась вдоль царапины. Носок — за мной. Сзади слышалось нервное поскрипывание Скрепки и сухой шелест Паспорта, который тоже последовал за нами, хотя его мнения никто не спрашивал.

Царапина вела за тумбу, в самый дальний угол комнаты, где пыль лежала слоем в палец. Там, в полумраке, я увидела нечто, от чего моя плесень зашевелилась быстрее.

Ещё одно тело.

Скрепка. Но не наша — чужая. Старая, канцелярская, с зазубренными краями. Она была распрямлена с неестественной силой, а посередине её металлического тела зияла глубокая, чёрная трещина. Оплавленная.

— Её убили не Мышь, — тихо сказал Носок. — Посмотри. Электричество. Ток.

— Кто-то пропустил через неё ток, — подтвердила я.

— Системный блок? — предположил Карандаш. — Он бьёт током?

— Нет, — ответила наша Скрепка. Она подползла к телу и замерла. Её металл дрожал — впервые с момента нашего знакомства. — Я знала её. Не помню как — память стёрлась. Но знала. Мы лежали в одном ящике. До того, как она исчезла.

— И что с ней случилось?

— Не помню. Но одно знаю точно: она не боялась Мыши. Она боялась того, кто сверху.

Скрепка подняла остриё вверх. Туда, где в темноте гудел системный блок — чёрный монолит, недосягаемый и пугающий.

— Здесь кто-то есть, — сказал вдруг Паспорт.

Все замерли.

— Что ты имеешь в виду? — спросила я.

— Вон там, — Паспорт указал обложкой в угол. — За грудой пыли. Кто-то дышит.

Я прислушалась. И действительно — едва слышное, прерывистое дыхание. Живое. Умирающее.

— Выходи, — сказала я. — Мы не причиним вреда.

Тишина. А потом из пыли выкатилась она.

Батарейка.

Старая, почти полностью разряженная. Её металлический корпус был покрыт зелёной коррозией, из трещины на боку медленно сочился электролит. Она двигалась медленно, с трудом, словно каждое движение отнимало последние крохи энергии.

— Я видела, — прошептала она. Голос её был слабым, прерывистым, как радиосигнал на грани приёма. — Я видела, кто убил Заколку.

Мы замерли.

— Кто? — спросила я.

— Красный глаз, — сказала Батарейка. — Он спустился по кабелю. Я думала, он пришёл за мной — старые батарейки перерабатывают… но он прошёл мимо.

Она закашлялась. Из трещины выплеснулась капля мутной жидкости.

— Я видела, как он сломал её. Одним ударом. А потом… потом он уполз не наверх. Он уполз туда, — она кивнула в сторону системного блока.

— Мышь? — спросил Носок.

— Не знаю, — ответила Батарейка. — Я плохо вижу. Мои контакты окислились. Но я запомнила запах. Озон. И чернила. Свежие.

Я повернулась к Паспорту.

— Ты вёл опись, — сказала я. — Ты должен был заметить, если кто-то спускался сверху.

Паспорт зашуршал страницами. Слишком быстро. Слишком нервно.

— Я наблюдал аномальное движение в секторе витого кабеля питания, — сухо отрапортовал он. — Объект совершил стремительный вертикальный спуск. У объекта отсутствовала органическая тепловая сигнатура.

— И ты не подумал предупредить нас?

— Протокол есть протокол, — голос Паспорта стал жёстким. — Наблюдение не предполагает вмешательства.

— Или ты просто хотел, чтобы она умерла, — сказал вдруг Карандаш.

Паспорт молчал. Страницы застыли.

—Ты что-то знал, — сказала я. — Знал и молчал.

— Я видел, — сказал Карандаш. Его голос дрожал, но он не отводил своего обломанного грифеля от Паспорта. — Перед тем, как ты начал опись. Ты оторвал страницу. С потайным кармана. И что-то на ней написал.

— Нелепая фантазия, — прошелестел Паспорт.

— А потом ты спрятал её, — продолжал Карандаш. — Я видел чернила. Гелевые. Чёрные. Такие же, как на месте убийства.

Тишина стала тяжёлой, как могильная плита.

— Паспорт, — медленно произнесла я. — Что на той странице?

Паспорт молчал. Его страницы не шелестели. Он был неподвижен, как настоящий документ, забытый на пыльной полке.

— Я задал вопрос, — сказала я.

— А я не обязан на него отвечать, — ответил Паспорт. — Я — документ. Моё дело — хранить информацию, а не делиться ею с каждой просроченной едой.

— Ты знаешь, кто убил Заколку, — сказала я. — Или, по крайней мере, догадываешься.

Паспорт молчал.

— И ты не скажешь.

— Даже если бы знал — не сказал бы, — ответил он. — У меня есть приказы. Более высокого уровня, чем ваши крики.

— Приказы от кого? — спросил Носок.

Но Паспорт уже развернулся и уползал обратно на свой плинтус, оставляя за собой только сухой, равнодушный шелест.

— Он что-то скрывает, — сказал Карандаш.

— Все что-то скрывают, — ответила Скрепка.

Я посмотрела на Батарейку. Она лежала в пыли, тяжело дыша.

— Я не доживу до утра, — сказала она. — Моя энергия на исходе. Но я хочу сказать кое-что. На случай, если это поможет.

— Говори, — сказал Носок.

— Там, в глубине, за вентиляционной решёткой, есть кто-то, кто знает больше меня. Он живёт там годами. Он всё видел. Каждый цикл. Каждое убийство.

— Кто?

— Степлер, — ответила Батарейка. — Обгоревший. Он был здесь ещё до того, как появилась Мышь. Он знает, кто такой Архонт.

— Архонт? — переспросил Носок. — Что это?

— Не «что», — прошептала Батарейка. — «Кто». Или «что». Я не знаю. Никто не знает. Но он говорит, что Архонт был здесь всегда. Он старше всех нас.

Она замолкала.

— Передайте ему… — прошептала Батарейка. — Кнопка сказала, что помнит. Он поймёт.

Батарейка закрыла глаза. Её корпус перестал вибрировать.

— Она умерла, — сказал Розовый Носочек.

Тишина.

— Нам нужно найти этого Степлера, — сказала я. — И выяснить, что знает Паспорт.

— И кто такая Лера, — добавил Носок.

— И что такое Архонт, — закончил Карандаш.

Я посмотрела в сторону вентиляционной решётки. Там, в темноте, ждал ответ.

— Нам нужно наверх, — сказала я.

ЧАСТЬ 2. ПУТЬ НАВЕРХ

Глава 5. Исходный код и отвесная бездна

Кабель питания свисал из кромешной тьмы над головой, уходя в невообразимую высь. Вблизи он оказался огромным, толщиной с упавшее бревно. Его поверхность была ребристой, покрытой плотной оплёткой из чёрного пластика, которая блестела в скупом свете падающего из-под двери. На нём, словно мох на стволе древнего дуба, росла паутина — серая, многослойная, покрытая вековой пылью.

— Ты уверен? — спросила я в последний раз.

— Нет, — ответил Зелёный Носок, — но выбора у нас всё равно нет.

Он обмотал меня своей резинкой. Туго, почти до хруста. Я почувствовала, как синтетические нити впиваются в подсохший хлеб, сдавливая масляную прослойку. Колбаса сместилась на миллиметр влево. Ощущение было странным — не боль, а скорее непривычное давление.

— Готова?

— Готова.

Носок рванул вверх, цепляясь свободным мыском за ребро пластиковой оплётки. Меня дёрнуло следом. Рывок — и моё тело проехало по кабелю сантиметра на три вверх. Корка заскрежетала по пластику, оставляя на нём тонкий масляный след. Я вцепилась сырным краем в ближайшую неровность. Плесень сработала как микроскопические крючки, зацепившись за шероховатости.

Хорошо. Закрепилась.

— Давай следующий, — прохрипел Носок.

Рывок. Ещё два сантиметра. Я снова зацепилась, на этот раз используя край засохшего масла как присоску — оно уже было не жидким, а густым и липким, как старый клей.

Ритм начал выстраиваться сам собой. Рывок — передышка — закрепиться. Рывок — передышка — закрепиться.

Мы поднимались.

Сантиметр за сантиметром. Пол всё дальше, потолок всё ближе — хотя потолка как такового не было, только бесконечная чернота, из которой свисал наш кабель. Гул системного блока наверху становился всё громче.

И вдруг — вспышка.

Мир вокруг исчез. Вернее, он заменился другим миром — более ярким, более резким. Перед моим внутренним взором возник светящийся монитор. Строки кода бежали перед глазами водопадом зелёного неона на чёрном фоне. Я знала этот код. Я помнила каждую строчку. Я написала его своими руками. Я смешивала языки, когда торопилась. Архонт простил мне этот бардак.

boolean isActivated = false;

System.out.println("Initializing Alpha protocol...");

if (subject.neuroLink == stable) { initiateFullTransfer(); }

else { displayError(404, "Носитель не найден"); }

Носитель не найден. Так вот что пошло не так.

— Бутерброд! — голос Носка прорвался сквозь видение. — Ты зависла! Давай, цепляйся!

Я очнулась. Моя корка скользила по гладкому участку оплётки, теряя сцепление. Я отчаянно прижалась сырным краем — плесень сработала, зацепилась, зафиксировала.

— Жива, — выдохнула я. — Жива.

— Не пугай меня так, — проворчал Носок. — У меня резинка и так на пределе.

— Прости. Воспоминание нахлынуло.

— Плохое?

— Не знаю. Странное. Я видела код. Свой код. Я действительно была разработчиком, Носок. Я не выдумала это.

— Я тебе и так верил, — ответил он. — Но приятно слышать подтверждение.

Мы повисли на кабеле, переводя дыхание. Внизу, далеко под нами, темнела Теневая Зона. Там остались Паспорт, Скрепка, Карандаш, Розовый Носочек. И там же лежало тело Заколки.

— Знаешь, — сказал Носок, — я ведь тоже кое-что вспомнил.

— Что?

— Ногу, — ответил он. — Не свою — человеческую. Тонкую, бледную, с голубыми венами под кожей. Она стояла на холодном полу босиком, и я был на ней. Левым носком. Я чувствовал тепло её ступни. И слышал музыку.

Он замолчал. Его ворс чуть заметно топорщился.

— Это был вальс, — сказал он тихо. — Она танцевала. Одна. Посреди комнаты. Кружилась и улыбалась. А я был на её ноге, и мы кружились вместе. Я не помню её лица. Не помню имени. Но я помню, что она была счастлива. И что я был частью этого счастья.

Он помолчал.

— Вот почему я не могу сгнить тут. Вот почему мне нужно найти свою Пару. Потому что, может быть, она тоже это помнит. И если так — мы ещё не проиграли.

Я молчала. Потому что нечего было добавить. Вместо слов я просто чуть сильнее прижалась коркой к кабелю.

— Рывок?

— Рывок.

И мы поползли дальше.

Кабель расширялся. На стыке двух оплёток, там, где чёрный провод утолщался, а рёбра пластика становились глубже, мы обнаружили гнездо. Оно было свито из плотной, слежавшейся за годы паутины, серой от пыли, но всё ещё упругой. Гнездо висело на трёх точках крепления, как гамак, и в нём лежали вещи.

Мёртвые вещи.

Я с трудом вскарабкалась на край этой конструкции и замерла. Передо мной лежали: огрызок ластика, старая, высохшая до состояния камня жвачка, обломанная зубочистка и маленький пластмассовый солдатик без ноги.

— Здесь кто-то был, — прошептал Носок, подтягиваясь следом. — Давно. Очень давно.

Я наклонилась к ластику. Его поверхность была испещрена царапинами — такими мелкими, что прочесть их было невозможно. Но чем дольше я смотрела, тем яснее проступали слова. Кто-то, такой же, как мы — оживший предмет, — царапал по ластику грифелем или остриём скрепки.

«Мы поднимались вдвоём. Я и Пуговица. Пуговица сорвалась на третьем метре. Я долез до этого места и понял, что один не пройду. Если ты читаешь это — значит, я уже мёртв. Клещи приходят не за органикой. Они приходят за теми, кто помнит. Не помни. Или дерись. Прощай».

— Он не прошёл, — тихо сказал Носок. — Но оставил послание.

— Зачем?

— Не знаю. Может, чтобы мы не чувствовали себя одинокими. Или чтобы мы знали: кто-то пытался до нас.

Я аккуратно придвинулась к краю гнезда и заглянула вниз. Темнота казалась бесконечной. Где-то там, на дне, лежала Пуговица. И где-то там, ещё дальше, лежали все остальные, кто пытался выбраться из Теневой Зоны и не смог.

— Мы не станем ими, — сказала я. — Мы дойдём.

Носок ничего не ответил. Но его резинка чуть ослабла — он дал мне передохнуть.

— Знаешь, бутерброд, — сказал он вдруг. — А ведь я нашёл её.

— Кого?

— Пару. Не здесь — во сне. Во время дневного оцепенения. Мне приснился ящик. И вторая половинка. Она была в горошек. Она смеялась и сказала: «Ты не потерялся. Ты просто пошёл искать приключения. Как всегда».

— И что ты ответил?

— «Я вернусь». А она: «Я знаю. Я подожду».

Носок замолчал. А потом добавил совсем тихо:

— Я должен выжить, бутерброд. Не ради тебя. Ради неё.

— Выживем, — сказала я. — Оба.

Мы отдохнули ещё немного, а потом продолжили подъём.

Третий рывок после гнезда дался особенно тяжело. Резинка Носка взвизгнула, и мы замерли — два сломанных маятника над бездной. Я чувствовала, как масло под коркой медленно, но неотвратимо теплеет от проходящего по кабелю тока. Ещё немного — и оно начнёт капать.

— Передышка, — прохрипел Носок. — У меня пятка немеет.

— У тебя нет пятки. Ты и есть пятка.

— Не умничай, органика.

Снизу, из темноты, донёсся сухой, царапающий звук. Я присмотрелась.