Read the book: «Моя мать сделала меня чудовищем»

Глава 1

Железная дверь конвойного помещения лязгнула за спиной, и пристав бесцеремонно толкнул меня в поясницу. Восемь месяцев в следственном изоляторе! Восемь чертовых месяцев вони дешевой хлорки, табачного перегара и бесконечных унижений. А сегодня утром конвоиры специально перекрыли воду в умывальнике перед моим выездом и отобрали даже гигиеническую помаду. Нужно быть круглой дурой, чтобы не понять замысел этих продажных тварей. Богатенький хахаль моей старшей сестрицы наверняка приплатил начальнику смены, чтобы меня доставили в зал суда похожей на вокзальную побирушку. На плечах мешком висела чужая выцветшая кофта мышиного цвета, а немытые пряди волос пришлось стянуть на затылке тугой резинкой.

Переступив порог стеклянного бокса, услышала за спиной щелчок замка и подняла голову. Ну конечно. Вот она, наша святая великомученица, сидит в первом ряду на скамье для потерпевших. Спина идеально прямая, волосок к волоску уложен, на плечах дорогой графитовый жакет из последней коллекции. А рядом развалился ее личный миллиардер Игорь Андреевич Коршунов, закрывая мою драгоценную родственницу широким плечом.

Господи, как же меня тошнит от одного вида этой сладкой парочки! Всю жизнь Марина была бледной немочью и серой тенью за моей спиной. Вечно правильная, тихая старшая сестра, которая даже в институте молча чертила за меня курсовые по архитектуре и слова поперек сказать боялась. Обычная поломойка, которая после нашего скандала устроилась махать тряпкой в корпорацию «Атлант», пролезла через постель генерального директора в большие начальницы и теперь корчит из себя благородную леди!

Злость ударила в голову так, что я забыла про ноющую поясницу. Шагнула к прозрачной перегородке и со всего размаху грохнула ладонью по толстому пластику.

— Думаешь, нашла себе богатого покровителя и стала важной персоной?! — закричала я на весь зал. Ладонь обожгло болью, но я снова ударила кулаком по преграде, глядя прямо в бесстыжие глаза сестры. — Ты всю жизнь была неудачницей! Квартира должна была принадлежать мне, Артём должен был быть моим! Ты отобрала у меня всё, а теперь сидишь здесь и строишь из себя жертву!

— Обвиняемая, прекратите нарушать порядок! — рявкнул пристав, мгновенно вырастая у моей клетки с рукой на резиновой дубинке. — Иначе я удалю вас из зала еще до начала заседания!

Ой, как страшно, уже вся дрожу от ужаса, товарищ вертухай.

Однако связываться с конвоем раньше времени глупо, поэтому я демонстративно замолчала, вцепилась пальцами в железный край барьера и перевела взгляд на скамью защиты. Лучше бы я туда вообще не смотрела. От одного вида моего ненаглядного захотелось сплюнуть на пол. Красавчик и успешный владелец архитектурного бюро, ради которого я в день его свадьбы с Мариной сиганула с крыши и сломала себе бедро, за восемь месяцев превратился в облезлого уличного пса. Впалые щеки заросли неопрятной щетиной, модный пиджак болтался на осунувшихся плечах, а воротник рубашки потемнел от пота. Артём трусливо разглядывал носки своих пыльных туфель и даже глаз в мою сторону поднять боялся. Рядом с ним тряслась мама, комкая в пальцах мокрый платок и размазывая слезы по опухшим векам. Прекрасная картина! Эти двое все восемь месяцев следствия сидели дома на мягких диванах, ели домашние котлеты и пили чай, пока я одна за всех давилась пресной баландой в сырой камере!

В глубине зала распахнулись дубовые створки.

— Встать, суд идет!

Все послушно поднялись, судья в черной мантии опустилась в высокое кресло, стукнула деревянным молотком и открыла судебное следствие. Я уселась на узкую лавку внутри своего аквариума и презрительно усмехнулась, глядя на вставшего прокурора в синем мундире. Родители продали все мамины золотые побрякушки и отдали последние сбережения за лучшего адвоката в столице. Сейчас наш дорогой защитник разнесет обвинения этой поломойки в пух и прах.

— Ваша честь, сторона обвинения представляет выписки с банковских счетов подсудимой Алины Смирновой для доказательства ее участия в организации заказного нападения, — начал прокурор, поднимая над столом распечатанные таблицы. — Крупные суммы переводились на анонимный кошелек теневого посредника.

— Протестую, Ваша честь! — картинно вскочил мой адвокат, одернув полы идеального пиджака. — Защита настаивает: данные переводы являлись частной инвестицией в криптовалюту. Нет ни единого доказательства того, что личные средства моей подзащитной предназначались для оплаты нападения на потерпевшую!

Я победно улыбнулась и послала Марине воздушный поцелуй. Съела, сестричка? Попробуй докажи, кому и за что я переводила собственные деньги!

Вот только Марина даже бровью не повела, а прокурор спокойно отложил банковские бумаги и достал из папки черный пластиковый футляр.

— В материалах дела имеется аудиозапись с мобильного телефона потерпевшей, — ровным голосом продолжил обвинитель. — На ней подсудимая Алина Смирнова открытым текстом обсуждает детали первого избиения сестры в съемной квартире и подтверждает свое намерение довести дело до конца. Кроме того, следствием получено чистосердечное признание самого исполнителя по обоим эпизодам, включая нападение с ножом на летней веранде ресторана. Наемник прямо указывает на подсудимую Смирнову как на единственного заказчика.

У меня пересохло в горле. Какая еще аудиозапись?!

Прокурор нажал кнопку на портативной колонке, и под сводами зала зазвучал мой собственный голос с корпоративного банкета на открытой террасе. Я сидела на жесткой лавке, впиваясь ногтями в собственные колени, и слушала каждое свое слово. Какая же Марина продуманная, скользкая, двуличная гадина! Стояла тогда передо мной на балконе между кадками с туями, хлопала ресницами с видом забитой овечки, а сама сжимала включенный диктофон! А этот тупоголовый кретин с ножом, которому я отвалила кучу денег, сдал меня следователю на первом же допросе!

— Показания исполнителя получены под давлением! — отчаянно выкрикнул мой адвокат, хотя на его лбу уже выступила мелкая испарина. — Рецидивист пошел на сделку со следствием ради смягчения собственного приговора, а запись с телефона вырвана из контекста обычной семейной ссоры!

— Переходим к эпизоду похищения и незаконного лишения свободы, — невозмутимо перевернул страницу прокурор. — Потерпевшая была тайно вывезена из частной клиники и удерживалась в квартире покойной бабушки на стальной цепи с применением сильнодействующих седативных препаратов с целью принуждения к переоформлению недвижимости.

— Потерпевшая находилась в семейной квартире добровольно и восстанавливалась после травмы! — снова попытался влезть защитник, указывая рукой на первый ряд. — Единственный свидетель обвинения Игорь Андреевич Коршунов является непосредственным начальником и сожителем потерпевшей, а потому намеренно сгущает краски!

— Заинтересованность свидетеля Коршунова здесь ни при чем, — отрезал прокурор и повернул голову к скамье защиты. — Остальные соучастники преступления, мать потерпевшей Маргарита Ивановна и бывший жених Артём Светлов, еще на этапе следствия полностью признали вину и дали исчерпывающие показания против организатора.

Я медленно повернула голову к маме и Артёму. От ярости перед глазами поплыли красные пятна. Судья постучала карандашом по столу и велела подсудимой Смирновой Маргарите Ивановне подтвердить свои слова. Мать тяжело поднялась со стула, прижала мокрый платок к груди и заговорила дрожащим, плаксивым голосом, даже не глядя в сторону моей клетки.

— Ваша честь, я во всем чистосердечно раскаиваюсь, — запричитала мама, мелко кланяясь судье, словно нищенка на церковной паперти. — Это всё Алина нас заставила! Моя младшая доченька после перелома стала совсем неуправляемой! Она сама достала через знакомых эти страшные ампулы, сама купила на рынке железную цепь с замком и грозилась выброситься из окна, если мы с Артёмом не поможем ей забрать Марину из больницы! Я просто боялась за жизнь своего ребенка и выполняла ее приказы!

Я смотрела на родную мать и не верила собственным ушам. Вот же лицемерная старая тварь! Продала любимую младшую дочку с потрохами ради условного срока! А кто мне с самого детства каждый божий день шипел на ухо, что Марина задушила нашего братика в утробе и испортила всей семье жизнь? Кто требовал отобрать у неблагодарной старшей сестры бабушкину двушку и лично толкал Артёма под локоть в больничной палате, когда мы грузили сонную Марину на каталку?

Следом поднялся Артём. Плечи вжаты, пальцы нервно теребят пуговицу пиджака, взгляд приклеен к паркету.

— Я полностью подтверждаю показания Маргариты Ивановны, Ваша честь, — промямлил мой ненаглядный мужчина. — Алина шантажировала меня финансовыми проблемами моей фирмы и заставила вывезти Марину из клиники. Я пытался отговорить ее от насилия, но Алина никого не слушала и лично колола сестре снотворное.

Жалкий, трусливый слизняк! Когда нужно было прятаться от кредиторов и выбивать из Марины дарственную на квартиру, он ползал передо мной на коленях, клялся в неземной страсти и собственными руками зажимал моей сестре рот ладонью на грязном матрасе! А как запахло жареным, оба моих верных союзника побежали наперегонки к следователю и утопили меня одну, чтобы спасти свои бесценные шкуры!

— Ваша честь, соучастники оговорили мою клиентку из страха перед реальным сроком! — выкрикнул адвокат.

— У государственного обвинения имеется видеозапись с пожарного балкона офиса корпорации «Атлант», снятая потерпевшей на телефон, — спокойно добил его прокурор, выкладывая на стол последний диск. — На записи зафиксирован телефонный разговор бывшего главного дизайнера Виктории Рябовой с подсудимой Алиной Смирновой о коммерческом подкупе и саботаже строительного проекта. В разговоре Рябова прямо называет имя подсудимой и подтверждает ее связь с теневым посредником.

Идиотка Виктория! Орала тогда в телефон на весь тридцать второй этаж при открытых дверях балкона и подвела нас всех под монастырь! Мой хваленый адвокат открыл рот, беспомощно посмотрел на судью, захлопнул папку и молча сел на место. Бесполезный дармоед, за которого отдали все семейное золото, просто сложил лапки!

— Судебное следствие окончено, после прений сторон подсудимой Алине Смирновой предоставляется последнее слово, — произнесла судья, глядя на меня поверх очков.

Какое еще последнее слово?! Плевать я хотела на ваш продажный суд и ваши законы! В этом зале сидела только одна виновница всех моих бед, которая смотрела на меня из первого ряда и наслаждалась моим позором! Я вскочила с лавки и с размаху ударила кулаками по прозрачной стенке бокса.

— Я не признаю никакую вину! — заорала я во все горло, глядя прямо в бледное лицо Марины. — Это она всё подстроила! Ты всю жизнь прикидывалась бедной овечкой, а сама только и ждала момента, чтобы утопить меня!

— Подсудимая, говорите по существу дела! — строго оборвала судья.

— Ты украла мою жизнь! — сорвалась я на визг, колотя разбитыми костяшками по толстому стеклу. От ненависти перехватило дыхание, злые слезы брызнули из глаз. — Слышишь меня, дрянь?! Всё, что у тебя есть, должно было принадлежать мне! Квартира, Артём, твоя должность, твои деньги! Ты просто воровка, которая заняла мое место!

Судья резко ударила молотком по подставке.

— Конвой, удалите подсудимую из зала за грубое нарушение порядка! Оглашение приговора состоится без ее участия!

Замок лязгнул, дверца клетки распахнулась, и двое здоровых приставов скрутили мне руки за спиной. Я билась в их железных лапах, пиналась ногами и выворачивала шею до самого порога конвойной комнаты, продолжая кричать в ненавистное лицо старшей сестры проклятия. А через час в узком каменном мешке без окон мне сунули через кормушку лист с приговором на подпись. Девять лет колонии общего режима! Девять лет моей молодости и красоты, пока предательница мамаша и трусливый пес Артём отделались тремя годами условно со штрафом за свое примерное раскаяние! Я скомкала казенную бумагу и швырнула ее в угол камеры. Ничего, дорогая сестрица. Я выживу в любом аду, вернусь и заставлю тебя заплатить за каждый день моих мучений.

~ * ~ * ~

Если вы думаете, что восемь месяцев в следственном изоляторе готовят человека к реальной зоне, то вы глубоко ошибаетесь. Всю дорогу в промерзшем автозаке я сжимала на коленях свою возвращенную со склада кожаную сумку из столичного бутика и наивно тешила себя надеждой на нормальные бытовые условия. Все-таки общий режим, а не строгий! В моем представлении мы должны были жить в обычных комнатах вроде рабочего общежития. Мне до дрожи хотелось стянуть с тела вонючую серую кофту из изолятора, вымыть голову, намазать лицо дорогим французским кремом из баночки и надеть свой мягкий кашемировый кардиган.

Иллюзии разбились о чугунную реальность в первые же минуты на приемке. Нас пригнали в обшарпанный корпус с облупившимися зелеными стенами, где в ледяном коридоре до рези в глазах воняло карболкой и плесенью. За широким столом, обитым грязной мятой жестью, возвышалась грузная надзирательница в погонах прапорщика. Красное лоснящееся лицо, тяжелый подбородок и столько хозяйской спеси во взгляде, будто перед ней не живые люди стоят, а бессловесная скотина на убой.

— Новенькие, сумки на стол и раздеваться догола! — рявкнула прапорщица прокуренным басом. Она взяла со стола длинные металлические ножницы и ткнула ими прямо в меня. — Смирнова, ты глухая или особого приглашения ждешь? Вываливай барахло на досмотр, живо!

Сама ты барахло, жаба в погонах. Эта сумка вообще-то из лимитированной итальянской коллекции, тебе на такую три года зарплату копить надо!

Впрочем, качать права с порога я не решилась. Только сильнее поджала губы, шагнула к убогому столу и поставила на ржавую жесть свою красавицу из мягкой телячьей кожи. Еще год назад мы с Артёмом выбирали эту дорожную сумку в столичном бутике, а потом пили охлажденное шампанское в панорамном ресторане и смеялись над моей правильной сестрицей Мариной. Господи, как же давно это было, словно в прошлой жизни!

Я расстегнула молнию и сразу потянулась озябшими пальцами к своему кашемировому кардигану. Сейчас бы поскорее стянуть с себя вонючую серую кофту из изолятора, укутаться в мягкую домашнюю шерсть и наконец-то согреться.

Как бы не так! Прапорщица грубо перехватила мою руку, запустила свои толстые пальцы с обкусанными ногтями внутрь и одним рывком перевернула сумку вверх дном.

На грязную жестяную столешницу посыпались мои кружевные сорочки, шелковые блузки, любимый платок, бархатная косметичка, флакон французских духов и тяжелая стеклянная баночка ночного крема. Надзирательница брезгливо поворошила мое белье кончиками ножниц, а затем сгребла все мои сокровища широкой пятерней и одним движением смахнула в грубый холщовый мешок на полу.

Тут моя выдержка дала трещину.

— Вы что творите?! — взвизгнула я, вцепившись обеими руками в край пыльного мешка, и попыталась вытащить обратно хотя бы баночку с кремом. — Следствие уже закончилось, я имею полное право на личные вещи! Верните немедленно, этот крем стоит как ваша месячная зарплата! У меня очень сухая кожа, мне без него нельзя, и я хочу переодеться в чистое!

— Руки убрала от мешка, шалава городская! — гаркнула прапорщица и со всего размаху ударила меня тяжелой папкой прямо по запястью.

Я вскрикнула и отдернула ушибленную кисть к груди, а эта садистка с довольной ухмылкой затянула горловину мешка тугой веревкой.

— Стеклянная тара, духи, шелковые тряпки и гражданская одежда на зоне запрещены! — отчеканила надзирательница, отшвыривая мешок с моими вещами к стене. — Всё твое добро пойдет на склад и пролежит там до конца твоего девятилетнего курорта! А теперь снимай серую кофту, штаны и белье! Живо, пока я тебе помочь не решила!

Чтоб ты подавилась своей властью, деревенщина немытая! Будь здесь сейчас мой адвокат или прежние связи, ты бы у меня завтра же привокзальные туалеты зубной щеткой драила!

Я потерла пульсирующее запястье и с ненавистью уставилась в ее красную физиономию. Вот только спорить было бесполезно. У входных дверей стояли двое конвоиров с дубинками на поясе и лениво, с каким-то липким интересом поглядывали в мою сторону. Деваться было некуда.

Глотая злые слезы, я стянула через голову опостылевшую серую кофту, расстегнула потертые джинсы и сняла белье. Ледяной сквозняк из коридора тут же обжег голую кожу, тело до самого позвоночника покрылось крупными мурашками. Стоять совершенно раздетой на грязном бетонном полу под взглядами мужиков и этой жирной хамки было настолько унизительно, что мне хотелось провалиться сквозь землю. Но прапорщице этого показалось мало. Она с видимым удовольствием заставила меня трижды присесть, бесцеремонно заглянула мне в рот и проверила пальцами мои сбившиеся в тугой ком волосы.

Моя старая одежда из изолятора улетела в мусорный угол. Взамен к моим посиневшим от холода босым ступням швырнули сверток грубой серой ткани и пару тяжелых кирзовых ботинок с тупыми уродливыми носами.

Я подняла с пола казенную робу. Господи, от этой тряпки за версту несло чужим кислым потом! Пересиливая подступившую к горлу тошноту, я натянула колючую куртку и мешковатую юбку прямо на голое тело. Жесткие внутренние швы мгновенно впились в ключицы и натерли кожу на бедрах, а черная косынка стянула виски.

Я уже нагнулась за тяжелым ботинком, когда в тени у самой ножки стола заметила знакомое розовое пятнышко. Маленький пластиковый тюбик моего клубничного геля для душа! Он выкатился из расстегнутой косметички во время обыска и бесшумно упал к железной опоре.

Сердце забилось чаще. Я быстро покосилась на прапорщицу. Та как раз записывала опись в толстом журнале и в мою сторону не смотрела. Стараясь двигаться медленно и незаметно, я потянулась за вторым ботинком, накрыла холодный пластиковый флакончик ладонью и одним быстрым движением спрятала его в глубокий карман казенной юбки.

Хоть какая-то вещь из нормальной жизни останется со мной в этой проклятой дыре!

— В помывочную марш, десять минут на душ! — скомандовала прапорщица, захлопывая журнал, и толкнула железную дверь в конце коридора.

Правда, радовалась я своей маленькой краже ровно пять минут.

В душевой стоял такой густой пар, будто там варили грешников, а с низкого потолка свисали черные лохмотья плесени. Я переступила порог вслед за двумя забитыми девчонками из нашего этапа и брезгливо поморщилась. В бабушкиной квартире, которую Марина так бессовестно прибрала к рукам, стояла глубокая белоснежная ванна. Там я часами нежилась в густой лавандовой пене под тихую музыку. Здесь же под потолком тянулись три ржавые трубы без всяких насадок, из дыр хлестали струи ледяной воды пополам с кипятком, а на склизком зеленом кафеле в мыльной жиже кис бурый обмылок.

Впрочем, особого страха перед местными обитательницами я не испытывала. За восемь месяцев в следственном изоляторе я сидела в маленькой четырехместной камере для первоходок вместе с пожилой бухгалтершей и двумя тихими воровками из супермаркета. Те боялись даже дышать в мою сторону, стоило мне повысить голос или рассказать про связи нашего дорогого адвоката. Мне казалось, что и здесь достаточно сразу поставить себя выше этой серой массы, чтобы ни одна тварь не смела ко мне приближаться.

Я брезгливо прошла по мокрой плитке в дальний угол, скинула вонючую робу на деревянную лавку и выдавила на ладонь густую розовую каплю своего спасенного геля. По протухшей комнате мгновенно поплыл сладкий аромат свежей клубники.

Моющаяся под соседней трубой осужденная тут же повернула голову на запах. На вид она была совсем невзрачной и щуплой: на полголовы ниже меня, тощая как стиральная доска, с жидкими мышиными волосенками и выцветшей синей татуировкой на костлявой ключице. Единственным, что портило образ забитой уличной крысы, был старый белесый шрам над левой бровью да цепкий взгляд мелких буравчиков. Я смерила эту заморашку высокомерным взглядом и уже отвернулась к воде, как вдруг она подошла ко мне и без всяких предисловий выдернула розовый тюбик из моих мыльных пальцев.

У меня от такой наглости даже дыхание перехватило. Эта мелкая глиста, которую я при желании одной рукой переломлю пополам, смеет грабить меня средь бела дня?!

— Ты что себе позволяешь, воровка облезлая?! — взвизгнула я и решительно схватила ее за тонкое запястье. — Отдай сейчас же, это моя личная вещь!

— Пасть захлопни, кукла крашеная, пока я тебе этим флаконом зубы не пересчитала, — совершенно спокойно процедила тощая баба. Она даже не попыталась выдернуть руку, только с удовольствием понюхала крышечку моего геля и сплюнула себе под ноги. — Меня Жанной зовут, а для таких тупых первоходок я Клещ. На зоне твоего ничего нет и больше не будет, уяснила?

Да мне плевать, как тебя зовут, блоха подзаборная! Нашла кого пугать своими дешевыми понтами! Я замахнулась, чтобы дать нахалке звонкую пощечину. Вот только драться по правилам столичных скандалов эта щуплая тварь не собиралась. Я даже моргнуть не успела, как Жанна коротко, по-звериному резко и точно ударила меня голой пяткой прямо под чашечку левого колена.

Опорная нога мгновенно подломилась. Ступни разъехались на мыльном кафеле, и я со всего размаху грохнулась в холодную вонючую жижу у самого слива прямо на свое раненое бедро. Черт!

Сустав пронзила ослепляющая боль, я захлебнулась собственным криком, а в глазах потемнело. Грязная мыльная вода залила мне подбородок и рот. Я беспомощно хватала губами воздух, не в силах сразу подняться, а тощая уголовница преспокойно перешагнула через меня, специально скинула на мокрый пол мою робу и неспешно вышла из душевой вместе с моим гелем.

Две девчонки из моего этапа трусливо вжались в кафельную стену и даже не подумали подать мне руку. Я с трудом встала на четвереньки, размазывая по щекам злые слезы пополам с грязной водой, и впервые с холодным ужасом поняла: это больше не тихая камера изолятора. Здесь мои истерики не стоят ни гроша, а любая тщедушная шавка из подворотни может искалечить меня за секунду, и никто даже головы не повернет.

~ * ~ * ~

Через полчаса конвоир толкнул передо мной тяжелую, обитую железом дверь третьего отряда. Я переступила порог, судорожно прижимая к груди казенное вафельное полотенце, и мечтала только об одном: поскорее упасть на кровать и вытянуть гудящую от боли левую ногу.

В длинном помещении с низким потолком вдоль обшарпанных стен в два яруса тянулись тридцать железных коек с бугристыми полосатыми матрасами. Воздух здесь стоял такой густой и спертый, хоть ножом режь. Воняло сырым тряпьем, луковой шелухой, дешевым табаком и потом. В центре барака вокруг сдвинутых тумбочек вольготно расположились пятеро баб в расстегнутых телогрейках. Они гоняли по кругу эмалированную кружку с черным как деготь чаем, дымили сигаретами и громко перемывали кому-то кости. Там же, закинув ногу на ногу, уже сидела давешняя тощая воровка Жанна и довольно скалила желтые зубы.

— Да я тебе точно говорю, Люська из второго отряда совсем берега попутала! — басила краснолицая толстуха с бородавкой на щеке, звучно прихлебывая из кружки. — Ей вчера заочник с воли передачу прислал, две палки сухой колбасы и блок сигарет с ментолом. Так эта крыса половину в каптерке у кастелянши заныкала, чтобы с отрядом не делиться!

— Ну и дура набитая, — лениво отозвалась рыжая девица со шрамом на щеке, стряхивая пепел в консервную банку. — Кастелянша сама половину сожрет, а остальное куму в оперчасть снесет. Тут за крысятничество быстро башку открутят...

— Ага, а сегодня на швейке еще одну умницу прищучили, она... — подхватила третья и вдруг осеклась на полуслове.

Железная дверь за мной с лязгом захлопнулась. Разговоры за столом оборвались, будто кто-то выдернул вилку из розетки. Пять голов за столом синхронно повернулись в мою сторону. На верхних и нижних ярусах тоже зашевелились серые тени, с ленивым хищным интересом разглядывая свежую добычу.

Под этими липкими взглядами мне стало жутко неуютно, урока на мокром кафеле мне хватило с головой. Я быстро обвела взглядом ближайший ряд и заметила свободную нижнюю кровать у самого окна возле теплой чугунной батареи. На заправленном синем одеяле не лежало ни единой чужой вещи, даже подушка стояла без наволочки.

Отлично. Раз постель пустая и вещей на ней нет, значит, место свободно. Сейчас просто лягу, отвернусь к стенке и никого трогать не буду.

Стараясь не морщиться от боли и не сутулиться под десятками взглядов, я прошла к окну, бросила свое казенное полотенце на край синего одеяла и уже потянулась рукой к ушибленному колену, чтобы сесть. В ту же секунду за центральным столом со скрипом отодвинулась деревянная табуретка. Во весь свой немалый рост поднялась огромная широкоплечая баба с перебитым носом, короткими седыми волосами и красной повязкой дневальной на рукаве телогрейки. По сравнению с тощей пигалицей Жанной эта походила на матерого бойцового бульдога.

— Это кто у нас тут такой смелый нарисовался? — прогудела седая, вразвалку подходя к моей кровати. Она двумя толстыми пальцами брезгливо подцепила мое полотенце и швырнула его прямо на заплеванный деревянный пол. — Ты чью шконку своим тряпьем запачкала, овца приблудная?

Внутри у меня все вскипело от ярости.

— Меня зовут Алина, и я бы попросила не швырять мои вещи на грязный пол, — отчеканила я, скрестив руки на груди и глядя прямо. — На этой кровати нет ни таблички с фамилией, ни чужих вещей, значит, она свободна. У меня тяжелый перелом бедра после операции, наверх я лазить физически не могу, поэтому спать буду здесь. А полотенце вы сейчас же поднимете и отдадите на стирку!

Давай, рискни только пальцем меня тронуть при тридцати свидетелях! Я завтра же на утренней проверке напишу заявление начальнику колонии, и с тебя эту красную повязку вместе со шкурой спустят!

Секунду в помещении стояла гробовая тишина, а потом барак взорвался таким диким, оглушительным хохотом, что в оконных рамах зазвенели стекла. Бабы за столом хлопали себя по ляжкам и покатывались со смеху, а подскочившая сзади Жанна с размаху толкнула меня в плечо. И я со стуком впечаталась в железную стойку койки.

Огромная дневальная шагнула ко мне вплотную, обдав густым смрадом табачной гари. Ее широкая шершавая ладонь железными клещами вцепилась в мой подбородок и так больно сдавила щеки, что у меня невольно открылся рот.

— Слушай сюда и запоминай с первого раза, — негромко и тяжело проговорила седая, буравя меня маленькими злыми глазками. — Меня зовут Тамара, для всех в этом отряде я Шпала. Нижние шконки у окна стоят десять блоков сигарет с фильтром и три пачки листового чая. Здесь у нас одна валюта, и это сигареты. За место в тепле у батареи нужно платить сигаретами. За кипяток без очереди или кусок нормального мыла тоже платят сигаретами. Сколько блоков ты привезла в отряд на общак, принцесса?

Я с трудом вырвала онемевшее лицо из ее грубых пальцев и брезгливо вытерла кожу рукавом робы.

— Я не курю эту дрянь! — выкрикнула я, чувствуя, как от обиды и боли в скулах предательски задрожал голос. — У меня нет никаких сигарет!

— Раз сигарет у тебя нет, значит, ты тут пустое место и нищенка бесправная, — усмехнулась Шпала и указала рукой в дальний темный угол барака, откуда тянуло едкой вонью хлорки и нечистот. — Твое место вон на той верхней шконке возле самого туалета. И за то, что ты на мою кровать без спроса покусилась, будешь всю неделю после отбоя полы в проходе драить. А пикнешь вертухаям, мы тебя ночью одеялом с головой накроем и все ребра пересчитаем, поняла меня?

Чтоб вы все тут передохли в своем зверинце, твари подзаборные!

Стиснув зубы до ломоты в челюстях, я молча подобрала с пола затоптанное полотенце и, сильно хромая, поплелась в вонючий угол под улюлюканье и свист всего барака. Карабкаться по холодным железным перекладинам на верхний ярус у самой фанерной двери уборной оказалось настоящей пыткой, из раненого сустава будто клещами тянули жилы. Забравшись наверх, я уткнулась лицом в плоскую колючую подушку и зажмурилась. В этом скотском аду я оказалась только из-за Марины! Пока меня тут унижает беззубое уголовное отребье и заставляет дышать парашей, эта лицемерная святоша спит на чистых шелковых простынях в особняке Игоря Андреевича!

Мысли о сестре прервал резкий звонок в коридоре.

— Ужин! Стройся!

От одного упоминания о еде пустой желудок свело болезненной судорогой. Я ведь крошки во рту не держала со вчерашнего вечера перед судом, а за весь день этапа нам не дали даже глотка воды. Ради тарелки горячего супа я была готова молча стерпеть и это стадо вокруг.

Вот только местная столовая выглядела отвратительно. Липкие столы из обшарпанного пластика, погнутые алюминиевые подносами и удушливый запах вареной тухлой рыбы. У меня аж с порога поплыло перед глазами. Мы двигались вдоль длинной раздачи затылок в затылок. Когда очередь дошла до меня, в окошке показалась толстая раздатчица в засаленном колпаке и грязном фартуке. Она зачерпнула огромным половником со дна бака серую перловую жижу и с чавканьем плюхнула ее в мою миску. Сверху на кашу шлепнулся кусок разваренного минтая с мутным белым глазом и склизким хвостом, а рядом на поднос легли сырой кирпичик черного хлеба и кривая алюминиевая ложка.

Я посмотрела на это серое месиво с рыбьим глазом, и к горлу подкатила волна тошноты. При этом я прекрасно видела, что на крайнем столе перед Шпалой и ее приближенными стояли тарелки с нормальной вареной картошкой и ароматным мясом из консервов! Повариха в засаленном колпаке явно придерживала нормальные продукты для блатных, а бесправным новеньким сливала помои из котла.

Я с отвращением толкнула миску обратно в окошко раздачи.

— Уберите от меня эту помойку! — громко потребовала я, глядя прямо в наглые глазки поварихи. — Этим тухлым месивом только свиней на скотобойне кормить! У меня хронический гастрит, мне по медицинским показаниям положено диетическое куриное филе или свежие овощи, и дайте мне наконец чистую вилку!

Раздатчица замерла с занесенным половником в руке, разинув рот, а гул голосов в огромной столовой оборвался в одну секунду.

Чего уставились, дикарки? Никогда не видели человека, который отказывается жрать тухлятину из общего корыта?!

За крайним столом со звоном опустилась на поднос ложка. Шпала медленно поднялась со скамьи, неспешно подошла ко мне и встала вплотную у окна раздачи. Она молча взяла мою миску с прилавка и одним движением опрокинула теплую перловую кашу вместе с рыбьей головой прямо на мой поднос и на подол моей робы.

Липкая вонючая жижа потекла по серой ткани юбки прямо на мои ботинки. Я застыла на месте, чувствуя, как от жгучего позора пылают щеки.

— Вилок тут не держат, падаль белоручка, чтобы такие психованные дуры друг другу глотки за столом не попротыкали, — громко, на весь притихший зал сказала Шпала, глядя на меня сверху вниз. По рядам тут же прокатился одобрительный гул заключенных. — Не нравится казенная сечка, будешь жрать воздух. Хлеб ее заберите на наш стол, а эта краля пусть идет на мойку котлы от жира скоблить!

Жанна тут же подскочила сбоку, с гаденьким смешком стащила с моего подноса кусок черного хлеба с кружкой компота и унесла к своему столу.

Я стояла посреди зала в залитой рыбной баландой юбке, сжимала пустой поднос дрожащими пальцами и смотрела на десятки щербатых, смеющихся рож вокруг. Ни одна тварь не отвела глаз. Я метнула взгляд к входным дверям, где у стены дежурила надзирательница. Думала, что охрана вмешается и пресечет самоуправство. Как бы не так! Вертухайша только лениво зевнула и отвернулась к окну. До меня очень быстро дошла простая истина: тюремному начальству глубоко плевать, кто кого тут жрет, лишь бы в отряде соблюдали дисциплину, поэтому всю власть над заключенными они отдали на откуп этой мордатой дневальной.

От голода в глазах темнело, желудок сводило судорогой, но ползать перед этим стадом на коленях и собирать с подола рассыпанную кашу я бы не стала даже под угрозой расстрела.

— Оглохла, белоручка?! — рявкнула из окошка толстая раздатчица, явно спеша выслужиться перед Шпалой. Повариха распахнула узкую дверь за прилавком, откуда валил пар, и ткнула в проем половником. — Поднос в корыто бросила и живо сюда на мойку, пока я конвой за нарушение режима не позвала!

Чтоб вы все подавились своей тухлой рыбой, шавки! Я вам этот ужин еще припомню, каждой по отдельности!

Выбора у меня не оставалось. С грохотом швырнув поднос в бак для посуды, я шагнула за раздачу в указанную поварихой дверь, где в тесной каморке меня уже ждали гора жирных котлов, ледяная вода и пачка соды.

Той первой ночью, лежа на верхней шконке у вонючей уборной с голодным спазмом в желудке и кровоточащими от едкой соды ладонями, я наконец включила голову. Истериками, слезами и рассказами о своих правах в этой волчьей стае можно было добиться только переломанных ребер под темным одеялом или месяца на ледяном бетоне штрафного изолятора. Хочешь выжить и выйти отсюда живой, Алина? Учись у своей ненавистной сестрицы Марины! Она ведь тоже начинала в корпорации с половой тряпки и молча глотала обиды, пока не прибрала к рукам всё!

Со следующего утра прежняя крикливая принцесса Алина умерла, уступив место тихой, исполнительной и совершенно незаметной серой мышке.

— Чего молчишь с утра пораньше, краля городская? — насмешливо бросила мне Жанна Клещ у жестяного умывальника, демонстративно намыливая руки моим клубничным гелем прямо перед моим носом. — Попробуй отбери, или страх наконец проснулся?

Я покорно опустила ресницы, ссутулила плечи и ответила самым тихим, дрожащим голоском:

— Пользуйся на здоровье, Жанна, я вчера просто с дороги растерялась, больше я ни на что не претендую.

Мойся-мойся, шавка подзаборная. Я вчера ночью со своей верхней полки прекрасно видела, за какую битую плитку под раковиной ты прячешь от Шпалы свои крысятнические запасы чая и сигарет. Через три дня сама будешь собственными зубами с кафеля кровь собирать.

И ведь собирала! Правда, чтобы устроить этой крысе веселую жизнь и не огрести самой, мне пришлось очень крепко пораскинуть мозгами.

Давайте будем реалистами: если бы я в то же утро побежала к Шпале с воплями о том, что ее шестерка прячет за трубой ворованный чай, меня бы просто прибили на месте. Кто поверит слову вчерашней истерички без гроша за душой? Жанна тут же подняла бы визг, перепрятала кулек, а мне бы ночью под одеялом переломали ребра за клевету. Нет, здесь требовалось сыграть тонко. Для начала следовало усыпить их бдительность и приучить весь барак к мысли, что новенькая Смирнова окончательно сломалась, превратилась в забитую тень и боится даже собственного вздоха.

Целых три дня я отрабатывала роль покорной прислуги с таким усердием, что по мне плакала сцена столичного театра. Каждое утро после подъема я первой хватала ведро с тряпкой, ползала на четвереньках вдоль кроватей и безропотно драила полы, стараясь лишний раз не поднимать глаз.

— Смирнова, кипятку мне живо принеси! — покрикивала Шпала со своей кровати у окна, лениво развалившись на подушках. — И кружку сполосни как следует, чтобы налета не было!

— Сейчас всё сделаю, Тамара, сию секунду, — торопливо кивала я, подхватывая со стола ее кружку двумя руками, словно хрустальную вазу. — Вам заварки покрепче насыпать или как вчера?

Надеюсь, ты этим чифирем подавишься, бегемотиха седая. Ничего, пей пока, наслаждайся сервисом.

Дневальная довольно жмурилась от моего подобострастия. Людям с синдромом вахтера вообще безумно нравится, когда вчерашние гордячки ползают перед ними на задних лапках. Жанна тоже быстро потеряла ко мне всякий интерес: пару раз еще пихнула меня локтем в столовой для порядка, увидела, что я лишь испуганно вжимаю голову в плечи, и окончательно списала меня со счетов.

Зато я со своей верхней полки у туалета видела всё. На второй вечер к нам в отряд передали богатую посылку с воли. Шпала, как водится, забрала лучшую долю себе в тумбочку: несколько пачек сигарет в красной упаковке и две плитки шоколада в фольге. А глубокой ночью, когда барак залился храпом, я снова услышала знакомый шорох у изголовья. Тощая тень Жанны метнулась от окна к умывальнику. Приоткрыв один глаз, я с огромным удовольствием наблюдала, как эта жадная идиотка вытаскивает из-за пазухи две красные пачки сигарет и плитку шоколада, отодвигает битую плитку под третьей раковиной и пихает краденое добро в свой тайник. Туда же, где уже второй день лежал мой клубничный гель.

Вот ты и попалась, крыса. Воровать у собственной хозяйки прямо из-под носа, это же надо быть такой клинической кретинкой!

Утром после переклички Шпала полезла в тумбочку за куревом и обнаружила пропажу. Что тут началось! Дневальная орала так, что стекла в рамах дребезжали, переворачивала матрасы у соседок и грозилась вывернуть наизнанку весь отряд. У меня даже ладони вспотели от предвкушения. Первым моим порывом было тут же выскочить вперед и сдать тайник под раковиной.

Однако я вовремя прикусила язык. Стоп. Не вздумай спешить, Алина! Сейчас вокруг стоят тридцать баб, а сама Жанна крутится прямо за плечом Шпалы и громче всех возмущается наглостью неведомого вора. Если я подам голос при всех, Клещ мгновенно переведет стрелки на меня. Скажет, что это я вчера кружку брала да полы у тумбочки мыла, и Шпала сгоряча раскроит мне череп раньше, чем дойдет до умывальника. Нет, этот момент совершенно не годится. Мне нужно остаться с дневальной один на один, когда ее ярость еще не остынет, а Жанны не будет рядом.

Удобный случай представился сразу после обеда. Весь отряд увели во двор разгружать машины с картошкой, сама Жанна побежала на склад выслуживаться перед прапорщицей, а в бараке остались только я с мокрой тряпкой да хмурая Шпала, у которой от злости разболелась голова. Дневальная сидела за столом, мрачно хлебала пустой кипяток и сверлила взглядом мою согнутую спину.

— Слышь, принцесска, — тяжело пробасила Тамара, когда я доползла с ведром до ее кровати. — Ты ведь вчера вечером вокруг моей тумбочки с тряпкой терлась. Если узнаю, что это ты мои сигареты с шоколадом стибрила, я тебя в этой же грязной воде утоплю.

Сердце ухнуло вниз, но снаружи я выдала лучший спектакль в своей жизни. Я выронила тряпку в ведро, мелко затряслась всем телом и подняла на дневальную полные слез глаза.

— Тамарочка, да господь с вами, как вы могли такое подумать! — запричитала я дрожащим голоском, прижимая мокрые руки к груди. — Да разве я бы посмела у вас хоть соринку тронуть! Вы же единственная в этом бараке справедливый порядок держите, меня в столовой от голода спасли, еду мою отбирать не дали! Я же вам по гроб жизни благодарна, стараюсь каждый уголок для вас вылизать!

Угу, особенно тот угол, где я тебя сама бы с радостью придушила, тварь мордатая. Давай, кушай лесть, я еще и не так петь умею.

Лицо Шпалы заметно смягчилось от такой неприкрытой лести, хотя подозрительность из взгляда не исчезла. И тогда я, шмыгнув носом для убедительности, перешла к главному удару:

— Я ведь сегодня утром даже в умывальнике за трубами мыть побоялась, чтобы ваш личный запас случайно водой не залить...

Шпала медленно поставила кружку на стол и нахмурилась.

— Какой еще мой запас за трубами? — переспросила она. — Ты чего плетешь, блаженная?

Я испуганно захлопала ресницами, изображая крайнюю степень растерянности.

— Ну как же, Тамарочка... — пролепетала я, опустив глаза в пол. — Я вчера вечером под третьей раковиной тряпкой проводила, задела битую плитку у слива, а она возьми и отвались. Смотрю, там в дыре кулек полиэтиленовый спрятан, а в нем ваш шоколад в фольге, красные пачки сигарет и чай. Я только хотела плитку на место поправить, как Жанна в умывальник заскочила, оттащила меня за шиворот и запретила туда лазить. Сказала, что это она по вашему личному приказу там ваши запасы от надзирателей прячет, чтобы на обыске не нашли! Вот я сегодня к той трубе даже близко не подходила, думала, какая Жанна молодец, как о вашем добре заботится...

Ну что, проглотила наживку? Фас!

Секунды три в помещении стояла такая тишина, что было слышно, как капает вода с моей тряпки. Широкая физиономия Шпалы сначала побелела, а потом стремительно налилась свекольной краской. Дневальная молча поднялась из-за стола, тяжелым шагом прошла в умывальник и с треском выдернула плитку из стены.

Когда она вылетела обратно в проход, сжимая в кулаке разорванный кулек со своими красными пачками, шоколадом и моим тюбиком геля, от ее вида стало жутко даже мне. И надо же такому случиться, что именно в эту секунду входная дверь барака распахнулась, и с улицы с веселым смехом ввалилась Жанна.

— Тамар, там прапорщица сказала... — бодро начала воровка и осеклась, увидев в руках дневальной свой заветный пакет.

— По моему приказу, говоришь, запасы от вертухаев за трубой прячешь, шавка позорная?! — хриплым шепотом произнесла Шпала.

Жанна мгновенно побледнела и попятилась к дверям, но куда там! Разъяренная дневальная в два прыжка настигла ее у порога, схватила пятерней за жидкие волосенки и как куклу поволокла по деревянному настилу прямо в умывальник.

— Тамарка, не бей! — истошно завизжала Клещ, цепляясь ногтями за дверной косяк. — Бес попутал, Тамарочка, я вернуть хотела!

— Сейчас ты у меня всё с процентами вернешь, крыса подколодная! — взревела Шпала и с размаху приложила свою бывшую подружку лицом прямо о чугунный край раковины.

Раздался влажный хруст, воровка захлебнулась визгом, и на зеленый кафель брызнули красные капли. Шпала швырнула ее на пол в ту самую мыльную лужу и принялась охаживать воющую тварь ногами по ребрам.

Я стояла в проходе, для приличия прижав ладони к щекам и изображая смертельный испуг для вернувшихся со двора баб, а внутри меня всё буквально пело и плясало от пьянящего восторга! Я смотрела, как окровавленная Жанна ползает по мокрой плитке, выплевывая на кафель кровь вместе с выбитым зубом, и каждая клеточка моего тела ликовала.

Ползи-ползи, глиста подзаборная! Что ж ты теперь не смеешься и чужие вещи не отбираешь? Это тебе за мое колено, за истоптанную робу и за мой клубничный гель!

Ни одна душа в отряде даже не подумала косо посмотреть в мою сторону: все решили, что блаженная новенькая по своей наивности нечаянно спалила воровку перед хозяйкой. Когда прибежавшие на крики надзиратели оттащили взбешенную Шпалу и уволокли скулящую Жанну на носилках в больничный блок с сотрясением и сломанной челюстью, я скромно зашла в пустой умывальник с тряпкой. Пока никто не видел, я подняла из угла закатившийся под трубу розовый тюбик своего геля, бережно вытерла его подолом и спрятала в карман юбки. Мое всегда возвращается ко мне!

В моем личном списке должников оставались еще две особы: толстая раздатчица из столовой, которая с таким удовольствием отправила меня драить котлы, и сама хозяйка барака Тамара Шпала.

Первой на очереди стояла повариха.

Из-за приказа Шпалы меня каждую смену после основной работы гоняли в посудомоечный цех до полуночи скоблить содой чаны из-под каши. Раздатчица, которую все на кухне звали Зинкой, отыгрывалась на мне по полной программе. Каждый вечер эта туша в засаленном колпаке с грохотом швыряла в мое корыто очередную гору противней и глумливо скалилась:

— Шевелись, белоручка! Пока дно у котла до зеркала не отскребешь, в барак не пойдешь!

Я стояла по локоть в ледяной мыльной воде, покорно кивала и виновато опускала ресницы:

— Я очень стараюсь, Зинаида, сейчас всё отмою до блеска, вы только не ругайтесь на меня.

Я ведь из своего темного угла у раковины прекрасно вижу, чем ты тут по вечерам промышляешь.

А промышляла наша крикливая повариха вещами весьма интересными. Уже на четвертый день моей кухонной каторги я заметила, куда именно исчезают нормальные продукты из котла. Перед самым закрытием столовой Зинка воровато оглядывалась на дверь, вытаскивала из холодильника упаковки куриного филе, пачки масла и банки тушенки, заворачивала всё это в клеенку и прятала на дно пустого алюминиевого бака под стойкой раздачи. А чтобы вес вечерней баланды сходился по накладным, Зинка без зазрения совести бухала в общий чан воду и те самые разваренные рыбьи головы.

Испортить ей малину мне удалось ровно через две недели. В тот вечер перед самым ужином по кухне пронесся тревожный шепот: во второй отряд вызвали врача из-за отравления, и прямо сейчас через плац к столовой идет внеплановая проверка во главе с заместителем начальника колонии.

Что тут началось! Зинка покрылась пятнами, заметалась за прилавком как крыса в бочке и кинулась к своему заветному баку под раздачей. Вынести краденое мясо через черный ход она уже не успевала: у дверей маячили конвоиры. Повариха выхватила из бака тяжелый клеенчатый сверток, сунула его мне в мокрые руки и зашипела прямо в лицо:

— Тащи живо в мойку и засунь за ржавую трубу под котлами! Да смотри у меня, пикнешь проверяющим хоть слово, я тебя завтра головой в кипяток макну!

— Сию секунду спрячу, Зинаида, никто в жизни не найдет! — испуганно зашептала я, прижимая увесистый кулек к груди.

Еще как найдут, дорогая моя! Прямо с торжественной доставкой к ногам начальства!

Едва Зинка отвернулась к окну раздачи и нацепила на лицо дежурную улыбку для встречи гостей, я шагнула в моечный проем. Вместо того чтобы прятать сверток за трубу, я быстро развязала узел клеенки, сунула края пакета обратно под крышку у ног поварихи, а сама подхватила со стола стопку мокрых мисок.

Через минуту в столовую вошел хмурый майор в сопровождении врача и дежурного офицера.

— На что жалуются осужденные, Зинаида? — строго спросил майор, подходя к раздаточному окну и заглядывая в котел с перловкой. — Опять продукты недовариваете или норму мяса в закладку не докладываете?

— Да господь с вами, товарищ майор, как можно! — сладко запела повариха, прижимая пухлые руки к груди. — Все строго по весу закладываем, до последнего грамма!

Это был мой выход. Я шагнула из дверей мойки со стопкой алюминиевых мисок в руках, сделала вид, что моя больная нога подвернулась на мокром кафеле, и с громким вскриком полетела прямо на стойку раздачи!

Миски с оглушительным звоном покатились по полу, а я в падении "случайно" ухватилась рукой за край стоявшего под прилавком бака и опрокинула его прямо под сапоги проверяющего майора!

Картина маслом: посреди грязного пола в луже воды перед ногами начальства раскатились четыре банки говяжьей тушенки, три пачки сливочного масла и два пакета охлажденного куриного филе!

В кухне повисла тишина. Лицо Зинки из красного стало фиолетовым.

— Ах ты ж падаль криворукая! — взвыла потерявшая голову повариха, замахиваясь на меня половником.

Я тут же сжалась на полу в жалкий комочек, закрыла голову руками и залилась громкими слезами:

— Товарищ майор, простите, Христа ради, у меня нога после перелома подкосилась! — заголосила я на всю столовую. — Зинаида мне строго-настрого велела этот бак у ее ног не задевать! Сказала, что там ее личная курочка с тушенкой, а я нечаянно рукой зацепила!

Кушай диетическое филе, тварь жирная! Только смотри не подавись, вилку тебе в карцере точно не дадут!

Через десять минут при обыске в личном шкафчике Зинки нашли еще пять блоков сигарет и пакет сахара. Орущую повариху прямо со смены увели, с треском сняли с хлебной должности, а меня приказом начальника режима освободили от вечерней мойки и перевели ученицей в теплый пошивочный цех.

Оставалась только Шпала.

Свалить хозяйку барака было задачей куда более сложной, поэтому здесь я не спешила и готовила почву целых полгода.

В швейном цеху я работала как проклятая: сначала до кровавых мозолей строчила грубые рукавицы, а когда освоила машинку лучше всех в бригаде, начала ушивать и сажать по фигуре форменные кители для надзирательниц. Я ни с кем не спорила, кротко улыбалась охране и продолжала безропотно подавать Шпале горячий чай в бараке, хотя эта седая тварь после потери своей подружки с кухни стала еще злее и постоянно искала повод меня пнуть.

Ее главную тайну я выследила случайно во время уборки в цеху. Когда всех швей выгнали в коридор перед обходом режима, меня оставили подметать обрезки ткани под длинным закроечным столом, за которым распоряжалась сама Шпала. Ползая с веником в полумраке под свисающим брезентом, я заметила в деревянной обшивке под столешницей отогнутую доску, а за ней жестяную банку из-под чая. Внутри банки на пачке дорогих сигарет с белым фильтром лежал маленький кнопочный телефон со шнуром зарядки!

У меня от восторга даже дыхание перехватило. За спрятанный мобильник на зоне давали до двух месяцев карцера и лишали всех должностей без права возврата!

Подходящего случая я дождалась в конце шестого месяца, когда по колонии прошел слух о пятничной проверке из областного управления. В четверг перед самым концом смены, пока Шпала курила с бригадиршей в тамбуре, я нырнула под закроечный стол с мешком для ветоши, вытащила из жестяной банки ее черный телефон и быстро нажала кнопки меню. Аппарат был включен и стоял на беззвучном режиме. Я открыла настройки будильника, выставила сигнал на максимальную громкость и завела время ровно на шесть часов пятнадцать минут утра.

Вечером в отряде я как ни в чем не бывало принесла Шпале к окну кружку свежего чая и чистое полотенце:

— Пейте на здоровье, Тамара, я вам сегодня подушку взбила и простыню поправила, чтобы спалось мягче.

— Ладно, вали, подлиза.

Спи сладко, королева барака. Последняя ночка у теплой батареи как-никак, завтра будешь бетон в изоляторе боками греть.

Перед самым отбоем, вынося мусорное ведро в коридор, я незаметно протолкнула в щель ящика для обращений к начальнику оперчасти сложенный листок бумаги, где печатными буквами вывела одну-единственную строчку про спрятанный в матрасе дневальной телефон.

Утро выдалось просто незабываемым! В шесть часов десять минут дверь нашего барака распахнулась, и вместо обычного дежурного внутрь вошел сам начальник режима с тремя прапорщиками. Прочитанная утром записка явно пришлась майору по душе. Шпала, ни о чем не подозревая, важно вышла из строя с красной повязкой на рукаве и открыла рот для утреннего рапорта.

И ровно в шесть пятнадцать из-под ее кровати на весь притихший барак грянула веселая трель телефонного будильника!

О, я никогда не забуду лицо Шпалы в эту секунду! Ее челюсть отвисла до самого пола, глаза вылезли из орбит, а майор в два шага оказался у ее койки, вспорол ножом обшивку матраса. Когда на одеяло вывалился орущий мобильник, дневальная попыталась заорать, что ее подставили, но ей тут же заломили руки за спину и под конвоем поволокли на два месяца в ледяной карцер.

Я стояла во втором ряду строя, скромно потупив глазки в пол, и с трудом удерживала рвущуюся наружу улыбку. Вот теперь расчет был полным! В тот же день начальник отряда назначил новую дневальную из тихих пожилых женщин, а меня, как лучшую портниху цеха с больной ногой, официально переселили с верхней полки у туалета на освободившуюся нижнюю кровать Шпалы прямо у теплой батареи.

Чтобы окончательно закрепиться на теплом месте, я за пару лет освоила сложный крой и начала перешивать форму и гражданские платья для всей женской охраны колонии.

— Какая же ты рукодельница, Смирнова, золотые у тебя руки! — довольно ворковала та самая прапорщица на приемке, крутясь перед зеркалом в идеально посаженном по ее необъятной талии мундире. — Напишу сегодня рапорт начальнику отряда на очередное поощрение к твоему условно-досрочному!

— Спасибо вам огромное, Галина Петровна, я так рада стараться, — кротко улыбалась я, ползая перед ней на коленях с портновскими булавками в губах.

Радуйся, жаба толстозадая. Знала бы ты, как мне хочется воткнуть эти булавки тебе прямо в горло за тот первый день на бетонном полу.

Никто из этих самодовольных вертухаев и психологов из комиссии даже не догадывался, какая черная, ледяная ненависть кипела во мне все эти бесконечные восемь лет. За весь срок ко мне ни разу не приехали ни мать с отцом, ни мой бывший жених Артём. От них не пришло ни одной жалкой открытки, ни пачки дешевого чая, ни рубля на лицевой счет! Моя семья просто стерла меня ластиком, бросила гнить заживо за колючей проволокой, пока они наслаждались свободой! Только одна мысль заставляла меня каждое утро подниматься по ревуну, шить чужие тряпки и вежливо кланяться охране: выйти на волю и поквитаться со всеми, кто сломал мне жизнь. И когда за год до конца срока суд наконец удовлетворил мое ходатайство об условно-досрочном освобождении за примерное поведение, я стояла перед комиссией со слезами благодарности на глазах, а внутри торжествующе смеялась.

~ * ~ * ~

Железная калитка проходной захлопнулась за спиной в промозглое октябрьское утро. Свобода встретила меня растрескавшимся асфальтом, колючей моросью в лицо и моими собственными вещами со склада, которые за восемь лет в холщовом мешке насквозь пропитались нафталином и сырой плесенью. Когда-то модные джинсы и кашемировый кардиган теперь жалко болтались на моих исхудавших плечах, а старый перелом в левом бедре заныл от холодного ветра. В кармане лежали справка об освобождении, направление в районную инспекцию и жалкие гроши казенных подъемных, которых едва хватило на билет в холодной пригородной электричке.

Через четыре часа Москва оглушила меня ревом машин, стеклянными небоскребами и толпами нарядных людей, которые брезгливо шарахались в метро от моей пахнущей нафталином одежды и старой кожаной сумки. Плевать я хотела на их косые взгляды. Ноги сами несли меня по знакомым с детства переулкам к нашему кирпичному дому, где на четвертом этаже в просторной трехкомнатной квартире спокойно жила моя родная мамочка. Уж сегодня эта предательница ответит мне и за свой лживый спектакль в суде, и за восемь лет гробового молчания!

Вошла в чистый подъезд, поднялась на лифте на четвертый этаж и вдавила кнопку звонка нашей квартиры. Замок щелкнул почти сразу, но вместо матери на пороге выросла незнакомая полная тетка в махровом халате и с половником в руке. Из нашей прихожей завоняло жареным луком, а на месте маминого трюмо стоял чужой детский велосипед!

— Вам кого? — подозрительно сощурилась толстуха, загораживая проход мощным корпусом и оглядывая мой помятый кардиган. — Старые вещи мы не покупаем и милостыню не подаем, идите отсюда.

Сама ты побирушка, корова в халате!

— Какую еще милостыню, ты кто вообще такая?! — я шагнула вперед и уперлась ладонью в дверной косяк. — Это квартира семьи Смирновых, я здесь прописана! Немедленно позови Маргариту Ивановну, пока я полицию не вызвала!

— Полицию сейчас вызову я, если руки от моей двери не уберешь! — взвизгнула хозяйка и сунула мне под нос связку ключей. — Мы эту трешку пять лет назад у банка с официальных торгов выкупили! Бывших хозяев судебные приставы за долги со скандалом выселили, так что катись отсюда подобру-поздорову!

Дверь с грохотом захлопнулась перед самым моим носом и дважды лязгнула стальным засовом. Я осталась стоять на площадке с открытым ртом. Как это выкупили с торгов у банка?! Каким образом моя расчетливая мать умудрилась потерять огромную трешку в престижном районе Москвы?! Неужели святоша Марина со своим злопамятным миллиардером не удовольствовалась моим сроком и отобрала у родителей даже единственное жилье по каким-нибудь судебным искам?!

Пальцы сами сжались в кулаки, я резко повернулась к лестнице и услышала снизу тяжелое шарканье подошв по бетону. На площадку медленно поднялась сгорбленная старуха в застиранном синем халате уборщицы с оцинкованным ведром и мокрой шваброй в руках. Из-под грязного платка торчали редкие седые пряди, лицо изрезали глубокие морщины. Уборщица поставила ведро у мусоропровода, с трудом разогнула спину и подняла на меня мутные, слезящиеся глаза. Я отшатнулась к перилам. Передо мной с вонючей половой тряпкой в красных руках стояла моя собственная мать.

— Алина? — прошептала она, роняя серую мешковину на кафель и хватаясь мокрыми пальцами за ворот халата. — Господи, Алиночка, доченька… Тебя выпустили? А ведь еще целый год оставался…

— Выпустили, мамаша, можешь не изображать бурную радость! — отрезала я, брезгливо уклоняясь от ее протянутых рук и кивая на запертую дверь нашей бывшей квартиры. — Это что за цирк здесь происходит?! Почему в нашем доме живут чужие люди, а ты моешь подъезды в этой рванине?! Где папа и где Артём?!

— Тише ты, дочка, Христа ради, не кричи на весь подъезд! — испуганно запричитала мать, оглядываясь на соседские двери и торопливо хватая свое ведро. — Меня старшая по дому из чистой милости полы мыть взяла, услышат жильцы скандал и в тот же час на улицу вышвырнут! Пойдем ко мне вниз, я тут в бывшей дворницкой под лестницей живу, там всё и расскажу.

С трудом подавив приступ тошноты, я спустилась за ней на первый этаж к узкой железной двери под лестничным пролетом. В крошечной бетонной каморке без окон разило сырой землей, дешевым корвалолом и кислой капустой. Продавленный топчан у облупленной стены, колченогий стол с одноконфорочной плиткой да пара картонных коробок вместо шкафа. Какая злая ирония судьбы: восемь лет назад точно в такую же убогую дыру мы с матерью и Артёмом выгнали Марину, чтобы занять бабушкину квартиру!

Мать суетливо щелкнула выключателем тусклой лампочки под потолком, опустилась на край топчана и принялась вытирать углом платка мокрые щеки.

— Никого у нас больше не осталось, Алиночка, совсем никого, — всхлипнула она, глядя на свои стоптанные тапки. — После твоего приговора у Артёма дела совсем под откос пошли, все заказчики отвернулись, фирму за долги забрали, а кредиторы из подпольного клуба грозились его в лесу прикопать. Мы тогда с отцом и Артёмом даже в глухую горную деревню к Марине ездили, когда она от своего Игоря сбегала, на коленях умоляли ее помочь нам деньгами или квартиру бабушкину продать, да только она нас со двора прогнала. А Тёмочка ведь мне как родной сын стал, ночами у меня на кухне плакал, клялся, что через столичных прокуроров добьется пересмотра дела и вытащит тебя из колонии, если я помогу ему от бандитов откупиться. Вот я и заложила нашу трешку в частном банке под проценты ради вашего спасения. А этот ирод неблагодарный получил наличные в кассе, вынес из дома все золотые украшения вместе с норковой шубой и бесследно сбежал! Папа твой такого удара не пережил, в тот же вечер слег с обширным инсультом, а через месяц я его на Кузьминском кладбище похоронила.

Я смотрела на нее, и у меня темнело в глазах от бешенства.

— Ты отдала нашу трехкомнатную квартиру и мою норковую шубу этому трусливому ничтожеству?! — заорала я на всю каморку. — Ты восемь лет ни разу ко мне на свидание не приехала, ни одного письма не написала и ни пачки чая на зону не прислала, зато содержала здесь этого смазливого альфонса и пустила семью по миру?! Да ты еще тупее, чем я думала!

— Я же от стыда к тебе ехать боялась, доченька! — зарыдала мать, вжимая седую голову в плечи и закрывая лицо руками. — С чем бы я к тебе на свидание явилась, когда с нас за судебные издержки половину пенсии приставы списывают?! Это всё Марина виновата, будь она трижды проклята! Живет со своим миллиардером в загородном дворце на Рублевке, дочку ему родила, даже на похороны к родному отцу не приехала, а нас как паршивых собак на помойку выкинула!

— Заткнись! — рявкнула я, отворачиваясь от ее опухшего, мокрого лица к облупленной стене. — Слушать твои жалкие сопли тошно! Бросай мне матрас на пол и гаси свет, завтра утром я сама со всем разберусь.

Мать всхлипнула еще пару раз, вытащила из угла старый ватный тюфяк с колючим пледом и щелкнула выключателем. Я толкнула ногой стоявшую у стены картонную коробку со старым барахлом, которое приставы выбросили из нашей квартиры при выселении. Сверху среди пожелтевших папок с документами и старых учебников по дизайну блеснула тяжелая кованая сталь. Мои профессиональные закройные ножницы, которые я покупала еще в студенчестве для работы с плотным текстилем! Надо же, мародер Артём побрезговал железом и оставил инструмент в куче хлама. Я бесшумно подняла холодные стальные кольца, проверила пальцем острое как бритва лезвие и спрятала ножницы во внутренний карман своей дорожной сумки.

Устроившись на жестком тюфяке и подложив сумку под голову, я уставилась в темноту подвала. Под трубами скреблись мыши, на топчане тяжело вздыхала мать, а от бетонного пола тянуло могильным холодом. Восемь лет я шила чужие тряпки в колонии и терпела унижения, чтобы вернуться на пепелище! Отец лежит в сырой земле, подлый вор Артём гуляет где-то на наши деньги, мать моет подъезды за кусок хлеба, а я ночую на полу в крысиной норе! И всё это из-за одной-единственной твари, моей сестрицы Марины! Если бы эта тихоня не включила тогда диктофон на балконе и не натравила на нас своего всемогущего Коршунова, наша семья жила бы сейчас в полном достатке. Ничего, дорогая сестренка, теперь мне терять нечего. Завтра я найду способ выяснить, где находится твой рублевский дворец, и тогда никакая охрана тебя не спасет.

~ * ~ * ~

С этой сладкой мыслью о скорой расправе я закрыла глаза и провалилась в сон, но подвальная вонь прелой капусты и корвалола вдруг исчезла. Вместо нее в воздухе отчетливо запахло сушеной мятой, горячим утюгом и свежей домашней сдобой с корицей. Сырые бетонные стены растворились в мягком янтарном свете старого торшера с бахромой. Я сидела на своем ватном тюфяке, а прямо передо мной на венском стуле в чистом сером платье и белом накрахмаленном переднике сидела покойная бабушка. Узловатые руки спокойно лежали на коленях, а выцветшие глаза смотрели на меня с такой тихой, бездонной печалью, что меня даже во сне перекосило от злости.

— Зачем ты мне снишься?! — крикнула я, сжимая кулаки. — Явилась с того света полюбоваться, как твоя нелюбимая младшая внучка на грязном полу в дворницкой валяется?! Это всё из-за тебя началось! Ты всегда меня ненавидела, всю жизнь только вокруг своей ненаглядной Мариночки крутилась и двухкомнатную квартиру ей одной завещала, чтобы мне жизнь сломать!

— Глупая ты девочка, Алина, — негромко ответила бабушка самым теплым голосом из моего детства, и в нем не прозвучало ни капли обиды. — Никогда я тебя не ненавидела и вас обеих одинаково жалела. Марину мне приходилось защищать от вашей матери, а за твою темную душу я до последнего своего вздоха молилась. Когда тебя восемь лет назад в ту железную клетку посадили, я ведь специально приходить к тебе не стала. Надеялась, что долгие годы в неволе станут для тебя горьким уроком и выжгут из твоего сердца слепую зависть. Ждала, когда ты оглянешься назад и поймешь, что собственными руками разрушила свою судьбу.

— Я ничего не разрушала! — я вскочила с матраса и с вызовом шагнула к ее стулу. — Меня все предали и обокрали, а твоя святая егоза отняла у меня молодость, дом и отца! И я заставлю ее за всё заплатить, слышишь меня?!

— Значит, тюрьма тебя ничему так и не научила, — тяжело вздохнула бабушка, поднимаясь со стула и расправляя складки белого передника. Огонек торшера тревожно мигнул, тени по углам сгустились. — Ты вышла на волю еще более жестокой и слепой, чем была восемь лет назад, и теперь стоишь в одном шаге от своей окончательной гибели. Раз земное наказание не пошло впрок, придется мне самой открыть тебе глаза на правду, прежде чем ты пустишь в ход железо из сумки. Дай мне руку и смотри.

Прикасаться к покойнице мне совершенно не хотелось, я попыталась отшатнуться, но бабушка легко коснулась прохладными пальцами моего запястья. Подвальная каморка мгновенно растаяла в сером тумане, а под моими ногами оказался теплый лакированный паркет нашей старой родительской кухни. На круглом столе стояло синее блюдо с румяными плюшками, а на табуретке сидела десятилетняя девочка в нарядном розовом платьице и беззаботно болтала ногами. Это была я двадцать пять лет назад! Маленькая Алина откусила верхушку булки, посмотрела в темное заснеженное окно и злорадно хихикнула. Я подошла к стеклу и глянула вниз с четвертого этажа. Под желтым светом фонаря у гаражей бродила по глубоким сугробам двенадцатилетняя Марина в старом пальтишке без варежек, разгребала красными окоченевшими пальцами мерзлый снег и плача звала своего белого котенка Снежка, которого я час назад сама швырнула в ледяную яму.

— Подумаешь, какое великое преступление века! — фыркнула я, скрестив руки на груди и поворачиваясь к бабушке. — Эта плакса сама виновата. Мне надоело смотреть, как она весь вечер с ним носится, вот я и выкинула его обратно на мороз!

— Ты выкинула живую душу умирать на стуже только ради того, чтобы увидеть слезы старшей сестры, а мать в соседней комнате тебя за это по голове гладила, — тихо сказала бабушка и махнула рукой в сторону коридора. — А теперь посмотри на главную тайну своей матери, которой прикрывали всю твою жестокость с самых пеленок.

Кухня исчезла, и вокруг нас закружилась ночная снежная метель на пустой загородной трассе. По скользкому асфальту на огромной скорости неслась знакомая вишневая машина нашей матери, которую я видела на старых фотографиях. За рулем сидела молодая Маргарита с огромным животом на последнем месяце беременности, ее лицо было искажено истерикой и ревностью, она одной рукой рулила, а другой набирала номер на старом кнопочном телефоне. На крутом повороте колеса попали на черную наледь, машину страшно занесло поперек дороги и со всего маху ударило водительской дверью и капотом о стальной дорожный отбойник! Молодую мать бросило животом прямо на рулевое колесо. Картина мигнула, и вот мы уже стоим в белом кабинете провинциального роддома, где бледная Маргарита после экстренных родов сует толстый конверт с деньгами пожилому врачу.

— Мой муж в Москве считает, что я гостила у тетки, он ни в коем случае не должен узнать про ночную аварию на трассе и удар животом о руль! — лихорадочно шептала молодая мать, хватая врача за халат. — Напишите в выписке, что у меня начались внезапные роды и второй плод из двойни задохнулся в утробе сам, потому что девочка пережала ему пуповину! Николай всю жизнь мечтал о сыне, если он узнает, что я сама угробила мальчика, он меня бросит! Пусть лучше считает виноватой эту выжившую девчонку!

Я стояла посреди больничного кабинета, словно меня ударили тяжелым обухом по темени. Как это сама угробила в разбитой машине?! Ведь мама всю мою жизнь, как я родилась, клялась нам с папой, что Марина еще в утробе задушила нашего братика и лишила отца наследника! Мать с самого детства травила меня этой историей, внушала мне, что Марина проклятая убийца, которая не заслуживает ни любви, ни красивых игрушек, ни бабушкиного наследства, ни хорошего мужа! Которая все у всех отнимает. У брата жизнь, у меня Артема и квартиру. Она лепила из меня цепную собаку, чтобы оправдывать свою ненависть к старшей дочери, которая напоминала ей о собственном грехе на ночной трассе!

— Мать калечила тебя ложью, Алина, но руки в кровь ты пачкала по собственной воле, — прозвучал над моим ухом голос бабушки, и роддом сменился светлой одиночной палатой платной клиники восемь лет назад.

На высокой кровати с загипсованным после прыжка с крыши отеля бедром лежала я в голубой шелковой сорочке и спокойно подкрашивала губы перед зеркальцем. Едва за дверью послышались тихие шаги, моя прошлая копия тут же сунула косметику под подушку и притворилась спящей. В палату робко вошла промокшая под осенним ливнем Марина в дешевой куртке. Под глазами сестры залегли черные круги, но в озябших руках она бережно несла теплый сверток из фольги и бутылку молока.

— Алин, я принесла твою любимую домашнюю булочку с корицей, — тихо и ласково сказала Марина, ставя сверток на тумбочку у моего изголовья. — Пожалуйста, давай просто поговорим, я так за тебя боялась вчера…

В ответ лежащая на кровати Алина посмотрела на сестру с ледяной ненавистью, дождалась, когда в коридоре покажутся шаги матери и Артёма, и с торжествующей ухмылкой одним рывком выдернула иглу капельницы из собственного локтя! А потом с силой расцарапала себе шею ногтями до крови и заорала на все отделение, что Марина ворвалась в палату и пыталась ее задушить! Вбежавший Артём с размаху отшвырнул ошеломленную Марину к стене, мать налетела на нее с проклятиями, а теплый сверток с домашними булочками упал на пол под каблук мужского ботинка.

— Хватит! — закричала я во сне, зажимая уши ладонями и отступая от бабушки. — Зачем ты мне всё это тычешь в лицо?! Да, я вырвала тогда капельницу, потому что хотела навсегда отвадить Артёма от этой правильной зануды! Я боролась за свою любовь и свое счастье как умела!

— Думаешь, показанное мной — просто дурной сон? — тихо ответила бабушка, растворяясь в утреннем сумраке. — Проснись и загляни на дно картонной коробки, где ты взяла ножницы. Там лежат копии бумаг из роддома и протокол аварии, которые следователи отдали твоей матери. Проверь сама, на какой лжи выросла твоя ненависть.

~ * ~ * ~

Я резко открыла глаза на ватном тюфяке в дворницкой. В каморке было пусто, а из-за железной двери с лестничной клетки доносились шарканье метлы и звяканье ведра.

В ушах всё ещё звучал наказ бабушки. Я рывком села на полу, отбросила плед и подползла к двум коробкам у стены. В первой лежали старые кастрюли вперемешку с зимним тряпьем, а во второй сверху стопкой громоздились мои студенческие папки и учебники по дизайну, откуда я вчера забрала ножницы. Я вывалила тяжелые книги на бетон, поддела ногтями плотный лист картона, закрывавший дно, и обнаружила под ним спрятанный конверт с документами для оформления инвалидности. Открыла его и вытянула пожелтевший лист со штампом областного архива двадцатисемилетней давности.

Строчки медицинского заключения ударили по глазам. Дорожная авария на трассе. Тупая травма живота о рулевое колесо. Внутриутробная гибель первого плода двойни вследствие удара за сутки до родов. Мать берегла главное доказательство своего вранья, потому что без этой справки о старой травме таза ей не дали бы прибавку к пенсии по инвалидности!

В коридоре звякнула ручка. Я сунула архивный лист за спину, свалила учебники обратно в ящик и поднялась на ноги.

Дверь отворилась, мать занесла ведро со шваброй в угол, вытерла руки о подол халата и при виде меня радостно засуетилась у стола.

— Проснулась, девочка моя золотая! — ласково заворковала она, наливая заварку в кружки и пододвигая мне табуретку. — Ох, как же у тебя косточки наверное застыли на бетоне, сердце мое кровью обливается. Садись к столу, попей горяченького. Ты на меня за вчерашнее зло не держи, я ведь ночами тут плачу и об одном думаю: как нам справедливость вернуть.

Она присела рядом, погладила меня по руке, и голос ее стал вкрадчивым:

— Разве это по-божески, что ты, с твоей красотой и талантом, восемь лет за решеткой мучилась, а эта серая мышь Марина на твоих костях в рай въехала? Она ведь с рождения всё у тебя крадет, Алиночка. Сначала жизнь у братика твоего в утробе отняла, потом бабушкину квартиру заграбастала, теперь в хоромах на Рублевке как королева живет. Я тут заявление в суд на алименты готовлю, хочу с нее содержание стребовать, да разве мне, старухе, с ее юристами тягаться? А вот ты у меня хваткая.

Мать достала из кармана халата сложенный вчетверо листок в клеточку и придвинула его ко мне по клеенке:

— Я через судебный запрос адрес ее загородного дома раздобыла. Съезди к ней, поговори хорошенько по старой памяти.

Я смотрела на листок с адресом на столе. Значит, вот зачем я была ей нужна! Она снова, как в детстве, натравливала меня на старшую сестру, рассчитывая моими руками вытрясти из Марины деньги!

Я молча вытащила из-за спины архивную выписку из роддома и бросила поверх листка с адресом.

— Марина никого в утробе не душила, мама, — тихо сказала я, глядя прямо в ее глаза. — Здесь написано, что ты сама разбила машину на трассе и убила ребенка ударом об руль за сутки до родов. Ты двадцать семь лет врала мне.

Мать уставилась на штамп роддома, побелела и схватилась за край стола.

— Ты зачем в мои коробки лазила?! — прошипела она, пытаясь выхватить лист, но я прижала его ладонью к столешнице. — Кто тебе позволил рыться в моих вещах?!

— Значит, всё-таки правда, — у меня перехватило дыхание. — Ты сама угробила мальчика в аварии, подкупила врача и свалила свой грех на новорожденную Марину, чтобы папа тебя не выгнал! Ты с трех лет шептала мне на ухо, что Марина проклятая убийца! Когда я в десять лет выбросила ее котенка в сугроб, ты похвалила меня и сказала, что у этой воровки нужно отнимать всё, иначе она сожрет меня первой!

Увидев, что отпираться бесполезно, мать выпрямила сгорбленную спину. В ее мутных глазах блеснула холодная злость.

— Правильно говорила и сейчас каждое слово повторю! — мать стукнула сухой ладонью по столу. — Твой отец бредил наследником, он мне ту ночную поездку век бы не простил! А Марина выжила там, где погиб мой сын! Она с первого дня была чужой породой, вся в свекровь покойную! А потом родилась ты, моя кровиночка, моя принцесса. Кто тебя всю жизнь оберегал? Кто заставлял Марину за тебя уроки делать, проекты в институте чертить и деньги тебе отдавать? Я! Я учила тебя брать от жизни лучшее и идти по головам, потому что в этом мире слабых жрут! Квартиру бабушкину с Артёмом я для кого отвоевывала, для себя, что ли?! Для тебя старалась!

Она вдруг вцепилась руками в мой локоть и заглянула мне в лицо:

— Алиночка, родная моя, не смей меня судить! Мы с тобой одной крови! Кому ты нужна на этом свете с тюремным клеймом и хромой ногой, кроме родной матери?! Артём тебя предал, Марина тебя ненавидит, люди от тебя шарахаются! Только я тебя любую приму и оправдаю! Спрячь эту бумажку обратно, без нее мне врачи инвалидность не оформят, и поезжай к Марине, стребуй с нее наш долг!

Я выдернула локоть из ее пальцев, забрала со стола листок с рублевским адресом Марины и сунула его в карман джинсов.

— Убери от меня руки, — произнесла я, поднимая с пола сумку с ножницами. — Мне пора в инспекцию, в твой подвал я больше не вернусь.

— Алиночка, постой, куда же ты пойдешь без гроша?! — кинулась было за мной мать, но я уже выскочила в коридор и с грохотом захлопнула дверь.

В районном отделении инспекции инспектор капитан Морозов долго листал мое дело, сверил данные в мониторе и посмотрел на меня тяжелым взглядом.

— Интересная картина получается, Смирнова, — сказал капитан, откидываясь на спинку стула. — В документах об освобождении указан адрес твоей прописки в квартире родителей. Только по базе эта квартира пять лет как продана с торгов за долги, а новые собственники выписали вашу семью через суд. Где ты ночевала сегодня?

— У матери на первом этаже нашего дома, товарищ капитан, — ответила я. — Она там работает уборщицей, старшая по подъезду выделила ей каморку под лестницей.

— Подвальная щитовая без окон жилым помещением не является, — отрезал Морозов и положил передо мной бланк предписания. — На учет в электрощитовой я тебя не поставлю. По условиям освобождения ты обязана проживать по официальному адресу, находиться там после десяти вечера и работать. Даю тебе три дня на решение вопроса с жильем и две недели на трудоустройство. Принесешь мне договор найма комнаты или справку из общежития, тогда поговорим. Явишься к пятнице без адреса, подам рапорт в суд об отмене УДО и поедешь этапом обратно в колонию досиживать девятый год. Вопросы есть?

— Никаких вопросов, товарищ капитан, к пятнице договор будет у вас на столе, — ответила я и расписалась в бланке.

Вот только на улице за порогом инспекции уверенности у меня поубавилось. Начинался холодный дождь, травмированное бедро ныло от сырости, а в кармане джинсов лежало триста рублей мелочью. С такими грошами мне не светила даже койка в ночлежке.

И тут я вспомнила! Однокомнатная квартира Артёма! Наше тайное гнездышко. Мать вчера рыдала, что Артём забрал деньги от нашей трешки и семейное золото. Значит, у бывшего жениха водились деньги. Пусть только попробует выставить меня за порог или зажать мою долю после всего того, что было!

Через час езды на метро и тряски в автобусе я свернула в запущенный двор с гаражами и пятиэтажками. Поднялась по ступенькам на этаж, остановилась перед обитой дерматином дверью и вдавила кнопку звонка. Замок щелкнул через минуту. На пороге показалась крашеная блондинка в леопардовом халате, поверх которого висела куртка. От девицы за версту несло дешевыми духами и табаком.

— Чего надо? — спросила она, оглядывая мой помятый кардиган.

Я молча отодвинула нахалку плечом и шагнула через узкую прихожую на прокуренную кухню. За клеенчатым столом среди пивных бутылок сидел обрюзгший мужчина в растянутой майке. Редкие волосы на макушке слиплись, а под мутными глазами набрякли мешки. Я уставилась на этого пьяницу и остановилась посреди кухни. Вот это расплывшееся существо с пивным брюхом и есть мой неотразимый Артём, ради которого я сиганула с крыши отеля и пошла под суд?! Да если бы мне сейчас до зарезу не требовалась крыша над головой с регистрацией для инспектора, я бы к этому деграданту на пушечный выстрел не подошла! Оставалось только выставить вон его крашеную шавку.

— Тёма, это еще что за оборванка к нам вломилась? — крикнула с порога блондинка, заходя следом за мной. — Ты чего сидишь как истукан, гони ее в шею!

Артём при виде меня побледнел, уронил вилку в тарелку и неуклюже поднялся из-за стола, растягивая губы в кривой улыбке.

— Алиночка, ты уже вышла?! — пробормотал он, вытирая ладони о майку. — Господи, какая встреча! А мне твоя мать говорила, что тебе еще целый год сидеть! Зойка, уйди в комнату и прикрой дверь, нам надо поговорить!

— Щас, бегу и падаю! Это моя кухня! — огрызнулась Зойка, скрестив руки на груди.

— Пусть стоит и слушает, — сказала я, глядя на бывшего подельника. — Ты выманил у моей матери деньги от залога трехкомнатной квартиры, забрал наше золото и свел моего отца в могилу. Поэтому расклад такой, Тёма: твоя девка прямо сейчас снимает мамины серьги, собирает свои пожитки и освобождает помещение. Жить здесь теперь буду я, а ты напишешь мне согласие собственника на проживание для инспектора.

Артём сглотнул, покосился на побагровевшую Зойку и заюлил:

— Алиночка, клянусь тебе, никаких денег давно нет! Я тогда хотел спасти ваше имущество, вложил наличные в строительный подряд для оплаты твоих адвокатов, а меня партнеры кинули! А в эту квартиру я тебя пустить никак не могу, мы тут с Зоей живем!

Боже, какой трусливый слизняк!

— Сказки про партнеров будешь собутыльникам рассказывать, — отрезала я. — Раз мои миллионы ты пропил, будешь рассчитываться квадратными метрами. Инспектор дал мне три дня, чтобы предоставить адрес жилья и договор. Пусть твоя шалава выметается в подъезд, иначе я сама выставлю ее за дверь вместе с чемоданами!

При этих словах Зойка взвизгнула, а лицо Артёма пошло красными пятнами. Он сжал кулаки, шагнул ко мне вплотную и схватил меня пятерней за воротник кардигана.

— Слишком борзая стала на казенных харчах?! — заорал Артём, брызгая слюной. — Хрен тебе, а не моя квартира! Да кому ты сдалась, зэчка позорная, чтобы я тебя к себе пускал и прописывал?! Молись, чтобы я сейчас наряд не вызвал и не заявил о твоем вторжении, живо обратно на зону улетишь! Проваливай отсюда!

Он толкнул меня в коридор к входной двери, пытаясь вышвырнуть на лестницу. Забыл, кретин, где я провела последние восемь лет! Моя рука скользнула в расстегнутую сумку на плече, пальцы сомкнулись на кольцах закройных ножниц, и я со всего маху ударила тяжелым металлом по его запястью!

Артём взвыл и прижал ушибленную кисть к животу, а я выставила острые лезвия прямо перед его небритым кадыком.

— Только пикни про полицию, Тёма, и я проткну твое поганое горло раньше, чем ты дотянешься до телефона, — тихо сказала я, глядя в его побелевшее лицо. — А ты, крашеная, живо сняла с ушей чужие серьги и положила на тумбочку!

Артём вжался спиной в обои, подняв трясущиеся руки вверх. Зойка торопливо расстегнула замки сережек, бросила их на обувную полку.

Я посмотрела на притихшую парочку и трезво оценила обстановку. Мда... стоит мне уснуть и эти двое воткнут мне нож в спину. Придется забрать хотя бы то, что можно сдать в ломбард, и искать комнату на стороне.

Не сводя взгляда с Артёма, я забрала с тумбочки мамины серьги, вытащила из лежавшего рядом потертого бумажника две мятые тысячные купюры и сдернула с вешалки свою старую шубу.

Выйдя на лестничную клетку, я быстро спустилась во двор под моросящий дождь. До метро пришлось добираться пешком. У входа на станцию я заметила желтую вывеску «Ломбард. Скупка золота» над ступеньками в подвал.

В тесном помещении пахло сырой штукатуркой и растворимым кофе. За мутным бронестеклом сидел лысый приемщик в жилетке и листал ленту в телефоне. Я подошла к окошку и выложила в узкий металлический лоток мамины серьги.

— Золото на продажу, — сказала я. — Без выкупа, сразу за наличные.

Оценщик отложил телефон, вставил в глазницу черную лупу и подцепил серьги пинцетом. Проверив клейма, он сделал надпил, капнул реактивом из пузырька и бросил изделия на электронные весы.

— Семь тысяч за пару, — сказал он, отодвигая весы. — Камни тут синтетика советская, ценности не имеют, а припой на замках я из общего веса вычитаю.

Я уперлась ладонями в прилавок. Этот барыга держал меня дурочку, которая не знает расценок на металл!

— Какой еще припой, вы кого лечите?! — возмутилась я, кивая на табло курса над окошком. — Здесь семь граммов золота пятьсот восемьдесят третьей пробы! Даже за вычетом корундов тут чистого веса больше пяти граммов, а скупка у вас по тысяче восемьсот за грамм идет!

— Корунды выколупывать мне время тратить надо, да и металл старый, с примесями, — поморщился приемщик. — Восемь тысяч дам, если паспорт при себе. Не нравится, идите в другое место.

— Камни из лапок выжимаются круглогубцами за десять секунд, а советское золото со звездой в пробе чище любого современного ширпотреба, — отрезала я и протянула руку к лотку. — Двадцать две тысячи на руки, или возвращайте серьги, я через дорогу в ювелирную мастерскую зайду.

Лысый прищурился, еще раз глянул на массивные дужки сережек и пожевал губами.

— Ладно, двадцать одна тысяча потолок, — буркнул он, придвигая к себе бланк квитанции. — Давай паспорт в лоток, счетовод.

Я достала из сумки паспорт, припрятала в ладони вложенную внутрь справку об освобождении и протолкнула документ под стекло. Через пять минут в моем кармане рядом с двумя тысячами Артёма лежала пухлая пачка купюр на двадцать одну тысячу рублей.

Я свернула за угол ломбарда в крытые ряды вещевого рынка. Между контейнерами с пуховиками я нашла павильон с вывеской «Ремонт кожи и перешив меха», где за прилавком скучала полная тетка с сантиметровой лентой на шее. Оценив наметанным глазом потертые манжеты и прокуренный подол моей норки, хозяйка павильона сначала скривилась, но я развернула перед ней целую спинку из двенадцати пластин меха. Сторговались мы за три минуты: я оставила ей старую шубу, а взамен забрала с вешалки новую теплую куртку на синтепоне и три тысячи рублей доплаты. Переодевшись прямо там, я с наслаждением швырнула провонявший нафталином кардиган в уличный бак для мусора, а в ларьке связи у метро купила дешевую сим-карту и подзарядила у стойки свой старый смартфон.

С новой сим-картой дело пошло быстрее. Я зашла в привокзальную чебуречную, взяла стакан горячего чая и принялась листать объявления о сдаче комнат. Частники требовали залог за два месяца вперед и наотрез отказывались подписывать договор для инспекции. Через полчаса поисков внизу страницы мелькнул баннер коммерческого общежития на окраине промзоны: заселение в день обращения, отчетные документы. Доехав на метро до конечной станции, я еще двадцать минут брела вдоль бетонного забора автобазы под колючим дождем. Впереди из сумерек вынырнула пятиэтажная коробка из серого кирпича с решетками на окнах первого этажа. Вывеска над железным крыльцом гордо гласила: «Общежитие Уют».

Уютом внутри пахло специфически: из коридора тянуло пережаренным луком, дешевым табаком и хлоркой. Холл перегораживала металлическая вертушка, а в застекленной будке вахты сидела грузная женщина с фиолетовыми волосами и в пуховой безрукавке. Перед ней на столе орал маленький телевизор, рядом на блюдце громоздилась горка семечковой шелухи.

— Мне нужна отдельная комната на месяц, — сказала я, наклонившись к круглому окошку в стекле. — И официальный договор найма с печатью вашей конторы.

Вахтерша нажала кнопку пульта, убавив звук телевизора, и смерила меня взглядом с головы до ног.

— Койка в четырехместной комнате стоит восемь тысяч, — ответила она, сплюнув шелуху в кулак. — Отдельных хором не держим. Есть только бывшая гладильная на четвертом этаже, узкая, без балкона. Двенадцать тысяч наличкой, ключ сразу даю.

Делить комнату еще с тремя соседками после восьми лет в общем бараке на тридцать человек я бы не согласилась ни за какие коврижки. Хватит с меня чужого храпа и воровства по тумбочкам.

— Гладильная подойдет, — сказала я и положила паспорт на деревянную полочку перед окошком. — Оформляйте договор с сегодняшнего числа.

Комендантша раскрыла мой паспорт на странице с пропиской, увидела штамп о выписке по решению суда и перевернула корочку. Из обложки выскользнул сложенный вдвое бланк справки об освобождении. Женщина развернула казенную бумагу, пробежала глазами строчки и хмыкнула:

— Так ты, красавица, с зоны откинулась и бумажку для ментов ищешь? С этого бы разговор и начинала. С судимыми у нас тариф особый: пятнадцать тысяч в месяц за комнату и договор с печатью.

Я оперлась ладонью о полку, глядя прямо в ее подведенные голубым карандашом глаза. Куда ни плюнь в этом городе, каждая мелкая сошка норовит содрать с тебя три шкуры за твое прошлое!

— За воздух накидываете, уважаемая? — спросила я. — Две секунды назад комната стоила двенадцать тысяч, а за один оттиск резинового штампа вы три тысячи сверху просите?

— За риск я прошу, девка, — отрезала комендантша и отодвинула мой паспорт к краю окна. — Мне потом инспектор твой с проверками каждую неделю пороги обивать станет. Не устраивает цена, ступай на вокзал, там бесплатно ночуют. А у меня без бумажки ты в пятницу обратно за колючку поедешь.

Крыть было нечем: комендантша прекрасно знала правила надзора и понимала мое положение. Пришлось сунуть руку в карман куртки и отсчитать из вырученной в ломбарде пачки пятнадцать тысяч рублей.

— Пишите договор, — сказала я, придвигая купюры под стекло. — Только реквизиты юрлица и фактический адрес впишите без ошибок, инспектор завтра каждую букву по базе пробьет. И комплект целого белья выдайте.

Комендантша пересчитала деньги, спрятала три тысячи в карман безрукавки, а остальные убрала в железный ящик стола. Заполнив типовой бланк в двух экземплярах, она шлепнула внизу синюю печать, бросила мне ключ с номером «412» и выдала сверток серого белья.

Я забрала свой экземпляр договора и пошла по бетонной лестнице наверх. Травмированное бедро гудело от бесконечной ходьбы за день, приходилось держаться за холодные перила. На четвертом этаже коридор освещала тусклая лампочка. Стены были выкрашены до половины масляной краской болотного цвета, точь-в-точь как в нашем третьем отряде. Из общей кухни в торце этажа несло горелым маргарином: у плиты стоял мужик в растянутых трениках и переворачивал вилкой котлеты на сковородке, а возле умывальника плакал чей-то ребенок. Отличная свобода, ничего не скажешь! Из одного барака переехала в другой, только теперь еще и за собственные деньги.

Дверь с цифрой «412» нашлась у пожарного щита. Я провернула ключ в заедающем замке и толкнула фанерную створку внутрь. Бывшая гладильная оправдывала свое название: комнатушка шириной в два шага напоминала каменный пенал. Вдоль облупленной стены стояла железная кровать с панцирной сеткой и полосатым матрасом, у мутного окна притулился колченогий стол с табуреткой, а в углу торчала чугунная труба стояка. Я заперла дверь изнутри на железный крючок, бросила казенную простыню на матрас и поставила сумку с закройными ножницами на табуретку. Выложила на стол остатки денег и пересчитала: после всех трат от двадцати шести тысяч у меня осталось десять с половиной тысяч рублей. На пустые макароны хватит, а через две недели капитан Морозов потребует трудовой договор.

Я расстегнула куртку, достала из кармана джинсов сложенный вчетверо листок в клеточку, который утром дала мне мать, и разгладила бумагу на столешнице. Поселок «Сосновый бор», участок четырнадцать, Коршунова Марина Николаевна. Я посмотрела на треснутое стекло окна, за которым в дождевой мгле дымили заводские трубы, и сжала края листка. Ну уж нет, дорогая сестрица, так легко ты от меня не отделаешься. Завтра с самого утра я поеду в твой закрытый поселок и посмотрю, как ты встретишь родную кровь на пороге своего дворца!

Глава 2

Утро в бывшей гладильной началось в шесть часов с грохота чугунного стояка в углу. Труба затряслась, гулко булькнула ржавой водой и осталась ледяной. Из щелей рассохшейся рамы тянуло сквозняком, от которого старый перелом в бедре ныл тупой болью. Я села на скрипучей сетке кровати, потерла ладонями замерзшие плечи и посмотрела на стол: по клеенке возле моей сумки деловито полз рыжий таракан. Смахнув усатую тварь на пол, я поднялась, взяла полотенце с куском дешевого мыла и вышла в коридор.

На четвертом этаже вовсю кипела утренняя суета. Между дверями комнат на бельевых веревках сушились чужие трико и простыни, с которых капала вода на вздувшийся линолеум. Из общей кухни тянуло пригоревшим молоком и табачным перегаром. Я протолкалась мимо заспанного мужика в майке и толкнула облезлую дверь умывальной. В тесном помещении с растрескавшимся кафелем стоял густой пар. Из четырех раковин работали только две.

Не успела я намылить ладони, как дверь умывальной распахнулась от пинка ноги. Внутрь вплыла баба в махровом халате, с пластмассовыми бигуди на голове и сигаретой в углу рта. Не говоря ни слова, она бесцеремонно пихнула меня тяжелым бедром в сторону от раковины, сдернула мое полотенце с крючка и бросила его на залитый мыльной жижей пол.

— Отошла в очередь к двери, новенькая, — пробасила тетка, ставя на край фаянса пластмассовую косметичку. — Этот кран для старожилов этажа, а из кладовки умываются последними, когда люди на смену уйдут.

Я посмотрела на свое полотенце в грязной луже у слива. Восемь лет назад в тюремной помывочной точно так же начиналось мое знакомство с воровкой Жанной Клещ, которая сбила меня с ног и уронила лицом в кафель. Только те времена давно прошли, и глотать обиды от всякой швали вонючей ночлежки я больше не собиралась.

Молча шагнув вплотную к нахалке, я перехватила ее толстую кисть за большой палец и резким рывком вывернула сустав вверх, одновременно прижав локтем ее шею к чугунной трубе водопровода. Сигарета выпала из ее рта и зашипела в мокрой раковине.

— Ай, пусти, психованная, палец сломаешь! — взвизгнула соседка, беспомощно хватая свободной рукой воздух.

— Слушай меня внимательно, корова облезлая, — тихо сказала я ей на ухо, надавив на сустав чуть сильнее. — Я вчера вышла после восьми лет общего режима за то, что людям вроде тебя горло перегрызала. Еще раз тронешь мои вещи или разинешь пасть в мою сторону, я тебе эти бигуди вместе с ушами в кипятке сварю. Поняла меня?

— Поняла, пусти ради бога! — прохрипела баба, сползая по кафельной стене на корточки.

— Полотенце мое с пола подняла, пошла в прачечную и выстирала хозяйственным мылом, — скомандовала я, разжимая пальцы. — Вечером принесешь к двери четыреста двенадцать чистым и выглаженным. Пошла вон отсюда!

Соседка трясущимися руками сгребла с плитки мокрое полотенце, прижала к животу косметичку и задом выскочила в коридор. Стоявшая у соседней раковины худая девчонка с зубной щеткой во рту вжалась в стену и поспешно отвернулась к зеркалу. Я спокойно умыла лицо холодной водой, вытерла руки подолом кофты и вернулась в свою каморку. С волками жить, по-волчьи выть: по крайней мере на этом этаже ко мне больше ни одна тварь не сунется. Забрав со стола договор найма для инспектора и сумку с закройными ножницами, я нащупала в кармане куртки сложенный листок с адресом Марины и вышла из общежития на утренний дождь.

Дорога до Рублево-Успенского шоссе отняла полтора часа. Пригородная маршрутка высадила меня на пустой остановке посреди соснового леса. От шоссе вглубь бора уходила асфальтированная аллея, вычищенная от опавшей хвои до блеска. Вдоль обочины тянулся четырехметровый забор из темного камня с камерами наблюдения на каждом столбе. Я поправила лямку сумки на плече и зашагала к массивному зданию контрольно-пропускного пункта со шлагбаумами и коваными воротами. Всю дорогу в маршрутке я прокручивала в голове предстоящий разговор со старшей сестрой. Конечно, радостных объятий я от нее не ждала, но выставить родную кровь за порог на глазах у прислуги правильная Марина ни за что не решится!

У будки охраны с зеркальными стеклами мне преградил путь плечистый охранник в черном бушлате и с рацией на груди. Он окинул взглядом мою дешевую куртку с рынка, стоптанные ботинки и потертую сумку.

— Проход закрыт, — сказал он. — Частная территория. Вы к кому?

— На четырнадцатый участок, к Коршуновой Марине Николаевне, — ответила я, вскинув подбородок. — Позвоните в дом и передайте, что к ней приехала родственница.

Охранник переглянулся с напарником за бронестеклом будки и шагнул к двери терминала.

— Паспорт предъявите.

Я достала из сумки документ и протянула ему через металлическую стойку. Сотрудник охраны зашел внутрь павильона, приложил развернутую страницу к сканеру и уставился в монитор. Через десять секунд он вышел обратно на крыльцо. Звонка на участок не последовало: мужчина просто вернул мне паспорт и указал рукой в сторону шоссе.

— Гражданка Смирнова, вам допуск на территорию поселка закрыт, — сказал охранник. — В базе службы безопасности владельца четырнадцатого участка на ваше имя стоит прямой запрет на приближение к объекту.

Я отступила на полшага, сжимая паспорт в пальцах. Запрет в базе! Значит, они заранее раздали охране ориентировки с моей фотографией, словно на бродячую собаку!

— Вы даже не позвонили ей! — крикнула я, шагнув к железному турникету. — Это самоуправство, а я приехала к сестре! Наберите номер дома прямо сейчас и скажите, что я стою у ворот!

— Покиньте прилегающую территорию в течение двух минут, — ответил охранник, положив ладонь на кобуру на поясе. — Вы находитесь под административным надзором после условно-досрочного освобождения. Если вы не уйдете к остановке, я вызову дежурный экипаж полиции и передам запись с камер вашему инспектору как попытку незаконного проникновения.

Я стиснула зубы. Проклятый Коршунов! Даже здесь он перекрыл мне кислород своими связями! Спорить с мордоворотом под прицелом видеокамер было бесполезно: один звонок в полицию перечеркнет мое освобождение за пять минут.

В этот момент на выездной полосе загудел мотор, кованые створки ворот плавно разошлись в стороны, и из поселка выкатился черный внедорожник. Машина притормозила у шлагбаума в трех шагах от меня. Сквозь боковое стекло салона я увидела Марину. Она сидела на пассажирском месте в кашемировом пальто, уложенные мягкой волной волосы блестели, а на лице играла спокойная улыбка. Марина полуобернулась назад, поправляя розовый шарфик на шее темноволосой девочки лет пяти в детском кресле, и что-то ласково ей сказала. Сестра даже не повернула головы в сторону промокшей фигуры за решеткой турникета. Шлагбаум поднялся, тяжелый внедорожник обдал мои ботинки брызгами из лужи и умчался по чистому асфальту к шоссе.

Я стояла на мокрой обочине, провожая взглядом красные огни машины, и ногти сами впивались в ладони. У нее было всё: холеная внешность, безопасность, ребенок, богатство. А меня на пушечный выстрел не подпустили даже к ее забору!

~ * ~ * ~

Обратная дорога в Москву прошла в злом оцепенении. К одиннадцати часам утра я добралась до районного отдела инспекции со свежим договором из общежития. Едва я поднялась на второй этаж и свернула в коридор с казенными скамейками, как со стула у двери кабинета поднялась сгорбленная фигура в болоньевом плаще. Мать! Она поджидала меня под дверью инспектора, прижимая к груди клеенчатую сумку.

— Алиночка, живая, слава тебе господи! — всхлипнула мать, бросаясь ко мне и хватая меня за руки. — Я тут с восьми утра под дверью сижу, вся извелась! Ты вчера ушла, я до тебя и дозвониться не могу, я всю ночь глаз не сомкнула, думала, тебя уже в полицию забрали!

— С чего бы меня забрали? — спросила я, осторожно высвобождая ладони из ее пальцев и отступая. — Я сняла комнату в общежитии, сейчас сдам договор капитану.

Мать испуганно оглянулась на дверь кабинета Морозова, шагнула ко мне вплотную и зашептала, глотая слезы:

— Беда у нас, доченька! Ты зачем вчера к этому извергу Артёму на квартиру пошла?! Он вечером ко мне в подъезд прибежал с перевязанной рукой, злой как черт! Кричал на весь первый этаж, что ты к нему вломилась, ножницами руку пробила, деньги из бумажника забрала и серьги с шубой унесла! Орал, что прямо с утра снимет побои в травмпункте и придет сюда к твоему инспектору заявление на тебя писать за вооруженный грабеж!

Я прислонилась спиной к подоконнику. Значит, этот трусливый шакал побоялся сразу звонить в полицию, но побежал отыгрываться на матери!

— И что же он к инспектору не пошел? — спросила я.

— Да я же ему в ноги кинулась на лестнице! — запричитала мать, поглаживая рукав моей куртки дрожащей рукой. — Ползала перед этим подлецом на коленях, умоляла не губить тебя! Понимаешь, что с тобой сделают за нападение с ножницами во время УДО?! Тебя же прямо из этого коридора в наручниках увезут и еще десять лет добавят, а я этого не переживу, ты у меня одна на белом свете осталась! Еле вымолила у этого паразита отсрочку до воскресенья, пообещала, что мы ему за серьги и за разбитую руку пятьдесят тысяч рублей соберем! Алиночка, родная моя, я сюда ни свет ни заря примчалась караулить, боялась, что он тебя обманет и все-таки к капитану заявится!

Мать прижалась мокрой щекой к моему плечу и с надеждой заглянула мне в глаза:

— Солнышко мое, ты ведь с утра на Рублевку к Марине ездила? Скажи, что ты виделась с ней и она дала тебе денег! У нее же миллионы куры не клюют, для нее пятьдесят тысяч как копейка, она обязана откупить тебя от этого шакала!

— Ничего она мне не дала, мама, — ответила я. — Меня охрана на пушечный выстрел к воротам не подпустила, я у них в черном списке. А сама Марина проехала мимо на внедорожнике и даже в мою сторону не глянула.

Лицо матери исказилось от ненависти, она сжала узловатые кулаки:

— Какая же она бессердечная тварь! Знает, что родная сестра из-за нее восемь лет отмучилась, и копейки пожалела! Что же нам теперь делать, доченька?! У меня за душой ни гроша, а если до воскресенья не отдадим Артёму пятьдесят тысяч, он в понедельник утром принесет справку из травмпункта твоему капитану! Надо еще раз к поселку ехать, выследить Марину на дороге без охраны и заставить ее раскошелиться!

В этот момент дверь кабинета открылась, и на пороге появился капитан Морозов с папкой в руках. Он окинул взглядом рыдающую мать и перевел взгляд на меня.

— Смирнова, заходи, — сказал капитан. — А вы, гражданка, идите домой, никто вашу дочь сегодня не арестовывает.

Оставив всхлипывающую мать у окна, я вошла в кабинет и положила на стол перед инспектором договор найма из общежития «Уют». Морозов проверил печать, вбил реквизиты конторы в базу на компьютере и кивнул.

— Жилье засчитано, — сказал он, подшивая копию в папку. — Сегодня после десяти вечера участковый проверит твое наличие в комнате четыреста двенадцать. Мать твоя тут с восьми утра дежурит, всё расспрашивала, не поступало ли на тебя заявлений из полиции. Я не знаю, что ты там уже успела натворить за сутки на воле, Смирнова, но предупреждаю сразу: поступит хоть одна жалоба или протокол из травмпункта, поедешь обратно в колонию без разговоров. У тебя осталось двенадцать дней на трудоустройство. Направление на биржу труда дворником брать будешь или сама работу найдешь?

— Сама найду, товарищ капитан, — ответила я. — Пойду по профилю в швейную мастерскую, на днях принесу трудовой договор.

~ * ~ * ~

Через сорок минут я уже шла вдоль железнодорожных путей к длинному кирпичному ангару с облупившейся штукатуркой. Железная лестница вела вниз, в полуподвальное помещение с зарешеченными окошками под потолком. Едва я потянула на себя тяжелую дверь, в уши ударил стрекот промышленных машинок. В воздухе висела серая пыль от дешевого синтепона, пахло машинным маслом, паленой синтетикой и потом. Вдоль рядов под тусклыми лампами сидели сгорбленные женщины в косынках и гнали темно-синие куртки для дорожных рабочих. От одного взгляда на эти ватники у меня свело скулы: восемь лет я мечтала вырваться из тюремной швейки, а на воле первым делом спустилась в точно такой же подвал!

В конце прохода у гор нарезанного кроя стояла коренастая женщина лет пятидесяти в стеганой жилетке и пересчитывала готовые куртки, покрикивая на работниц. Я подошла к ней и достала из сумки бланк предписания из инспекции.

— Вы начальница цеха? — спросила я, перекрывая гул моторов. — Я по объявлению на вакансию швеи.

Женщина смерила меня цепким взглядом, взяла бланк и прочитала строчки со штампом уголовно-исполнительной инспекции. Губы тронула кривая усмешка.

— Раиса Павловна я, — сказала бригадирша, возвращая мне листок. — С пятой колонии откинулась, значит? Знаю ваше производство, бушлаты и рукавицы там шить умеют. Мне как раз к восьми вечера надо сдать на склад заказчика партию утепленных курток, а две сменщицы запили и на работу не вышли. Сядешь вон за крайнюю машинку у стены. Норма до восьми часов: десять курток, втачивание рукавов на ватине и пришив тракторных молний с планкой. Сделаешь всю стопку без кривых строчек, поставлю тебе печать конторы в справку для инспектора и выдам две тысячи на руки. Забудешь закрепить шов или не вытянешь норму, ни печати, ни денег не увидишь. Устраивает?

Я посмотрела на стопку толстого прорезиненного брезента, от которого у обычных портних через час отваливаются руки. Эта продуманная барыга сразу смекнула свою выгоду: бесправная условно-досрочница ради заветного штампа для полиции перелопатит за полдня тяжелую норму и пикнуть не посмеет!

— Устраивает, Раиса Павловна, — ответила я, снимая свою куртку и вешая ее на гвоздь у колонны. — Показывайте крой.

Следующие шесть с половиной часов слились в непрерывный грохот иглы. Жесткая ткань с толстым слоем ватина не желала лезть под лапку, пластмассовые зубья молний обдирали кожу на больших пальцах в кровь, а от синтепоновой пыли першило в горле. Поясницу и травмированное бедро ломило от деревянного табурета, но я стиснула зубы и гнала строчку за строчкой, не поднимая головы. В начале восьмого вечера последняя, десятая куртка легла на прилавок приемки.

Раиса Павловна проверила швы на трех верхних куртках, подергала замки молний и кивнула. Пройдя в свою стеклянную каморку в углу цеха, она поставила круглую печать на мой бланк для инспекции, расписалась, а затем выложила передо мной на стол тысячу пятьсот рублей мятыми купюрами.

— Здесь полторы тысячи, а мы договаривались на две, — сказала я, прижимая ладонью справку с печатью.

— Пятьсот рублей я удержала за амортизацию оборудования и две сломанные на брезенте иглы, — отрезала бригадирша, глядя на меня в упор. — Не нравятся мои порядки, давай справку обратно, я сейчас же позвоню твоему инспектору и скажу, что ты устроила скандал и нам не подошла.

Пальцы сжались в кулак, до того хотелось смахнуть со стола ее калькулятор, но я вовремя взяла себя в руки. Именно этого она и добивалась: спровоцировать меня на крик, чтобы не платить вообще ничего. Молча забрав со стола справку с печатью и жалкие полторы тысячи рублей, я надела куртку и вышла из душного подвала на улицу.

Обратно в общежитие я ехала в переполненном вагоне метро, глядя на свои распухшие, исколотые пальцы. В кармане вместе со вчерашним остатком лежало двенадцать тысяч рублей. За шесть с половиной часов каторжного труда я заработала полторы тысячи! При таких расценках на пятьдесят тысяч для шантажиста Артёма мне еще пахать в этом подвале больше месяца без выходных, а деньги требовались к воскресенью.

В калитку общежития «Уют» я зашла без четверти десять, прихрамывая на гудящую ногу. Фиолетововолосая комендантша в будке проводила меня взглядом через стекло и сделала пометку в журнале: в комендантский час я уложилась. Поднявшись на четвертый этаж, я подошла к двери четыреста двенадцать и увидела на ручке сложенное вафельное полотенце. От ткани пахло хозяйственным мылом: утренний урок у раковины мордатая соседка усвоила отлично.

Я зашла в комнату, заперла крючок и опустилась на край железной кровати. Ровно в десять часов двадцать минут в коридоре раздались шаги, и в фанерную дверь постучали. На пороге стоял молодой лейтенант полиции со списком в планшете, а за его спиной маячила комендантша.

— Смирнова Алина Николаевна? — спросил участковый, сверяя мое лицо с фотографией в бланке.

— Так точно, товарищ лейтенант, — ответила я, отступая на шаг и показывая комнату. — Проживаю по договору, режим соблюдаю, сегодня устроилась на швейное производство.

Офицер поставил галочку в ведомости, кивнул и пошел дальше по этажу. Закрыв дверь, я положила на шаткий стол справку с печатью цеха и двенадцать тысяч рублей. Оба требования капитана Морозова я закрыла, но угроза Артёма висела над головой.

Я села на табуретку, обхватила голову руками и заставила себя отбросить панику, которой утром заразила меня мать. Стоп. Давай-ка разберемся без истерик: с чем именно этот трусливый алкаш собрался идти в понедельник в полицию? С заявлением о том, что я забрала у него из квартиры женскую норковую шубу и старые серьги с гранатами?!

Я даже выпрямилась на табуретке от озарения. Это ведь была моя собственная шуба и мамины советские серьги, которые Артём вынес из нашей квартиры пять лет назад! Ни единого чека на эти вещи у него нет и быть не может. А во второй коробке у матери в дворницкой, среди старых альбомов и квитанций, наверняка сохранились наши семейные фотографии, где мать снята в этих гранатовых серьгах!

На губах сама собой появилась злая усмешка. Какой же ты дешевый врун, Тёма! Решил взять нас с матерью на испуг, зная, как условно-досрочницы трясутся перед полицией! Стоит мне положить перед ним бирки от вещей и фотографии, как любое его заявление в полицию превратится в чистосердечное признание о хранении краденого имущества семьи Смирновых, а его Зойка пойдет по статье как соучастница! Завтра суббота, в цеху у меня выходной. С самого утра я наведаюсь к матери в подвал, заберу доказательства на наши вещи и устрою дорогому Артёму веселые выходные!