Read the book: «Больше, чем офис»

Предисловие от автора.

Офисная работа – это не асфальт ломом долбить в тридцатиградусную жару и не тяжести неподъёмные ворочать, в плане физической нагрузки здесь всё обстоит гораздо проще и легче. Однако, присутствуют нюансы иного рода. Порой, наслушавшись за день сотню оглушительных жалоб от задыхающихся праведным гневом клиентов, неизбежно посещает крамольная мысль, а не послать ли к чёртовой матери все эти кондиционерные условия, вместе с собственной опостылевшей дежурной улыбкой? Поменять бетонно-пластиковый уют на безмолвие орудий труда, пропитанных потом и кровью содранных мозолей? Я побывал по обе стороны баррикад и скажу откровенно, и там, и там недостатков хватает. Имеется лишь один неоспоримый плюс – выходные! В современном мире, риторичность вопросов: «Кто виноват?» и «Что делать?», меркнет на фоне монументальности актуального ныне: «Как дожить до выходных?». Как не умирать каждый вечер воскресенья, чувствую всеми фибрами души приближающий апокалипсис первого дня новой рабочей недели? Как сделать, чтобы пятничное настроение – сладостное предвкушение отдыха, длилось с понедельника по четверг? Чтобы данный период времени проходил в приподнятой, светлой и радостной атмосфере, как и полагается в канун праздника. И пока величайшие умы психологии и философии бьются над решением проблемы, предлагаю ознакомится с тем, как я сам выживал в подобной ситуации. Вряд ли я могу посвятить свой труд офисным представителям жилищно-коммунальных хозяйств, персоналам отделений почтовой связи, соцзащиты и остальным ребятам, героически трудящимся в консультативно-документо-оборотной сфере по обслуживанию потребителей. Но благодаря им, состоялся сей спектакль абсурда, не претендующий на лавры Ионеско или Беккета, да и вообще никто не смог бы сравниться с глубиной контекста данного произведения, но безусловно имеющий право на существование.

В качестве предуведомления.

Размышления ни о чём – не могут иметь определенной тематической области, потому как с презрением игнорируют любые границы. Алогичность беседы, не претендуя на зачатки смысла, носит терапевтический характер и служит исключительно в эскапистских целях.

Пролог.

В половине пятого вечера, оглохнув от навязчивых клиентов, ослепнув на оба глаза от передозировки компьютерного излучения, неоднократно проклянув все существующие миры чисел (и даже тот, куда однажды занесло Маленького Принца), подавив в себе желание сжечь архив – после всего этого веселья, в голове, в указанное выше время, раздается громкий тяжёлый звук. Этот звук может означать только то, что безумие, незаметно подкравшись, как следует шандарахнуло по рассудку, отправив его в затяжной нокдаун. Итак, в левом углу ринга, в агонии корчится представитель старшего поколения, успевший устать от собственного брюзжания и поэтому, относящийся к себе с самоиронией – Прохор Амбросович. В правом – страдает его юный коллега Иволгин, идеальный образец необузданности собственного мысленного потока, увлекающийся просмотром видеороликов про животных. Оба – ярко выраженные представители среднестатистического класса, именуемое в современном народе, как офисный планктон, лишившись благоразумия, сходят с ума. Безумие Иволгина и Прохора Амбросовича четко прослеживается в их беседах. Хотя, это с трудом можно называть беседами. Скорее – чушь, причем полная. Что поделать, чушь всегда с презрением относилась к каким-либо диетам. Но с другой стороны, лучше придаваться словесной бредятине, чем в мгновении ока превратиться в Адама, в плане одежки, и с криком: «А вот на!» и манерным жестом, уточняющим, на чем именно вы вертели свою работу, выброситься в окно. А если все же задумаете такое, то предварительно откройте окно. Вам то потом уже все равно будет, а вот организация претерпит незапланированные расходы, в связи с покупкой новых стекол.

Эпиграф:

«Свет на голову падает лунный,

На спину и на плечо.

Да, я не самый умный

И чо?»

(А.Юзленко гр. «Потомучто» «И чо?»)

Летняя тетрадка.

Июнь.

Степлеро-дырокольные настроения.

16:27

– Прохор Амбросович!

– Да?

– Есть дикое желание запустить в вас степлером!

– Необузданное?

– Безграничное!

– Всепоглощающее?

– Именно!

– Так извольте-с, запустить! Ибо негоже держать и копить в себе желания подобных характеристик. Можете и умишком тронуться!

– Представляете, уважаемый мой Прохор Амбросович, случилось! Тронулся, как вы изволили, спрогнозировать. А всё этот отчёт. У меня здесь бумаг на столе…Тонна. Хотя не исключено, что я преувеличиваю.

– Как со степлером, да?

– Нет. Вот скажите мне, почему числа так упрямы?

– А что с ними?

– Отказываются сходится! Словно издеваются надо мной! Особенно эти: три тысячи двести восемьдесят семь и пятьсот сорок пять. Если, три тысячи двести восемьдесят семь ну, еще как-то, еще куда не шло. То пятьсот сорок пять совсем никуда не годится! Отвратительное число, чудовищное! Оно словно мелкий паскудный зверек, вцепившийся в мой угасающий разум! Вот разум-то и отказал. Да, так быстро… Реактивно.

– Невероятно! И что вы чувствуете при этом? Ваши ощущения? Расскажите.

– Ощущаю, как меня обуревает новое желание.

– Захватывает вас?

– Не то слово.

– А какое?

– Одолевает!

– Поделитесь.

– Хочу метнуть в вас ножницами!

– Поразительно!

– Именно! Поразить вас хочу этими ножницами.

– Позвольте полюбопытствовать, чем же вызваны желания сии? Мы с вами никогда вроде бы не конфликтовали, жили дружно, без притеснений и недомолвок. В чем причина вспышек агрессии к моей скромной персоне?

– Так конец смены же. Еще чуть-чуть и пропоет гудок заводской!

– Не совсем понял, при чем здесь гудок?

– Вот и я не могу понять, Прохор Амбросович! И как такой мелкой пташке удается произвести аж восемьдесят взмахов крыльями за одну секунду! Представляете? Колибри, чтоб ее! Такую энергию да на вооружение научно-технического прогресса бы!

– И откуда только познания у вас такие?

– Люблю, знаете ли, передачи про животных… книжки там всякие. А вот взять, к примеру, гепарда. Такую скорость развивает! Удивительно просто! Самое быстрое животное в мире! Я, когда узнал, сам захотел попробовать! Провести эксперимент. Подготовился. Дорожка, «Старт», Финиш», секундомер – всё как положено.

– И как успехи?

– Весьма неутешительные, а точнее,– полный провал! Абсолютный крах!

– Не печальтесь вы так.

– А что мне печалиться? Крах гепард претерпел. У меня то время получше оказалось, чем у пятнистой фурии!

– Да-а-а… психиатра бы вам… да и мне заодно.

– А, знаете, был у меня один эскулап, но, увы, безрезультатно.

– Квалификации не хватило? Опыта?

– Что вы! И того и другого было в известном достатке. Врачеватель сам тронулся от моих бредней. Я рассказал ему, кем я был в прошлых жизнях.

– Воистину у вас темное прошлое!

– Ага, беспросветное! А будущее, как сказка, – чем дальше, тем страшнее!

– Вы, отвлекусь от выбранного направления беседы, отчет то доделывать собираетесь?

– Всенепременно! Безусловно! Вот только невозможно это. Я, видите ли, не страстный любитель рыскания в корзине для мусора.

– Вы выбросили отчет?

– Да! Причем без малейшего сожаления! Будь он неладен.

– Необходимо, чтобы он ладен был.

– Понимаете, в чем дело, я таки уразумел почему цифры отказывались биться в итоговых столбцах. Иннокентий Бенедиктович, предоставил мне не те данные, а именно, – данные за прошлый месяц. Теперь, по отношению к личности этого мерзавца, а если конкретизировать – к голове, у меня тоже возникает желание запустить что-нибудь этакое.

– Степлер?

– Дырокол! Я ведь очень уважаю Иннокентий Бенедиктовича, посему – дырокол и ничего кроме дырокола!

– Кровожадно!

– Дырокольно, я бы сказал! Я, конечно, попытаюсь сейчас его отыскать, но…

– Знаю, знаю! Иннокентия Бенедиктовича в такой час днем с огнем не сыщешь!

– Именно! Может попробовать ночью с водой?! А вдруг успех?

– Это тоже вряд ли.

– Да-а, мир несовершенен. Я вот с ума сошел. То ли от перенасыщенного общения с клиентами, то ли от нестыковок в вычислениях. Духота еще стоит. Кондиционер вон, сломался… Цунами, извержения вулканов, ураганы, оползни, землетрясения… Природные катаклизмы вкупе с депрессией, одолевающей массы.

– Хорошо хоть метеоритных дождей нет.

– Будут! Дайте срок! Обязательно зарядят! Надо бы зонт купить, а то мой износился совсем.

– И шабаши отсутствуют. Чернокнижники, – те вообще исчезли. Не все так плохо.

– Гм…кажется галлюцинации пошли. Видимо высокие температуры сказались.

– А-а, вы про это? Нет, коллега, это не галлюцинации, я тоже вижу ворону.

– А я ведь говорил вам, Прохор Амбросович, приладьте вы табличку: «Парковка на подоконнике только для насекомых». Так нет же.

– Когда это вы мне такое интересно говорили?

– Разве, нет?

– На все сто процентов!

– Уверены?

– Как никогда!

– А как всегда не уверенны, значит?

– Иногда.

– Гениально, Прохор Амбросович! Но вернемся к нашим баранам. Здесь я ворону имел в виду.

– Я понял.

– Догадались?

– Вроде того.

– Ну, тогда, вопрос дня!

– Я весь во внимании.

– Только прошу, одежду не снимайте.

– Что???

– Вопрос дня может сорваться.

– Я и не собирался.

– Тогда, под торжественный грохот фанфар, вопрос. Как вы считаете, уважаемый Прохор Амбросович, с какой целью данное пернатое создание решило облагородить своим присутствием нашу скромную обитель?

– Боюсь, ответ будет не очень.

– Не бойтесь, Прохор Амбросович, я с вами, вы главное одежду не снимайте.

– Да, с чего вы взяли?!? Я что, когда-нибудь был замечен за таким делом?

– Хотите сказать, вы не сторонник прилюдных раздеваний?

– Да, нет же! Тысячу раз, нет!!!

– Тогда отвечайте немедленно, а то не ровен час, я сам раздеваться начну.

– Что здесь делает эта ворона?

– Ну, да.

– Понятия не имею!

– Может, у нее спросим? Ворона, ворона, сколько мне лет жить осталось?

– Обычно, такие вопросы кукушке задают.

– Думаете, она лучше осведомлена?

– Не знаю, просто традиция такая.

– То есть, по-вашему, я разрушитель традиций получается?

– Вероятно. Вы ведь на прошлый новогодний корпоратив принесли ёлку, украшенную чайными пакетиками.

– Неожиданный ход с моей стороны, согласитесь?

– Более чем.

– Еще бы, елка на новый год, – вот я всех удивил, да?

– Я вообще-то чайные пакетики имел в виду.

– А что с ними не так? Я конечно больше кофе люблю. Но украшать ёлку кофейными баночками это, по-моему, перебор. Или нет?

– Вы сейчас серьезно?

– А то! Знаете, Прохор Амбросович, какой я серьезный человек? Я даже себе в зеркале не улыбаюсь.

– Что так?

– Чересчур драматичное выражение лица!

– Ну, вы завернули!

– Это у меня от дяди, он тридцать лет в упаковочном отделе отпахал! У вас, кстати, сыра с собой нет?

– Нет. А зачем?

– Можно басню инсценировать, я альтернативный финал придумал даже!

– Чувствую, сейчас выдадите.

– И чувства вас не обманули, Прохор Амбросович!

– На стол встанете?

– Блестящая мысль!

– Я пошутил.

– Поздно!

– Вы хоть бумажку какую-нибудь подстелили бы…

– Ворона каркнула во все воронье горло,

Вороний лор развел руками:

«Увы, голубушка, но слишком поздно.

Вы, кстати, гроб то заказали?»

– Потрясающе!

– Не стоит.

– По-моему, у нее глаз задергался.

– Наверняка, от «голубушки»!

– А вы любитель басен, значит?

– А то! В детстве увлекался. Особенно мне нравилась «Муравьед и муравей».

– Может – «Стрекоза и муравей»?

– Нет, нет, я прекрасно помню. Там мораль еще такая была – хоть вкалывай всю жизнь до седьмого пота, хоть все время дурака валяй, – когда-нибудь, при любом раскладе, за тобой придет муравьед!

– Удивительный вы человек, однако.

– Сам иногда в шоке бываю…ой, глядите, улетела.

– Действительно.

– Считаете, из-за моей импровизации?

– Из-за крыльев, скорее, хотя и ваш вариант не исключаю.

– А нам? Нам уже пора?

– Да, время. Выключаем компьютеры, гасим свет и выходим. Только вы сначала пообещайте мне одну вещь.

– Для вас, Прохор Амбросович, всё что угодно!

– Опустите правую руку. Медленно, так, чтобы я видел. Теперь положите степлер на пол. И пните его ногой в мою сторону.

– Вот так?

– Да, отлично. Ну, всё. В путь.

– Летим, Прохор Амбросович, и как можно меньше воздушных ям нам в дороге!

Июль.

Ежевика по Фрейду.

16:31

– Совсем позабыл. Вот, пожалуйста, угощайтесь.

– Премного благодарен! Урожайный год, да?

– Во всяком случае для ежевики. Признаюсь, честно, подустал от дачи. Придешь с работы, толком не поужинаешь, так похватаешь всё на скорую руку и бегом туда.

– Галопом?

– Скорее рысцой. И давай: полоть, поливать, да мошек успевай отгонять.

– И как, успеваете?

– Пока да, но с возрастом понимаю, что придётся отказываться от такого удовольствия.

– Да, вы извращенец, батенька, раз такой вид досуга для вас удовольствие. Я вот, попробовав однажды подобное, понял – это не моё и сразу отказался.

– Каждому своё.

– Согласен. Одному, к примеру, в такое пекло, под вентилятором эстетствовать, листая Чехова, другому, – практиковать садомазохистское огородничество.

– Не всем же бездельничать, как вы.

– Это точно. А вам, дорогой мой Прохор Амбросович, известно откуда произошло название сей прекрасной ягоды?

– Нет. Но чувствую не долго мне оставаться в неведении.

– И чувства не обманули вас. Рассказать?

– Давайте. Всё равно на сегодня уже работы никакой.

– Так вот. Был такой селекционер, по величию – второй после Мичурина. Хотя, возможно, что и третий. Вам не принципиально?

– Абсолютно.

– А я считал вас принципиальным человеком. Полагал, уж у кого, а у Прохора Амбросовича этих принципов ну просто завались.

– Вы отвлеклись от истории.

– Ах да! Звали того человека Александром Александровичем. В узких кругах, был известен как Сан Саныч. Занимался он усердно биологией своей, селекционировал дни и ночи на пролёт. И как-то раз, начальство Сан Саныча прикрепило к нему одну студентку, для прохождения практики. И закрутилась меж ними любовь страстная. Прямо как у вас с вашими огородами!

– Это как?

– Не будем вдаваться в подробности. В общем, милование – милованием, но Александр, свет его Александрович, о работе все же не забывал. И вывел на свет божий ягоду новую. И пришла, значит, пора собирать её. Рвут они куст и вдруг под ним обнаруживается зверёк, в теплицу случаем пробравшийся. И наш селекционер, преисполненный восторгом, как закричит: «Смотри! Ежи, Вика! Ежи!» Вот, собственно и всё.

– То есть, благодаря имени девушки и повстречавшимся ежам…

– Не верите?

– Нет, конечно.

– И правильно делаете!

– Знаю. Я уже как-то привык к вашим шуткам, спокойно отношусь.

– А к чему вы, Прохор Амбросович, относитесь беспокойно?

– К нашим беседам в целом.

– А что с ними?

– Полное отсутствие логики наблюдается.

– Понимаете Прохор Амбросович, наши с вами диалоги конечно же не более чем постмодернистское безобразие. И так как алогичное содержание бесед не контролируется ни какими ограничительными рамками, то оно вполне способно заменить реальность нашего бытия. И тогда обескураженность, стремящаяся покрутить пальцем у виска, оценивая наш с вами бред, сменится шоком от произошедшего.

– О, Господи!

– Теперь еще сильнее забеспокоились?

– Что есть, то есть.

– И что пить, то пить, Прохор Амбросович. Верблюд, кстати, без воды две недели обойтись может. У него запас при себе всегда имеется. Интересно в наших с вами горбах запас энтузиазма тоже конечен? И если, да, то каким образом его восполнять?

– Без понятия.

– Да, здесь психолог нужен. Чтобы окончательно не тронуться. Или психотерапевт. Или…как-бишь там по правильному-то?

– Не скажу точно, но определенно кто-то нужен.

– А вы знаете, Фрейд как в воду глядел.

– О чем это вы?

– Я говорю – знаете, Фрейд как в воду глядел?

– И со второго раза не понял.

– Может, в третий раз попробуем?

– А ну-ка!

– Знаете, Фрейд как в воду глядел?

– Э-э-эм… Не знаю.

– А я знаю! Как и все – просто и безфантазийно.

– И к чему это сейчас было?

– Да, сон мне вчера приснился.

– И?

– Старина Зигмунд специалистом первостатейным был по снам. Толково толковал их.

– Про что, сон-то?

– Про всадника без головы.

– И что там с ним?

– С кем?

– С всадником.

– Без понятия. Я его даже издали ни видал.

– Но, позвольте, вы только что сказали…

– Всадника не видал. А вот его голову, только не закричите от радости, отыскал. Представляете?!

– Еле сдерживаюсь, чтоб не закричать.

– Молодцом. А коли мы заговорили о метафизике, разрешите поинтересоваться.

– А мы сейчас заговорили о метафизике?

– Боюсь, что да.

– О боже!

– Так вот. Скажите, верите ли вы, достопочтенный Прохор Амбросович, в пророческие сны?

– Ни капельки.

– Ни одной?

– Совершенно!

– Что – совершенно? Надеюсь, это вы не о мире сейчас? Он несовершенен со всех известных точек зрения.

– Совершенно. Ни одной. Капельки. Не верю. В пророческие. Сны.

– Между прочим, зря.

– А вы верите?

– Всенепременно!

– Но, мой друг, сему и доказательств то конкретных нет. А все ранее предъявленные – сфабрикованные, для создания рейтинга телепередачам и прочим СМИ.

– А хотите, я вам докажу?

– Не то что бы горю желанием, но давайте.

– Готовы?

– Режьте!

– Это произойдет с вами в конце недели.

– Да ладно! Неужели? Вы ничего не путаете? Именно оно? То самое – ЭТО?

– Ага. Мне привиделось во сне, что вас грузовик собьет.

– Насмерть?

– Нет. У вас будут многочисленные открытые и закрытые переломы, сильно поврежден мозг, спинные позвонки в хлам. Вас, конечно, починят, как могут. Вы даже еще потом целых тридцать лет проживете веселой, полной ярких впечатлений и незабываемых приключений, жизнью овоща!

– Можно я не буду аплодировать? Руки, конечно, чешутся, но по другому поводу.

– Только не бросайте меня в терновый куст!

– У вас черный юмор границ не знает.

– А так, Прохор Амбросович, и надо. Расставьте повсеместно посты цензуры и от черного юмора жалкое подобие останется.

– Давайте лучше о чем-нибудь другом.

– Давайте. Вот, например, вам какие сны снятся?

– Это называется о другом?

– Ну, тогда не знаю… Может музыку включим?

– Только не сегодня.

– Тогда как на счет разложить «Черный ворон» на два голоса?

– У меня, слуха нет.

– Как это – нет? Вы же меня отлично слышите, не так ли? Или я все это время кричал вам?

– Да нет, что вы. Просто я не склонен к исполнению хоть каких-либо музыкальных композиций.

– А к чему вы тогда склонны?

– К выключению компьютера.

– Время?

– О, да!

– Что ж, тогда в путь. А дорогой я вам расскажу еще один сон.

– Только не это!

– Ну, что вы Прохор Амбросович, не пугайтесь. Это реальный сон, без каких-либо ёрничеств и колкостей в ваш адрес. Тем более, что сон про меня.

– Про вас? Интересно, интересно.

– Вам сейчас, еще больше интересней станет.

– Начинаю пугаться. А вы, между прочим, обещали.

– Не стоит. Просто сон мой оказался в самом деле пророческим. Ну, не полностью, конечно, но всё же. Меня сегодня ведь вызывали на планёрку, не так ли?

– Да.

– Об этом и был сон накануне.

– Действительно?

– Сейчас, Прохор Амбросович, я вам во всех подробностях, во всех мельчайших деталях…

Первый сон Иволгина.

03:18

Сжав кулаки и, глубоко вздохнув, Иволгин решительно прошагал к цели. Через мгновение под аккомпанемент птиц, щедрых на хвалебные оды в адрес солнца, в распахнутое настежь окно вошло летнее, с еще не улетучившимся послевкусием росы, утро. Люди закивали, одобряя действия Иволгина, а когда он проворно вскарабкался на подоконник, зааплодировали. Кто-то даже крикнул: «Браво!»

Иволгин смотрел прямо перед собой и как мог, пытался собраться с мыслями. Уйти, несмотря на то, что это был всего лишь третий этаж, хотелось красиво, а в таких случаях без пафосной речи не обойтись. Надо было отдать должное коллегам, которые очевидно почувствовав творческие потуги Иволгина, разом притихли.

Крикнувший: «Браво!» предложил Иволгину ручку и блокнот.

– Для удобства, видите ли. Легче, видите ли, строить предложения. Так же может послужить в качестве предсмертной, видите ли, записки.

Мужчина с чрезмерным количеством геля на волосах подбодрил Иволгина тем, что обещал это все не снимать на телефон. Вот когда Иволгин, будет готов, подаст определенный знак, тогда и начнется съемка события, которая впоследствии наберет в YouTube невероятное количество просмотров.

Женщина с глубоким декольте и длинными ресницами и…глубоким декольте предложила поставить душещипательный трек, подчеркивающий настроение присутствующих. Однако получила отказ, обоснованный тем, что будоражащий голову утренний воздух не имел с душещипательностью ничего общего.

Обладатель вычурных запонок и сального взгляда обратил внимание на скорость и направление ветра. Учтя всю, как он сам выразился, баллистику, он определил траекторию полета Иволгина, заявив, что точкой приземления, на радость очевидцев, станет цветочная клумба.

Иволгин закрыл глаза. Темнота отказывалась быть всеобъемлющей, озорные лучики солнца назойливо пробивались за шоры век. Легкий ветерок запутался в волосах. Воздух более не делился на химические элементы, а целиком и полностью состоял из трепетного и благоговейного чувства радости, в чём-то даже,– влюбленности. Черта с два сосредоточишься в такой обстановке!

Внезапно в тишину офиса и июльскую какофонию уличных звуков ворвался тревожный сигнал сирены. Иволгин приоткрыл глаза. Пожарные. Фу-ты, ну-ты! Они же сейчас все испортят. Ну, нет справедливости в этом мире, и не было никогда! Однако, что скрывать, Иволгину было приятно, что нашлись небезразличные к его особе, те, кто предпринял попытку помешать ему спокойно уйти, а если быть точнее,– прыгнуть, из жизни.

Пожалуй, начну со слов благодарности, подумал слегка расчувствовавшийся Иволгин, и вдруг понял, что пожарные не обращают на него никакого внимания. Эти двое парней действовали сплоченно и ловко, они прислонили лестницу к, стоявшей неподалеку от офиса Иволгина, березе, на одной из веток которой жалобно мяукал котенок.

Что за день, вздохнул Иволгин, глядя, как внизу маленькая девочка, широко улыбаясь, принимает котенка из рук пожарного. Котенок, этот комок нежности, радуясь возвращению к хозяйке, довольно мурлычет, уткнувшись ей в плечо. Девочка обнимает пожарного и дарит очень ценную вещь – рисунок, на котором представлена ее семья. Все чрезвычайно счастливы. Наконец, попрощавшись, пожарные идут к машине. Под правой ногой одного парня раздается негромкий едва уловимый хруст. Пожарные ловко запрыгивают в кабину машины, еще раз машут девочке и, хлопнув дверьми, уезжают. Девочка уходит домой.

На асфальте остается что-то… Что-то раздавленное пожарным.

Раньше это было яйцо. Яйцо, которое случайно выпало из гнезда и разбилось об асфальт. До падения, оно уютно почивало себе в гнезде, расположенном на ветке березы, с которой так жалобно мяукал котенок, этот комок нежности. Простое совпадение и не более того.

Сейчас, это крошечное… месиво из скорлупы, грязной слизи и размазанного по асфальту комочку души. Это все, что осталось от, так и не успевшего появиться на свет, птенца. Все, что осталось, если это вообще можно было за что-то посчитать.

Жизнь способна преподносить разные сюрпризы. Фокус в том, что ты не можешь от них отказаться. Не имеешь права. Ты же ей должен. Жизни этой. По самый гроб.

Иволгин решил покончить со своими долгами раз и навсегда. Он повернулся к коллегам, сияя как сварочная искра. Сомнений, как и сожалений не было. Иволгин выпростал правую руку в сторону страждущих и…

– А моей душе захотелось на покой,– неожиданно запела женщина с глубоким декольте и длинными ресницами и…глубоким декольте.

Страждущие ахнули.

– Душещипательно-то как! – хохотнул обладатель вычурных запонок и сального взгляда.

– Вот это перфоманс,– покачал головой мужчина с чрезмерным количеством геля на волосах.

– А что этот ваш, видите ли, перфоманс, значит? – поинтересовался крикнувший: «Браво!»

– Наверняка какую-нибудь гадость,– заявил обладатель вычурных запонок и сального взгляда.

– Я обещал ей не участвовать в военной игре,– воодушевленно продолжала женщина, хлопая своими длинными ресницами. Воодушевление выражалось в оттягивании декольте до пояса и, торжественном освобождении пышной, толкающей на греховные мысли, груди.

– Види…видите ли,– сконфузившись, забормотал крикнувший: «Браво!», в тщетных попытках отвести взгляд от манящего зрелища.

– Вот где «Браво!» нужно было кричать,– сделал ему замечание обладатель вычурных запонок, который даже и не думал прятать свой сальный взгляд.

– Душновато как-то сегодня, не находите? – спросил мужчина с чрезмерным количеством геля на волосах, чувствуя, как тает этот гель и мерзким слизняком течет ему за шиворот.

Правая рука Иволгина вернулась на место. В глазах вспыхнул огонь. Пламя из сокрушительной обиды. Из разрушительного гнева. За то, что, будучи практически на смертном одре, а если быть точнее,– на смертном подоконнике, он так и не смог заслужить внимание окружающих, которым был обделен всю свою сознательную жизнь.

Жизнь, на протяжении которой он мечтал быть услышанным… Увиденным, замеченным, записанным, оцененным…

Жизнь, без колючего, пронизывающего до мозга костей, холода равнодушия.

Жизнь, без давящих многотонным грузом на сердце, пресса меркантильности и цинизма.

Жизнь, без разрывающей в клочья душу, серой обыденности.

Жизнь, которую все боятся называть существованием.

– И все идет по плану! – в исступлении визжала женщина, размахивая грудью, подобно попу, пустившему в свободное плавание, а если быть точнее,– полет, свое кадило.

Жизнь, которая…

– Друзья, любуясь красками и разноцветием лета, не могу не вспомнить предшествующее сему богатству, весну. Которая в этом году выдалась, что надо! Восхитительно, как робкая капель в начале апреля породила обильное снеготаяние. И стройные ручейки превратились в бурные потоки, стремительно уносящие вдаль в своих волнах последнее дыхание зимы. – Торжественным шепотом забубнил, кричавший: «Браво!», пытаясь изобразить неподдельный интерес к своим ботинкам.

– Вы забыли добавить: «видите ли»,– съехидничал обладатель вычурных запонок, буквально пожирающий сальным взглядом колышущие прелести женщины, которые весьма недурственно компенсировали отсутствие у неё слуха.

– Простите, у вас случайно не найдется влажной салфетки? – смущенно спросил мужчина с чрезмерным количеством геля.

– А моей женой накормили толпу! – продолжала женщина, ловя непослушными пальцами замок молнии сбоку юбки.

– На завтрак кофе и бутерброд с сыром. Люблю, видите ли, кофе. – Не к месту признался, кричавший: «Браво!»

– Ну, чума! Ну, чума! – возбужденно чирикал обладатель сального взгляда и вычурных запонок.

– Как на счет носового платка? – Поинтересовался мужчина с чрезмерным количеством геля на волосах. – Бумажного полотенца? Хотя бы запасной рубашки?

Иволгин понял, что бессмысленно… Бессмысленно злиться на людей. Бессмысленно пытаться обратить на себя внимание. Бессмысленно было все. В первую очередь, сама жизнь. А уж уход из нее, тем более. Тогда, для чего? Тогда, зачем? Тогда, почему?

Иволгин едко ухмыльнулся. Забавно. Всю жизнь уверенно делать вид, что знаешь ответы, при этом никогда, по сути, даже толком не расслышав изначально заданных воросов. Человечество, представилось Иволгину, сборищем зубрежников, которые когда-то придумали удобные для себя истины, возвели их в ранг неопровержимости и, с тех пор бубнят их себе под нос, чтоб не забыть. И носы от этого бубнежа к верху. И головы, соответственно. И короны нацепили, мол, вершина эволюции – Человек Разумный. Только вот не может зубрежник разумным быть. Он за миллион повторений все запомнит, это да. А вот, поймет ли? Вряд ли.

Прилежные зубрежники строят из себя мудрецов, делают вид, что знают эту жизнь, это мир. Ни дать, ни взять демиурги! Забавно? Да, живот со смеху надорвешь!

– …растоптали ей плоть! – Взмыленная от пота женщина покончила с юбкой и в исступлении принялась за трусики.

– Вы, простите за бестактность, не в той тональности поете,– заметил, крикнувший: «Браво!», наконец оторвавшись от своих ботинок.

– Пошел на х..й! – Взвизгнула женщина и кинула свои трусики в его, наливающимся алым, лицо.

– Поддерживаю! Иди на х..й, чмо бесхребетное! – Вступился за даму обладатель вычурных запонок и сального взгляда. – Всё, бл..ть! Лишен права на участие в групповом соитии!

– Что?!? – взревел, крикнувший: «Браво!», яростно пыхча себе под нос, пытаясь сдуть с него трусики. Видимо напрочь позабыв о наличии собственных рук и их возможностях.

– Вас только что послали,– объяснил мужчина с чрезмерным количеством геля на волосах. – Но вы не вздумайте обижаться. Она, по всей видимости, сошла с ума. Этот – ни о чем кроме секса думать не может. Вот он – некоторое время назад возымел желание выброситься из окна. Я вот стою, гелем истекаю. Все мы тут е..анутые.

– И все идет по плану! – Крикнула женщина и, шмякнувшись на стол, широко раздвинула ноги.

– Я первый! – прогрохотал обладатель вычурных запонок и сального взгляда, и бросился на женщину, расстегивая в прыжке ширинку.

– Ай! Б..ять! – Вдруг заорал Иволгин, схватившись за ушибленную икру и, спрыгнул с подоконника внутрь кабинета.

Из окна показался фрагмент лестницы, а после сияющая каска с не менее сияющим лицом.

– Давай! – Гаркнуло сияющее лицо куда-то вниз. На сцене появился потертый временем пожарный рукав. Последующее пеноизвержение было сопровождено недовольным визгом двух разъединённых тел; радостным возгласом: «Наконец-то смою этот чертов гель!», еще более радостным криком: «Браво, мать вашу! Браво!!!»; и тихим поскрипыванием зубов Иволгина…

***

06:00

«…рвался сюда что есть силы, но здесь ни х..я не красиво…» * – звучала песня, установленная на будильнике телефона Иволгина. Он отключил мобильник, потянулся, протяжно зевнул и не менее протяжно подумал: «Да-а-а, уж…»

* «Некрасиво» – С. Рудаков гр. «Радиопомехи»

Август.

Бессмысленная жара.

16:29

– За окном, под сенью берез, развалилась собака. Развалилась, Прохор Амбросович, не на части. А в том смысле, что спит. Хотя существует небольшая вероятность, что она и не спит вовсе. Если принять во внимание все аспекты, касающиеся, занятой ей позы, то можно сделать определенные выводы, что собака дремлет. Да. Пожалуй, дремлет. Хотя…

– На что вам cдалась эта собака?

– Действительно, на что? Не понимаю. Как и не могу понять, почему это я в свое время в лётное училище не поступил? Сейчас бы был пилотом какого-нибудь пассажирского…

– Позвольте, угадаю, это метафора? На тему, почему люди не летают?

– Да, при чем тут это?!

– А что тогда вы имели в виду?

– Как что? Стюардесс, конечно!

– Прозаично мыслите, коллега.

– Отнюдь, весьма поэтично.

– И в чем заключается поэзия?

– Я бы им стихи посвящал!

– Ну, знаете. Как-то всё это с запахом корысти.

– Думаю, моя корысть подошла бы к их духам!

– А я вот думаю, воображение у вас разыгралось.

– Фантазии?

– Грезы!

– Мечты?

– Даа… Где вы, а где штурвал…

– Нет, нет! Где я, а на штурвале – она!

– Не паясничайте, вам это не идет.

– Да? Вы это серьезно?

– Более чем!

– Чем что?

– Что «что»?

– Мои восторги, Прохор Амбросович! Сумели-таки загнать меня в тупик!

– И как там?

– Угол в девяносто градусов, ничего примечательного. Продолжим?

– Валяйте!

– Что вы, Прохор Амбросович! Мы же не на татами! Не валять, не делать удержание, тем более, я не собираюсь.

– Отрадно слышать.

– А я-то как рад! А меж тем, начал дымиться асфальт. Воздух и так преисполненный духотой, прямо-таки отдает его ядовитыми испарениями. Все чудесно. Так здорово, прекрасно и великолепно…

– Послушайте, я тоже изнываю от жары и так же, как и вы не в восторге, что кондиционер без конца ломается.

– А знаете от чего в восторге я, Прохор Амбросович?

– От чего же?

– От кофе! Ничто меня не одухотворяет так, как кофе! Ну, еще закаты. И снег. И море. И горы…Знаете, Прохор Амбросович, получается, на самом деле много чего меня одухотворяет.

– Рад за вас.

– А то! Вопрос можно?

– Валяй…можно!

– Вы случайно не в курсе, у кого это там арабику отобрали?

– Что?!?

– У меня тут на баночке маленькими черными буковками непечатно: «Кофе с отборной арабикой».

– Боюсь, вы неправильно поняли смысл. Имеется в виду, лучшее…

– Стоп, Прохор, чтоб вас соседи семь дней в неделю заливали, Амбросович!!! Это я неправильно понял смысл? Смысл?!? Я не ослышался? Мне не показалось? И вы – это вы, а не замаскированный под человека инопланетный разум? И…швырните в меня вон тот горшок с бегонией, чтоб я остановился!

– Да-а-а…взрывоопасный вы сегодня!

– Нервный?

– Беспокойный.

– Резкий?

– Местами.

– И есть причины.

– Поведайте, прошу!

– Целых две!

– Да? Думал, больше.

– Ну, конечно, Прохор Амбросович! Тут и дураку ясно, что их было больше! Вам, кстати, ясно?

– Эм-м-м-м…да.

– Сотни, их было – сотни! Но как-то…забыл, знаете ли? Только эти две и помню. Правда, скажу вам только одну.

– Досадно.

– Вторая, пусть останется тайной для вас, да и для всех остальных.

– Унесете эту тайну в могилу?

– Кто вам такое сказал? Я вообще в могилу не хочу! Ну, так причина! Вы тут, любезнейший Прохор Амбросович, заявляете, что я смысл, видите ли, не правильно понял. Вы что же, считаете, что он существует?

– Кто «он»? Смысл?

– Нет, это я о том настенном календаре! Конечно, смысл!

– А вы иначе думаете?

– Думаю! И считаю! И полагаю! Доводы, конечно, не раскрыты, но зато какой утвердительный ряд получился, а, Прохор Амбросович?

– Мой дорогой коллега, спешу вас заверить, что смысл есть во всем! Абсолютно! И даже, как это не странно, в наших беседах. Ведь вы же сами говорили, что лучше выпустить пар, неся всякую ахинею, безобидную по отношению к окружающему миру, чем облачиться в костюм Адама и выброситься в окно, окончательно съехав с катушек от навязчивых клиентов, плоскоголового начальства и залежей бумаг, исписанных никому ненужным цифрам!

– Не аргумент, Прохор Амбросович.

– Отказываетесь от своих слов?

– Ни за что!!! Но…ведь можно и не делать этого, да? Можно же? Можно в абсолютной тишине завершить очередной невзрачный рабочий день и спокойно разойтись по домам, не так ли?

– Ну-у…возможно, вы правы.

– Возможно? То есть, вы сомневаетесь? А я вот, глубоко убежден в этом!

– В отсутствии смысла чего-либо? Что, и жизни?

– Ну, конечно, Прохор Амбросович, конечно! Фантом, и не более того! Знаете, какова моя позиция, мое мнение, по отношению ко всему этом? Люди сами придумали сей пресловутый смысл, с целью подкрепить свои высказывания по поводу предназначения человека, что всё не просто так, что во всём, в любом действии, от обычного вдоха до, изощренного обнесения банка, есть нечто, являющееся предопределением нашей расы! Люди придумали смысл, чтобы было легче всё объяснить. Всё, понимаете? Всё! В том числе и саму жизнь.

– Вас послушать, и жить расхочется.

– Почему же?

– А смысл???

– Как? Вы до сих пор не поняли? Жизнь, как раз и дана для того, чтобы лишней раз подтвердить отсутствие смысла!

– Вы, часом, не атеист?

– Я – верующий, Прохор Амбросович, просто, у меня такая позиция.

– Парадоксальный вы!

– А это… Это забавно?

– Ну, без таких бесед было бы, действительно скучно! Все равно не разделяю вашего мнения, что смысл есть иллюзия!

– А мое мнение, Прохор Амбросович, и не нужно разделять! Потому как, оно в раз перестанет быть конкретно моим! Оно, страшно подумать, общественным может стать!

– Действительно, страшно!

– Не бойтесь, Прохор Амбросович, время уже вышло, домой пора!

– До завтра. Однако, завернули вы сегодня!

– Я же говорил, в дядю пошел,– тридцать лет в упаковочном отделе, это вам не шутка!

Последний день лета.

– Эх, Прохор Амбросович, завтра в отпуск. Прекрасно вам время провести.

– Спасибо.

– Шлите фотографии с море синего. Только, прошу, не в обнажённом виде.

– Как будто я славлюсь подобными вещами.

– Вот-вот, прежде чем фоткаться, не забудьте о вещах, оденьтесь.

– Да, ну вас.

– Шучу, шучу. Пишите, не забывайте.

– Всенепременно. Кстати, у вас ведь послезавтра день рождения? Примите заранее поздравления!

– Принимаю!

– Как отмечать планируете?

– О! Я устрою грандиозную пирушку за городом, на благодатном речном берегу. Соберутся вся родня и все-все друзья до единого. Будет приглашена крутая панк-рок-группа. Обязательно кто-то перепьёт так, чтобы самого себя потом не помнить. И обязательно затеют драку во славу кровопролития. В лучших мушкетерских традициях, задорно, весело и с размахом. Конечно, кто-нибудь, уединившись в укромном уголке, займется там любовью, да так страстно, что крики любовников оглушат, пролетающих над ними чаек. А потом, все уставшие, но довольные, пойдут любоваться закатом. И когда раскаленные угли солнца с шипением погрузятся в пучину волн…

– Я так понимаю,– дома будете сидеть за чтением книги или просмотром сериала?

– А вы прозорливы, Прохор Амбросович. Не обмануть вас никак.

– Общение с вами поспособствовало этому.

– Сочту за комплимент. Если подумать, ну вот зачем мне затевать подобную, безусловно прекрасную, вакханалию, мутить восхитительное безобразие, устраивать славную пирушку. Я ведь целиком и полностью самодостаточен и для веселья совершенно не нуждаюсь в обществе.

– Как-то грустно звучит всё это.

– И снова вы меня раскусили! Молодцом! Но грущу я не поэтому случаю. А по поводу предстоящей разлуки с вами.

– Да? Это приятно. Скучать, значит, будете?

– Конечно! Особенно, когда за вас отчет придётся делать.

– Да, бросьте, вам не привыкать.

– Согласен. Вообще, я скрывал, не говорил вам, что состою в драмкружке. И второго числа состоится премьера одной экспериментальной постановки. Между прочим, внимание, приготовьтесь ахать,– по моему сценарию.

– Действительно «ах»! Можете удивить. Вы и стих вот про ворону написали, сценарий тоже, просто творческая личность. Не думали сменить род деятельности?

– Конечно, думал. Вы как с отпуска вернётесь, следом я пойду. Отправлюсь в мировое турне, а по приезду, уволюсь и буду творить литературу высшей пробы!

– Ёрничаете всё.

– Конечно. Я без ёрничества никуда. Кстати, как на счет того, чтобы по пути домой, заглянуть в кафе? Надо же, в конце концов, проводить вас и последний день лета.

– Только ненадолго.

– Конечно, Прохор Амбросович, как скажите.

Осенняя тетрадка.

Сентябрь.

«Майк и Стив»

(Эпизод сериала, просмотренного Иволгиным во время

двухнедельного отсутствия Прохора Амбросовича)

– Ну, Стив, по-моему, тут все просто.

– И с чего это ты так решил, умник?

– Ну, во-первых, мы с тобой не дальтоники, Стив. По крайней мере, я. А ты, Стив? Или весь мир для тебя, как старый телевизор?

– Да, нет, Майки, все в цвете. Правда вот в последнее время никак не соскочу с одного канала. Как же он меня достал, Майк, если б ты только знал.

– Да? И с какого?

– «Засран-TV»! Знаешь, кто у них там генеральный директор?

– Догадываюсь, друг. Тем более у меня похожая история. Капитально подсел на «Предпенсионное нытье».

– Вот ведь… А что там, во-вторых?

– Как, что? Во-вторых, это классика.

– Что-то музыки не слышно.

– Ты, что, Стив, не разу не смотрел кино про полицейских? Синий или красный – классика жанра!

– А вот этот желтый, Майк? Или, к примеру, этот коричневый? А про тот зеленый я вообще молчу.

– Нее, Стив, главный выбор нужно сделать между синим и красным, ты уж мне поверь.

– Поверить? Тебе? Да, я любовнику своей бывшей жены больше бы поверил!

– Что, на чай приглашал, а Стив? Милым человеком оказался, а?

– Да, пошел ты…

– Я-то пойду, Стив, но, вот, что прикажешь делать с этой тикающей хреновиной?

– А ничего не нужно делать. Скоро прибудут специалисты, Джон и…

– Скоро, Стив? Ты что, разве не в курсе? Не слышал, что объявили по рации? Передавали же десять минут назад.

– Передавали? Были какие-то помехи, но не более того. Я за пончиками как раз отходил, связь что ли в этой забегаловке плохая?

– Авария, Стив, на пересечение Третьей и Седьмой. Ребята уж больно спешили на наш вызов, чтобы обезвредить бомбу. Они сейчас в больнице, не критично, живы, слава богу.

– Черт, Майк. Но ведь есть еще…

– Конечно, есть, Стив. Только те, кто есть, прибудут сюда, как раз к разбору кучи из кусков бетона и крошеного стекла, если мы не сделаем хоть что-то.

– Черт!!!

– Так, что – монету бросим или есть другие варианты?

– Майк, чертов придурок, сейчас действительно не до шуток. Ты ведь знаешь, что из здания еще не всех эвакуировали. Мы не можем вот так…

– А кто может, Стив? Кто? Кто, кроме нас? А?

– Давай только без этого пафоса, Майк.

– Как скажешь, Стив, но решать что-то нужно.

– Хорошо, орел – красная.

– Монету, Стив.

– У меня только карточка.

– А у меня совсем пусто.

– Дьявол, Майк!

– Говоришь, еще не всех эвакуировали? Ты тут пока посиди, Стив, а я пока сбегаю, займу у кого-нибудь.

– Ты с ума сошел, Майк!

– Думаешь, у этих маркетологов и паршивой монеты не найдется? Не дрейфь, приятель, я мигом.

– Гадство… Ничего-ничего, держись приятель. Тебе всего шесть дней осталось и на пенсию. А то и еще быстрее – шесть минут и тогда уж на вечный покой! Чертов день, когда я выбрал эту чертову профессию! Ну почему? Почему я не пошел по стопам отца? Сейчас спокойно закидывал бы свежую прессу через крохотные заборчики. Но, нет! Поперся в копы, чтоб мне пусто было! Доблесть и честь, парень, доблесть и честь… Эй, рыжий, ты то откуда здесь? Иди-ка сюда. Да, приятель, это тебе ни какая-нибудь заводная игрушка, это…

– Стив? Котом обзавелся, смотрю. Я не против конечно, но учти, я ни за что не буду баловать этого рыжего свежей рыбкой по четвергам, если ты не обработаешь его от блох.

– Ты что, реально у кого-то выклянчил монету?

– Ага, орел – синий?

– Как? Я же говорил – красный.

– Да? Не передумал?

– С чего бы это?

– Ну, мало ли, бывает… Разве люди не могут менять своего мнения просто так?

– Наверное, могут, Майк.

– Так значит – красный?

– Постой, я не уверен.

– Тогда, орел – синий, и покончим с этим.

– Или все же – красный?

– Ну, хорошо, красный так красный. Я кидаю…

– Майк?

– Да.

– Ты видишь то же самое, что и я?

– Да.

– То же самое?!

– Да.

– Ребро?

– Я вот, что подумал, Стив, может – ребро, это значит, что нужно перерезать и красный, и синий, а?

– Разве?

– Тогда – зеленый, Стив, я режу!

– Стой!!!!!

– Ну? Что я говорил! Часики встали.

– Майк, да ты – гений! Как тебе это удалось?

– Ну-у, немного интуиции, немного везения, кое, что вспомнил из классики… э-м-м, привет, Джон!

– Хай, Майк!

– Джон? Что ты тут…

– А-а, вижу, Майк, наши курсы тебе пригодились? Сам тут управился?

– Курсы? Какие курсы? Джон, вы разве не попали в аварию?

– О чем он это, Майк?

– Черт его знает. Переволновался видимо. Возраст, знаешь ли.

– А как же авария на Третьей и… Так ты все выдумал? И ты знал, как обезвредить…Твою мать! Какого ж хрена ты устроил цирк этот с монетой?!

– Понимаешь, Стив, ты в последнее время выглядишь каким-то мрачноватым, не знаю, даже как сказать – потускнел что ли? Вот я и решил тебя немного взбодрить. Привнести ярких красок в серую картину твоей жизни. Тебе ведь понравилось, Стив? Ну честно – понравилось?

– Знаешь, что я сейчас хочу сказать, Майк?

– Подозреваю, то, что тебе осталось шесть дней до пенсии, Стив?

– Вот именно, и лучше, чтобы ты все это время держался подальше от меня.

– Как скажешь, Стив. Ну что, до завтра?

– Черт!

***

«Мы супергерои, но мы ничего не умеем. Нас недавно отмудохали и мы пока болеем» * – звучала песня, установленная на будильнике телефона Иволгина. Он отключил мобильник, потянулся, протяжно зевнул и подумал: «Надо же, заснул… А Прохору Амбросовичу наверняка понравился бы такой сериал»

* «Супергерои» – А.Юзленко гр. «Потомучто»

Эмоциональный расчет.

08:03

– Вау! Прохор Амбросович! Золотой вы мой человек! С возвращением! Бурные овации, восторженные крики: «Браво!» и шикарные букеты к вашим ногам по этому поводу!

– Неужели, прямо так соскучились?

– Ну, что вы, ничуть. Просто, свои отчеты опостылели, а тут еще и ваши приходилось делать.

– А вы за эти две недели ни капельки не изменились.

– А вы? Изменились за время отпуска? Ну-с, повествуйте! Я весь во внимании! Канары? Бали? Гоа? Хотя, нет, куда это меня? Позвольте, угадаю,– Венеция! Прекрасная Венеция! Божественная Венеция! Нет? Тогда, Париж! Прекрас…

– Анапа в вашем списке есть?

– Анапа? Да, она первое место в топе занимает! Что там какие-то башенки, гондолы, мимы, лягушачьи лапки и круассаны в сравнении с неподражаемым колоритом Анапы?! Пшик,– пустое место!

– Вот вы ёрничать изволите, а я, между тем, довольно замечательно провёл там время.

– Да, кто же ёрничает-то, Прохор Амбросович, а?

– Вы!

– Когда?

– Только что.

– По глазам определили?

– Причем здесь глаза?

– Зеркало моей ёрнической души!

– Я вас умоляю!

– Не нужно меня умолять, Прохор Амбросович, не буду я вас шлепать и точка! Ну, не в моем вы вкусе.

– Однако, повороты, у вас…

– Заносит, да?

– Вписаться сложно. Тем более, отвык уже за время отпуска. И обычно все это ближе к пяти начиналось, а сейчас еще только начало девятого.

– Что ж, придется раскрыть карты.

– И что там у вас?

– Два валета и вот это!

– Не слышал о такой комбинации раньше. И как, сильна?

– Флэш-пианино,– сильнее и не придумаешь!

– А серьезно?

– А серьезно,– правы вы были, Прохор Амбросович, соскучился я по вам. Истосковался!

– Приятно слышать.

– Это из-за голоса, поставлен он у меня неплохо.

– Рад за вас.

– А я-то, как рад!

– За себя, конечно?

– Естественно!

– Ну-у…что нового?

– Степлер вот новый дали.

– А старый?

– А старый забрал с собой Иннокентий Бенедиктович.

– В крохоборческих целях?

– Отнюдь, думаю,– в поучительных. Он проявил чудеса ловкости и изворотливости, когда степлер, пущенный вашим покорным слугой, был пойман левой рукой Иннокентия, чтоб ему провалиться, Бенедиктовича.

– Ну, вы даете!

– Метаю, скорее.

– А что, Иннокентий Бенедиктович? Просто, взял степлер и удалился?

– Взгляните.

– Что это, ластик?

– Ответная, так сказать, пуля! Примечательный, кстати, факт,– угодила точно в цель, пол дня потом глаз болел.

– Но вы же ведь первый начали.

– Позвольте с вами не согласиться, Прохор Амбросович. Первыми начали индийцы, ну, или арабы, здесь мнения разделяются, так что однозначного ответа нет.

– Вот сейчас, похоже, не вписался в поворот вашего мысленного потока.

– Да, я о цифрах, а точнее, о тех, кто их придумал. Ну, вот не придумали бы цифры в том далеком восемьсот-каком-то году, тогда бы Иннокентию Бенедиктовичу и путать нечего было бы! А то ведь нам всем отделом пришлось корпеть над переделыванием отчетов. Да, еще задним числом, за прошлые месяцы! А нервы мои не выдержали из-за того, что июнь и июль оказались так похожими для Иннокентия Бенедиктовича, что отличить их можно было видимо только под микроскопом. Вот я и запустил в него степлером … Постойте-ка! А может, это те виновны, кто окрестил ныне действующие двенадцать месяцев?

– Или, изобретатель ластика, к примеру.

– Он, вообще, в первую очередь!

– Да-а, заговор на заговоре.

– И заговор под заговором! Заговор сверху заговора! Сбоку! А ещё, заговор стоит вот так…

– Вы что-то разошлись.

– По-вашему, я переборщил?

– Лишку хватили.

– Немного не в себе, да?

– Чуть больше, чем немного.

– Насколько?

– Не знаю.

– Будьте любезны, покажите на линейке. В этом вопросе точность для меня архиважна!

– Не стоит. Пожалуй, пора приступать.

– К работе?

– К ней.

– Четвертовать бы вас за эти слова, Прохор Амбросович, но боюсь уборщица этого не одобрит.

– Значит, приступим?

– Вперед, чтоб всем бюрократам пусто было…

16:33

– … И не звоните сюда больше! Вот так, Прохор Амбросович, креативно я закончил свой разговор с клиентом!

– На вас могут жалобу написать.

– Пусть пишут. Я, между прочим, по второму образованию юрист. Проинформирую во всех подробностях, как оскорбления личного характера, со стороны звонившего, ввергли меня в депрессию и почти довели до суицида. Вы, кстати, свидетелем пойдёте.

– Это почему?

– Ну, вы же в последний момент вытащили меня из петли. Как вам такое?

– Я практически в восторге!

– И я тоже в нем! Как тут здорово! Почти, как в Австралии. А кенгуру, Прохор Амбросович, свое название получило в результате одной совершенно дурацкой истории.

– Весь во внимании.

– Тогда внимайте, Прохор Амбросович! Один английский моряк, по прибытии на этот воистину восхитительный континент, спросил у местного, что же это за дивный зверь такой? И получил в ответ: «Кен гу ру», в переводе с тамошнего языка значит: «Я не понимаю».

– М-да-а…

– Я вот, когда узнал, отреагировал по-другому.

– И как же?

– Воскликнул: «Святые угодники!»

– Эмоциональней получилось.

– Пышущие огнем воины Эмоциональности, ведут непримиримый бой с, источающими льдом хладнокровия, солдатами Расчета. Битва ведется с момента появления на земле первого человека, и по сей день. Вот что примечательно, Прохор Амбросович, ни одной из сторон ни разу не поднимался вопрос о капитуляции.

– А что так?

– Неуступчивые донельзя!

– А вот мне кажется, коллега, что расчет превалирует. Не то чтобы я против проявления эмоций, нет, наоборот, я даже за это, но вот без расчета просто невозможно. Поэтому ветвь первенства я бы отдал ему.

– Да? А у меня в голове только что родилась одна блистательная идея!

– Тяжело вам наверно с такой-то головой?

– Что вы, нисколечко!

– Излагайте.

– Глядя на то, как листья берёзы за окном снедает пожар осени, хочу предложить тоже самое сделать с архивом!

– Спалить архив?

– Ага.

– Поддерживаю!

– У вас спички есть?

– Нет.

– А зажигалка?

– Не курю я.

– Может быть, факел?

– Огнемет подойдет?

– Чересчур пафосно.

– Считаете, вычурно?

– Тем более что его у вас нет.

– Как вы догадались?

– Я, не побоюсь этого слова,– совокупил интуитивный и дедуктивный метод, и вот результат!

– Я так понимаю, ваша идея родилась в палате с вывеской «Эмоция»?

– Что вы! Идея подпалить все эти ворохи, кипы и залежи бумаг, а затем с бездумной улыбкой на губах и глазами, полными чертей в последней стадии безумия, наблюдать за восторженными языками пламени и парящим в воздухе пеплом, – относится к разряду расчетливых.

– И на что же тут можно рассчитывать?

– Это же очевидно, Прохор Амбросович!

– Для вас может быть.

– По-моему все ясно.

– Так сделайте так, чтобы и я прозрел!

– Хорошо, но сначала… господин ведущий, повторите, пожалуйста, вопрос.

– Тишина в зале. Итак,– к чему здесь ваш этот расчет?

– Во-первых, к огнетушителю и возможному приезду пожарных, в том случае, если огонь совсем расшалится. А во-вторых, к бурным овациям коллег и непечатному укору со стороны начальства, искренне проклинающих нас с вами!

– Браво! На такое действительно немногим приходится рассчитывать.

– Единицам, Прохор Амбросович, единицам! Это я называю эмоциональным расчетом!

– А есть и такое?

– Есть! Но на ночь глядя, поговаривают, что вредно.

– Что вредно?

– Есть!

– Ах, вот вы, о чем.

– Именно! Ну, так как, на счет архива? Предадим бумажную вселенную праведному огню? Тем более что противогазы ни разу не использовали. Чем не повод, а? В противогазе, Прохор Амбросович, мне кажется, вы бы смотрелись более мило. Можно, кстати, даже фоток нащёлкать.

– Неплохо вы так по поводу моей внешности прошлись с сарказмом…

– Да не обижайтесь вы! Шутка живет только за счет своей глупости. Вот и эта, пусть дышит. Ну, решайтесь же. Вон сколько памятных снимков с отдыха наделали, давайте теперь и еще одно ярчайшее жизненное событие зафиксируем. Да, на фоне полыхающего архива. Снять попросим Иннокентия Бенедиктовича. Добрейшей души человек, уж он не откажет.

– Я за. Только сегодня уже не успеем. Взгляните на часы.

– Уже пора?

– Да, собираемся. Кстати, как прошла премьера?

– Какая ещё премьера?

– Ну, вашей постановки. Вы рассказывали перед моим отъездом о каком-то драмкружке.

– А-а, вы об этом? Феноменальный успех! Это ведь ретеллинг на одну известную сказку. Они сейчас ой как в моде, ретеллинги эти.

– Поздравляю! Жаль не довелось лицезреть воочию.

– Ваша жалость, Прохор Амбросович, абсолютно напрасная. Всё записано на камеру. Я завтра принесу флешку, в обед и посмотрим.

– Раз так, то, конечно.

– С вас попкорн и напитки, с меня шикарное видео сатирического содержания на злобу.

– Дня?

– Нет, просто, на злобу.

– Здорово. Скорей бы уже завтрашний день настал.

– Я сам, Прохор Амбросович, жду не дождусь!

Спектакль по Иволгину.

Серебрушка.

Действующие лица:

Серебрушка

Отец Серебрушки

Добрая Мачеха

Первая Сестра

Вторая Сестра

Фей – Крёстный

Принц

Ганзель (слуга принца)

Тыква

Комната. В кресле сидит Добрая

Мачеха. Врывается Серебрушка.

Серебрушка: Ай, бли-и-ин!

Добрая Мачеха: Серебрушка?

Серебрушка: Гадство!

Добрая Мачеха: Что случилось?

Серебрушка: Что случилось? Я скажу, что случилось! Какая-то сволочь по всему дому обувь раскидала. Не знаешь, кто бы это мог быть?

Добрая Мачеха: Ты об этих лаптях?

Серебрушка: Нет, о тех, блин! Весь дом в лаптях. Обуви что ли нормальной нет?

Добрая Мачеха: А, что если это какой-нибудь знак?

Серебрушка: Конечно! Знак! Что ж еще? Хотя нет, это – акция! Споткнись о лапти, ударься об косяк и получи, шишку в подарок!

Добрая Мачеха: Бедненькая моя.

Серебрушка: Да, с твоей пенсией особо не разбогатеешь. Ухх… больно-то как.

Добрая Мачеха: У зайки заболи, у лисички заболи, у мишки заболи…

Серебрушка: Не поняла, в лесу что, эпидемия? Может лучше лёд на ушибленное место приложить, а?

Добрая Мачеха: Конечно, конечно. Вот, лёд.

Добрая Мачеха: Кстати, Серебрушка, ты почему так рано с репетиции бала вернулась?

Серебрушка: А там, ловить было нечего. Тухло, отстойная туса, в общем, пипец полный, а не бал!

Добрая Мачеха: ЧТО?!?

Серебрушка: Говорю, не тронуто взволнованной радостью сердечко было, душа маялась, как в немилости… да и шампанское гадость редкостная.

Добрая Мачеха: Но, разве там не было принца?

Серебрушка: Был, да лучше б не было и вовсе!

Добрая Мачеха: Что ты такое говоришь, Серебрушка?

Серебрушка: Ты его хоть раз сама видела? Ну, хоть издалека? Думаю, как минимум, содрогнулась бы. Мне-то в близи «посчастливилось…

Добрая Мачеха: Что это с твоими пальцами, Серебрушка?

Серебрушка: Это воздушные кавычки, маман! Так вот, мне в близи «посчастливилось» лицезреть его «небоподобный»…

Добрая Мачеха: Снова воздушные кавычки?

Серебрушка: Я тебе потом как-нибудь объясню… его «небоподобный» лик. Мы уединились за одной из этих дурацких колон и, как только он снял свою маску, я не совладала с эмоциями и завизжала похлеще пожарной сирены!

Добрая Мачеха: Что так, доченька? Что так, милая?

Серебрушка: Видимо несметное количество прыщей спровоцировало во мне паническую атаку.

Добрая Мачеха: Может, ты его с кем-то перепутала?

Серебрушка: Тебе бы так перепутать, блин!

Добрая Мачеха: И все-таки, я думаю, ты ошиблась. Принца всегда отличали красота, привлекательность, шарм, изящество.

Серебрушка: Единственное, чем он отличался, так это своей золотой маской.

Добрая Мачеха: Да, ты что?!

Серебрушка: А что я? Я – это вполне среднестатистическая внешность. Вот принц, да, – это «что»! Таких «что» во сне увидишь – не проснешься!

Добрая Мачеха: Так вот почему он на людях всегда появлялся в этой золотой…

Серебрушка: Браво, Пуаро! Только Гастингса и усов тебе не хватает.

Добрая Мачеха: Что, милая?

Серебрушка: Ничего! Есть еще лед?

Добрая Мачеха: Уже несу, милая, уже несу.

Та же комната. Серебрушка одна.

Появляется Фей-Крёстный.

Фей – Крёстный: Я календарь переверну и снова… Тук-тук-тук!

Серебрушка: Чего?

Фей – Крёстный: Привет, привет!

Серебрушка: От старых штиблет?

Фей – Крёстный: Чего?

Серебрушка: Да-а, забудь. Привет, Крёстный! Что такой весёлый? Уже выпил, небось, да?

Фей – Крёстный: К твоему сведению, милая, Феи – Крёстные и алкоголь – две несовместимые вещи.

Серебрушка: Ой, да ладно! А то я не знаю. Видела тебя вчера в таверне «У Ивана». Такие номера откалывал!

Фей – Крёстный: На-ка держи целковый!

Серебрушка: А хотя, нет, это был не ты. Видимо спутала с кем-то. Скажем, с принцем, а-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!

Фей – Крёстный: Вот умница… Постой, а что ты то вчера там делала?

Серебрушка: Чего я там только не делала, Крёстный, чего только не делала.

Фей – Крёстный: М-м-да-а-а, молодежь… С вами все «сю-сю», да «сю-сю», никакого воспитания. Ремнем вас пороть надо!

Серебрушка: Ремень вчера, кстати, тоже был.

Фей – Крёстный: ЧТО?!?

Серебрушка: Ничего. Ты лучше давай, это,– цель визита? В бегах опять или ещё чего?

Фей – Крёстный: Как на счёт: «Соскучился по любимой племяннице»?

Серебрушка: С трудом верится, ну, допустим.

Фей – Крёстный: Ты же в курсе, что сегодня бал? Вчера отрепетировали, вроде бы всех всё устроило.

Серебрушка: Об этом разве что собака отца Евпатия не знает. И то, только потому, что преставилась накануне.

Фей – Крёстный: Погоди, это кто преставился, отец Евпатий или его собака?

Серебрушка: Собака.

Фей – Крёстный: Фух, слава Богу!

Серебрушка: Я так понимаю, отец Евпатий опять тебе торчит?

Фей – Крёстный: Где торчит?

Серебрушка: Денег должен, блин!

Фей – Крёстный: Ну, знаешь, не всё в сем мире деньгами измеряется… Правда, не в этом случае.

Серебрушка: Я так и знала!

Фей – Крёстный: Ты на бал то собираешься вообще? Я тебе тут платьишко приколдовал.

Серебрушка: Вот спасибо! А это что? Болотные сапоги?

Фей – Крёстный: Понимаешь, такое дело, никак не могу вспомнить нужное обувное заклинание.

Серебрушка: Да, ладно, мне тут один недавно парочку классных туфелек подарил. В них и пойду. Сейчас, только носик попудрю.

Фей – Крёстный: Давай, милая, давай. Кстати, вы, где тыквы храните? В подполе нет. За печью нет.

Серебрушка: Не тронь тыкву! Последняя осталась, на Хэллоуин берегу.

Фей – Крёстный: Так я, это… Карету хотел тебе…

Серебрушка: Карету? Из тыквы?! А по дороге будем семечки лузгать, да сплетни последние обсуждать, так?

Фей – Крёстный: Как же ты поедешь на бал, милая?

Серебрушка: Не беспокойся, есть с кем ехать.

Фей – Крёстный: Что значит «есть с кем»?

Серебрушка: Ой, да с подружками, Крёстный, с подружками. Там у одной такой папик! Слонов из-за бугра транспортировал, представляешь? Так что, поверь, из толпы выделимся, да еще как! С таким папиком и никаких Фей – Крёстных не нужно.

Фей – Крёстный: Папик, в смысле, отец?

Серебрушка: Ага, отец, только ещё лучше!

Фей – Крёстный: И вы на слонах…

Серебрушка: А то!

ФК: Ну, хорошо. Пусть так. Только помни, Серебрушка, когда пробьёт двенадцать…

С: Только не говори, что нужно будет домой. Я уже давно взрослая, Крёстный, двенадцать, для меня, совсем ещё детское время. Ну, все, оревуар, я отчалила.

Фей – Крёстный: Давай. Стой, а сапоги, то есть, туфельки?

Серебрушка: Сказала же, в своих пойду.

Фей – Крёстный: Все равно возьми, может, вспомню заклинание. Знаешь, какие красивые они?

Серебрушка: Красивые? Эти болотные сапоги? А что? Подарю их принцу, у него ведь сегодня день рождения. Будет в чём на рыбалку ходить, ха-хах!

Фей – Крёстный: Серебрушка, нет! Не вздумай, я обязательно вспомню.

Серебрушка: Всё-всё-всё, убежала! Чмоки-чмоки, и спасибо еще раз за платье!

Фей – Крестный: М-м-да-а-а, молодёжь…

Замок. Покои Принца.

Принц: Ганзель! Эй, Ганзель! Да, Ганзель, блин!

Ганзель: Да, мой Принц.

Принц: Ты где пропадаешь, репоголовый болван?

Ганзель: Занимаюсь гостями, мой Принц.

Принц: Гостями? А кто мной будет заниматься?

Ганзель: Принц?

Принц: Что «Принц», что «Принц»? Ты это видел?

Ганзель: Видел, что, мой Принц?

Принц: Эта безродная съездила мне сапогом по лицу, блин!

Ганзель: Сапогом, мой Принц?

Принц: Да, сапогом, мой Ганзель! Мало того, эти чёртовы угри никак не проходят, так теперь еще и фингал в пол-лица.

Ганзель: Сочувствую, мой Принц.

Принц: Сочувствует он. Толку от твоего сочувствия. Три года, Ганзель, три года в этой душной золотой маске! Ты, кстати, обещал, что переходный возраст должен закончиться еще прошлой весной. И?

Ганзель: Если бы вы, мой Принц, не давили их каждый день.

Принц: Мне не нравоучения твои нужны, Ганзель, а помощь.

Ганзель: Позвольте предложить, мой Принц, моя сестра, за рубежом на днях открыла фабрику по производству одного косметического средства.

Принц: Сестра? У тебя есть сестра, Ганзель?

Ганзель: Грета, мой Принц. Вы ее не знаете.

Принц: И что там про средство.

Ганзель: В двух словах, мой Принц, оно предназначено как раз для разрешения подобных проблем.

Принц: Ты это серьёзно?

Ганзель: Более чем, мой Принц. Это совершенно новая и в высшей степени уникальная разработка тамошних ученых.

Принц: И это реально может помочь?

Ганзель: Я даже позволил себе, мой Принц, сделать заказ от вашего имени.

Принц: Ганзель!

Ганзель: Мой Принц.

Принц: Дарую тебе на завтра выходной день!

Ганзель: Принц?

Принц: Да, да, я великодушен, умею ценить, да и вообще со слугой обращаюсь, как с ровней.

Ганзель: Спасибо, мой Принц.

Принц: Не за что, Ганзель. А теперь будь добр, сгоняй, приберись около замка.

Ганзель: Прибраться, мой Принц?

Принц: Да, Ганзель. Слоны животные конечно экзотичные, но уж слишком большие, ты не находишь? А уж какие большие следы за собой оставляют! Как говориться, большому животному – большой след.

Ганзель: Так вы хотите, чтобы я убрал все это…

Принц: Маску, Ганзель, я иду танцевать. Я, кстати, разучил несколько новых движений. А ну-ка!

Ганзель: Мой Принц!

Принц (танцуя и падая): А-а-а… Ох… Как тебе?

Ганзель: Превосходно, мой Принц. Эм-м-м, вы не сильно ушиблись?

Замок. Центральная зала. Бал.

Первая Сестра: Танцуй пока молодая девочка Рая, танцуй, танцуй… Серебрушка-а!

Серебрушка: Да-а… движения. Вестибулярный ни к черту! Сразу видать,– сводная.

Первая Сестра: Уфф, а ты, что не танцуешь?

Серебрушка: Мадам, я вас не знаю!

Первая Сестра: Что?

Серебрушка: Где, говорю Вторая Сестра?

Первая Сестра: Ушла за напитками, заодно и за бутербродами с икоркой.

Серебрушка: Фуршетничает, значит, Вторая… Сестра… Это ж надо, у вас даже имён нормальных нет.

Первая Сестра: Почему нет? Есть. Меня, например, Наташей зовут.

Серебрушка: Господи боже! А ты в курсе, что у нашего папаши фамилия Ростов?

Первая Сестра: Да, и что?

Серебрушка: Да, так, ничего… Хах, Пьера уже нашла тут себе?

Первая Сестра: Кого?

Серебрушка: Кавалера, блин!

(Появляется Принц)

Принц: Вижу тень наискосок, рыжий берег…Привет, девчонки!

Первая Сестра: О, Принц!

Серебрушка: Это не «О, Принц!», это «Фу-у, Принц!»

Первая Сестра: Что ты такое говоришь?

Серебрушка: Видимо, не в курсе. Рвём когти, Наташа!

Первая Сестра: Ты что? Я на маникюр полтора часа угробила!

Серебрушка: Сразу видать,– сводная. Не помню, говорила, нет?

Принц: А, это ты…

Серебрушка: Представьте себе! А это вот моя сестра. Знакомься, Наташа.

Принц: Принц, очень приятно.

Серебрушка: Что ж вы безымянные все такие.

Принц: А?

Серебрушка: Двадцать четыре.

Принц: Что?

Серебрушка: Тридцать шесть.

Принц: ЧТО???

Серебрушка: Да, еще и глухой. Тебя не, Пьером случайно величать, а? Безухов, чтоб меня!!! Ну, ладно, веселитесь, а я домой. Мне ещё зерно, будь оно неладно, перебирать надо. Или крупу что ли… Нашли, блин, крепостную. Чао-какао, не скучайте!

Принц: Постой, сапоги!

Первая Сестра: Сапоги?

(Подходит Вторая Сестра)

Вторая Сестра: Чего шумим?

Принц: Да, вот, Серебрушка, сапоги забыла.

Вторая Сестра: Сапоги?

Первая Сестра: Сама в шоке! Это, что, сейчас так модно?

Принц: Ага, особенно, болотные.

Сарай Доброй Мачехи.

Тыква: Они думают, оказывают мне услугу, делают честь. Какая тыква не мечтает стать каретой, не так ли? Или же в семействе Cucurbitaceae большинство так и жаждет отправиться на корм? Нет, конечно. Хотя, кто нас будет спрашивать? Может, у тыкв, которым предназначено быть каретами есть выбор? Я вас умоляю! Любая здравомыслящая тыква, услышав такое, покрутила бы воображаемым пальцем у хвостика, назвав меня: «Капризной неврастеничкой». Но, чтоб вам подавиться семечками, разве такую карьеру я себе желала?!

Мы все привыкли плыть по течению реки судьбы. Почему? Да, потому что это проще всего! Против даже и не пытайся. Бестолково и глупо, – занятие для дураков. А что если… Ведь можно… Можно взять и подплыть к берегу. Кто-нибудь, когда-нибудь думал о таком? Не важно к какому, просто взять и… Ведь на берегу, должно быть, совсем другая жизнь. Иная. Не то чтобы она будет лучше или хуже. Иная… Однажды, плывя по этому надоевшему течению, я увидела его. Вспышка! Там, на берегу. Увидела и лишилась покоя. Нельзя сказать, что до этого, я была самой умиротворенностью, но все-таки…все-таки… Если невозможно описать свои чувства, то это значит, что они настолько сокровенны и настолько пронзительны, что ни одно слово в мире не способно отобразить их суть. И именно такие чувства овладели мной. А он был мечтой. Он бы пределом мечтаний. Ослепительной фантазией. Карета? Они хотели сделать из меня карету. Как это жалко по сравнению с… О, да! Тыквоголовый Джек! (До сих пор дрожу, произнося его имя). Вот тот, из-за кого моя мякоть стала еще более оранжевой. Тот, из-за кого закипели соки в моём чреве. Тот, из-за кого мои бока налились и вспыхнули, подобно пламени… Ах, если бы я только… Ах, если бы… Но, нет. Не суждено. Не быть. Не стать. Как горько…и больно. Невыносимо больно…

И ещё… я хочу сказать. Не напоследок, а просто, сказать. Напоследок, как раз не надо ничего говорить. В конце нужно молчать. Молчание, оно важнее всяких слов. Итак, я хочу процитировать отрывок из своего любимого произведения. Вы только послушайте!

«– А мне вы дадите сердце? – спросил Железный Дровосек.

– Сердце делает многих людей несчастными,– сказал Гудвин. – Не очень большое преимущество – иметь сердце».

Понимаете, о чем я? А теперь давайте помолчим. Тише, друзья, тише…

(Появляется Отец Серебрушки)

Отец Серебрушки: Вот ты где! Иди-ка сюда. Этот крохобор видите ли штаны не берёт. Тыкву ему, подлецу, подавай. А мне часы хоть отбить… А ну, цоб цобе!

Тыква: Вот тебе, Тыква, и Юрьев день!

Отец Серебрушки: Нечиста-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-ая!!! (Убегает)

Тыква: Ушел. Надо же. Ф-фух… Как все-таки напрасен этот вздох. Он не спасает от неизбежного. От этого не по себе. Жутко. Хотя и неизбежность пугает лишь в том случае, когда апогей ее становления не соответствует или, что еще хуже, противоречит предопределению судьбы. Однако, загвоздка в том, что немногие знают свою судьбу в лицо, тогда как все остальные, предпочитают не догадываться о ее существовании… Ой! Снова он. Боже мой! Боже…

(Появляется Добрая Мачеха)

Добрая Мачеха: Свят-свят-свят… Уболтал-таки, окаянный. Вот ведь дурища, – поверила в басню про нечистую. Делать больше нечего, как водицей святой сарай ночью окроплять. Дух злой воет тут, понимаешь, стенает… Тьфу ты, пропасть! Нечистая… Сам то, когда в бане последний раз был? Ирод проклятый, изводит все меня… Нечистая, как же! Напился, мучитель, вот и мерещится…

Тыква: Ф-фух.

Добрая Мачеха: Эм-м-м… Свят-свят-свят…

Дом Доброй Мачехи. Кухня.

Фей-Крёстный: Лошадью ходи, лошадью!

Отец Серебрушки: Какой «ходи»,– скачи! Скачи во весь опор!

Фей-Крёстный: Кавалеристы и драгуны всех стран объединяйтесь!

Отец Серебрушки: А уланы?

Фей-Крёстный: И уланы. Ура, товарищи!

Отец Серебрушки: Ур-р-р-р-а-а-а-а-а!!!

Серебрушка: А говорили «подкидной» скучная игра.

(Появляется Добрая Мачеха)

Добрая Мачеха: И второй уже готов?

Серебрушка: Ага. Теперь обратились в ярых противников здравомыслия.

Добрая Мачеха: Чего?

Серебрушка: Пьяные, говорю!

Фей-Крёстный: Кто пьяные? Мы пьяные? Мы… А ну-ка, Семё-ё-ён!

Отец Серебрушки: Я Игорь.

Фей-Крёстный: Да, какая разница?!

Отец Серебрушки: Буквы другие.

Добрая Мачеха: А ты почему не спишь?

Серебрушка: Крупу перебирала. Ещё раз смешаете, убью!

Добрая Мачеха: Игорь, Фей-Крёстный, наша Серебрушка устала и хочет спать. А вы тут расшумелись. Бардак развели какой, вон скатерть всю вином залили, пол вон в вишневых косточках весь, а ты Игорь вообще полуголый сидишь, да силы тебе потусторонние мерещатся, не стыдно? Давайте, мужчины, закругляйтесь.

Отец Серебрушки: Обожди, мать. Дай хоть часы отбить. Да, сама рядом садись. А то сдаётся мне этот крохобор жульничает.

Фей-Крёстный: Кто? Я? Да, вот те крест!

Добрая Мачеха: А ну цыц!!! Устроили они тут… Быстро по койкам! Чтоб через минуту рож ваших наглых не было тут! Спать, чтоб вас лихоманка взяла, спать!

Фей-Крёстный: Ни фига себе! Ты ж ведь это, добрая ведь.

Добрая Мачеха: Естественно, добрая. Но не в три часа ночи! Так что марш с кухни, пока я вам скалкой макушки не причесала!

Фей-Крёстный: Валим, Игорюш, против скалки, будь я трижды фея, никакое волшебство не поможет.

Отец Серебрушки: Вот тебе и отбил часы.

Серебрушка: Круто ты их.

Добрая Мачеха: По-другому с ними нельзя. Ну, как бал?

Серебрушка: Завтра расскажу…

Следующий день после бала.

Дом Доброй Мачехи.

Принц: Нет, ну видно, что малы.

Первая Сестра: Это от вчерашних танцев ноги распухли.

Принц: А ведь должны с первого раза подойти.

Первая Сестра: Должны, да не обязаны!

Принц: У тебя, по-моему, вторая сестра есть, да?

Первая Сестра: Типа того.

Принц: Так позови её.

Первая Сестра: Она болеет.

Принц: Свинкой?

Первая Сестра: Похмельем, блин! Давай лучше ещё раз попробуем. У меня прям таки сердце вещает, что мы друг другу подходим.

Принц: Серьёзно?

Первая Сестра: А то! Вот, послушай, как бьётся. Слышишь?

Принц: Нет… но ощущения приятные!

(Появляется Вторая Сестра)

Вторая Сестра: Знаете, если использовать военную терминологию в качестве описания моих внутренних физико-химико-биологических процессов, то можно выразиться следующим образом,– мой желудок, на данном временном отрезке, лихорадит от жесточайшей и беспощадной революции, а в голове рвутся снаряды крупномасштабной битвы. Надо полагать, ядерные боеголовки.

Принц: А?

Первая Сестра: Это ее с похмелья всегда так прёт.

Вторая Сестра: Трудно сказать, удался ли вчерашний вечер или нет. Абстинентный синдром не располагает к воспоминаниям. Скорее наоборот, противостоит им. О! Принц! Доброе, я надеюсь хотя бы для вас, утро. Чем обязаны?

Принц: А?!

Первая Сестра: Вчера во дворце кто-то потерял серебряные туфельки. Принц ищет их обладательницу.

Принц: Видишь ли, в чём дело, ещё в детстве, на праздновании моего девятилетия, моя прабабка предсказала, что…

Вторая Сестра: Ах, эти предсказания! В наш мир атеистических взглядов, люди, в большинстве своём, склонны верить всякой чепухе, нежели реальным, зачастую легко прогнозируемым фактам. Вот вы, Принц, безусловно, верите, что обладательница этих серебряных туфелек, согласно предсказанию, есть ваша наречённая. Подошла,– женюсь! А между тем, вчера был дождь. Ливень, что надо. Сопоставьте этот факт с кафельной плиткой, которой вы, согласно моде, пришедшей с соседнего королевства, обложили первую ступень дворцовой лестницы.

Принц: Я повторюсь,– А?!?

Вторая Сестра: Растяжение, ушиб, перелом,– на раз-два! А на лангет, при всём желании, такие туфельки вряд ли удастся надеть.

Принц: Ни черта не понял. Может, примерите?

Вторая Сестра: Почему бы и нет.

Принц: Ну? Велики?

Вторая Сестра: Малы.

Принц: Вот, блин!

Вторая Сестра: Согласна.

Принц: Кто-нибудь ещё в доме есть?

Первая Сестра: Есть. Серебрушка.

Принц: Что?

Вторая Сестра: Серебрушка.

Принц: Говорите, нет никого? Тогда, пошёл.

Первая и Вторая Сестра: Серебрушка!

Принц: А-а, так она, что, правда с вами живёт? Ну, ладно, зовите.

Вторая Сестра: Сербрушка! Выйди к нам на минуточку.

Первая Сестра: Принц, давно хотела спросить, а в этой маске не жарко?

Принц: Нет.

Первая Сестра: А она из настоящего золота.

Принц: Да.

Первая Сестра: Почему вы её никогда не снимаете?

Принц: Да, блин! А почему у вас такие ноги здоровые, а?

Первая Сестра: Эм-м-м… Серебрушка, ты где там?

Комната Серебрушки.

Серебрушка: Мне нравится, что вы больны не мною. Мне нравится…

Принц: Ух, ты!

Серебрушка: Спасибо. Зря

Принц: Никогда ещё не слышал такую трогательную песню о гриппе.

Серебрушка: Да, причем тут грипп?

Принц: Ну, не о гомеопатии же?

Серебрушка: Болван, что взять. Это о чувствах, Принц, понимаешь? О любви там.

Принц: Серьёзно?

Серебрушка: Неужели сам не видишь?

Принц: Думаешь, зря плачу своему окулисту?

Серебрушка: Не видишь, что мы не подходим друг к другу!

Принц: Но туфельки же подошли.

Серебрушка: Да, что туфельки, они вообще до полуночи болотными сапогами были. Скажи, ты и правда объездил все свои владения, в попытках отыскать их обладательницу?

Принц: Да.

Серебрушка: Ты когда-нибудь слышал, что кое-что делать, не мешки ворочать.

Принц: Ну, не все… Половину.

Серебрушка: Прям, верю-верю!

Принц: Ладно, ваш дом третьим был.

Серебрушка: Что ж ты тогда на мне остановился? Вон, к сестрам клинья подбивай…

Принц: Так мерили уже. Результат неудовлетворительный. Ну, ещё ты мне приглянулась очень, в платье таком классном.

Серебрушка: На наряд, значит, мой позарился? Из-за шмоток запомнил, да?

Принц: И это… и – болотным сапогом по лицу…такое, знаешь ли, трудно забыть…

Серебрушка: Прости, погорячилась. Но ты тоже хорош, предупреждать надо о таких вещах. Кто ж знал, что под маской такая образина…то есть, человек, застрявший в переходном возрасте, со всеми его прелестями? Я, кстати, думала, что ты давно уже его перешёл.

Принц: Ганзель говорит, что я прыщи постоянно давлю. Вот они и не проходят.

Серебрушка: А Ганзель это кто?

Принц: Мой слуга. Тот, который на балу так танцевал, что все за животики держались.

Серебрушка: А-а, ну да, ну да. А что это он постоянно падал?

Принц: Грыжа. Представляешь, кто-то из гостей прибыл на слонах. А они, вот незадача, в конюшне не смогли поместиться. Негабарит. Вот и пришлось им, возле дворца пастись. Всю мостовую мне изгваздали. Я Ганзеля и отправил убрать. Он по неопытности спину то себе и сорвал. А на балу, если помнишь, три танца обязательными считаются. Под страхом смертной казни. Вот и пришлось бедолаге выделываться.

Серебрушка: О, Господи!!!

Принц: Что такое?

Серебрушка: У меня же там каша на плите! Все, Принц, пока-пока! Ганзелю привет!

Принц: Ну, вот… а ведь только разговорились…

Дом Доброй Мачехи. Спустя месяц.

Серебрушка: Вау!

Принц: Сам знаю.

Серебрушка: Пластику сделал?

Принц: Всё своё, детка, всё своё.

Серебрушка: А куда прыщи подевались?

Принц: А это крем. Чудесный заокеанский крем от сестры Ганзеля. Основанный на натуральных компонентах, с экстрактом, между прочим, эвкалиптовых листьев.

Серебрушка: Каких?

Принц: Эвкалиптовых! Ими коалы питаются.

Серебрушка: Слушай, совсем другой вид!

Принц: А то! Ну, что, будешь мерить туфельки?

Серебрушка: Конечно!

Принц: Та-а-ак…вот так. Ой! Что это?

Серебрушка: Очевидно, эффект бумеранга.

Принц: Как?

Серебрушка: Обратно, значит, в сапоги превратились.

Принц: И что теперь? Предсказание не сбудется?

Серебрушка: А почему нет? Всё будет, Принц, всё ещё будет…. А знаешь, что главное в жизни? Главное, что происходит с нами здесь и сейчас. А сейчас происходит вот это…

(Целует Принца)

Серебрушка: Я люблю тебя, Принц!

Принц: Любовь, так понимаю, пришла с кремом?

Серебрушка: Что?

Принц: То, блин! Нанесли крем на лицо Принца и, о, чудо, стал Принц красавцем, в которого теперь можно и влюбиться?

Серебрушка: При чём тут крем, глупый.

Принц: А при том, что раньше ты бежала от меня, как от чумы. Намедни только говорила, что мы не подходим друг другу и всё-такое. А сейчас всё окей, да?

Серебрушка: Ошибаешься. Я всегда любила тебя, Принц.

Принц: А кульминация эйфории твоей любви случилась, когда ты съездила мне болотным сапогом по лицу?

Серебрушка: Я… я…

Принц: Ты…немка?

Серебрушка: Я дико ревновала тебя. Прости… Это все ревность…

Принц: Ревность? Да, к кому?

Серебрушка: К моим сёстрам. Ты так ухлестывал за ними, так развязано себя вёл, что я не выдержала и… Прости, прости меня, мой Принц, прости…

Принц: Я не знаю, что сказать…

Серебрушка: Порой молчание, лучше всяких слов, не помню, кто сказал…

(Принц и Серебрушка целуются. Появляются: Фей-Крёстный, Отец Серебрушки, Добрая Мачеха, Первая Сестра, Вторая Сестра, Ганзель)

Фей-Крёстный: Я ж говорил, сойдутся! С тебя целковый!

Отец Серебрушки: Крохобор…

Первая Сестра: Принц, что с вами случилось? Вы так странно выглядите.

Вторая Сестра: Он без маски, дурёха.

Добрая Мачеха: Господи, радость-то, какая!

Вторая Сестра: Аж в боку закололо…

Принц: Друзья! Приглашаю всех в мой замок. Незамедлительно! Ганзель! Ганзель!

Ганзель: Да, мой Принц.

Принц: Все хромаешь, Ганзель?!

Ганзель: Немного, мой Принц.

Принц: Вели подать гужевой транспорт. Мы отправляемся в замок, отмечать помолвку!

Серебрушка: Помолвку?

Принц: Ты же выйдешь за меня?

Серебрушка: Конечно!

Первая Сестра: Счастье-то, какое!

Вторая Сестра: Визжу от восторга…

Ганзель: Кареты будут поданы через пять минут, мой Принц.

Фей-Крёстный: Пять минут, пять минут, это много или…

Принц: Отлично! Ганзель, шампанского! Друзья, у меня есть тост! Низко, низко в равнине…

Все выходят на край сцены. Поют.

Добрая Мачеха: На речке, на речке, на том бережочке.

Первая Сестра: Мама – Анархия! Папа – стакан портвейна!

Вторая Сестра: Времена меняются, кто же догадается, что от нас останется в следующем году.

Фей-Крёстный: И все вместе!

Добрая Мачеха, Первая Сестра, Вторая Сестра и Фей-Крёстный: The show must go on!!!

Серебрушка, Отец Серебрушки, Принц, Ганзель: The show must go on!!!

Тыква: I'll face it with a grin

On – with the show.

I'll top the bill, I'll overkill

I have to find the will to carry on

On with the

On with the show

Фей-Крёстный: О, да! Фредди жив! Жив, чтоб вас всех! Фредди forever! И все мы, внемля зову, мечущегося в нашем сердце, вцепившись в гриву солнечного луча, скачем во всю прыть на встречу с неизвестным, к манящей, притягательной дали, к желанному горизонту!

Тыква: The show must go on…

Фей-Крёстный: И пока не смиренны души, пока не покойны взоры и не гасимы наши улыбки, шоу будет продолжаться! ШОУ БУДЕТ ПРОДОЛЖАТЬСЯ!!!

Занавес.

Обсуждение.

– Знаю, знаю, что вы хотите сказать, Прохор Амбросович. Ведь сие кажется насмешкой, обличающей ретеллинг, как посредственное, вторичное явление, не имеющее никакого отношения к настоящей литературе. В глаза может бросится ложная стереотипность выбора наиболее яркого представителя данного жанра для юмористического надругательства над ним. Я сейчас имею в виду Мариссу Мейер и её легендарные «Лунные хроники». Однако, это в корне не верно. На самом деле, постановка являлась попыткой передать через призму кафкианского сюрреализма, конкретно в философских размышлениях персонифицированной Тыквы, всю полноту экзистенциального ужаса одиночества. Шоу, как вы понимаете, будет продолжаться всегда. А вот его участники увы не вечны. И когда им придётся покинуть это ослепительно яркое, триумфально звучащее и невероятно красивое представление, они будут вынуждены столкнуться с квинтэссенцией этого самого одиночества, а именно,– предстать один на один пред ликом смерти. Не смотря на отсутствие перезагруженности контекстом, в метафорическом лице аллюзий, концептуальный смысл пьесы, руководителем драмкружка и его старшими сотоварищами, был трактован превратно. Здесь, необходимо учитывать следующую особенность. Мы заранее были настроены на успех, репетируя тайно, и вместо очередной, проверенной многократно, классической постановки по мотивам рассказов классика Н, дерзнули дать «Серебрушку». Так как показ состоялся перед членами столичной комиссии, специально посетившей наши скромные подмостки, все участники, включая меня, были с треском вышвырнуты из лицедейской обители. Финита ля комедия, как говорится. Хотя в нашем частном случае, финита ля драма. Такие дела, Прохор Амбросович. Теперь прошу, озвучьте ваши соображения. Давайте, обсудим.

– Эм-м-м…

Октябрь.

Забытое отчество

16:26

– «И» 3?

– Ранен.

– «И» 4?

– Убит. Немыслимо, просто! Я у вас – только два, а вы – весь флот мой за десять минут потопили. Это у вас интуиция так великолепно развита или везёт?

– И интуиция, Прохор Амбросович, и везение, и то что, когда вы отлучались по естественной нужде, я успел подсмотреть все координаты ваших эсминцев!

– Это же нечестно!

– Помилуйте, Прохор Амбросович, это ведь морской бой, здесь не до честности. Нестареющая всё-таки игра. Классика. Раньше в тетрадях сражения вели, сейчас вон на компьютерах.

– И неужели вам интересно так играть? По-моему, никакого удовольствия.

– Ну что вы, Прохор Амбросович, я испытал истинное наслаждение, наблюдая, как в приступе изумления вытягивается ваше лицо, когда я удар за ударом громил вашу армаду!

– Обидно всё это.

– Да, что же вы так расстраиваетесь? Взгляните, какая чудесная погода за окном! Так и хочется что-нибудь из Пришвина процитировать. Ну, или из Паустовского. Ах, Константин…не помню, как его по отчеству.

– И как это я сразу не сообразил.

– Да, бросьте вы, Прохор Амбросович, всё о пустом. Вы, кстати, тоже недавно меня облапошили. Проглотил же ведь, и глазом не моргнул!

– Когда это, интересно, я вас облапошил?

– На прошлой неделе. По-моему, четверг был. Если, конечно, не вторник. В шашки, помните?

– А вот здесь давайте поподробней, с начала начните.

– Итак, в начале было Слово.

– Не настолько подробней, пожалуйста!

– Уфф, гора с плеч. Я в этом, признаться, не очень-то и силён.

– Так вы считаете, что я в прошлый четверг вас облапошил?!

– Не уверен, может, это все-таки не четверг был?

– Да, при чем тут это?!?

– И не говорите! Сумасшедшая неделя тогда выдалась, потерять счёт дням было плёвым делом, не так ли?

– Да, как вы смеете обвинять меня в нечестной игре? Гнусная клевета! Я, между прочим, никогда такого себе не позволял!

– Стоп, Прохор Амбросович, минуточку!

– Что…что вы там делаете?

– Шнурок завязываю! Не этично слушать вашу пламенную речь в таком виде, согласны? Хотя, разница несущественна. Ошибаюсь, её попросту нет!

– Не знал бы, что это у вас шутки такие, счёл бы за издёвку.

– И как вас прикажете понимать? Я, значит, шутить не умею, да? Способен на издёвки, и только?

– Вы еще неплохо ёрничаете и саркастически пустомелите!

– Ах, так!!! Ну, вы!…ну…

– Что-то новенькое, у вас слов нет! Воды?

– Чтобы вам на голову вылить? Или в лицо плеснуть?

– Ну, что вы так разнервничались? Взгляните вон лучше, какая чудесная погода за окном! Так и хочется что-нибудь из Пришвина процитировать. Ну, или из Паустовского. Ах, Константин…не помню, как его по отчеству.

– Блестяще, Прохор Амбросович! А знаете, как всё это называется?

– Только, попрошу, без мата.

– Это называется, с кем поведешься, так тебе и надо!

– Осознали, значит?

– Свою вину? Меру, степень, глубину? Согласен, в чём-то вы правы, Прохор Амбросович.

– И в чём же?

– В чём-то, я ж сказал!

– А поточней?

– Нет, Прохор Амбросович, не могу я поточней. Голова уже под вечер не соображает.

– Что есть, то есть.

– И что пить, как я уже говорил, то пить! Вы, кстати, про воду что-то там говорили.

– Принести?

– Дайте нарзану.

– Нарзану нет. Есть простая, из-под крана.

– И вот так всегда, Прохор Амбросович, хочется одного, а получаешь совсем другое.

– Мысль как глубокая, так и пессимистическая.

– Бывает, Прохор Амбросович, что и меня, вашего вечно улыбающегося коллегу, подхватывают волны грусти и неумолимо несут на себе к берегам печали. Когда, например, мечтаешь о крыльях, наблюдая за дивным полётом птиц, или, когда понимаешь, что годы проходят, мчаться с удивительной скоростью, а ты, так и не успел сделать то, что хотел…ну, или, когда никак не можешь вспомнить отчество Паустовского!

– Вот, вы! Ну, не можете вы не ёрничать!

– Я таков! Иначе, давно бы помер от тоски и скуки.

– Действительно!

– Ладно, Прохор Амбросович, к черту сентиментальность, она может привести к нервному расстройству или, что гораздо хуже, к расстройству желудка. Лучше, взгляните на мои зрачки.

– Да-а, красный цвет в них превалирует.

– А голова?

– А что голова?

– Не дымится?

– Вроде нет.

– Значит, и про зрачки показалось. Что они из орбит вылезают.

– Ну-с, если вас это утешит, то состояние их весьма и весьма предвылазное.

– Спасибо вам, Прохор Амбросович, вы настоящий товарищ.

– Чем могу.

– И чем же?

– Что – чем?

– Можете.

– Могу поддержать морально.

– А аморально? Можете?

– Давно ушли те годы, коллега, забвеньем канули в Лету.

– То есть, хотите сказать – раньше были времена, а теперь мгновения?

– Не пошлите. Вам это не к лицу.

– А губы? К лицу мне губы мои?

– Мне это как-то индифферентно.

– Ну да, ну да… Проголодался я что-то. А сидеть еще чуть больше получаса.

– Может быть чая?

– А как на счет кофе?

– Увы, вынужден огорчить вас. Кончился. Последняя порция как раз на обеденный перерыв пришла.

– Вы, значит?

– Я.

– Поспешил я с «настоящим товарищем».

– Я завтра принесу. Целую банку.

– Эх, Прохор Амбросович, разочаровываете вы меня. Думал, скрасить тягомотные минуты кофейком да вприкуску с сыром. Ох и дорогущие нынче сыры пошли, доложу я вам. Хвала жёлтым ценникам, хоть как-то выручают.

– Бесплатный сыр, коллега, как известно, бывает только в мышеловке.

– Серьёзно?

– Я вам говорю.

– Так он же платный.

– Сыр?

– Ну, да. За него же деньги заплатили.

– Бесплатный, в смысле, для мышки.

– Мышка-то как раз расплачивается самым ценным, что у неё есть. Жизнью. За всё нужно платить, Прохор Амбросович. А самое смешное, что за мышеловку тоже.

– Вижу, как вас с драмкружка попёрли, настрой превалирует скептический. Не смотря на эти самые прекрасные погоды.

– Подумаешь, попёрли. Если в душе есть творческая искра, её показательным выпиранием не погасишь. Рано или поздно, возгорится в пламя! Я, между прочим, над новым сценарием корплю. И поддерживаю связь с товарищами-актёрами.

– Это хорошо, что не унываете.

– А вы, Прохор Амбросович, завтра доску принесите, и я вообще запою жизнерадостной птицей!

– Отыграться желаете? Может на компьютере?

– Не-е-ет. Давайте уж как положено. Так победа слаще будет!

– Как скажите.

– Берегитесь, Прохор Амбросович!

– И вы берегите себя. А нам уже, собственно, и пора. Выключаем компьютер, гасим свет.

– Оревуар…чтоб вас!

– До завтра! Вас, кстати, тоже.

– Что «тоже»?

– Чтоб!

Ноябрь.

Оригинальное оригами.

16:32

– Ваше оригами, Прохор Амбросович, похоже на журавля также как жираф на крокодила. Кстати, «жираф» в переводе с арабского означает «нарядный».

– А у вас, коллега, вообще одни клочки. Вы зачем бумагу всю изорвали?

– О! Так было задумано!

– Интересно – что?

– А вы ни с чем, значит, сходства не находите?

– Не имею ни малейшего представления, на что это может быть похоже.

– А если поближе посмотреть? Вы подойдите.

– Ну?

– Ничего?

– Совершенно!

– Тогда попробуйте вон на подоконник забраться и оттуда взглянуть. А ещё лучше, из окна здания, напротив. Тогда сразу и поймёте.

– Бинокль дадите?

– Попробую найти. Сейчас порыскаем в тумбочке. Так, бумага, карандаши, ручки, линейки, бумага, бумага… О, противогаз подойдёт?!

– Не думаю. Но вы не прекращайте поиски, наверняка где-то под бумагой подзорная труба завалялась, ну или телескоп на худой конец.

– Скрепки, тетради, ластики… а вот вам, Прохор Амбросович, за львиц не обидно?

– А что с ними?

– А то, что звание царя зверей должна носить именно львица. Что есть лев? Бездельник неимоверный! Вот он кто! Дрыхнет по двадцать часов в сутки, а потом даже бодрствует, с сонным видом, вы представляете, Прохор Амбросович,– после двадцати часов отдыха сонным быть, это ж надо! Так вот, с сонным видом трапезничает, кстати, добытчик не кто-нибудь со стороны, а сама львица. Далее, делает свое мужское дело и, непосредственно, перед тем как снова отойти к морфею, издает громогласный рык, означающий типа – «Эй! Я тут хозяин! Это мои земли! Попробуйте только, кто суньтесь – завалю враз! А ты, безгривая, спой-ка что-нибудь колыбельное, окей?» Вот поэтому то мне и обидно за львиц. Пашут как проклятые, а лавры короля пожинает этот соня.

– Вам бы, мой друг, к Дроздову в напарники.

– Куда ж я от вас?

– Не нашли?

– Маркеры, календари, ежедневники… А знаете что, Прохор Амбросович?

– Пока нет, но чувствую, что уже скоро.

– Могу оттянуть этот момент.

– Нет уж, начали – говорите.

– Так вот, я на днях «Аватар» посмотрел.

– Фильму уже лет пятнадцать, а вы только решились?

– Вот такой я нерешительный парень. Посмотрел, значит и ужаснулся.

– Интересно, от чего?

– От того, что его полностью с «Покахонтос» сдули! Представляете?!

– Не очень.

– Я про сюжет. Один в один! Осовременили только, да спецэффектами напичкали донельзя, а история та же. А денег сколько заработали при этом, а?! И где справедливость? И вообще, складывается такое впечатление, что мир кинематографа в последнее время скуп на свежие идеи. Вот только старые произведения и радуют, как например, добрые мультипликационные фильмы, типа «Покахонтас». Рекомендую вам, Прохор Амбросович, пересмотреть, там хоть героиня посимпатичнее, не то, что из Аватара,– синюшная.

– Как скажите.

– И в кого это вы такой покорный?

– Может в отца?

– Я, кстати, недавно в курилке новость одну узнал.

– Одну? Это точно?

– На все сто процентов!

– Вы уверенны?

– Вне всяких сомнений!

– Значит – одну. Не две?

– Да чтоб мне провалиться!

– И? Что там за новость?

– Я в шоке был!

– Поразились?

– Чуть на пол плашмя не рухнул!

– Срочно делитесь!

– Только,– тс-с-с, тайна государственного масштаба!

– Да вы что! Ну, не томите же.

– Мне Иннокентий Бенедиктович в курилке поведал – оказывается, вашего отца Амбросом величали!

– Киньте в меня монитор,– ЧТО?!?

– Не верите? Зря. Но это так. И как бы не было зябко, вам необходимо смириться с этой суровой реальностью, с айсберговым дыханием действительности.

– Справлюсь с божьей помощью и вашей поддержкой. Вы ведь, хотя бы первое время, будете меня поддерживать?

– Конечно! Можете на меня рассчитывать. А знаете, Прохор Амбросович, на что я сам рассчитываю?

– Понятия не имею!

– Рассчитываю, что солнцезащитные очки в нужный момент оправдают свое название.

– В смысле?

– В прямом! Прямее сложно представить.

– В какой ещё нужный момент?

– Когда произойдёт смена магнитных полюсов и наша атмосфера, в связи с этим замечательным событием, слетит с земли к чёртовой матери и лучи звезды превратятся в самых смертоносных существ, досель неведомых мировой истории.

– И?

– Не понимаете меня?

– Только, когда нахожусь рядом с вами, а во всех остальных случаях – превосходно понимаю!

– Это же очевидно, Прохор Амбросович!

– Не сомневаюсь, но вы большой мастак извращать очевидные вещи.

– Очки должны будут защитить нас от солнца, ведь они солнцезащитные очки, не так ли? У вас есть дома?

– Нет.

– Сегодня купите. Не тяните с этим делом.

– Обязательно! А вы уверенны, что они помогут?

– Ну, если не они, то рассчитывать, в принципе, больше не на что.

– Звучит не очень обнадеживающе.

– Согласен… Нет, Прохор Амбросович, нет тут никакого бинокля.

– И подзорной трубы нет?

– И трубы. Я, между прочим, конец света и изобразил.

– Да вы что?! Вот эти ваши клочки… оригами,– конец света?

– Это мое абстрактное видение на вселенскую катастрофу. И заметьте, получилось нечто новое, оригинальное, отличающееся от привычных канонов.

– Да-а-а… Вы прямо каким-то параноиком становитесь. Врача вам?

– Я как-то говорил,– не поможет.

– А мне?

– А вам, Прохор Амбросович, тем более.

– Что же делать?

– А ничего, домой уже пора.

– Тогда, счастливо вам.

– Счастье – это…не знаю… взять и спонтанно устроить себе марафон по фильмам-ужасов девяностых. А что? Возьму и порадую себя на выходных.

– Прекрасные планы. До свидания.

– До понедельника, Прохор Амбросович, не скучайте без меня.

– Я постараюсь.

Второй сон Иволгина.

Сердце оборотня буквально взорвалось от точного попадания серебряной пули. Дробовик тут же отправился за спину. Его место занял меч.

«Как-нибудь выбрать время да поточить»,– думал Иволгин, через мгновенье, когда очередная голова зомби простилась с шеей лишь со второй попытки.

Оседлавшему его вампиру, он выбил все клыки. Ну, не было у него осинового кола под рукой, не было! В целях профилактики гриппа он поделился с упырем чесноком.

– Убирайся отсюда- закричал было Иволгин подлетевшей ведьме, но, обескураженный увиденным, так и не смог завершить фразу.

Дело в том, что ведьма, всплеснув руками и воскликнув: «А бардак, бардак то какой!», принялась, в буквальном смысле слова, убираться, а именно, подметать отрубленные головы зомби. Её безумная рачительность была Иволгину только на руку.

– С-сука тупая,– жизнерадостно констатировал Иволгин, забрасывая ведьму камнями.

Гигантские сосны жалобно застонали от мощных ударов, пробирающейся сквозь чащобу, нечисти. Лес словно разверзся и на Иволгина обрушился целый поток монстров. Чудища выступали в следующем составе: два великана, четыре тролля, один василиск, взвод бесенят, с десяток лепреконов и странный парень в хоккейной маске. В состав команды Иволгина входил всего один человек. К счастью, у него был автомат. И, знаете, Калашников, несмотря на то, что у Иволгина были с ним разные фамилии, стал ему кровным братом. Также в семью легко и непринужденно вошли несколько гранат, дымовые шашки, парабеллум и Стечкин. Статус любимого сына заслуженно получил пулемет Томпсона.

После непродолжительного, но ожесточенного и довольно жаркого боя, у Иволгина пересохло в горле. Конечно же, по окраине леса протекал ручей, но утолить жажду оказалось не так-то просто. Стоило ему приблизиться к ручью, как из журчащей воды показалась очаровательная и в известной степени милая головка русалки. Она естественно запела, как же. Слов Иволгин не разобрал, но, очевидно, что помимо основной мольбы бросить всё и всех и остаться с ней на веки вечные, ундина просила его пройти метров триста вверх по течению, так как здесь уж больно мелко, а вот там, где ручей впадает в бурную реку, тонуть в самый раз. В ответ Иволгин отключил наушники от своего плеера, выпуская на волю, не много не мало, самого главного товарища в Раммштайне – Тиля Линдеманна!

Углубляясь в чащу, Иволгин еще долго слышал русалочьи рыдания. Нет, он не мог быть на столько наивным, чтобы полагать, что творчество Линдеманна способно растрогать русалку до слёз. Просто, после песни Sonne, шла Буланова со своей нетленной «Не плачь». Иволгин не только слышал рыдания русалки, он чувствовал, как дрожат её губы, как шелестят увлажненные болью ресницы, как содрогаются плечи, тускнеет чешуя…

Ну, какой, скажите, лес и без лешего? Повстречав этого путаника, Иволгин, не являющийся сторонником бесконечных, заранее обреченных на провал, блужданий, перерезал ему горло.

С чернокнижником получилось совсем смешно. Используя баллончик с белой краской, Иволгин, будучи свободным от цензуры, видимо в силу воспитания и накопленных по жизни, принципов, как следует, поглумился над его книгами. Не вынеся мук переживаний, чернокнижник повесился. Смешно же было потому, что это получилось у него не сразу…

Все шло удачно. Он справлялся. Единственное, с чем Иволгину было пока не совладать,– постоянно кружащий вокруг него гроб и этот сиплый голос, молящий поднять какие-то веки. Но это, так, психоделия, и не более того…

Мысль об отдыхе, хотя бы кратковременном, периодически возникающая на протяжении всего пути, на сей раз пристала с такой настойчивостью, что Иволгин в конце – концов сдался. Вскарабкавшись на дерево, с проворством пантеры, извлёк из нагрудного кармана куртки яблоко. Он разлепил губы, потрескавшиеся от ветра, с лохмотьями лопнувшей плёнки, которая, будучи ещё целой, служила коконом для запекшей крови. А его зубы жадно впились в плод.

Поесть спокойно ему конечно же не дали. Берёза вздрогнула, качнулась, а потом повела себя самым неподобающим для берёзы образом, – принялась танцевать регги. Было в этом что-то странное. Действительно, регги с элементами брейк-данса,– зрелище довольно странное.

Иволгин посмотрел вниз и все понял. Приве-е-ет, Абсолютное Зло-о-о! А как же без него то? Именно оно вырвало берёзу с корнем и устроило Иволгину самое настоящее берёзовое безумие.

Разозлившись, он кинул в Абсолютное Зло яблоком.

– Антоновка! – Завопило Абсолютное Зло и, зашвырнув берёзу, а заодно и Иволгина, куда подальше, осыпая лес проклятьями, схватилось за челюсть.

Яблочная кислота, так уж сложилось, никогда не отличалась милосердием по отношению к чрезмерно запущенным, больным зубам. А Абсолютное Зло и дантисты за всю историю человечества (а также,– атлантов и разумных рэксов) никогда не пересекались.

Приземлился Иволгин, если не брать во внимание сломанные рёбра, вывихнутое плечо, сотрясение мозга и вытекший глаз, вполне благополучно. Потеря обоих кроссовок, в следствии чудесного полёта, – единственное, что несколько омрачило его настроение.

Не успел он отряхнуться, приди в себя, как был атакован очередным Злом. Теперь уже, надо думать, во имя разнообразия, это было Относительное Зло.

Хотя телодвижения его трудно было назвать бегом, все же относительно Относительного Зла Иволгин передвигался с большей скоростью. Оставить Зло далеко позади, не означало избавиться от него насовсем. С этим надо было что-то решать. Увидев на опушке начинающее пересыхать озеро, с расставленными по краям утками, взгляд которых отображал шок всего мира, Иволгин понял, что делать. Ловушка из серии: «Долой архитектурные хитросплетения и расчёты» удалась на славу. Иволгин был уверен, что примитивность в напичканном всякими мудреными штучками веке, является эффективным оружием.

Итак, Относительное Зло, на полном ходу споткнулось о натянутую Иволгину верёвку и грохнулось в озеро. Плавать Относительное Зло абсолютно не умело.

Иволгин поковылял дальше. С запада, если это был не восток конечно, показался всадник. Он стремительно приближался. Вот…Вот, еще немного и…

– Свои, с-сука! – Заорал Иволгин, уклоняясь в самый последний момент он бензопилы Эша, можно сказать, его коллеги, уничтожившего не один десяток зловещих мертвецов.

Тот озадаченно почесал своё помятое от усталости лицо и, бормоча извинения, поскакал на север. Или на юг?

Провожая его взглядом, Иволгин заметил слабое розовое свечение за стайкой молодых осинок. Ловушка для любопытных, которая обязана привлекать внимание путников, для того, чтобы хищный валун мог удовлетворить свои гастрономические потребности. Принцип прост: камень притягивает вас, а потом, прелесть такая, высасывает всю вашу кровь! Старый кровосос тут же принялся притягивать тело Иволгина.

– Пососи-ка это! – Процедил сквозь зубы Иволгин, бросая ему мешочек с частью себя. Валун замурлыкал, Иволгин же, готовый абсолютно на всё ради победы, поправив катетер, успешно миновал очередную опасность.

Пошла изморозь, туман. Мерзкий, едкий запах заполнил лёгкие. Головокружение… Иволгин стал задыхаться, глаз заволокло пеленой, кожа на лице покрылась язвами и струпьями. Ублюдок, обеспечивший ему визит к дерматологу, нашёлся не сразу. Заросли гигантских лопухов послужили неплохим укрытием для колдуна. Не мудрствуя лукаво, Иволгин нанёс ему три коротких удара ножом.

Вскоре слово вновь взял Томпсон. Когда его, наполненная самыми убедительными доводами, речь подошла к концу, ораторскую трибуну занял УЗИ. Орки, сражавшиеся раньше исключительно на мечах, секирах и копьях, были явно недовольны наличием огнестрельного оружия у своего врага.

Незаметно Иволгин очутился на кладбище. Так вот откуда прут эти чёртовы зомби. Целый легион оживших мертвецов. Меч стал вдохновением Иволгина. Благодаря ему, он сотворил немалое количество шедевров.

Так Иволгин прошел ещё дальше. Теперь он был совсем близко… Так близок, что… И вдруг! Чёрная кошка перебежала ему дорогу. Надо же… Впервые за весь путь он позволил себе сделать остановку. И тут было над чем поразмыслить. Все, оказалось, гораздо серьёзней, чем Иволгин предполагал. Чёртова кошка… И что теперь? Назад? Проделать ТАКОЙ ПУТЬ, чтобы, находясь в шаге от цели, повернуть назад из-за какой-то там кошки? Ну-у, не из-за какой-то, а из-за чёрной, во-первых. А во-вторых, вслед за той самой чёртовой кошкой, незамедлительно прогарцевал её чертов ухажер. Он тоже был чернее ночи. Кошмар! Неужели, на этом все? Точка. Конец. Похоже на то.

– Вот ведь. – Пробормотал в растерянности Иволгин, сокрушенно качая головой.

Внезапно на него напали. Очередной вампир бесцеремонно повалил Иволгина наземь. Клыки стремительно приближались к горлу…

***

6:00

– «…течёт ещё одна реальность, покруче фантастики…» * – звучала песня, установленная на будильнике телефона Иволгина. Он отключил мобильник, потянулся, протяжно зевнул и не менее протяжно подумал: «Да-а-а, уж…» И зашёлся в кашле.

* «Фантастика» – А. Юзленко гр. «Знаки»

Последний день осени.

Аудиосообщение.

«Прохор, дорогой вы мой, Амбросович. Спешу сообщить, что сегодняшний день вы проведете в унылом одиночестве, ибо я по причине внезапного недомогания, воспользовался, предоставленным мне, самым любезным образом, отгулом. Дабы не растягивать ваши муки тоски на несколько дней или, страшно представить,– недель, обязуюсь безотлагательно заняться усиленным лечением. Не раскисайте и не впадайте в отчаяние, моё метафорическое плечо поддержки всегда рядом. И чтобы вам не в пасть в догматические сон, предлагаю послушать оставшуюся часть аудиосообщения приблизительно в половине пятого вечера. Я более чем подробно опишу свой кошмар, приключившийся со мной накануне. Подозреваю, во всем виноват, устроенный мною марафон по классическим хоррорам конца девяностых. Итак… сердце оборотня буквально взорвалось от точного попадания серебряной пули…»

– Что это там у вас Прохор Амбросович?

– Радио, Иннокентий Бенедиктович, просто радио.

– Да? А мне голос Иволгина послушался. Кстати, а где собственно Иволгин? Опаздывает?

– А его сегодня не будет, Иннокентий Бенедиктович, придётся вам самостоятельно со своим отчётом справляться.

Зимняя тетрадка.

Декабрь.

Души юных мотыльков.

16:28

– Прохор Амбросович, я тут кнопками имя ваше выложил! Дивно зрелище, смею доложить. А вы всё не садитесь ни как. Обидно, знаете ли.

– Опять на моём стуле?

– Ну, конечно! А вы сомневаетесь в правильности выбранного мной места? Зря вы это, Прохор Амбросович, зря. Уж поверьте мне, что для кнопок лучше места и не сыскать, это я вам, как специалист говорю. И что вы там, чёрт побери, увидели?! Вот уже как десять минут у окна стоите.

– Да ничего особенного. Просто стою, любуюсь панорамой, красиво так…

– Да, погоды нынче стоят великолепные! Этакая зимняя сказка! Морозный воздух чист и свеж, а снег на земле, отражая солнечные лучи, переливается задорными огоньками. Взошла на ледяной трон веселая царица кутерьмы и ну забавлять простой люд метелью, да пургой! Смех её открытый подобен звону бубенцов, что на тройке, а свист, ну вылитая песнь свирели. Ликует белое безумие… да и носорогам отрадно. Повезло им, Прохор Амбросович, с волоклюими.

– С кем?

– Волоклюи,– добрейшей души птички, обожают носорожьих клещей. Вы, кстати, Прохор Амбросович, клеща когда-нибудь цепляли?

– Носорожьего?

– Нашего, средних европейских широт, кровопийцу.

– Нет. Однако мысли у вас…

– Скачут?

– Во весь опор!

– Летят?

– Стремительно как никогда раньше!

– Прямо ужаснуться можно?

– В точку!

– Не ужасайтесь, Прохор Амбросович, я и сам порой боюсь.

– Себя? Своих мыслей?

– Спать без света по ночам!

– А что так?

– Такое ощущение, что когда я выключаю свет, то под кроватью в считанные мгновения образуется мир зла, обитатели которого, как вы, наверное, уже догадались, сплошь кровожадные монстры и далеко не симпатичные чудовища.

– Вы бы завязывали с просмотром этих ужастиков.

– Всенепременно! Вот только, как говорится, сначала шнурки поглажу. А меж тем вы правы, Прохор Амбросович, панорама и впрямь чудесная. Зима – весьма успешна в политике, каждый раз, выдвигая кандидатуру, снег, побеждает на выборах.

– Также, как и весна со своими ручьями.

– А ручьи-то, Прохор Амбросович, тот же снег. Снег не умирает, он просто перевоплощается, и в журчанье весенних вод можно услышать его тихое: «Увидимся следующей зимой, друзья. Уж тогда-то понаделаем с вами снеговиков!» Красиво так да складно всё, совсем как у Заратустры.

– Читали?

– Пел, скорее. Ибо такое читать невозможно, петь – ещё, куда не шло, но читать.

– А вы знаете, что в мире нет ни одной одинаковой снежинки.

– Да что вы говорите?! Прямо ни одной близняшки?

– Научно доказанный факт.

– Наука, Прохор Амбросович, это компост! То, что через несколько лет превратится в перегной! Наука только и делает, что доказывает, а, доказав, выдает сие за факт.

– Думаете – врёт?

– Не знаю ничего более лживого.

– Значит, бывают одинаковые снежинки?

– Нет, конечно.

– Но ведь вы только что отвергли научное доказательство этого.

– Отверг. Но это нисколечко не мешает мне думать о неповторимой уникальности этих зимних кристаллов.

– Но как же так?

– А вот так! Я не приемлю то, что навязывает наука, но вполне приемлю то, что я думаю по тому или иному поводу. Мне просто нравится думать, что на свете нет ни одной одинаковой снежинки. Нравится, Прохор Амбросович, и всё! А на науку я плевал!

– Странное у вас отношение к науке.

– Памятуя ранее мной сказанное – наплевательское.

– Нельзя же так. Наука – двигатель прогресса.

– Да? Выходит, тогда я – тормозные колодки, в этой безжалостной машине фактов. От гениального до безумного всего один шаг, и я, кажется, его сделал. Личность, как говаривал один писатель, вот начало конца. И, кстати, как вы относитесь к моногамии, Прохор Амбросович?

– Поток ваших мыслей лавине подобен.

– Да-а, и повсюду нас окружают снежные аллегории. А знаете, что, Прохор Амбросович? Мне бы сейчас ТТ с полной обоймой и вертолет.

– Притворюсь, что мне интересно и спрошу – зачем?

– А я бы вот не поленился и посетил далёкие-предалекие края, с целью свершения убийства.

– Кажется, зря я все-таки притворился. И кого же вы, если не секрет, убить желаете?

– Того самого человека, которому в голову в один прекрасный день взбрело обозвать снежинки белыми мухами! Представляете? Вычитал вчера в одной книжке. Аж подскочил от такого бездарной уничижающей аллегории! За всю историю человек так низко пал лишь во времена Содома и Гоморры! Чума на его несуразную голову и две пули в сердце от моего ТТ! Это ж, Прохор Амбросович, додуматься до такого надо – белые мухи! Он бы еще саранчой белой окрестил сие волшебное творенье зимы.

– Согласен, сравнение не очень, но можно и как-то поспокойней реагировать.

– Да, как только язык повернулся сравнить с мухами то, что подобно душам юных мотыльков, которые исполнили свою мечту, сгорев в огне, витают в воздухе, наслаждаясь свободой полёта, впитывают в себя песнь ветра, а после, тают на губах последних романтиков, жадно ловящих их и даря частичку зимней песни.

– Да, к чёрту ТТ! Вам дробовик нужен!

– Что вы! Я не настолько кровожаден. В отличии от моего соседа сверху.

– А он что натворил?

– Да, ковыляю я вчера с работы, подбираюсь к родному подъезду слышу брань смачную с балкона. А это Бергамотов в праздничных рейтузах стоит посреди своей лоджии и костерит кого-то на чём свет стоит. И потом резко так нагой – хлобысь и этот кто-то вниз устремился камнем. Подхожу ближе, на снегу воробей лежит. Взлохмаченный весь и с лапкой подбитой.

– Живодёр какой-то Бергамотов ваш.

– Точно! Раньше другой сосед всё буянил, Фирсин. Но год назад за ум взялся, завязал со спиртным. Зато теперь Бергамотов чудить стал. Чего он с птичкой не поделил, ума не приложу? Я её взял на поруки. У сестры клетку позаимствовал, она когда-то давно попугаев держала, сейчас без надобности, только место занимает.

– Доброе дело сделали.

– Ага…Так что там с моногамией? Как относитесь то к ней?

– Поздно, друг мой, время уже вышло. Рабочий день окончен.

– Здорово, Прохор Амбросович! Выключаемся значит?

– Выключаемся.

Случай прошлого года с воробьём Иволгина.

Дрожа всем телом, кряхтя и охая, трясущимися пальцами, Фирсин поднял с пола осколок битого стекла. Очевидно, ко случаю, на ум пришло выражение: «В гроб краше кладут». Бледная восковая маска вместо лица, вульгарная щетина, обветрившиеся и потрескавшиеся губы, опухший, постоянно шмыгающий, нос, жирный лоб в три складки, рыжая копна волос, требующая шампуня и расчески.

Фирсин начал вспоминать, что случилось вчера. Был звонок, около девяти утра. Говоривший на том конце провода, в не совсем вежливой форме, напомнил ему, что отпуск закончился почитай, как уже четыре дня. Что пора и честь знать, что тут, люди с цветами, шарами и плакатами: «С возвращением, Фирсин!», заждались, нервничают, да и работы столько, что вовремя ну никак не укладываются, сроки не соблюдаются. Также, довольно красноречиво было разъяснено, что если он, Фирсин, по сему требованию, пардон,– просьбе, не явится, то весь коллектив, непременно, во главе с начальством, очень на него обидятся.

Фирсин же в ответ, озвучил координаты, по которым самым незамедлительным образом следует отправиться всему коллективу, непременно, во главе с начальством. После чего, Фирсин коротким взмахом руки предал телефону максимальное ускорение, и правая дверца серванта стала щедра на осколки.

Фирсин зевнул и понял, что пресловутые кошки, не просто нагадили, но и издохли. Казалось, куда больше, но, вот какая штука, с каждой секундой жажда Фирсина только росла. Это был еще один паршивый день его паршивой жизни. Внезапно Фирсину сделалось так противно, так тошно, что он поморщился, …поморщился от самого себя. И суровыми нитями прошила сознание Фирсина невыносимая боль.

Жена ушла, дети не пишут, зарплату регулярно задерживают, соседи – сволочи… А что поделать то? Ну, сложилось всё так, судьба повернула, обстоятельства те же. И вовсе это не алкоголизм. Разве ж он алкоголик? Не-е-ет, депрессия, братка! С тоски, очевидно ведь. Горько и обидно, что всё вот так, а не как ему хотелось. И никому, совсем никому не понять этого, а когда не понимают, ещё тоскливее становится, выть порой хочется. А выпьешь, и на душе спокойней становится, умиротворенность сразу появляется, и всё не в безнадёжном свете видится, как раньше. Как валерьянка, право, только ещё лучше. Да и не огорить столько валерьянки за один присест. Все эти слабые, по существу, отговорки, служили Фирсину самым достойным оправданием его такого образа жизни.

Фирсин нахмурился своему отражению и аккуратно, на сколько это было возможно, положил осколок обратно на пол. Тут он вспомнил про семнадцатую квартиру. Был вчера там, точно был.

– Мастерство не пропьёшь! – Гордо сказал он вчера хозяйке семнадцатой и, добавив: «Как не старайся», провозился с краном чуть ли не час.

О том, что раньше с работой подобного характера он справлялся в три раза быстрее, Фирсин решил умолчать. Молчание, как известно, золото, а в случае Фирсина, литр сивухи.

– Наверняка осталось.

И точно, прав оказался. Вот она родимая. А вот и огурчиков банка, по соседству пристроилась. Фирсин в спешке, как лихорадочный, наполнил до краёв стопку и одним жадным глотком осушил её.

– Зря я так с телефоном. Да и с работой тоже зря.

Фирсин частенько высказывал свои мысли вслух. Считал, это придает им некую осязаемость, вроде как, более значимыми становятся.

Начавшееся раскаяние Фирсина подавила вторая стопка.

– Да, пошли они все! – Молвил Фирсин, однако, беззлобно, скорее,– устало.

Вдруг Фирсина прошиб пот. На удивление, холодный, ей богу, как мороз по коже. Кутаясь в клетчатый плед, прихватив заветную литруху, а точнее, то, что осталось («Ну грамм триста, триста пятьдесят»), граненый, сигареты и спички, Фирсин, вопреки ознобу выскочил на балкон.

– Застеклю, обязательно застеклю,– пообещал Фирсин, разделываясь с очередной стопкой,– вот, отойду только…

Отходил Фирсин уже несколько лет, но почему-то оставался на месте. Нужно было менять тактику или, стратегию, что, скорее всего, но Фирсин не отличался ни дальновидностью, ни твёрдостью характера.

Фирсин, чиркнув спичкой, закурил. Его уже не мучила жажда. Боль, усталость, угнетение, всё ушло. Необъяснимая радость затрепыхалась в сердце Фирсина. А кто сказал, что радость нуждается в объяснении? Главное, что она есть! И хотя до полного восторга было ещё далеко («Ну грамм триста, триста пятьдесят»), чувство безмятежного счастья уже начало обволакивать его, распахнутую настежь для всего мира, душу. И это был ещё один чудесный день его чудесной жизни.

Скромный ветерок принёс на балкон Фирсина первые декабрьские снежинки. Снег этой зимой припозднился, от чего и был таким долгожданным.

– Мороз и солнце, день чудесный! – Продекламировал Фирсин, вдыхая полной грудью свежий воздух. – Эх, красота то, какая! Красотища! Ну, за неё, за красоту!

В это время появился воробей.

– И за рожденных летать! – Добавил Фирсин и, видимо совсем позабыв про гранёный, присосался к бутылке.

Надо сказать, ненадолго. Потому что вскоре поперхнулся и закашлял, что есть мочи. И вот из-за чего.

– Дурак ты, Фирсин.

Обидные слова, но вызвали они не обиду, а изумление. Глаза Фирсина полезли на лоб.

– Наверное, я сплю.

Воробей же перелетел с балконных перил, сел на руку Фирсина и спросил:

– Ну?

– Что «ну»? – Не понял Фирсин, что, учитывая обстоятельства, было простительно.

– Не жжётся? – С ехидством спросил воробей.

– Что «не жжётся»? – переспросил Фирсин.

– Ах, да, затупил я что-то, извиняй, зём,– воробей сокрушенно покачал головой.

– А что «не жжётся» то? – Настаивал Фирсин, стремившийся, не смотря на испуг, удовлетворить свою природную любознательность.

– Это! – Воробей, взмахнув крыльями, покинул руку и Фирсин обнаружил на своей руке то, что раньше, по всей видимости, было зернышком, овса.

– Нет,– ответил Фирсин.

– Ну, ясен пень, я ж не страус! Говорю, извиняй, затупил, с кем не бывает.

– Думаю, такого ещё ни с кем не случалось. Ну, то, что со мной сейчас происходит,– медленно, словно подбирая каждое слово, произнес Фирсин. – Но, я ведь сплю.

– Так что же ты, царевна спящая, пойло такое дрянное лакаешь, а? Во сне то, небось, марочное все, а тут сивуха.

– Резонно.

– «Резонно», мать моя птица! Слова то, какие знаешь! – Ехидство было не только в тоне, но и в самом характере воробья.

– Соседи бы не одобрили,– окончательно уверовав, что все это сон, сказал Фирсин.

– Что?

– Если бы я держал на балконе страусов!

И Фирсин зашелся смехом.

– Не веришь, значит? – Обиделся воробей,– ах ты…

Воробей стремительно подлетел к лицу Фирсина и больно клюнул его в мочку уха.

– М-мать,– всхлипнул Фирсин, прикладывая ладонь к кровоточащей мочке.

– И отец! Не для того тебе, идиот, жизнь дали, чтобы ты прожигал её!

– Допился,– честно признался себе Фирсин,– всё! Белочка!

– Дурак, говорю же! – Развёл крыльями воробей. – Эй, сизоносый! Я воробей, если что. Птица такая есть, знаешь? Ну, а ты этот, как там: «Я был слесарь шестого разряда…»

– Всё то тебе известно.

– Так ты ж раньше Высоцкого постоянно слушал. Да, и кто только не слушал. Раньше то песни совсем другие были. Не то, что сейчас, поющие трусы, мать их через пень колоду! Да, раньше вообще все по-другому было, а, Фирсин, так? Ну, рассказывай, как докатился до такой жизни?

– Я понимаю, что у меня белая горячка и, как следствие, галлюцинации, но всё-таки скажу. Лети на х..й, чмо в перьях, а то я тебе клюв согну, и хвост в него запихаю! И чтоб не видел тебя больше здесь!

Фирсин демонстративно отвернулся и нервно раскурил новую сигарету. Когда он, спустя пять минут, или около того, повернулся, воробья не было, перила пустовали.

– Привидится же,– с нескрываемым облегчением произнес Фирсин.

С ветки, росшего рядом с балконом, клёна, тут же донеслось чьё-то беззаботное чириканье. Чьё-то?

– Чирикаешь? – На всякий случай спросил Фирсин.

– Х..икаю! – Раздраженно ответил воробей. – Эх, Фирсин, Фирсин, свинья ты. Мало того, что послал далеко и без продуктов, так ведь ещё и не угостил перед дорожкой. Хотя бы хлеба предложил, что ли, а?

– Хлеба?

– Нет, б..ядь, халвы! И фруктов заморских! Хлеба, Фирсин, хлеба! Я разве много прошу?

– И в кого ты матершинник такой? – Искренне возмутился Фирсин.

– Я?! Да, чтоб я матом! Плевать, что я, матерюсь через раз или благовоспитанный до тошноты. Лучше скажи мне, Фирсин, ты то, с каких херов такой алкоголик. В роду же не было.

– Не было, – Его замешательство достигло пика, ибо Фирсин не понимал, чему больше дивиться, тому факту, что воробей обладает даром человеческой речи, или его прекрасной осведомленности,– Откуда знаешь?

– От мула!

– Что?

– От верблюда, б..ядь, так яснее будет?

– А можно не грубить?

– Можно… И, правда, что это я в самом деле? Ты прости, Фирсин, за брань, погорячился непонятно из-за чего, вспылил буквально на ровном месте. И за ухо прости, не хотел я, Фирсин, понимаешь, не хотел. Больно, да?

Несмотря на то, что алкоголь уже давно притупил боль, Фирсин решил соврать.

– Да.

– Зато, сука, бесплатно!

Фирсин хотел, было разгневаться, но быстро передумал, умно посчитав, что это не приведет ни к чему, в особенности, ни к чему хорошему. Нервы только тратить. Поэтому Фирсин, в два счёта прикончив бутылку, метнул тару в назойливую, приставшую, как банный лист, птицу.

Воробей ловко уклонился.

– Завязывай, Фирсин, серьёзно говорю, завязывай.

– А у меня ботинки на молнии! – Съязвил Фирсин.

– Е..нуться со смеху можно! Ты, Фирсин, коли, шутить не можешь, классиков цитируй, Шоу там или Твена, например.

– Слушай ты, стрелянный…

– Какой? Стрелянный?! Ты бы ещё Джеком назвал. Капитаном Джеком. В меня, Фирсин, если хочешь знать, ни из рогатки, ни из ружья – ни разу! А вот ты, на открытии охоты, лет десять назад, палец на ноге себе отстрелил. «Стрелянный», ё.. твою мать! Это ты стрелянный, Фирсин! Простреленный, точнее.

– Грубый ты, нельзя так.

– А так можно? Бухать по-чёрному, серванты телефонами расхерачивать, бутылками в братьев меньших кидаться? По-твоему, это нормально, да?

– Если это голос совести, то больно много сарказма в нём.

– Какая на х..й совесть?! Не было её никогда! Это я, Эдмонд, тебе говорю!

– Эдмонд?

– А ты думал Стёпка? Ты, Фирсин, примитивно мыслишь. Хотя, если так и дальше будет продолжаться, то и это пройдет. Вообще никак мыслить не будешь! Давай, Фирсин, волю в кулак и выбирайся из этого дерьма. Разгребись сначала на месте, ровно, а потом уж и взлетай к вершинам социума.

– Легко сказать,– возразил Фирсин. – Это ты – птица. Взял и улетел от всех проблем. А я – рождённый ползать. Не дано мне, не дано.

– Дурак ты, Фирсин. Не помню, говорил, нет? От всех проблем х..й улетишь. Их решать надо. Вот ты, Фирсин, пьёшь. И это проблема. И решать её нужно только тебе. И ты можешь, знаю, можешь решить. Справишься, а с другими проблемами уже легче будет. Потому как, хоть и небольшой, но опыт уже будет по их решению.

Потупив взор, Фирсин молчал. Конечно, его стыдили и раньше, но чтоб воробей? Да, чтобы так?! Он переосмыслил все свои ошибки за долю секунды, и его постигло озарение.

– И запомни, Фирсин,– продолжал воробей,– у людей есть то, чего нет ни у кого на этом свете. Только у них. И у тебя есть. Ты же человек. Ты можешь улыбаться. А рождённый улыбаться, может всё!

Воробей замолчал, и эта тишина была преисполнена грустью. Безмолвная печаль. В глазах Фирсина заблестели слёзы и, буквально через мгновенье он разрыдался.

– Не ссы, Фирсин,– успокаивал его воробей,– у тебя под диваном еще чекушка припасена.

Так и ничего, не ответив, Фирсин покинул балкон, а когда появился снова, услышал следующее:

– Трахните меня все таксидермисты разом!!! Фирсин, ты ли это?!?

Фирсин же раскрошил корку черного хлеба на балконные перила.

– А сало, сука, зажал,– всё-таки вставил воробей, налетая на угощенье.

– А не х..й было клеваться,– назидательно заметил Фирсин, погрозив при этом пальцем.

С тех самых пор он ни разу больше не встречал того воробья.

Шло время, и Фирсин уволился с работы, и устроился охранником. Не то чтобы предел мечтаний, но зарплата лучше, да и с семьёй можно больше времени проводить. Да, да, вы не ослышались! К завязавшему Фирсину вернулась жена и почти на каждые выходные приезжали погостить дети.

Жизнь Фирсина потихоньку стала налаживаться. Новый телефон, новая мебель, спокойные, без изнурительных кошмаров, ночи.

А однажды, к нему пришел сосед. Федор Павлович Бергамотов, Зинкин муж, той самой, из семнадцатой. И рассказал удивительную историю, которая приключилась с ним в минувшую субботу.

– А ты хлебом его не угостил? – Внимательно выслушав, спросил Фирсин.

– Я чего, совсем е..анько? Глюки хлебом кормить,– ответил сосед, – С ноги правда на всякий случай пробил, чтоб отвязались.

Фирсин, тяжело вздохнув, положил руку на плечо Федора Павловича и, улыбнувшись, сказал:

– Дурак ты, Бергамотов…

Предновогоднее.

16:05

– Прохор Амбросович, вы меня уважаете?

– Безмерно!

– Взаимно!

– Хорошо, что предпраздничный рабочий день сокращён на час.

– Не просто хорошо, а потрясающе!

– Именно!

– Предлагаю, ещё по рюмашке и в путь.

– Не могу вам отказать, коллега.

– Тогда не откажите и чёрного ворона на два голоса со мной разложить.

– Всенепременно! Чё-о-о-о-о-о-о-о-о-орный во-о-о-о-о-о-о-р-о-о-о-он…

Январь.

«Майк и Стив»

(Эпизод сериала, просмотренного Прохором Амбросовичем

во время новогодних праздников)

– Майк! Даже и не думай!

– Ну что ты, Стив! Ни в коем случае… Полиция Нью-Йорка, нам нужна ваша машина!

– Мы же не в Нью-Йорке.

– А так звучит круче. Чувак, слышал меня? Вылезай.

– Майк!

– Да, шевелись ты придурок, а то колеса продырявлю!

– Майк, чёртов недоносок, ты, что вытворяешь такое?!

– Как что, Стив? Эти ублюдки на наших глазах смываются с награбленным, да ещё и на инкассаторской машине! По-моему, мои действия очевидны. Я собираюсь их задержать… Да, парень, до тебя наконец-то дошло, что не стоит мешать представителям закона выполнять свою работу. Стив, ты садишься или нет?

– Чёрт! Только я за рулём, договорились?

– Шутишь? Да ты и стадо мигрирующих черепах не сможешь догнать, Стив. Лезь на пассажирское. Живее, живей!

– Погнали.

– Музыку что ли включить? Так, что тут у нас?

– Майк! Ты машину реквизировал, чтобы музыку послушать или…

– Одно другому не мешает, Стив… О! «BLOODHOUND GANG»! А ну-ка врежем! Их-ха-а!

– Не разделяю я твоего «Их-ха-а!», Майк.

– А если я газа прибавлю?

– Конечно, прибавь! Сто двадцать всего, плетемся, как пьяные улитки!

– А, старый добрый сарказм! Уважаю.

– Ма-а-айк!

– Чего орёшь?

– Ты чуть старушку не сбил, болван!

– Чуть – не считается, Стив. А за подаренную порцию адреналина должна благодарна нам быть. Привнесли ярких красок в её серую жизнь, а, Стив?

– Майк, тебе лечиться надо.

– Врачи сказали – безнадёжен, так что смирись, как я в своё время.

– Майк! Грузовик!

– Да, вижу я, вижу.

– Ма-а-айк!

– Оп-па! Ставлю сто против одного, что ты вот так на двух колесах не можешь, а, Стив?

– У меня сейчас сердце выскочит. МАЙК!!!

– А у меня сейчас перепонки лопнут. Ты прекратишь орать, нет?

– Там шлагбаум, шлагбаум!

– Успеем или нет? Как думаешь?

– Майк!

– Ну, если сомневаешься, то можешь выйти. Только не надейся, что я остановлю. Выходи так, на ходу, не с руки мне сейчас скорость сбрасывать.

– А-А-А-А-А-А-А-А-А!!!!!

– Уф, проскочили! Стив, сделай одолжение.

– …

– Глянь на моё правое ухо. Кровь не пошла?

– Ты псих. Ты ненормальный. Ты… Ты…

– Кончай меня оскорблять и подержи-ка лучше руль.

– Руль?

– Видишь вот эту кругленькую штучку, Стив? Это и есть руль. Так вот – подержи его, пожалуйста.

– Что ты собираешься делать?

– Угощу этих подонков свинцом. Ты держишь?

– Майк, придурок, мы ведь расшибемся к чёртовой матери!

– Как думаешь, сколько моих бывших подруг придут поплакаться на могилку, а?

– Идиот!

– Думаю, что немногие, хотя…

– Майк!

– А, чтоб тебя, твое дело – руль.

– Агрх!

– Будь умничкой и не мешай, я целюсь.

– …

– Блеск! С первого выстрела. Каков я, Стив, а?

– Прямо снайпер, чтоб мне пусто было.

– Правда я целился в правое колесо, а шина взорвалась на левом, но это пустяки, главное ведь результат.

– По-моему у меня закончились слова, касающиеся твоего идиотизма.

– Кретин – уже было?

– Да.

– Не помню, не слышал… Ну что пойдём, возьмём их тёпленькими?

– Пойдём.

– Что ж вы творите, остолопы проклятые!

– Точно, – остолоп, я еще не говорил. Майк – ты остолоп. Проклятый остолоп! Распроклятущий!

– Да, успокойся ты, Стив, откуда ж мне было знать?

– Успокойся? Ты прилично так помял машину, принадлежащую гражданскому лицу, чуть не сбил старушку, чуть не затащил нас под поезд, а потом чуть не угробил ни в чём неповинных людей! И после всего этого ты говоришь мне – успокойся, Стив?!

– Счет за порчу имущества, принадлежащему киностудии вам пришлют по почте.

– Ты слышал, Майк? Ещё и счёт оплачивать!

– Можно подумать, они бы сами не подпортили своё «имущество».

– По сценарию, они уходят от погони целыми и невредимыми.

– Дерьмовый какой-то у вас сценарий.

– А также я стребую с вас компенсацию за срыв съёмок.

– Что? Да иди ты знаешь куда!

– Да-а-а, Майкл…

– Стив, ну откуда мне было знать?

– Молчи, просто молчи, Майк. Четыре дня до пенсии! Я или пристрелю тебя, или сам застрелюсь!

– Мне предпочтительней второй вариант.

– ЗАТКНИСЬ!!!

***

«А я ясные дни оставляю себе. А я…» * – звучала песня, установленная на звонке телефона Прохора Амбросовича. Он посмотрел на экран могильника и подумал: «Как-будто на работе мало общаемся». Затем надавил на кнопку.

– Прохор Амбросович, с прошедшими!

– Вас также.

– Чем занимаетесь?

– Да, вот сериал какой-то весь день крутят. По-моему, повторный показ.

– Значит, ничем. Тогда через двадцать минут жду у остановки. Дельце одно есть.

– Коллега, а вы случайно не знаете сколько мне осталось до пенсии?

– Нет. А что?

– Ничего. Буду через двадцать минут.

* «Ясные дни» – О. Газманов

Снежная импровизация.

16:41

– Ну, как там поживает ваша птичка?

– Какая ещё птичка? А-а, я уже и позабыл. Нормально. Отогрел, отпоил, откормил. Позже к ветеринару сводил. Сказал, все зажило и нужно её на волю отпускать.

– Отпустили?

– Отпустил. И на душе вот пусто стало, как и в квартире. Словно и не было никакого воробья. Эх, Эдмонд…

– Вы воробья Эдмондом назвали? Почему?

– А почему бы и нет?

– Какое-то странное имя для птицы.

– Нормальное. А вот по-настоящему странно нечто другое. Сказать?

– Конечно! Вы будете не вы, если не скажите.

– Вы ведь помните, что я литературой увлекаюсь?

– Вы, коллега, чем только не увлекаетесь. Конечно, помню.

– Так вот. Я тут вчера новость одну узнал. Некая особа взяла и написала книгу от лица героини романа Оруэлла «1984». Представляете?

– Представляю. В современном мире тенденция что-то переписывать или переснимать давно уже перестала хоть кого-то удивлять. Вы и сами переделали сказку про Золушку, адаптировав её под новые реалии.

– Золушку я использовал, как хорошо проверенный инструмент и только! Преследуя благородную цель.

– Какую?

– Я же объяснял вам прошлый раз. Или вы не внимательно слушали? Про одиночество, вызванное страхом смерти, и что с этим не стоит бороться, а нужно просто принять это как есть и спокойно себе жить.

– ДА?!? В этом был смысл? А вы мне сразу не могли вот именно в таком упрощенном варианте всё рассказать? А то нагромоздили чёрте что тогда.

– Не хотелось утрировать.

– Да-а-а…

– Так вот, скорее всего та писательница решила просто хайпануть.

– Ну и шут с ней.

– Никаких шутов, Прохор Амбросович, здесь произошел случай тотального непонимания сюжета первоисточника. Как следствие, его извратили.

– А что там не понимать? Всё ясно написано.

– Хотите сказать, что у современного дарования от мира литературы есть старшая сестра? И с ней приключилась такая же скверная история, издевательского содержания, как и с Оруэллом?

– О чём вы?

– Как о чем? Вы что, Прохор Амбросович, из тех людей, которые до сих пор не поняли, что эта книга вообще не задумывалось Оруэллом, как антиутопия?

– А по-вашему про что эта книга?

– Это же исповедь Оруэлла. Откровение. Он открыл всему мира свои сложные отношения со старшим братом, который постоянно его гнобил, терзал и мучал. Книга том, что если ты отказываешься играть по правилам взрослого мира, представленными, как раз старшим братом, то тебя все равно заставят. Силой.

– Позвольте, скорее это вы не совсем так поняли произведение…

– Нет, Прохор Амбросович. Даже не пытайтесь меня переубедить!

– Хорошо. Не буду. Хотя ваша интерпретация неплоха.

– Она великолепна! И я на месте той писательницы пошёл бы дальше,– написал роман от лица дрозда.

– Какого дрозда?

– Вы что, Прохор Амбросович, не помните? Это практически ключевая фигура всей истории. Когда главный герой уединяется с девушкой, у него сначала ничего не получается. Расстроенный парень выходит из кустов и печально смотрит в даль. И тут начинает петь дрозд. И вдохновленный песнью дрозда, наш страстный любовник чувствует прилив пылкости, возвращается к девушке и как давай её…

– Стоп-стоп-стоп. Я понял. Любите вы все опошлить.

– Ну, какая пошлость, Прохор Амбросович? Всё, что естественно, то небезобразно.

– Согласен.

– Ещё бы… Эх, Прохор Амбросович, сейчас бы в морг!

– О, боже…Рановато вы что-то умирать собрались.

– Это я о работе. Сейчас бы там работать.

– В морге?

– Ага! В нём.

– И чем вызвано сие странное желание?

– Отсутствием жалоб со стороны посетителей. А ещё, тишиной, Прохор Амбросович, тамошняя тишина имеет воистину святой оттенок.

– Вы так считаете?

– Думаю!

– Но условия там.

– А что условия, Прохор Амбросович? Мёртвое царство и вы во главе, по-моему, не плохо весьма, а?

– А, по-моему, жуть.

– Бояться, Прохор Амбросович, нужно живых людей и павлинов.

– Павлинов?

– Ага! У этой королевской пташки, хвост конечно сказочно красивый, но не дай бог вам услышать его пение! Вы бы все музыкальные хардовые группы враз зауважали, даже самые беспредельные из них.

– Неужели так плохо?

– Я бы сказал, что хуже и быть не может, но тут такой случай, что как раз ещё как может… А снег, Прохор Амбросович, за окном так и валит. Хотел бы я превратиться в снежинку и, захлебываясь от ветра свободы, будоража воздушные ямы мимолётным присутствием, отвечать своим рыжим, от света фонарей, сияньем, блеску далёких звёзд; парить, обезумев от счастья беспечного полёта, кружить в сумасшедшем танце вьюги, порхать невидимыми крыльями…

– Простите, что прерываю ваши фантазии, но – не будет ли у вас пятьсот рублей до завтра?

–… невидимыми крыльями бабочки, что приземлиться…приземлиться… Вот же, чёрт побери! Я тут о возвышенном, а вы – о мирском! Как вам, Прохор Амбросович, не стыдно то, а?!

– Ужасно стыдно!

– Да?

– Чертовски стыдно, вы уж поверьте!

– Не верю!

– Не верите, что мне стыдно?

– А вы докажите!

– Ну-у-у… я покраснел?

– А вдруг это ваше любимое давление скакнуть соизволило?

– А глаза? Глаза не бегают?

– Скорее, вращаются, но это от перенапряжения.

– Голова вот опущена.

– И что? Перед палачами, например, тоже все головы склоняют.

– А если я кончиком указательного пальца покручу на поверхности тыльной стороны ладони?

– А вот это, Прохор Амбросович, совсем другое дело! Тут сразу весь ваш стыд на показ! Давно бы так!

– Ну, так что вы решили?

– Вы про морг сейчас?

– Я про деньги.

– А-а! Пятьсот рублей говорите? Вы знаете, Прохор Амбросович, для вас мне ничего не жалко!

– Значит одолжите?

– Ни за что!

– Но ведь вы только что…

– Ничего – не жалко, а вот пятьсот рублей,– увы!

– А я-то считал, что у вас широкая душа.

– Душа, Прохор Амбросович, широкая, оклад – узкий. Не по душе оклад у меня, не по душе. Впрочем, как и у вас.

– Так бы сразу и сказали.

– Предложение есть, Прохор Амбросович.

– Ну, наконец-то! А то я уже волноваться начал! Излагайте.

– Идёт в разрез с законами РФ.

– Я это предугадал!

– Уголовный кодекс фигурирует в главных ролях.

– Я даже и не сомневался!

– Только сначала необходимо разработать план действий, тщательно обдумать каждую деталь, пролонгировать каждую мелочь.

– И каков план?

– Самый хитрый! И заключается он в том, что мы никаких с вами планов разрабатывать не будем!

– Я даже – почему, не стану спрашивать, просто скажу – продолжайте!

– Нет, вы спросите.

– Может не стоит?

– Спросите, Прохор Амбросович, спросите.

– Уверены?

– Да! Спросите!

– Точно?

– Я сейчас вам в лицо плюну!

– Хорошо,– почему мы не будем разрабатывать план?

– Ой, лучше бы вы и не спрашивали!

– Я так и знал!

– А если знали, что тогда спрашивали?

– Теперь я в вас плюнуть хочу!

– Ладно, не будем опускаться до таких низостей, Прохор Амбросович. Не будет плана, ибо я за импровизацию! Импровизация подобна полету той снежинки. Предлагаю нам с вами приземлиться на голове Иннокентия Бенедиктовича!

– Извольте пояснить.

– Всенепременно! Мы похитим это замечательный образчик гомо сапиенса!

– Похитим?!

– С целью вымогательства денежных средств. Вам же пятьсот рублей для каких-то безотлагательных нужд понадобилось.

– И как вы себе это представляете?

– Пока вы будете производить отвлекающий манёвр, я со всего размаха тресну ему по затылку монитором!

– Гениально! А что вы подразумеваете под отвлекающим манёвром? Что мне нужно делать?

– Заведите непринуждённый разговор.

– Например, о погоде?

– Или, о том, что «коала» переводится, как – «не пить», потому что практически всю необходимую влагу они получают из эвкалиптовых листьев.

– Это мне даже больше подойдет.

– Ну!

– Монитором, говорите? А гуманнее способа нет?

– Отнюдь! Можно ещё и системным блоком!

– Воистину – верх гуманизма!

– А то! Ну что?

– А выкуп, я так понимаю, с его родственников стребовать?

– В точку, Прохор Амбросович! На лету все схватываете! Ну, исполняем?

– А может так у Иннокентия Бенедиктовича взаймы спросить?

– Так? Без монитора?

– Да.

– Ну, знаете, я тут, такую мозговую деятельность развил, пытаясь решить вашу проблему, а вы взяли и опошлили всё своей обыденностью.

– Ладно, согласен, но только сегодня уже не успеем.

– Время?

– Ага. Собираемся на выход.

– Как скажите, Прохор Амбросович. Завтра пораньше приходите, монитор потяжелее выбирать будем.

Сон Иннокентия Бенедиктовича.

В полночь на пороге дома Иннокентия Бенедиктовича возникли двое. Один был среднего роста. Второй тоже был среднего роста. Скудные, низкопробные описания, как нельзя лучше подходили к этим двоим. И уж если лучше нельзя, то попытаемся сделать их хуже.

Итак, первый, среднего роста, с огненно-рыжей копной волос, глазами-буравчиками цвета мокрого угля, выдающимися, по размеру, ушами, легкой тенью ухмылки в уголках губ, острым подбородком и длиной шеей, окутанной винтажным шарфиком; был облачен в костюм коллекции «Пороки экстравагантности». Потёртые туфли гармонировали с пятидневной щетиной, что определенно предавало шарм и изыск этому человеку. Пальцами левой руки он словно взбивал пространство возле бедра. Правая рука покоилась в кармане пурпурных, испещрённых стразами, брюк.

Что касается второго. Пухлый блондин, сияющий во все тридцать два зуба неестественной улыбкой, с бездонными голубыми глазами-озёрами, на дне которых таились лицемерие и пыл азарта, прижатыми к голове крохотными ушками и волевым подбородком, в форме квадрата, которого нельзя было отыскать ни в одном учебнике по геометрии, (вряд ли в природе существует такое явление, как квадрат с ямочкой). В замысловатый узор аляпистого плаща были вкроены фрагменты одной легендарной шахматной партии. Пальцами левой руки он словно пытался задушить воздух возле бедра. Правая рука чесала нос.

Рыжий заговорщически подмигнул блондину, который в ответ заговорщически ухмыльнулся. Ухмылка у блондина всегда получалась более заговорщическая, чем подмигивание, собственно говоря, поэтому на нее и пал выбор (проблема у выбора с равновесием, была той еще проблемой, потому как выбор постоянно на кого-то или на что-то падал, возможно, он слишком буквально воспринимал закон всемирного тяготения).

Блондин выпростал, увенчанную кулаком, левую руку. Венчание состоялось, вернее, прогрохотало, ровно в полночь.

За дверью послышались тихие, шаркающие шаги. Прошло определённое количество минут, густо смазанных тишиной, после которых стало казаться, что тихие, шаркающие шаги именно послышались, а вовсе не были услышанными.

Рыжий выпростал правую руку. А потом, будучи немелочным человеком, и левую. Тихие, шаркающие шаги.

– Чтоб тебя! – взревел рыжий и осёкся.

Прямо перед ним и, конечно же, перед блондином, возник человек в чёрной маске.

– Господа! – сказал человек, голосом несмазанной дверной петли (другие обратили бы внимание на тот факт, что у дверных петель голос как таковой отсутствует, и все, на что способна несмазанная дверная петля, так это издавать противный скрипучий звук. На самом деле они просто путают внимательность с придирчивостью. И если уж, во что и верить, в этом сложном и сумасшедшем мире, так это в то, что мы с вами не такие).

– Господа! – скрип усилился. – Немедленно прекратите это! Что за мышиную возню вы здесь устроили? У меня анализатор событий сейчас испортится! Шкалит на минус, это ж надо, а?! Стрелка мечется между «Хождением на месте» и «Тупиком»! Я уж молчу про шкалу «Начали развиваться». Какой там! Хотя бы малейшее поползновение в сторону «Вялотекущего сюжета»!

Рыжий задумчиво и осторожно почесал краешек своего уха.

– Да, всех же звезд наперекосяк! – взревел незнакомец. – Так ничего и не поняли?! Всем нужно, чтобы события стремительно развивались! Ясно вам? Прекратите тут подслушивать шаги и почесывать уши и носы! А ты, перестань то и дело выпрастывать руку! Выпрастывать… Тьфу! Слово-то, какое откопали.

В мгновение ока (а мгновение у ока было всем мгновениям мгновенье), в руках незнакомца появились два пистолета.

– Если вы сейчас же не исправите ситуацию,– зловеще проскрипел он,– распрощаетесь с жизнью.

Блондин и рыжий переглянулись и, не сговариваясь, в едином порыве, рванули к двери Иннокентия Бенедиктовича. Дверь встретила их довольно таки холодно. Холодным был металл, из которого в основном состояла дверь.

– С кем приходится иметь дело,– презрительно процедил незнакомец.

Блондин и рыжий, кряхтя и охая, потирали ушибленные плечи.

– Вот,– незнакомец протянул им пистолеты. – Действуйте! Действуйте!

Каким-то образом, они почувствовали, что этим оружием не стоит целиться в их владельца. Вероятно, причиной этого послужило появление из-за спины незнакомца гранатомета.

Дверь превратилась в лохмотья.

– Мир вашему дому,– бросил в лохмотья дверного проема стандартное приветствие рыжий.

– Последняя серия, ребят! Последняя серия! Если я не узнаю, чем всё закончилось, то не видать мне покоя как… как своей мечты! – раздался из недр дома голос Иннокентия Бенедиктовича.

Блондин посмотрел на незнакомца в маске. Незнакомец закатил глаза и сквозь зубами процедил:

– Ну, спроси, спроси. Ты же ведь не успокоишься, если не спросишь.

Блондин, насколько позволяли его внешность и вид, благородно кивнул в знак признательности.

– А, простите за столь деликатный вопрос, какая у вас мечта, сэр?

– Досмотреть сериал до конца! – вновь оживились недра.

И грянул оркестр имени Перестрелки! Не совсем согласовано, чувствовалось, что участники действа, судя по всему, пропустили не одну репетицию. Однако, незнакомец в маске, будучи единственным зрителем, вёл себя оживленно и воспринимал с восторгом очереди композиций, вплетенных в канву драматургии пальбы.

– Врёшь, не возьмёшь! – кричал Иннокентий Бенедиктович, мечась по дому словно человек, которому угрожает смертельная опасность в виде двух джентльменов с пистолетами, что на данный момент являлось истиной. Однако, и сам Иннокентий Бенедиктович, вооруженный охотничьим ружьем и рыбацким ножом, представлял смертельную опасность для двух джентльменов с пистолетами, представляющих смертельную опасность для него. Что тоже являлось истиной. (По мнению одного философа, доктора прикладных наук, и заядлого сёрфингиста,– истина тождественна неоднозначности. Она или проста до безобразия, или великолепна в своей головоломности. Остальные мнения, этого выдающегося человека, вы можете встретить в пятитомнике «Мнения выдающегося человека в пяти томах»)

– Смирись! – крикнул блондин, прячась за барной стойкой. – Твой час пробил!

– Какой к чёрту час? Половина первого только! – парировал Иннокентий Бенедиктович.

Рыжий в качестве укрытия выбрал аквариум. Как говориться, всё гениальное просто, а всё идиотское глупо. В какой-то момент, рыжему показалось, что золотая рыбка покрутила плавником у виска. Хотя рыжий сомневался, что у рыб есть виски. Однако, ситуация была оценена с пониманием. Рыжий стремительно покинул ненадёжное убежище, нырнув за гигантскую хрустальную вазу с цветами. Цветы тут же завяли. Рыжий упал духом.

У блондина дела шли значительно лучше. Барная стойка с арсеналом, легко позволяющим пережить до пяти перестрелок, служила великолепным местом для укрытия. Блондин тщательно прицелился в торчащий из-под дивана фрагмент спины Иннокентия Бенедиктовича, и дважды спустил курок.

Боль камнем врезалась в его сознание. Свет жизни в глазах стремительно мерк. Из сумерек небытия появилось чудовище, которое занесло лапу над Иннокентием Бенедиктовичем и вонзило свои острые клыки в его сердце. И извергнулся вулкан страданий лавой мук. И порвался парус души от шторма скорби.

– Как же так…как…– беззвучно шептал Иннокентий Бенедиктович, отказываясь верить в случившееся. Но реальность, эта бессердечная сука, была, как всегда, сурова и непреклонна: вот он – Иннокентия Бенедиктовича, а вот – те самые пули в… в его любимой картине Ван Гога. Жизнь потеряла все смыслы и тут же обрела новый. Месть. – Отведай-ка вот это!

Иннокентий Бенедиктович, швырнув наугад нож и почти беспрерывно паля из ружья, ринулся в наступление. Обнаружив всего себя в виски и порезах, блондин выругался и дабы не увеличить и без того быстро растущее количество порезов, повалился на пол, прикрывшись плащом.

Рыжий кинул пистолет. Поскольку ситуация от этого не изменилась, он беспомощно посмотрел на незнакомца в маске (который, притаившись за телевизором, пил безумно ароматный кофе).

– Идиот! Нужно было вскинуть пистолет! ВСКИНУТЬ! А не кинуть.

Рыжий схватил гигантскую хрустальную вазу и попытался поднять её. Безуспешно. Тогда рыжий бросился сам на Иннокентия Бенедиктовича. Следующая секунда времени ознаменовалась тремя прыжками и одним валянием по полу.

Рыжий прыгнул на Иннокентия Бенедиктовича и промахнулся, так как он, в этот момент прыгал за барную стойку. Иннокентий Бенедиктович прыгнул на блондина, но промахнулся, так как он, в этот момент прыгнул высоко вверх, где и успешно обнял гигантскую, в форме морскою лайнера, люстру.

Блондин попытался раскачать люстру, после чего стремительно и, судя по лицу, довольно таки болезненно, плюхнулся на пол, на котором, корчась от смеха, валялся незнакомец в чёрной маске.

***

«…наяву, а не во сне. Я свободен…» * – звучала песня, установленная на будильнике телефона Иннокентия Бенедиктовича. Он посмотрел на экран мобильника и подумал: «Какого чёрта во сне меня пришли убивать Прохор Амбросович с Иволгиным, причём абсолютно на себя в жизни не похожие? И что там делал наш директор в чёрной маске?» Затем он отключил будильник, черканул взором по стене, на которой была прикреплен распечатанный на цветном принтере лист с изображением звёздной ночи над Роной, и благополучно продолжил спать.

*«Я свободен» – В. Кипелов.

Февраль.

Акула на все времена.

16:37

– Зима, Прохор Амбросович, увы не вечна. Зато почти всегда на коньках. Лёд, как стриптизерша в финале своего коронного номера.

– В смысле, голый?

– Именно! А чтоб гарантированно шмякнуться, лучше всего выходить на прогулку в кроссовках! Во истину неконтролируемое скольжение, непредсказуемые выпады и неожиданные растяжки! Дай бог всем травматологам стахановской выдержки! Даёшь новую волну в поток к рентгеновскому кабинету! Даёшь лангеты и гипсы!

– Подмывает сказать: «Ура, товарищи!»

– Это нужно не говорить, Прохор Амбросович, это нужно кричать во всеуслышание. Знаете, что-то типа: «Люди! Будьте бдительны и осторожны! А уж коли, так случилось, то не беда. Не отчаиваетесь! Не вешайте носы и прочее! Со сломанной рукой ещё ого-го сколько можно дел натворить! А кататься с горки на костылях даже интересней. Зимние забавы прекрасны в своем разнообразии!» Вы, Прохор Амбросович, кстати, свой отчёт доделали?

– Умоляю, не напоминайте мне о нём.

– А что такое?

– Одно только слово…

– «Отчёт»?

– Бр-р-р! Оно самое! Вызывает неприятные мурашки по всему телу, нервный тик и тошноту.

– Да? ОТЧЁТ(!) Тогда, ОТЧЁТ(!), Прохор ОТЧЁТ(!) Амбросович, ОТЧЁТ(!) не буду.

– Как вы великодушны.

– И как же?

– Слов просто не могу найти, чтобы описать.

– Прямо ни одного словечка?

– Ни одного!

– Может хоть междометия?

– Увы!

– Буковка?

– Пожалуй, если только «З». Подойдет?

– То, что надо! Вот порадовали! Угодили! Дайте я вас обниму, ну или хотя бы степлер в вас брошу.

– Право, не стоит.

– Думаете?

– Уверен!

– Ну раз так… А я, Прохор Амбросович, прямо как маленькая такая рыбёшка – «виль-виль-виль»! Во всю кручу хвостом, меняю курс, то вправо, то влево, то стремлюсь вверх, то камнем вниз. А за мной всё – «Хоп-хоп-хоп»! Гигантская такая акула, неустанно щёлкающая своей пастью. Так и хочет оттяпать от меня кусочек, да посолидней. А на правом боку этой заразы, знаете, что вытатуировано?

– И полмысли нет!

– «Обыденность»! Я главное от неё и так и сяк, а она, пакость такая, всё не отстает, преследует меня с настойчивостью маньяка.

– Так, мой друг, со всеми людьми. Ничего с этим не поделаешь.

– Да? Ну, не знаю, не знаю, но иногда по мордашке свое противной она от меня хвостом-то получает. Жмурится гадина, смешно, аж до коликов.

– Это хорошо, что вы не унываете.

– А что мне, Прохор Амбросович, унывать? Всё же здорово и просто великолепно! Бобры стабильно разоряются на закупках вставных челюстей. Киты, ввергая всех морских тварей в шоковое состояние, изобретаю нечто новое и неудобоваримое. Пингвины, охреневают от антарктической депрессии. Муравьи по всему миру объединяются в группы бастующих, требуя сокращение рабочих часов в неделе, введения обеденных перерывов, больничных и отпусков. Дикий койот без устали гоняется за сумасшедшим страусом. Человечество погрязло в бесконечных попытках постигнуть непостижимое; а где-то в космосе комета, пролетающая над всем этим безобразием, не удержавшись, восклицает: «Отец мой метеорит! Да, что ж они бедолаги мучаются!», после чего и берет курс на землю.

– Да-а, действительно унывать нечего. Комета, говорите?

– Она самая. Но меня больше пингвины тревожат. Депрессия без антидепрессантов – что может быть хуже?

– Согласен с вами. Тем более, что кометы, метеориты и всякие там разговоры о возможном падении на землю,– все это не более, чем выдумки.

– Да?

– Точно!

– Стало быть, не верите?

– Ни на йоту! А вы, что верите?

– Вера, Прохор Амбросович, странная штука. Отринув её, уже через мгновение, мы снова стремимся обнимать её ревнивые плечи. Вера,– бумеранг, всегда возвращается в твою руку. Вера,– угли, что никогда не остынут. Вера подобна маятнику настенных часов, казалось бы, только что ушла в «тик», но мы то знаем, что «так» будет обязателен, главное тут, не забывать заводить эти самые часы.

– Да-а, несёт вас.

– Ну, а как же мне стремглав не нестись? Ведь иначе кровожадная акула обязательно меня сцапает. Переварит с превеликим удовольствием и превращусь я в то, что согласно народным наблюдениям, не тонет.

– Коллега, вы то пессимист, то внезапно в оптимизм ударяетесь.

– Главное, чтоб небесные тела всякие об землю не ударились. Однако, этого и не случится.

– Почему?

– Я знаете ли запретил!

– Хвала вам!

– А то! Вы, кстати, маркеры и колпачки от них по цвету содержите?

– Ну, да.

– А зря! Каждая мелочь должна радовать своим разнообразием. Помните, как мы с вами говорили, что не существует ни одной похожей друг на друга снежинки? За это то я и люблю зиму.

– Даже и не знаю, что сказать…

– А и не нужно этого. За всех нас лучше прочих сказал Заратустра: «Нужно носить в себе хаос, чтобы быть в состоянии родить в себе танцующую звезду».

– Красиво.

– Ага. Может по сто грамм? За красоту.

– Тогда уж по двести!

– Ну, так вперёд! Тем более, что рабочее время – тю-тю! Куртка, шапка и перчатки и на выход!

– Я вообще то пошутил.

– Ну, знаете, Прохор Амбросович, такими вещами не шутят.

– Ладно, будет вам, идёмте.

– Вау! Прохор Амбросович, дайте я вас расцелую!

– Не стоит.

– Ну, как хотите. Выключаем компьютер?

– И гасим свет.

Последний день зимы.

– Эх, Прохор Амбросович. Грустно у меня на сердце. Кручина одолевает душу. Печаль наполняет глаза слезами.

– Да, не переживайте вы так. Всего лишь две недели, пролетят, заметить не успеете.

– О! Неплохо шутите, что я типа расстраиваюсь своему уходу в отпуск и весь истоскуюсь по отчетам и навязчивым клиентам.

– Не всегда же вам шутить в мой адрес.

– И то верно! Но всё же я реально тоскую, Прохор Амбросович. Чувство сие неподдельно.

– Что-то случилось?

– Случился последний день зимы.

– И?

– Если б вы любили зиму так, как её люблю я, не было бы никакой дурацкой «И?»

– Ну, ну, коллега. Зима же не навсегда уходит.

– Это понятно, Прохор Амбросович, всё циклично и мой любимый мир изо льда и снега вновь воцарит. И так будет всегда. Вот только мы с вами невечные.

– Какой-то уж совсем упаднический настрой у вас.

– Нашло что-то минорное…

– Бывает. Вы старайтесь думать о хорошем, приятном, быть может, весёлом.

– Постараюсь… Весёлом, весёлом… О! Я себе сериал один забавный скачал, там обхохочешься. В отпуске, как раз его марафонить буду. Ну, в смысле, пересматривать. Как раз вам его хотел порекомендовать.

– Давайте, сейчас вот на бумажке запишу. Как называется?

– «Майк и Стив»

– Э-м-м-…

Весенняя тетрадка.

Март.

Логика по лисьи.

16:30

– Всё в жизни, Прохор Амбросович, относительно.

– А это проверенная информация?

– Ещё бы! По окончанию жизни ведь всех относят. Это ли не главное доказательство?

– Пожалуй, соглашусь.

– Поздравляю вас!

– С чем это?

– С тем, что вы только что примкнули к многомиллионной армии под командованием Эйнштейна!

– Вот так сразу,– без комиссии?

– А что? Проблемы со здоровьем?

– Давление периодически беспокоит, зрение ни к черту, по ночам плохо сплю, а в остальном, – всё просто замечательно!

– Как говаривал один мой приятель – нет проблем со здоровьем, значит, и самого здоровья тоже нет.

– Логика у вашего приятеля…

– Отсутствует?

– Ну, не блещет, не сверкает.

– А логика, Прохор Амбросович, и не должна сверкать. Логика – безликий предмет, как тень тени. Логика как обух у топора, – вещь, без которой вроде и не обойтись, но, вот только зачем она нужна?

– Странные, друг мой, у вас мысли про логику.

– Вы ещё мои рассуждения о хаосе не слышали, Прохор Амбросович.

– Я этому факту бесконечно рад!

– Иронизируете?

– Самую малость.

– А мне показалось, что как раз – многость!

– Это вам только показалось и не более того.

– Да? Ну, тогда – хвала небесам! Кстати, о логике, Прохор Амбросович, вы никогда не задумывались – почему лисы иногда под машины кидаются?

– Как не прискорбно сообщать вам это,– но нет, не задумывался.

– А зря!

– Вы можете меня простить?

– Только если за очень крупную сумму.

– За деньги, значит?

– Современный мир меркантилен. Материальный цинизм – вот что движет обществом. И это ли не катастрофа для моральных устоев человечества, Прохор Амбросович?

– Давайте лучше о лисах, а то, право, голова болеть начала.

– Воля ваша, хотя, какая там к чёрту воля?! Ну, не важно. Лисы, дорогой мой Прохор Амбросович, и на людей иногда кидаются.

– Вас, случайно, не кусали?

– Случайно,– нет. Нарочно, кстати,– тоже нет.

– А почему они это делают?

– Я ждал этого вопроса, Прохор Амбросович!

– И давно?

– Около двух лет! И вот, когда огонь надежды стал уже превращаться в остывающие угли, вы его задали!

– Не стоит благодарностей.

– В общем, Прохор Амбросович, природа является одним из ярчайших представителей логики и алогизма. Этакий сплав, который не может существовать при отсутствии хотя бы одного из элементов. Вот, лисы, они не спроста самоубиваются. Когда, в отдельно взятом ареале их обитания, число особей превышает допустимо максимальное значение, то происходит следующее. Мудрая, как сто лам, природа своим ментальным кием выбивает из рыжих голов шарик, отвечающий за инстинкт самосохранения. Он заходит за ролик и таким образом лисы сходят с ума, а, лишённые страха перед смертью, активно её ищут. Вот так, природа регулирует численность лис.

– Да, логика на лицо.

– А алогизм, Прохор Амбросович, на всё остальное. Поэтому он превалирует.

– Думаете?

– Редко, но бывает. Вот вы слышали о теории хаоса?

– И о чём там?

– Понятия не имею!

– Да?

– Знаю только, что взмах крыла бабочки на одном континенте способен вызвать ураган на противоположной точке земного шара.

– И вы верите в это?

– Ну как не верить, Прохор Амбросович? Я вот давеча хлеб позабыл купить, а вечером лицезрел как волейбольная команда, за которую я болею, безбожно проиграла матч за третье место.

– А где связь?

– Она есть, поверьте. Просто её трудно увидеть.

– У меня складывается такое впечатление, что непросто трудно, а скорее невозможно.

– А вы попытайтесь.

– Боюсь, ничего не получится.

– А вы не бойтесь!

– Хорошо, я постараюсь.

– Вы уж хорошо постарайтесь.

– Хорошо, хорошо! Нам уже пора собираться на выход.

– Быстро, однако, время пролетело. Это, кстати, вам.

– Хм, открытка?

– Приглашение.

– Куда?

– А там написано. Помните, я говорил, что я хочу еще кое-что с коллегами по драмкружку поставить?

– Так вас же попёрли оттуда. Неужели назад приняли?

– Нет. Да, они нам и не нужны. Мы самоорганизовались, сняли помещение для репетиций и в эти выходные будем зажигать для, скажем так, избранного зрителя.

– Наверное, родственников и друзей пригласили, да?

– И коллег с работы. Придёте?

– Конечно, приду. Мне любопытно вживую на все это посмотреть. Опять какая-нибудь переделанная сказка?

– Сказка? Нет. Берите выше, Прохор Амбросович. Ведь мы замахнулись на классику!

– О, боже.

– И, святые угодники тоже. Ждем вас по указанному адресу. И не опаздывайте.

– Ни в коем разе, коллега, ни в коем разе.

Еще один спектакль по Иволгину.

«… лет спустя»

Действующие лица:

Атос

Портос

Арамис

Д’Артаньян

Ля Шане

Мадлен

Таверна.

Атос: Мой старый добрый друг, Портос! К дьяволу рукопожатия, дайте-ка я вас обниму! Что это у вас, салат?

Портос: Атос, мой славный друг, какое счастье!

Арамис: Братья мои! Неужели это действительно вы? Сколько же лет прошло с тех самых пор?

Портос: Аббат д’Эрбле!

Арамис: Для вас я был, есть и буду Арамисом!

Атос: О, Арамис, в последний раз мы виделись…

Д’Артаньян: Атос, Портос, Арамис…

Арамис: И д’Артаньян!

Д’Артаньян: Четыре тысячи чертей!!!

Атос: Вот как?

Д’Артаньян: Ну, да, по тысячи на нос! Господа, я безумно рад видеть вас!

Арамис: Ну, что ж, побалуйте нас изысканными яствами, д’Артаньян.

Атос: Смотрю ваша таверна «Козочка» всё процветает.

Д’Артаньян: Не то чтобы процветает, но на доход не жалуюсь. Знаете, последнее приключение в Африке остепенило меня более чем. Я всерьез занялся делами и вот результат.

Арамис: Давайте не будем про Африку. Как вспомню, у меня тут же начинаются чудовищные фантомные боли.

Д’Артаньян: Уж не резь ли чуть ниже живота вы имеете в виду, Арамис?

Арамис: И всё-таки сменим тему.

Атос: Портос, может вы, что-нибудь предложите?

Портос: Прогрессирующая тенденция индифферентности современного общества по отношению к окружающей природной среде, как вам такая тема?

(Ч-ш-ш-цток!)

Атос: Что за звук?

Портос: Одна из ножек нашего стола, таково моЁ скромное мнение.

Д’Артаньян: А может, это скрипит потертое седло?

Арамис: Это у меня…челюсть…отвисла…причём вставная…

Д’Артаньян: Кардинала Ришелье на вас нет, Портос!

Атос: Именно! Совсем из ума выжили. Захламили голову на старость лет, чем попало, друзей вот смущаете.

Портос: Этой темой, господа, я озаботился, проводя долгие часы в библиотеке… Я не рассказывал вам о своей библиотеке? Непременно посетите, я настаиваю. Чудесное место с удивительной атмосферой, где душа обретает истинное спокойствие, обо всем бренном забывается в считанные…

Атос: Кто-нибудь, налейте ему!

Портос: Спешу упредить, что я совершенно не пью. Оставил эту пагубную привычку в далёком прошлом.

(Ч-ш-ш-цток!)

Атос: Гм, Арамис, это опять…опять, вы?

Арамис: Челюсть, господа, будь она неладна. Плюс ощущение, что микроинсульт пережил только что…или это инфаркт был? Неважно. Портос, вы ли это? Я вас не узнаю.

Атос: И этот человек участвовал в похищении генерала Монка…

Д’Артаньян: Я в ужасе! Почему? Как? Как мой друг-подельник-силач-пьяница-весельчак-толстяк-добряк Портос вдруг стал…

Атос: Непонятно кем.

Д’Артаньян: Да, непонятно кем. Спасибо, Атос. Как, как такое могло случиться?

Портос: Мой любезный, д’Артаньян, прошу простить меня за то, что посеял в вашем сердце зёрна беспокойства…

Атос: Тьфу ты!

Портос: …но, поверьте, я не хотел смутить своей речью вашу благовоспитанную и высоконравственную натуру. Позвольте объяснить. Помните, когда мы с вами сидели в тюрьме, я рассказывал про Милона Кротонского и его трюки? Так вот, в своем поместье, снедаемый бездельем, я повторил все эти трюки, кроме одного.

Д’Артаньян: Фа Шане! Фа Шане-э-э!

Ля Шане: Я – Ля Шане, мой господин.

Д’Артаньян: Ну, не силен я в нотах, не силен! Вина, срочно вина!

Портос: …тот самый, когда обматываешь голову верёвкой, а потом силой одних головных мышц разрываешь её…

Д’Артаньян: И поживее, ми Шане, тут такое дело…

Портос: …вы ещё тогда сказали: «Это потому что у вас сила не в голове, Портос». Я много думал об этом. Вы понимаете?

Д’Артаньян: Если вы умерите свой словесный пыл, а в лучшем случае, вовсе перестанете говорить, хотя бы вслух, то,– да, я вас прекрасно пойму!

Атос: Итак, Портос, вы теперь учёный муж.

Арамис: Уж лучше о женах. Вот, расскажите нам, д’Артаньян, о Мадлен. Как она?

Д’Артаньян: Надо признать, как это ни прискорбно, но годы берут свое. Сдает моя стару…

Арамис: Сзади, д’Артаньян!

Д’Артаньян: …шенция. Давненько я не наведывался к ней… к ней, к сестре своей.

Атос: К сестре?

Д’Артаньян: Ага, двоюродной, по материнской линии. О-о, а вот и Мадлен! Господа, моя жена,– Мадлен! И как видите, время не властно над её красотой.

Арамис: Пылка и страстна, как прежде, а, д’Артаньян?

Мадлен: И слух как прежде остр. А вот про время…

Атос: Какое время?

Мадлен: Которое берет своё. Так вот, вернее всего, мой милый муженёк что-то спутал. Потому как, это он сам сдавать стал, но никак не я.

Атос: Разве не о своей двоюродной сестре по материнской линии говорил сейчас Д’Артаньян, о прекраснейшая, Мадлен?

Мадлен: Она покинула нас прошлым летом, если что.

Д’Артаньян: Как покинула?

Портос: Упокой Господь её душу.

Арамис: Право же, д’Артаньян, бесполезно разыгрывать представление дальше. У вашей жены не только острый слух, но и чудная память.

Д’Артаньян: Практически за это её и полюбил…

Портос: Мадлен, позвольте преклониться перед вами, не только, как перед красивой женщиной, но и как перед человеком, который преисполнен отвагой и бесстрашием. Как сейчас помню тот момент, когда вы спасли всех нас от мести злокозненного Мордаунта!

Атос: Не спасовали перед лицом опасности без колебаний пошли на риск.

Арамис: Ту пулю, я храню до сих пор, как память о вашем подвиге.

Д’Артаньян: Да, да, спасибо, Мадлен, ей богу, спасибо.

Мадлен: Ваши слова, господа, музыка для моих ушей.

Д’Артаньян: Кстати, о музыке, Мадлен неплохо поет.

Арамис: Ну, что за женщина!

Портос: Так порадуйте нас, сударыня.

Мадлен: Для вас, господа, я буду петь акапельно.

Д’Артаньян: Акап…акал…не понял, дорогая, ты что, простудилась? В смысле, можешь расчихаться во время исполнения?

Атос: Не обращайте внимания, Мадлен, это он так шутит.

Мадлен (поёт): «Приятно вспомнить в час заката, любовь, забытую когда-то…»

Д’Артаньян: Моя любимая песня… Уфф, избавились, теперь можем нормально поговорить.

Портос: Друзья, предвосхищая ваши возможные вопросы о моём внешнем виде, спешу сообщить, что я похудел. На двадцать три килограмма!

Атос: Д’Артаньян! Челюсть!!! Держите челюсть Арамиса!

Ля Шане: Вино, господа.

Д’Артаньян: О, как вы вовремя…

Атос: А почему бы ему не угоститься с нами, Ля Шане?

Ля Шане: Извините, милостивые господа, но на работе ни-ни!

Портос: То, что вы, Д’Артаньян, пьёте, не дождавшись остальных, вас совершенно не красит.

Д’Артаньян: Умг-умг-умг-умг…

Арамис: Оставьте его, Портос, так как сегодня Д’Артаньян к великому его сожалению…

Атос: И нашему тоже!

Арамис: …и нашему тоже, потерял друга.

Ля Шане: Прискорбно. А кто, простите за любопытство, преставился?

Атос: Ты лучше скажи, с прошлой работы, не из-за пьянства ли тебя лягнули?

Ля Шане: Не стоит ворошить прошлое.

Арамис: Да, нет же, король застукал сего неблагонадежного элемента, когда тот подглядывал.

Атос: За королевой?

Арамис: За королевой!

Атос: Переодевалась?

Арамис: Ванну принимала!

Портос: Такие разговоры не делают вами чести.

Атос: Черт подери, налейте же ему!

Портос: Да, не пью я.

Арамис: Зато, Д’Артаньян, видимо пьет теперь за двоих. Мой друг, уже второй кувшин, вы бы не торопились так.

Мадлен: «…пока на белом свете, пока на белом свете есть Гасконь!»

Д’Артаньян: Умг-умг-умг-умг…

Атос: А что, отлично сказано! Выпьем же! А Портосу тогда, хотя бы жареного барашка принесите что ли. Ну, или перепелку, на худой конец.

Ля Шане: Слушаюсь.

Портос: Вот ведь какое дело…

Атос: Не отвлекаемся, господа, не отвлекаемся.

Портос: Вы пейте, конечно, а я пока продолжу. Проштудировав множество томов специальной литературы…

Д’Артаньян: За специальную литературу! Умг-умг-умг…

Арамис: И что же вы хотели сказать, Портос? Боюсь, удивить теперь нас будет крайне сложно.

Д’Артаньян: Атос, вы случайно не знаете, где это Арамис обзавёлся вставной челюстью?

Атос: Без понятия, но вам, то это зачем?

Д’Артаньян: Да, так… Может у него спросить?

Арамис: Умг-умг-умг-умг…

Атос: Думаю, вряд ли вы сегодня получите ответ на этот вопрос.

Портос: Друзья, пожалуйста…

Атос, Арамис и Д’Артаньян: За друзей!!!

Портос: Значит, проштудировав множество томов специальной литературы, я пришёл к следующему логическому умозаключению.

Д’Артаньян: Глаза б мои вас не видели, сударь!

Портос: Я говорю о холестерине и его отрицательном воздействии на организм.

Ля Шане: Господа, жаренный барашек под острым соусом.

Портос: В общем, опуская всяческие подробности, скажу сразу, что я…

Д’Артаньян: Еще вина, Ля Шане! Как можно больше, вина! Вскрой запасы, если понадобится!

Портос: …стал вегетарианцем.

Д’Артаньян: Ну, вы и перец, Портос.

Портос: Кто, простите?

Арамис: Бог простит.

Мадлен: «Е-е-есть в графском парке черный пру-у-уд…»

Д’Артаньян: Это же про леди Уинтер.

Арамис: О, да, мой друг, про нее, про миледи. Бывает, что ее взор, полный обречения и протянутые в мольбе руки, всплывают в моих кошмарах.

Д’Артаньян: Так мы же ее не утопили, а…

Арамис: Д’Артаньян, прошу вас.

Портос: Очи миледи вон из орбит,

В шоке от происходящего.

Пень и топор, окровавленный стих,-

Ода, сыгравшей в ящик.

Атос: «Умрите с миром»,– сказали мы ей тогда, но с миром ли она ушла?

Арамис: Знает только Бог.

Портос: Меня все терзают сомнения, правильно ли мы поступили тогда?

Атос: Умг-умг-умг-умг…

Д’Артаньян: Мадлен, давай-ка следующую, у нас же не похороны тут, встреча друзей, как никак, радостное ведь событие.

Мадлен: «Пора-пора-порадуемся на своем веку, красавице и кубку, счастливому клинку…»

Д’Артаньян: Другое дело! А знаете, господа, у меня есть одна презабавная история.

Атос: У вас, гасконцев, все презабавное. Даже имя через запятую сверху пишется!

Д’Артаньян: Что вы там говорите, Атос?

Атос: Так поспешите же, говорю, поведать нам эту дивную историю.

Д’Артаньян: О-о, вы животы надорвете от смеха, я гарантирую.

Арамис: Но сначала выпьем, друзья!

Атос: Выпьем, и как говорится, один за всех…

Д’Артаньян: И все за одного!

Арамис: Эй, Ля Шане! Принеси хотя бы сока нашему пустынному сосуду, коли он ничего не ест.

Портос: Ну, почему же ничего? Ещё салатику, пожалуйста.

Атос: Трава не в счёт.

Портос: Вот, зря вы так ёрничаете по поводу вегетарианства, Атос, укроп, между прочим…

Д’Артаньян: Просто обхохочитесь! Такая умора…

Атос: Ну?

Д’Артаньян: Эм-м-м-м-м…

Атос: Чего?

Д’Артаньян: Эм-м-м-м-м…

Арамис: Ах-ха-ха-ха-ха! И правда, Д’Артаньян, вы уморительно мычите!

Портос: …у петрушки свои преимущества, не такие, как у сельдерея, конечно, но…

Д’Артаньян: Кажется… кажется, я забыл.

Атос: Историю?

Д’Артаньян: Да.

Атос: Ту самую?

Д’Артаньян: Ага.

Атос: Смешную до слез?

Д’Артаньян: Её.

Ля Шане: Ваш салат, сударь. Простите за дерзость, но я невольно подслушал ваш рассказ о сельдерее, но не будете ли вы так добры, уточнить некоторые детали?

Портос: Конечно, конечно!

Атос: Д’Артаньян, вы просто олух царя небесного.

Арамис: Умг-умг-умг-умг…

Д’Артаньян: Да, как вы смеете?!

Атос: Вот такой я – каналья!

Ля Шане: Спасибо, сударь, ваши советы бесценны.

Портос: Не стоит.

Д’Артаньян: Тогда, дуэль! Поверьте, друг я не хотел этого, но ваше оскорбление не оставляет мне иного выбора. Имею честь встретиться с вами, сегодня же в три часа по полудни…

Арамис: Ах-ха-ха! Сейчас без четверти шесть, Д’Арта…олух царя небесного, ха-ха-ха!

Д’Артаньян: Ах, так?! Тогда в семь! В семь и не минуты позже! А с вами, «платочник», в восемь!

Портос: Интуитивно чувствую, что и я должен принять участие во всём этом. Но мои взгляды на вещи подобного рода кардинально изменились с тех пор, как я…

Арамис: Бросили пить?

Атос: Стали вегетарианцем?

Д’Артаньян: Понимаю, что не к месту, но, по-моему, я вспомнил ту забавную историю…

Портос: С тех пор, как я стал жить по принципу, ударили по левой щеке, подставь правую.

Атос: То есть, вы хотите сказать, что если сейчас в «Козочку», по неосторожности и величайшей глупости, ворвётся какой-нибудь гвардеец и…

Арамис: Отвесит вам оплеуху, скажем, по левой щеке, то вы…

Портос: В смирении подставлю правую щеку.

Д’Артаньян: Умг-умг-умг-умг…

Арамис: Да, неужели?

Портос: Господа, вы не понимаете глубинный смысл сего…

Д’Артаньян: К чёрту смысл! Хотите ли вы этого или нет, но я желаю вас видеть в девять и, ни минуты раньше.

Атос: Позже, д’Артаньян.

Д’Артаньян: Да, ни минуты позже! Спасибо, Атос. На том же самом месте.

Арамис: Вы, кстати, забыли упомянуть место, сударь.

Атос: Полагаю,– земля.

Портос: Бог мой, как в старые добрые времена. Помните, несостоявшуюся дуэль с выскочкой гасконцем? Ох, и задали же мы тем гвардейцам!

Арамис: А подвески? Помните, историю с подвесками?

Атос: Завтрак в бастионе Сен-Жерве! Ровно час господа, мы продержались один великолепный, незабываемый час!

Портос: Мы были такими счастливыми… А, Атос?

Атос: Да, я сказал, что мы счастливы, потому что мы вместе.

Арамис: А Д’Артаньян, тогда воскликнул: «А это немало!»

Атос: «Это очень много, дорогой Д’Артаньян»,– сказал я,– может быть это дороже всего на свете»

Мадлен: «…слава Богу, есть друзья, но, слава Богу, есть друзья…»

Атос: За старые добрые времена?

Арамис: За них!

Атос: Портос, хотя бы соком чокнитесь.

Портос: За буйную молодость!

Д’Артаньян: Не понял, дуэль, что, отменяется?

Атос: Давно мы поклялись, что наши шпаги никогда не скрестятся вместе, друг против друга.

Арамис: Простите, Д’Артаньян, но мы не сможем доставить вам удовольствие дуэли. Она не состоится, ибо мы верны клятве.

Атос: И преданы нашей дружбе.

Д’Артаньян: Ваши речи, друзья, бальзам для моей души.

Портос: Кстати, есть у меня один рецепт безалкогольного бальзама…

Атос: Портос, я вас умоляю!

Портос: Ну, хорошо, хорошо. Да, Арамис, позвольте выразить свое восхищение по поводу состояния ваших усов, безупречно!

Арамис: Благодарю, Портос, но вы мне льстите.

Д’Артаньян: Два пальца, два пальца…

Атос: О чем он?

Портос: Он что-то говорит о двух пальцах.

Атос: Спасибо, Портос, не знаю, как бы я без вас…

Д’Артаньян: У меня почему-то постоянно возникает желание положить два пальца на краешек стола или на свою перчатку, переглянуться со всеми многозначительными и, в тоже время, одобряющими взглядами и отправиться в путь, на встречу, приключениям!

Атос: Прогулка по ночному Парижу? В нашем возрасте отправляться куда-нибудь через океан чревато. А Париж, самое то!

Арамис: А почему бы и нет. Кто знает, может в одной из темных подворотен на нас нападут. Истосковалась совсем душа по заварушкам.

Портос: Друзья мои, я с вами.

Атос: А как же, кому-то ведь надо сочинять оды, сыгравшим в ящик! Ну, что, вперёд?

Арамис: Вперёд!

Портос: Ля Шане, салат мне с собой заверните, пожалуйста.

Д’Артаньян: А их точно было два?

Атос: Пальца? Да, два, точно, два!

Портос: Ну-у, если не три, конечно.

Атос: Кто больше, господа, кто больше…

Обсуждение.

– Браво, коллега! Теперь, имея предыдущий опыт знакомства с вашим творчеством, я в состоянии сам изложить, вложенный вами смысл в сие произведение. Итак, данной постановкой вы решили показать насколько важны друзья и, что время и обстоятельства, принуждающие их периодически разлучаться, не способны стереть в памяти эти крепкие узы мужской дружбы. Где бы они не находились, как долго бы не виделись, сердце каждого бережно хранит воспоминания о прошлых приключениях, о том, как было весело или, наоборот, приходилось крайне тяжело, не важно, главное, что через всё это они проходили вместе. Вот это самое «вместе», вы противопоставили тому страху одиночества, описанному в вашей Серебрушке.

– Что вы, Прохор Амбросович, меня просто этот фильм очень нравится. Весёлый такой. А я люблю повеселиться.

– Эм-м-м…

Апрель.

Пари.

16:28

– Конец апреля, а температуры уже высокие стоят. Градус, как в умеренно крепком алкоголе…Технический спирт, Прохор Амбросович, источает дивный аромат резины.

– О чём это вы?

– Да так…А, кстати, корова в Индии – священное животное. Символизирует, тамошний крупнорогатый скот, чистоту и изобилие. Им бы наших пастухов, которые, кстати, тоже символизирует чистоту и изобилие. Первое в смысле спирта, второе в смысле мата.

– И как прикажите вас понимать?

– Я говорю,– половина пятого, пора уже.

– Сходить?

– С ума! Прямо сейчас.

– Может быть на счет «три»?

– Не знаю, что там, на счет «три» Прохор Амбросович, да и не хочу знать.

– Отчего так, позвольте спросить?

– Не нравится мне это число.

– Недолюбливаете его?

– Презираю!

– Ненавидите?

– Плевать хочется!

– Вы, простите за любопытство, в нумерологию извольте-с верить?

– Склонен утверждать обратное.

– Не верите, значит?

– Значит, не верю.

– Тогда откуда в вас живет такое, противоположное нейтральному, отношение к этому числу?

– А черт его знает! Просто так. Можно же просто так, не имея причин для основания или оснований для причин, к чему-либо относиться?

– Получается, можно.

– Получается… А вот отчёт у меня совсем не получается.

– А что с ним?

– Да, как всегда.

– Это как?

– Знаете, Прохор Амбросович, четко прослеживается тенденция стабильности в отношении моих отчётов. Они стабильно не сходятся в итоговых суммах. С другой стороны, хоть что-то есть стабильное в этом сумасшедшем мире. Да, и мы с вами, Прохор Амбросович, вполне себе адекватность сохранили.

– Скучно вам?

– Не то слово. Сыграем?

– Морской бой, сразу нет. Вы жульничаете.

– В карты тогда тем более откажитесь.

– Вы сами сказали.

– Пари на всё?

– В смысле?

– Ну, спорим, что, например, та муха, которая сейчас с жадностью юного натуралиста, исследует мой стол, через минуту взлетит и приземлится прямехонько на ваш монитор.

– С чего бы это?

– Да, просто так? Ну, спорим? Оно вроде и мелочь, пустячок, но так, забавы ради, почему бы и нет… Что-то застыла… Эх, муха то, похоже, издохла.

– Не надо печалится-а-а-а-а-уаа…

– Ух, Прохор Амбросович! Как же вы заразительно зеваете. О-а-а-а-р-р-р-а-а…

– Однако, вы тигр.

– Давненько меня так не называли. И уж точно не от вас ожидал это услышать.

– Да, вы просто зеваете…рычите словно…а-а, бросьте.

– Чем изволите?

– Что «чем»?

– Бросить! У меня тут много чего. Телефон, допустим. Вы только секунду потерпите, от розетки отсоединю.

– Не стоит, а то вдруг позвонит кто-нибудь.

– Позвонит? Это около пяти? Под конец рабочего дня? Дня, когда клиентов валом, и каждый второй грубо обвиняет нас во всех социально-экономических бедствиях, густо штампуя обидным клеймом бюрократа?! Поверьте, для позвонившего сейчас только лучше будет, если я отключу телефон.

– Надо уметь сдерживать свой пыл при работе с людьми.

– А мы кто, не люди?

– Люди, конечно. Но ведь существую правила и обязательства.

– Это вы о «четвертом пункте» сейчас, да? «Не общайтесь с клиентом на повышенных тонах, не пререкайтесь, не грубите, не провоцируйте клиента, внимательно выслушайте клиента, доступным языком в вежливой форме предложите пути решения проблемы клиента».

– По-моему, не так сложно.

– А, по-моему,– тьфу!

– Всегда считал, что вы неплохо ладите с людьми.

– Хорошо. Милейшие люди, которые пришли лишь для того, чтобы покричать и мои объяснения «в вежливой форме» им совершенно без надобности.

– Да, по вам сразу заметно ваше раздражение. Когда с такими общаетесь, у вас взгляд стекленеет, и левая скула дергаться начинает.

– Это у меня самопроизвольно.

– Вам нужно более спокойно относиться к таким экземплярам. Вы ведь срываетесь иногда.

– Это у меня самопроизвольно.

– Научитесь контролировать это ваше «самопроизвольно».

– Ничего не поделаешь, Прохор Амбросович. Такой вот характер у меня. Мы, кстати, спорим или как?

– Спорим? Она же издохла.

– Кто?

– Муха.

– Ну, и вечная ей память! Можно же на что угодно пари заключать.

– Например.

– Вот давайте, кто,– мужчина или женщина?

– Я мужчина.

– Рад за вас! Но я о другом. Клиент, который зайдет к нам, какого пола будет?

– А если никто не зайдет?

– Вы, прежде чем душить ещё не рождённое пари, до конца дослушайте.

– Я весь во внимании.

– Всему не надо. Головы достаточно.

– Тогда,– женщина.

– Хорошо. Мужчина за мной. Проигравший поет для победителя знаменитую композицию «Чёрный ворон».

– Вы серьёзно?

– АВВА, конечно, предпочтительней, но, боюсь, вы её не особо жалуете и… О! Телефон! Меняем правила! Если позвонивший мужчина, вы поёте! Алло…эм-м-м, алло? Что? Что вы сказали? Говорите громче? То есть я… А вы… Давайте по порядку. Вы считаете, что это именно я всякий раз поднимаю цены на коммунальные, жирую тут во всю, гребу лопатой деньги, объе…простите, обворовываю честной народ? И вы изъявляете желании приехать и разнести нашу, цитирую: «шарашкину контору» так, что камня на камне не останется? Надеюсь, я ничего не упустил из виду? Так вот вам мой ответ на все ваши претензии. Идите вы к чёрту, орущие быдло на ножках, чтоб вас КАМАЗ с прицепом переехал! И спасибо, что обратились к нам, этот звонок очень важен для нас, мы это ценим, а пути решения вашей проблемы будут рассмотрены в самые кратчайшие сроки! Всего вам доброго!

– Да, вы…вы…

– Внес поправки в «четвёртый пункт», а? Как вам?

– Вас же уволить могут!

– А я скажу, что это вы нагрубили!

– Что?!?

– Да, расслабьтесь, Прохор Амбросович, пошутил я. Сорвался вызов, поднял трубку, а там короткие гудки. Видели бы вы своё лицо сейчас. Что там мой взгляд и моя скула, вот где воистину гремучая смесь эмоций!

– Шуточки у вас, коллега, на грани фола.

– Я больше не буду.

– С трудом вериться, если честно.

– Нет, Прохор Амбросович, я и правда больше не буду.

– Тогда выключаем компьютер и гасим свет.

– Всего вам хорошего, Прохор Амбросович.

– До свидания, коллега.

Последний сон Иволгина.

00:00

Иволгин смотрел вверх и наблюдал за самым странным природным явлением. Радуга в ночном небе.

– Каждый охотник желает знать, где сидит фазан,– произнес он.

Наверху сменилась очередность цветов. Место жёлтого занял фиолетовый, а оранжевый поменялся с зелёным. Фазан, так и не дождавшись охотника, умер от старости. Перед смертью он успел прошептать в пустоту: «Какого чёрта?!» Пустота проглотила вопрос, облизнулась и икнула. Предвкушая следующий, она задремала. О снах пустоты никому не дано было знать.

Радуга стала мигать. Всеми цветами. Одновременно. Казалось, что она сошла с ума. Или же сошёл с ума сам Иволгин. Царило полное безумие, которое вскоре надоело радуге, и она спрыгнула с неба. Полёт был непродолжительным. Брякнув красным, об не успевшее ещё остыть тело фазана, она ойкнула и попросила прощения. Фазан принял извинения и сипло-подбадривающе прошептал «Да, не переживайте вы так. Я ведь уже мертв и, соответственно, ничего не чувствую!» Радуга взвизгнула от неожиданности. На её визг дуплетом откликнулся охотник. «Опоздал, засранец!» – саркастично усмехнулся фазан и добавил: «Да, и вообще не в того попал!»

Иволгин, почувствовав острую боль, схватился за левый бок и начал медленно заваливаться на землю. Кровь сочилась сквозь пальцы, обжигая их. Глаза стекленели и стали наливаться чёрным. Воздух выходил из его рта со свистом. Иволгин снова взглянул на верх. Небо щедро сыпало звёздами. И тогда он понял, что единственное, что может его спасти. Иволгин, едва успевая за звёздами, принялся загадывать желания. И чем больше он верил в то, что они сбудутся, тем меньше становилась боль. Вскоре она и вовсе исчезла. Иволгин поднялся с земли, отряхнулся, почесал за ухом и отправился в путь. Его путь был похож на сон пустоты…

Май.

Не вошедшее.

16:45

Прохор Амбросович, кряхтя, нагнулся и вставил флешку в системный блок. Смахнув подступившую слезу, он, открыл появившуюся на экране монитора, папку. В ней находилось два видеофайла. Прохор Амбросович навёл курсив, чтобы запустить первый, как в то самое мгновение, в раскрытое окно офисного помещения влетела ворона. Громко каркая, она приземлилась прямо на стол Прохора Амбросовича.

– Ворона, ворона. А сколько мне лет жить осталось? – Вместо того, чтобы прогнать птицу, вдруг произнёс он. И улыбнулся грустной улыбкой. После чего запустил первое видео.

«– Салют, Прохор Амбросович! Мы тут с ребятами снимали наши бесконечные репетиции и решили сделать подборку не вошедшего в основу постановки. Ну, что мы, по каким-то там соображениям, взяли и вырезали. Я, кстати, потом глубоко задумался. Вы же не забыли, что я первостатейный философ современности, да? Так вот, мыслил я, как же круто, что в реальности нельзя ничего вырезать. Просто люди так часто бывают недовольными, неоднократно совершая ошибки и делая глупости, злятся по этому поводу, забывая, что ошибки и неудачи – есть неотъемлемая часть любой жизни. И к ним будет гораздо проще относится, понимая простую вещь. Если бы люди имели возможность возвращаться в прошлое, чтобы нейтрализовать свои огрехи, то у них бы не было не только будущего, но и настоящего, то есть самой жизни. И поэтому не нужно ни о чём жалеть и всё не напрасно. Поняли, Прохор Амбросович? Ну, если не поняли, как тогда с Серебрушкой, то скажу максимально утрировано – к чёрту уныние! А теперь, собственно, не вошедшее:

***

Атос: Вот скажите мне, д’Артаньян, раз в двадцать лет вы всегда бреете кому-то голову, а почему?

Д’Артаньян: Видимо в ряды моих далеких предков затесался-таки один парихмахеришка.

Арамис: Гм…херишка?

***

Атос: А я ведь был в Китае, господа.

Д’Артаньян: Неужели? И как Китай?

Атос: Знаете, напомнил о вас. Точнее о вашей песне.

Д’Артаньян: Не понял, о какой песне?

Атос: Ну-у, как-то прогуливаясь ночью, я вдруг услышал крики одного молодого евнуха, видимо, только что прошедшего обряд оскопления. Честно сказать, я так до конца и не понял, то ли он пел, то ли кричал.

Д’Артаньян: И что же пел-кричал тот евнух?

Атос: Кастрация! Кастрация! Ка-а-а-астра-ация-а-а!!!

Д’Артаньян: Я убью его! Щ-щ-щенок, как он смел?! Я убью этого чёртова евнуха!

***

Д’Артаньян: А сколько у нас шпаг?

Атос, Портос и Арамис: Четыре!

Д’Артаньян: А сколько у нас баб?

Атос: Не смешно, д’Артаньян.

Д’Артаньян: Зато в рифму!

***

Портос: А ещё я брал уроки танцев.

Атос, Арамис и Д’Артаньян: Умг-умг-умг-умг…

***

Д’Артаньян: А сколько у нас коней?

Атос, Портос и Арамис: Четыре!

Д’Артаньян: А сколько у нас бл…

Портос: Д’Артаньян, ну как вам не стыдно!

Д’Артаньян: Стыдно, у кого видно, Портос!

Атос: Арамис, что-то случилось? У вас такой задумчивый вид?

Арамис: Я считаю…

***

Ля Шане: Отсутствие моли в шкафах страны, господа, связанно вот с чем…

Атос: Он же сказал, что на работе ни-ни.

Арамис: Я тоже это слышал.

Д’Артаньян: Утащил-таки паршивец, кувшин бургундского. Ля Шане, а ну слазь со стойки! Слазь, кому говорят, а то уволю к чёртовой матери!

Ля Шане: …искусственные меха! И где, где, я вас спрашиваю, разводиться бедной моли? Никаких условий для этого!

Атос: Держу пари, Портос, что по такому вопросу вы уж точно не штудировали множество томов специальной литературы, а?

***

Д’Артаньян: Мы встретимся друзья! Мы обязательно встретимся!

Атос: Когда?

Д’Артаньян: Лет через двадцать.

Атос: Лучше завтра, а то возраст, знаете, мало ли что.

Д’Артаньян: Ну, ладно… Просто, хотелось повысокопарней попрощаться, в духе возвышенного романтизма. Тогда, хотя бы на этом же самом месте?

Атос: Не-не, на другом. У окна столик лучше.

Д’Артаньян: Хорошо, хорошо! Но ведь встретимся?

Атос: Вне всяких сомнений»

Надрывно каркая, будто бы смеясь, ворона сорвалась со стола Прохора Амбросовича и улетела.

– Согласен, весело. – Проговорил Прохор Амбросович ей в след и долго думал прежде чем запустить второй видеофайл.

– Так, не унывать, – Сказал сам себе Прохор Амбросович и открыл видео.

«…-Так вот, Прохор Амбросович, в продолжении темы. Хотелось бы сказать, что как бы не были тяжелы офисные будни, как бы не было занудно делать отчеты, копаться в бумагах, объяснять по миллиону раз клиенту одно и тоже, всё это я не могу назвать пустой тратой времени. Согласен, мы довольно много заполняем пустоту всякими необязательными вещами, но таковы уж мы. Сотворили множество скучных правил, призванные якобы облегчить нашу жизнь, по сути, максимально её усложняя. Но, повторюсь, таковы мы, люди. И чтобы окончательно не свихнуться от скуки и безнадежности, мы также придумали массу способов развлекаться. Возможно, нет лучшего варианта ухода от обыденности и страха одиночества перед смертью, чем эскапизм. Возможно. Я же, как ни странно, все время пытался бороться с этим. Не нужно ни куда уходить от жизни. Просто необходимо воспринимать все иначе, в другом свете, а ещё лучше – цвете. Для этого изначально всё у нас есть – краска и холсты. Нужно только желание, взять в руки кисточку и раскрасить полотно жизни в те цвета, которые вам больше всего нравятся. Лично у меня не всегда получалось раскрасить серость наших офисных будней, но сам процесс нравился, увлекал. И потому, всё это было больше, чем просто офис. Понимаете, Прохор Амбросович? Это всё наша жизнь…

Кстати, о ней. О жизни. Отгулом, как вы помните, я осенью не отделался, пришлось брать больничный. На приёме мне спрогнозировали нечто не совсем приятное. А уж, когда прогноз подтвердился анализами и всякими там снимками, стало ещё больше неприятней. Изначально я отчаялся, а потом, обдумав бессмысленность этого чувства, решил, что не стоит. А что действительно стоит, так это записать данное видео для вас. И если вы его сейчас смотрите, значит меня уже нет…»

Прохор Амбросович нажал на паузу. Потом на стоп. Вышел из папки. Кряхтя, нагнулся и извлек из системного блока флешку.

– Не успею досмотреть. Время уже. Гасим компьютер, коллега, выключаем свет.

– …