Read the book: «Странная сказка. Том 1»

Глава 1. Крышечка, ау?!

Не дай мне Бог сойти с ума.

Нет, легче посох и сума;

Нет, легче труд и глад.

Пушкин

Одно движение локтя, и мой контейнер с обедом кувыркнулся через край стола и, перевернувшись в полёте, сочно шлёпнулся на пол. Заботливо сложенные мамой макарошки, котлетка и огурчики разлетелись по зашморганному до черноты линолеуму.

— Ох, ё моё! — Серый сделал вид, что это произошло случайно.

— Чё, Глиста, пообедал? — пробасил Мамонт и заржал. Шамок тоже оскалился и подобострастно захихикал. Я почувствовал, что меня опять накрывает: в разинутых гогочущих пастях вместо человеческих зубов померещились звериные клыки, у Серого радужка расплылась на весь глаз и пожелтела. Я поскорее опустил взгляд.

— Ну хрена ли ты на самый край поставил? — с наездом обратился ко мне Серый. — Сам виноват, на. Давай убирай теперь, ё моё!

Ситуация была насквозь прозрачна. Каждый день все работники нашей бригады дружно обедали одинаковыми тошнотными дошираками. А тут я вздумал выделиться и поставил у них перед носом контейнер с аппетитной домашней едой (заскочил вчера проведать маму). Поэтому Серый и скинул мой обед — не из вредности, не чтобы поглумиться и унизить меня. Просто позавидовал. Действительно, я сам виноват: надо было поесть одному, до или после них.

— Чё застыл, ё моё? Убирай, на!

И я бы, вероятно, простил Серого, присел на корточки и принялся покорно всё убирать, если бы это была покупная еда, а не мамина. «Вот, сынок, возьми, покушай домашнего. Сто лет, небось, не ел». Столько любви, столько тепла и нежности было в её голосе, в простом жесте рук, протягивающих мне пластиковый контейнер с девчачье-розовой крышкой. И поэтому я ответил Серому:

— Нет.

Я редко говорю людям это слово. Мне трудно отказывать кому-либо, неприятно спорить, конфликтовать. Но сейчас я вдруг ощутил, что всему есть предел, и моей уступчивости тоже.

— Чё?

Наверное, он впервые за две недели нашей совместной работы услышал от меня это слово.

— Нет, — повторил я, и мой голос стал наливаться едва сдерживаемой злостью. — Я не буду убирать.

— А кто, блин, чистоту наводить будет?

— Ты рассыпал, ты и убирай.

Он подскочил с продавленного дивана.

— Ты, чё, Глиста, думаешь, ты тут один — человек, а мы — дерьмо под ногами? Решил, я на тебя шестерить буду?

С лиц Мамонта и Шамка сползли ухмылки. Даже до них дошло, что вот-вот полыхнёт серьёзный конфликт. И тут я зачем-то — сам не знаю зачем — ухнул в этот костёр ведро бензина:

— Ну на Бугра ведь шестеришь.

Это была чистая правда. Но, как известно, правда ранит больнее любого вранья. Так и произошло сейчас с Серым. Его неандертальскую рожу перекосило от гнева, глаза выкатились, ноздри раздулись и…

И тут приключилось такое, чего со мной ещё не случалось никогда.

Острая мигрень сдавила голову стальным обручем. Всё вокруг вдруг поблёкло и замедлилось, словно подвисающее видео. Серый заторможенно двинулся ко мне, задев бедром лениво поехавший по полу стол, левой рукой сгрёб меня за рубашку на груди, а правая, всё больше замедляясь, поднялась над плечом, отъехала чуть назад, пальцы словно нехотя сложились в кулак, который медленно-медленно, будто преодолевая сопротивление, поехал точно мне в нос. Я, не понимая, что происходит, застыл на месте, кулак благополучно достиг своей цели и встретился с моим носом, решительно расплющивая его, с отвратительным хрустом ломая хрящи. Боль полыхнула огненной вспышкой, я моргнул, и всё исчезло. А когда я открыл глаза, оказалось, что Серый находится в исходной точке — между столом и диваном.

И опять он так же заторможенно попёр на меня, опять заграбастал рубашку, опять поднял руку для удара. Но поскольку двигался он, как будто находясь глубоко под водой, я спокойно шагнул в сторону, уклоняясь. Кулак проплыл мимо и врезался в облупленную дверцу холодильника у меня за спиной. На дверце осталась внушительная вмятина, а Серый взвыл от боли замедленным густым голосом. Я моргнул и опять обнаружил его в нескольких шагах от меня, между столом и диваном.

Он ринулся на меня в третий раз. Но теперь реальность перестала быть болезненно-бледной, и Серый двигался с нормальной скоростью. Поэтому я сам не поверил, когда дёрнулся в сторону и всё-таки успел уклониться от удара, который, несомненно, сломал бы мне нос. Это произошло только потому, что секунду назад я отработал это движение на замедленной скорости. А когда здоровенный кулак Серого гулко бумкнул по холодильнику, я на миг ощутил странную радость приятного совпадения. Такое же чувство бывает, когда вставляешь деталь в пазл и она идеально встаёт на место.

Только вот радовался я недолго. Серый, матерясь и подвывая от боли, тряся разбитой в кровь кистью, не отпустил мою рубашку. Наоборот, он сначала рванул её на себя так, что я потерял равновесие, а потом толкнул меня в грудь. Толчок был настолько сильным, что я лишь беспомощно взмахнул руками и грохнулся плашмя, звонко приложившись затылком об пол. От удара в голове зазвенело.

— Ну всё, на! — заорал Серый. — Хана тебе, Глиста!

Через секунду я повернул голову вбок и увидел перед лицом чёрные ботинки Серого, огромные, грязные, на толстой рифлёной подошве. Я успел подумать, что сейчас они начнут крушить мне кости, и попытался прикрыть локтями лицо и голову. Но в этот момент лязгнула входная дверь и раздался жёсткий голос Бугра:

— Что за хрень у вас тут?

Ну ни пера себе! Наконец-то мне повезло! Впервые за эти жуткие дни, возможно, самые кошмарные во всей моей жизни — фартануло! Бригадир вошёл в столовку в самый нужный момент. Я повернулся к двери, собираясь облегчённо выдохнуть, но вместо этого чуть не заорал от ужаса. В дверном проёме стоял Анатолий Багров (он же Бугор), и у него над плечами торчала не человеческая, а волчья голова. Звериная пасть раскрылась, и из неё раздался обычный голос:

— Что за хрень, я вас спрашиваю?

Я зажмурился, а когда осторожно открыл глаза, увидел привычную костистую физиономию Бугра, его наголо обритый синеватый череп, косой шрам через весь лоб. Надо мной раздался сдавленно-сиплый голос Серого:

— Да вот, салабон малясь берега попутал. Поучить надо слегонца.

Переносицу Бугра прорезала недовольная вертикальная складка, серо-стальные глаза хищно прищурились.

— А ты кто такой, чтобы его учить? Ты что ли главный здесь?

— Да я не… — замялся Серый. — Я только это… Ну, типа по-дружески…

Я осторожно поднялся и сел. Затылок ныл, в ушах звенело, перед глазами всё слегка плыло.

— По-дружески ты знаешь, что можешь сделать? — спросил Бугор и, не дожидаясь ответа, предложил весьма затейливый и крайне неприличный вариант, от которого Серый хмуро потупился, а Мамонт и Шамок загоготали.

Я медленно встал на ноги и стал отряхивать прилипшие к штанам макароны. Бугор заметил мой разбросанный по полу обед и рявкнул:

— Что за свинарник тут устроили?

Я быстро наябедничал:

— Это Сергей рассыпал.

— Серый, убрать!

— А чё я? — попытался возмутиться Серый, но Бугор моментально погасил искру бунта. Он, хотя и был на полголовы ниже орясины Серого, как-то умудрился взглянуть на него сверху вниз и процедил сквозь зубы:

— Боец Серый! Приказы не обсуждают — приказы выполняют!

Тон его был такой, что даже у меня по спине забегали невидимые муравьи. Поэтому Серый, хотя и с показным нежеланием, опустился на корточки, поднял мой многострадальный контейнер и стал руками кидать в него макароны. Бугор возвышался над ним, внимательно наблюдая.

— Ты бы за веником сгонзал, Серый, — подал голос Шамок. — Шустрее бы пошло!

— Да он не умеет веником, — ухмыльнулся Мамонт. — Не знает, за какой конец браться.

Бугор резко повернулся в их сторону.

— Вот ты и метнись за веником, Шамок, — сказал он, а потом обратился к Мамонту. — А ты — научишь браться за правильный конец, раз такой знаток концов. На личном примере.

Мои коллеги по бригаде тут же посмурнели, но возражать Бугру не решились. Я же воспользовался моментом и храбро удрал из столовки. Их игры в «кто тут вожак стаи» меня мало интересовали. И без них было о чём беспокоиться: мои галлюцинации явно усиливались.

Вот это было по-настоящему страшно. Когда у людей мерещатся то волчьи клыки, то глаза, то целые головы, такое уже сложно списать на переутомление и стресс. Это даже не тревожный звоночек — это звонок, нет — целый колокол, в который изо всех сил колотит припадочный звонарь. А видение, в котором замедленный Серый то ломает мне нос, то промахивается? Что со мной творится вообще? Крышечка, ты куда, ау?!

Первые пугающие симптомы появились, когда случился мой служебный крах, моё карьерное Ватерлоо. На которое сверху наложился ещё и отказ Регины, её еле сдерживаемая насмешка. В тот день я непривычно рано брёл от офиса к остановке, чувствуя себя человеком, который несколько лет строил дом, и вот уже почти всё было готово — только обои поклеить да розетки вставить, — а потом вдруг всё сгорело дотла, остались лишь дымящиеся руины. Невидящими глазами я скользил по лицам прохожих, и у некоторых они начинали странно плыть, искажаться, превращаться в жуткие образины. Вспухали прыщи и бородавки, носы съезжали набок, из-под губ высовывались жёлтые клыки. Можно было подумать, будто Хэллоуин наступил раньше срока и загримированные люди вышли на улицу. Но стоило мне пристальнее вглядеться в лицо, как наваждение проходило, всё выравнивалось и вставало на положенные места. Тогда я объяснил это себе забавной побочкой от общего потрясения.

Уже на следующий день всё прошло, кроме чувства тотального опустошения. Когда я пришёл в отдел кадров за трудовой, буквально захлёбываясь в море отчаяния и депрессии, мне неожиданно кинула спасательный круг эйчар Настя Созонова, полноватая тихая девушка, носившая иссиня-чёрное каре, которое совсем не шло её круглому лицу. Внимательно изучив приказ о моём увольнении, она вдруг спросила:

— Ты уходишь куда-то в другую компанию?

Я попытался натянуть бодрую улыбку и ответил:

— Нет. Ухожу в никуда.

— Что так? — спросила Настя, и по голосу чувствовалось, что ей действительно не пофиг.

— Долго излагать, — вздохнул я.

Мне совсем не хотелось рассказывать о своём фиаско и бередить рану, на которой ещё только-только начала подсыхать свежая корочка.

Настя поковырялась в компьютере и, извинившись, «обрадовала» меня известием о том, что расчёта не будет. Наоборот, я, оказывается, ещё должен родному холдингу двенадцать тыщ с хвостиком за отгулянный отпуск. Без возврата денег я не смогу получить трудовую.

Мне очень хотелось взять её монитор и ахнуть об стену. Но пришлось молча сходить к банкомату, снять деньги и положить на Настин стол тринадцать тысяч. Это было ровно на тысячу меньше, чем весь мой капитал.

— Хотел бы сказать «сдачи не надо», но не могу. Мне как безработному даже эта сумма теперь не лишняя.

— Да-да, конечно, — Настя подорвалась, побежала в бухгалтерию разменивать деньги и, тщательно пересчитав, отдала мне сдачу.

— Ну хотя бы неделю протяну, — сказал я, сгребая со стола мелочь. — На чёрном хлебе и дошираках.

— Кирилл, а тебе работа сильно нужна? — поинтересовалась Настя.

— А ты сама как думаешь?

— Просто у нас в логистическом центре требуются комплектовщики, — извиняющимся тоном заговорила она. — Работа там… ну… тяжёлая, физическая. Тебе, наверное, не подойдёт? Но зато там выплаты после каждой смены, сразу на карту.

Это мне-то не подойдёт? С кредитом, с алиментами и с моей съёмной конурой? Но я сначала поинтересовался:

— И сколько за смену платят?

— Две триста за дневную. Две пятьсот — в ночь. График день через день.

— А сколько часов смена?

— Двенадцать.

Мда… Это, конечно, не было работой мечты. Но вчера вечером я поизучал актуальные вакансии, и такую тоску они на меня нагнали, такую безнадёгу… Словом, я согласился, и в тот же вечер автобус с красивым номером «100» привёз меня в посёлок Началово, где располагалось моё новое место работы.

Это оказался невероятного размера ангар с бесконечными многоэтажными стеллажами, загруженными строительной и околостроительной хренью. Над входом нескромного размера вывеска гласила «Кёнигсбергский логистический центр». Над ней светился неоном до боли знакомый бело-жёлтый логотип, похожий на разбитое яйцо с вылезающим из него цыплёнком.

Начальник смены, пожилой и одышливый дядька с огромными тёмными кругами под глазами (позже я узнал, что его кличка — «Панда») поглядел на меня и вздохнул.

— У нас тут это… — сказал он, — тяжести таскать надо. Нам пассажиры, которые это… буи пинают, не нужны. Ты потянешь?

— Я худой, но жилистый.

Это была моя стандартная отговорка для всех, кто сомневается в моих физических данных. Всю жизнь я был длинный и тощий, всю жизнь меня постоянно пытались этим стебать. Мужик что-то посмотрел в компьютере и вздохнул ещё тяжелее.

— Не волнуйтесь, я справлюсь, — добавил я, думая, что он не верит в мою выносливость.

— Да я не это… В бригаду ты попадаешь к Багрову, — сказал он и аж скривился, будто уксусу хлебнул.

— И что?

— Да это… Так себе бригада, если честно. Боюсь, сожрут они тебя.

Совсем скоро я познакомился с теми, с кем предстояло вместе работать. И довольно быстро понял, что имел в виду начальник смены.

Бугор, наш бригадир, на первый взгляд показался вполне заурядным: среднего роста, щуплый, бритоголовый пролетарий лет сорока. Разве что шрам на лбу привлекал внимание.

— Запойный? — задал он мне единственный вопрос.

— Нет, — удивился я. — Вообще практически не пью.

— Норм, — кивнул он и добавил:

— На складе всегда каску носи.

И уже тогда, при первом взгляде на него, мне померещилось — клянусь! Именно так оно и было! — какое-то волчье выражение в его серых глазах. Но тогда это был не глюк. Просто он производил такое впечатление. Веяло от него чем-то хищным, звериным.

Совсем другой образ приходил на ум после знакомства с его подчинёнными. Эти трое больше напоминали уличных псов, вечно лающих на всех вокруг и грызущихся между собой. Внутренняя собачья суть была у всех одна, хотя внешне они были очень разные. Флегматичный здоровяк Мамонт, с выпуклым лбом и засаленными патлами, шириной был как два меня, постоянно что-то жевал и очень любил похабные шуточки. Его, словно туча, окружал неистребимый запах пота. Всегда злой и дёрганый Серый был всего на полголовы ниже, чем я. При первом знакомстве он демонстративно оглядел меня от носков кроссовок до макушки и выдал вердикт:

— Хренасе ты длинный! Длинный, но тощий, как глиста. Во! Глиста и будешь!

С того момента прилипла ко мне эта мерзкая кличка.

Ну, а Шамок сразу же захихикал над выдающимся остроумием Серого и первым стал меня так называть. Если есть переселение душ, то ближайшая реинкарнация Шамка — уж не знаю, прошлая или будущая — это шакал Табаки.

От всех трёх исходило ощущение опасности, особенно от Серого. Однажды он разозлился на голубя, который залетел на склад и имел неосторожность обгадить Серого. Полдня он шастал между стеллажами, выслеживая несчастную птицу, как-то исхитрился её подбить, поймать и в конце концов свернул голубю голову.

Ни подружиться, ни хоть как-то сблизиться с этой троицей мне не удалось. Как масло не смешивается с водой, так и мы всё время оставались отдельно: они сами по себе, я сам по себе. К тому же характер работы не оставлял много времени на общение.

Оказалось, комплектовщик — это весьма одинокое занятие. В начале смены я получал бесконечно длинный список заказов и отправлялся собирать их. Так называемый человек разумный по имени Кирилл Никаноров (для коллег — Глиста) бродил по монотонным рядам стеллажей, тянул за собой рохлю (оказывается, это не обзывательство, а вид тележки), нагружал на палету банки с краской, упаковки плитки, коробки с шурупами, бутылки растворителя и тому подобную потебню. Когда гора предметов уже грозила обрушиться, я отвозил её, куда надо, и начинал нагружать новую.

В общем, тупая механическая работа, с которой великолепно мог бы справиться робот. Но делать и программировать роботов — это сложно и дорого. Поэтому за смешные деньги её выполняли мы, человекообразные комплектовщики. Первое время мне было тяжело — и физически, и морально. На ладонях быстро вспухали мозоли, после каждой смены ныли плечи и поясница. Ну и перебраться из уютного кресла офисного клерка на склад стройматериалов, сменить костюм с галстуком на пролетарский комбинезон и неудобную натирающую каску… Это было неприятно, обидно, я чувствовал себя человеком, рухнувшим на социальное дно.

Примерно в четвёртую-пятую смену стали со мной твориться разные нехорошие дела. То за обедом в грязной и тесной столовке сидишь, поглощаешь лапшу с плохой имитацией куриного бульона, слушаешь, как Мамонт и Серый весело, по-дружески обкладывают друг друга кулями. Поднимешь взгляд от пластикового корытца — а у Шамка вместо заурядного каштанового ёжика волос на голове натуральная волчья шерсть. Ходишь-бродишь между бесконечными стеллажами, одуревший от этих номеров, кодов, заказов, и вдруг краем глаза замечаешь, что в промежутке между рядами промелькнула какая-то тень, очень похожая на собачью. Вот только собак тут никаких нет и не было, только голуби изредка залетают с улицы. После работы я ещё и плохо спал по ночам: мучили какие-то муторные бредовые сны, сразу же забывавшиеся после пробуждения.

Я убеждал себя, что это всё стресс, переутомление. Собирался даже в аптеку заглянуть, когда копеечка свободная будет, купить что-то для успокоения нервов. Но так и не дошёл. Не успел. Сегодня чердачок мой потёк уже капитально. Весь остаток дня я аккуратно лавировал между стеллажами, мужественно прячась, как только в поле видимости появлялся кто-то из коллег по бригаде. А за полчаса до конца смены просто взял и смело смылся, чтобы не столкнуться ни с кем в раздевалке.

Очень скоро я сидел на остановке и гуглил в телефоне симптомы шизофрении, опухоли мозга и тому подобную увлекательную информацию, пытаясь поставить себе диагноз. И чем глубже я уходил в эти дебри, тем пасмурнее становилось у меня на душе. Я ненавижу ходить по больницам, но тут, кажется, общения с людьми в белых халатах не избежать. Надо только решить, к кому мне идти — к психологу или сразу к психиатру?

Мои невесёлые размышления прервал крик Серого.

— Кирюха! Хрен тебе в ухо! Ты куда от корешей свинтил?

Голос его был наполнен фальшивым дружелюбием и скрытой злобой. Быстрым шагом Серый шёл к остановке, следом за ним шагали Мамонт и Шамок. Выражение лиц у всех троих не обещало мне ничего хорошего.

Глава 2. Каук

Неуловимым виденьем, неотрицаемым

взором,

Он таится на плоскости стен,

Ночью в хозяйских строениях бродит дозором,

Тайностью веет, и волю свевает,

Умы забирает

В домовитый свой плен

Бальмонт

Мои коллеги выглядели так, что хотелось подорваться и побежать отсюда куда подальше. Будь я один на остановке, именно так бы и сделал. Но, к счастью, рядом со мной находилось уже человек десять. Вряд ли Серый затеет драку при стольких свидетелях.

— Чё нас не подождал, а? — сказал Серый, оказавшись рядом. Его широкая мосластая ладонь легла мне на плечо. Я заметил ссадины на костяшках, вспомнил вмятину, оставшуюся на дверце холодильника. Показалось, что в нос ударил запах мокрой шерсти, идущий от Серого. Или это порывом ветра донесло аромат опавшей листвы?

— Ну… так… — промямлил я. — Домой торопился. А вы там застряли где-то.

— Пойдём, — похлопал он меня по плечу. — Перетрём в сторонке.

— Что перетрём-то?

— Что не добазарили. Пойдём!

У меня не было ни малейшего желания куда-то отходить. Я лихорадочно пытался придумать: что ответить? Как отвертеться? И в этот момент к остановке подъехал автобус.

— О, автобус! — проявил я чудеса наблюдательности. — Давай уже завтра поговорим.

Я встал и направился к открывшейся двери. Серый попытался меня удержать, сжав плечо.

— Да ладно! На следующем уедем!

— Не-не, Серый! Сорян. Не могу задержаться, меня девушка в Кёниге ждёт, — соврал я, выдирая плечо из его пальцев.

— Ну смотри, — процедил сквозь зубы Серый. — Тебе жить.

С огромным облегчением я забрался в автобус и даже устроился на сидячее место у окна. Краем глаза я заметил, что трое моих коллег по бригаде тоже сели. Двери с шипением закрылись, мотор зарычал, мы поехали. Проплыл мимо наш серый ангар, почти растворившийся в сгущающихся сумерках. Только лого компании ярко светилось над крыльцом. Промелькнули домики посёлка, сады-огороды, потянулись заросшие травой поля. С серого неба начал моросить нудный мелкий дождик.

Плавная езда погрузила меня в состояние, когда мысли текут одна за одной, когда легко и спокойно думается — обо всём и ни о чём. Слегка напрягал, конечно, конфликт с Серым, которого Бугор публично унизил вроде как по моей вине. Да и Мамонт с Шамком явно затаили хамство в душе против меня. По счастью, завтра у нас выходной, и есть надежда, что к следующей смене они обо всём забудут. Или хотя бы остынут. А вот мои усилившиеся галлюцинации… Неужели у меня действительно развивается шизофрения? И что тогда меня ждёт? Дурка? Палата с решётками на окнах и прибитыми к полу кроватями? А если не шизофрения, неужели опухоль в мозгу? Или эта… как её? Аневризма! И хорошо бы, чтобы операбельная. Хотя это ещё вопрос: хорошо ли? У нас в Кёнигсберге вряд ли такое оперируют. Значит, надо в Москву или Питер ехать. А где на это деньги взять? И сколько такая операция может стоить?

Из моих невесёлых мыслей меня выдернула кондукторша — грузная женщина в стёганом жилете поверх спортивного костюма.

— Так, здесь у меня за проезд оплачиваем!

Я достал из кошелька карточку, приложил к терминалу. Тот недовольно пискнул.

— Недостаточно средств на карте, — услышал я.

— В смысле — недостаточно? Это ошибка какая-то! — не поверил я.

— Ничего не знаю! У меня выдаёт: недостаточно средств.

Такого просто не могло быть! У меня с утра, когда я ехал на работу, было больше тысячи на карте. Кроме билета, я ничего нигде не покупал. Плюс ещё должна была прийти оплата за смену. Я достал мобильник, чтобы узнать, в чём дело.

— Так, молодой человек! — повысила голос кондукторша. — Оплачиваем или выходим!

— Сейчас, одну минуту! — попросил я, снимая блокировку и открывая сообщения от банка. Прочитав первый раз, я ничего не понял: «Списание средств на основании ИП ФССП… Доступно: 0 рублей…» В смысле — ноль рублей? Почему? Какое списание? Какое, блин, ИП «ЗППП»?

— У меня нет времени каждого ждать! — заголосила противная тётка. — Пока вы там в своих телефонах копаетесь! Оплачиваем или выходим!

— Сейчас, сейчас… У меня, кажется, наличка была, — я лихорадочно зашарил по кошельку. Мне казалось, там где-то должна лежать сотка. Но вдруг я совершенно отчётливо вспомнил: эту сотку я потратил вчера, когда купил себе в автомате шоколадный батончик. Даже в кармашке для мелочи я обнаружил единственный жалкий рублик.

— Знаете… Кажется, у меня нет с собой сейчас… — промямлил я.

— Тогда — выходим!

Кондукторша приказывала совершенно неумолимым тоном. Куздра глокая! Я встал и пошёл к двери. В голове у меня был полный кавардак. Куда и почему списались все деньги? Как я попаду домой? Пешком пилить — это же часа три, не меньше. Получается, я отсюда до дома только за полночь доберусь?

И где, кстати, это самое «отсюда»? Автобус затормозил, открыл двери, и я вышел на остановке, которая, кажется, называлась «Какой-то там километр». Цифру не помню. Шагов за десять до остановки от основной дороги сворачивала разбитая грунтовка, которая вела к смутно темневшим вдалеке домам. То ли какой-то посёлок, то ли садовое общество — мне это было не очень интересно. Я собирался идти вперёд вдоль основной дороги, к городу. Но вдруг автобус, отъехав метров на двадцать, остановился, опять открыл двери, и из него ссыпались три до боли знакомые фигуры — Мамонт, Шамок и Серый. Я тут же передумал идти вперёд, резко развернулся и побежал к повороту на боковую дорогу.

Да что же за невезуха такая! Когда она уже закончится? Ежу было понятно, что эта несвятая троица вылезла из автобуса по мою душу. Это же надо, чтобы из-за такой мелочи они так закусились?!

Свернув на грунтовку, я рванул изо всех сил, не разбирая дороги, прямо по лужам. Самое главное было — не поскользнуться, не грохнуться и не подвернуть ногу. Здесь, на безлюдье, эти придурки, если догонят меня, могут и убить нафиг. С них станется.

Я нёсся, как лось, и слышал топот преследователей у себя за спиной. В крови полыхал адреналин, в висках стучало. Ломило в груди: дыхания не хватало на такой темп.

До темневших впереди домов было метров пятьсот, не меньше. Только два-три окна светились, даря хоть какую-то надежду. Хотя, если меня будут убивать под этими окнами, совсем не факт, что выйдет какой-нибудь добрый селянин с двустволкой и меня спасёт.

Одолев половину расстояния до посёлка, я позволил себе оглянуться. Преследователи были ещё далеко, но пугающе быстро сокращали расстояние. И мне показалось, что их только двое. В сумерках видно плохо, но я решил, что это Мамонт и Шамок. Странно, куда делся Серый?

Ломать голову над этим было некогда. Я мчался вперёд и пытался придумать хоть какой-то план спасения. Стучаться во все дома, где горит свет? Да хрен кто мне откроет! Куда-нибудь спрятаться и затихариться? Но куда? Приближаясь к домам, я уже видел, что все они огорожены разнокалиберными заборами. Может, попробовать перемахнуть через забор, найти какой-нибудь сарайчик, попробовать отсидеться? Сомнительная идея, но ничего лучше мне в голову не приходило.

Наконец я ворвался в посёлок. Справа и слева были дома. Я бежал посередине — по тому, что можно было бы назвать улицей. И вдруг словно кто-то внутри меня дёрнул стоп-кран и заставил резко остановиться. Я встал, тяжело дыша разинутым ртом. В боку кололо. Вроде бы смутная тень промелькнула впереди, в нескольких десятках метров от меня. Собака, что ли?

— Эй, парень! — раздался вдруг странный, одновременно тонкий и скрипучий голос совсем рядом со мной.

Я чуть не подпрыгнул от неожиданности и резко повернулся. Никого не было! Только приоткрытая ажурная калитка.

Что за фигня? Теперь к зрительным ещё и слуховые галюны добавились?

— Парень! — раздался тот же голос.

Я пошарил глазами и…

Нет! Галлюцинации были не слуховые. Вернее, не только слуховые, а, так сказать, комплексные. В приоткрытой калитке стоял… Или стояло? Да, правильнее будет — стояло некое… существо. Или, может, даже человек? Но человек не может быть ростом мне до колена. Странно одетый и с огромными серебристо-седыми усами, аккуратно расчёсанными и закрученными вверх на концах. Поэтому я бы сказал, что мне привиделось существо.

— Иди сюда, — сказало оно и приглашающе махнуло… рукой? лапой? — Помоги хозяину моему. А я тебя от вилктаков укрою.

— Кому? От кого? — пробормотал я, понимая, что разговариваю с самим собой.

— Да не стой ты столбом! — рассердилось существо. — Заходи скорей, если жить хочешь!

Я ощутил в груди давящее чувство страха, какую-то безнадёжную тоску от понимания, что я реально сошёл с ума. Было страшно смотреть на этого маленького усатого человечка, который никуда не исчезал. Так и стоял за приоткрытой калиткой, делая мне приглашающие жесты.

Но вдруг я услышал шорох у себя за спиной, резко обернулся и увидел — волка. Не собаку, нет. Натурального здоровенного волка, который бежал вдоль по улице прямо на меня. И вот тут я уже испугался по-настоящему. Потому что ощутил всем нутром: жить мне осталось несколько секунд.

Но в этот момент со мной случилось такое же помрачение, как тогда в столовке. Опять заболела голова и всё вокруг выцвело и поблёкло, движения замедлились. Волк неестественно долгими прыжками кинулся на меня. Он словно с трудом отрывался от земли, летел в воздухе, растягиваясь, как резиновый, медленно приземлялся. Потом опять повторял прыжок в режиме слоу-мо, сокращая расстояние между нами. И вот наконец он прыгнул последний раз, на лету медленно раскрыл пасть и повернул голову так, чтобы впиться клыками мне в горло. Я уже готовился ощутить, как громадные клыки вырывают мне кадык, моргнул, и волк исчез. Вернее, он вернулся на то же расстояние, на каком был. Ощущение было, будто видеоролик вернули на несколько секунд назад. Зверь опять такими же томительно долгими прыжками помчался ко мне. Но на этот раз я сделал несколько шагов назад и даже успел захлопнуть калитку. Волк, который легко мог её перепрыгнуть, попытался это сделать. Но в прыжке он словно ударился о невидимую стену, отпружинил и с визгом грохнулся на землю. После чего жалобно заскулил.

И вновь весь мир словно бы моргнул, волк вернулся на исходную точку и в третий раз кинулся на меня. Только на этот раз ролик крутили не на замедленной, а на обычной скорости, и зверь приближался невероятно быстро.

— Да заходи же ты, думкопф!

Существо сзади дёрнуло меня за штанину джинсов. Я не глядя сделал пару шагов назад, не сводя глаз с бегущего волка. С лязгом захлопнулась калитка, а уже через мгновение за ней остановился зверь. Он оскалился и зарычал.

Калитка была маленькая, высотой мне по грудь. Перемахнуть её волку ничего не стоило. Но существо у меня за спиной уверенно сказало:

— Не боись! Сюда ему ходу нет, — потом опять дёрнуло за штанину. — Пойдём в дом. Хозяину помочь очень надо!

Скорее всего, и волк, и этот — гном? хоббит? — только мои галлюцинации. А может, тогда и автобус не останавливался и не выходили из него три моих «кореша»? Вдруг это всё — бред преследования? Типичная паранойя. А может, даже и кондукторша меня не выгоняла из автобуса? Или вообще я сплю, а все неприятности последних дней мне приснились? Хлебать-копать, как бы это было хорошо! И как же страшно, когда ты не уверен в реальности всего, что тебя окружает!

— Пойдём! — мой усатый глюк никак не хотел меня отпускать и упорно тянул за штанину вглубь двора, в сторону старого каменного дома, в котором не горело ни одно окно.

Я попытался осмотреться и понять: мне всё это видится или происходит на самом деле? Было уже темно, но света нескольких фонарей, стоявших вдоль улицы, хватало, чтобы различить очертания предметов. Я находился на небольшом пространстве перед домом, на каменной садовой дорожке. По бокам от неё росли какие-то кусты, уже совсем голые по осеннему времени. Справа не виднелось, а скорее угадывалось большое старое дерево. Холодный осенний воздух пах палой листвой. Дождь усиливался. У меня за спиной слышалось глухое ворчание волка, упустившего добычу. Казалось, что это ворчит не волк, а старый мир, который я оставил, шагнув за калитку.

Передо мной по дорожке, заваленной плоскими мокрыми листьями, резво топал тот самый человечек с тонким скрипучим голосом. Он остановился, оглянулся.

— Ты идёшь или что?

Хороший вопрос. Идти мне или нет? Следовать за собственными галлюцинациями — или наоборот, делать противоположное тому, что они от меня хотят? Или лучше вообще, как герой в одном хорошем фильме, делать вид, что их не существует, и тогда они отстанут от меня?

Выходить за калитку и сталкиваться нос к носу с волком я точно не хотел. Даже если этот волк — мой глюк. Вот привидится, что он меня убивает, и я потеряю сознание, впаду в какой-нибудь этот… Что мне там сегодня попалось, когда я гуглил симптомы на остановке? Вспомнил! В кататонический ступор. Или в кому. Так себе перспектива.

Стоять тут под холодным дождём тоже смысла нет. Значит, последую за усачом, обладателем пискляво-скрипучего голоса. Тот очень скоро привёл меня к старому, явно ещё немецкому дому. Мы поднялись на крыльцо из пяти ступенек. Человечек подпрыгнул, уцепился за дверную ручку и повернул её вниз. Дверь со скрипом приоткрылась. Мой провожатый проскользнул в образовавшуюся щель и тут же открыл дверь широко.

— Проходи! Имени твоего не знаю, но будь гостем в нашем с хозяином доме, — проскрипел-пропищал человечек.

— Кирилл меня зовут, — представился я плоду своего больного воображения.

Странно. Если глюки порождает моё же собственное сознание, оно ведь должно знать, как меня зовут. Или это подсознание? А оно знает моё имя?

— Хозяину очень нужна твоя помощь, Кирилл, — крайне озабоченно сказал человечек.

— А кто твой хозяин? И ты сам — кто?

— Моего хозяина зовут господин Ауттум, он — … — человечек очень торжественно произнёс какое-то слово, которое я не понял. Это было что-то похожее на «сифон», или «гиббон». А может — «грифон»?

— А я — каук, и звать меня Маудел.

— Понятно, — сказал я, хотя мне ничего не было понятно. — Где твой хозяин? И какая ему нужна помощь?

— Он — там, — человечек-каук по имени Маудел махнул куда-то в темноту, которая царила внутри дома. — Он упал.

— Ага, — сказал я. — Ясно. Ну, веди к нему.

Мне почему-то очень ярко представилось, как Маудел сейчас зажжёт свечу, или нет — целый канделябр свечей, поведёт меня через длинные пустынные галереи, мы пройдём дом насквозь, выйдем на задний двор, и там на просторной поляне будет лежать огромный благородный грифон с переломанным крылом. Ну а я его вылечу, оседлаю, он унесёт меня в далёкую страну, где я сделаюсь огненным богом. Что за дичь лезет в голову?

Но всё произошло совсем иначе. Маудел быстро вскарабкался на табурет, стоявший у стены, подпрыгнул и щёлкнул выключателем. Всё затопил электрический свет, такой яркий, что я зажмурился, прикрыл глаза пальцами и только потом осторожно посмотрел сквозь них. Мы стояли в просторном холле, куда спускалась лестница второго этажа. В холл выходили целых три двери — две закрытые, одна полуоткрыта.

На несколько секунд мы с кауком застыли, рассматривая друг друга при ярком свете. Он оказался ростом не более полуметра, коренастый и плотный. Его голова казалась чуть великовата для тела. Кожа у него была смуглая, словно он весь выточен из морёного дуба. Высокий слегка морщинистый лоб над кустистыми бровями, которые торчали в стороны, как пучки сухой травы. Из-под бровей внимательно смотрели глаза глубокого янтарного цвета. Крупный нос картошкой, под ним — неимоверно большие усищи. Подбородок и щёки были гладко выбриты. Гладкие седые волосы зачёсаны назад и собраны в узкую косицу, перевязанную тёмным шнурком, — почти точь-в-точь как у солдат на старых гравюрах времён Фридриха Великого.

Одет Маудел был так, что любой историк моды испытал бы лёгкое головокружение. На нём был старый тёмно-зелёный бархатный камзол с тусклыми латунными пуговицами. Под камзолом виднелась неожиданная современная футболка с логотипом «The Doors» и портретом Джима Моррисона. На ногах у него были узкие тёмные штаны, тоже бархатные, и мягкие кожаные сапожки без каблуков, с узкими носами.

Насмотревшись, Маудел спрыгнул с табурета и посеменил к приоткрытой двери. Я последовал за ним. Света из холла было достаточно, чтобы разглядеть за дверью просторную квадратную комнату, кажется, даже с камином. Прямо посередине комнаты лежало человеческое тело. У меня защемило в груди от нехорошего предчувствия.

Глава 3. Конрад Иванович

А если уж вползает к нам в жилище,

Ему во славу божию литвин

От века не отказывает в пище:

Пьют молоко, и ковш у них один.

Мицкевич

Я не боюсь мёртвых. Но труп, который неизвестно сколько здесь лежит, это… Словом, не очень мне хотелось к нему приближаться и уж тем более — трогать.

Человечек опять взобрался на стул, подпрыгнул и включил свет в комнате.

— Зачем свет? — услышал я ворчливый слабый голос и увидел, что лежащий на полу человек шевельнулся и прикрыл рукой глаза, как и я недавно. — Погаси, погаси… не надо!

Ужики-ёжики, он живой!

При ярком свете я смог разглядеть лежавшего на полу. Это был совсем ветхий, прямо-таки антикварный старичок. Под головой у него лежала подушка, ноги прикрывал какой-то старенький клетчатый плед. Может, он просто любит на полу спать? У стариков разные причуды бывают.

— Добрый вечер, — сказал я, и мой голос прозвучал неожиданно громко.

Старичок убрал руку от лица и повернул голову в мою сторону.

Блеснули круглые очки в золотой оправе, дрогнула седая клиновидная бородка. Внешне он напоминал не то доктора Айболита, не то пожилого Зигмунда Фрейда.

— Вы кто? — еле слышно выдохнул он.

— Мне сказали, вам помощь нужна, — промямлил я, не зная, как толком объяснить своё присутствие здесь. А вдруг дедок сейчас как вскочит, заорёт, вызовет ментов? Что я им скажу: убегал от волка, и меня сюда гном привёл?

— О, боги! — воскликнул старичок и, кажется, даже всхлипнул.

Я напрягся ещё больше, не зная, что будет дальше.

— Молодой человек! Само Провидение вас мне послало! — простонал старичок и театральным жестом протянул руку в мою сторону.

— И никакое не привидение, — проворчал стоявший в сторонке Маудел. — Это я его привёл.

Старичок никак не отреагировал на эти слова. Оно и не удивительно: с чего бы ему реагировать на мои галлюцинации?

— Извините, — сказал я. — Что у вас случилось?

— Беда у меня! — воскликнул старичок. — Упал я, понимаете ли. Упал, да так неудачно, что ногу сломал. Второй день с места сдвинуться не могу. И всё потому, что кто-то половик не может расправить как следует!

Маудел громко и, вероятно, обиженно засопел.

— А самое ужасное, — продолжил старичок, — что телефон я при этом уронил и разбил вдребезги. Такая нынче ненадёжная техника!

— Понятно, — покивал я. — Действительно, беда. А вы здесь один живёте?

— Увы, да, — ответил старичок. — И я буду вам безмерно благодарен, если вы вызовете для меня неотложку.

Блинский коржик! Сколько этому дедуле лет? Я слово «неотложка» слышал только в древних советских фильмах, кажется, даже ещё чёрно-белых.

— Конечно-конечно, сейчас вызову, — заторопился я, вытаскивая телефон. — Одну минутку!

Я набрал «112» и, как только на вызов ответили, затараторил:

— Здравствуйте! Тут пожилой человек упал неудачно. По всей видимости, ногу сломал. Можно скорую вызвать побыстрее? Он второй день лежит, встать не может. Я случайно зашёл, а он сам не мог вызвать…

— Так! Молодой человек, подождите! — прервал меня усталый женский голос. — Сначала сообщите мне точный адрес.

— Э-э-э… адрес? Сейчас, секунду. Уточню, — я обратился к внимательно смотревшему на меня старичку. — Нужен ваш точный адрес.

Он тут же назвал мне его, и я всё повторил диспетчеру экстренной службы.

— Далее: причина вызова? — последовал вопрос.

— Перелом. Ноги. Вероятно, — ответил я.

— Какие жалобы у пациента?

— Какие бывают жалобы при переломе? — разозлился я. — Боли! Невозможность самостоятельно передвигаться! Что ещё-то?

— При каких обстоятельствах получена травма?

— Споткнулся человек. Неудачно упал.

— Текущее состояние пациента?

— В каком смысле?

— В сознании? Без сознания? — устало разъяснила женщина. — Требуется ли срочное хирургическое вмешательство? Перелом закрытый? Открытый? При открытом может быть большая кровопотеря…

— Я не знаю. Сейчас, — я опять обратился к старичку. — Простите, тут просят уточнить: перелом закрытый или открытый?

— Закрытый, слава богам…

— Закрытый, — повторил я для диспетчера. — Пациент в сознании.

— Пол, возраст, фамилия, имя, отчество?

— Пол — мужской. Остальное сейчас уточню, — сказал я и опять обратился к дедку. — Просят сообщить возраст и фамилию-имя-отчество.

Старичок пару секунд пожевал губами, словно вспоминая, как его зовут.

— Конрад Иванович Высоков, — сообщил он. — Возраст… семьдесят пять лет… пусть будет.

Последние два слова он произнёс, понизив и без того негромкий голос. Я повторил всё диспетчеру.

— Ваш контактный телефон?

Я продиктовал свой номер.

— Машину к вам отправим. Ожидайте.

— Спасибо, — сказал я, но звонок уже был закончен.

Я убрал телефон в карман и сказал, стараясь вложить в голос побольше бодрости:

— Ну всё! Машину уже направили. Будем ожидать.

Конрад Иванович облегчённо вздохнул и заговорил:

— Огромное вам спасибо! Вы буквально спасли мне жизнь. Я уже думал — так и сгину тут. Была надежда: соседи увидят, что свет не горит весь вечер, может, зайдут проведать. Да какое там! Всем плевать на старика! Никому я не нужен!

— Мне нужен! — буквально со слезами в голосе воскликнул Маудел, но дедок, разумеется, никак на это не откликнулся.

— Вы хотя бы скажите, как вас зовут? Кому я должен быть благодарен остаток своих дней? — спросил Конрад Иванович.

— Кирилл. Кирилл Никаноров, — представился я.

— Очень приятно, Кирилл. Несказанно рад нашему знакомству. Хотя и при таких прискорбных обстоятельствах. Ах! — Конрад Иванович громко вскрикнул, лицо исказила болезненная гримаса. — Неловко пошевелился.

Бедолага. Надо же так неудачно грохнуться и лежать больше суток, не имея возможности сдвинуться с места. Без еды, без воды. Да он же, скорее всего, помирает от жажды!

— Вы пить, наверное, очень хотите. Если лежите уже второй день. Принести вам воды?

— Что? Воды? — переспросил Конрад Иванович. — Нет, благодарю вас. Обо мне мой каук позаботился. И напоил, и накормил, и пледом вот укрыл. А то, знаете ли, сквозит по полу, да ещё как сквозит. Погода-то совсем испортилась: похолодало, дожди пошли…

— Простите, — перебил я старика. — Кто, вы сказали, о вас позаботился?

— Мой каук, — охотно пояснил он и махнул в направлении стоявшего в сторонке низкорослого усача. — Вот он. Его зовут Маудел.

— Я ему уже назвался, — скрипнул тот.

У меня внутри словно что-то оборвалось. Голова слегка закружилась, в ушах зазвенело.

— Извините, — еле выдавил я, — вы его видите? Вот его?

Я бесцеремонно показал пальцем на Маудела.

— Ну, разумеется, — ответил Конрад Иванович. — Почему бы мне его не видеть? Зрение у меня, конечно, уже не то, что в юности. Но я пока в состоянии видеть то, что вокруг меня.

Я совсем перестал понимать, что происходит. Может, и старик — это тоже моя галлюцинация? Может, я вообще сплю? Я даже ущипнул себя за тыльную сторону кисти, чтобы это проверить. Было больно. Только что это доказывает?

— Я вижу, — сказал Конрад Иванович, — вы чем-то озадачены, Кирилл. Что вас смущает? Вы раньше никогда не встречали кауков?

В его голосе звучало искреннее удивление. Таким тоном можно было бы спросить: «Вы что, никогда не видели пекинесов?»

— Н-нет… Я не… Я даже слова такого раньше не слышал. И не видел таких… э-э-э… существ.

Голова у меня начала кружиться всё сильнее, так что я даже пошатнулся.

— Ох, простите меня великодушно! — воскликнул Конрад Иванович. — Вижу, вы устали, а я даже не предложил вам сесть. Маудел! Подай гостю кресло!

— Сию секунду! — усач подскочил, явно довольный, что хозяин наконец-то перестал его игнорировать и обратился напрямую. Он подбежал к стоявшему в углу креслу, мигом убрал с него подушки и небрежно сложенное покрывало. Вдруг из-под покрывала метнулась серо-чёрная лента, шлёпнулась на пол и, извиваясь, поползла в сторону Конрада Ивановича. Это оказалось неожиданностью для меня и каука. Он громко воскликнул:

— Доннер-веттер!

А я одновременно с ним:

— Етижи-пасатижи!

И отпрыгнул назад.

Я не то чтобы очень боюсь змей. Просто не люблю, ещё с детства. Я помню, как мама читала мне, шестилетнему, «Песнь о Вещем Олеге» и как я был потрясён концовкой. Меня поразило коварство и какая-то бессмысленная жестокость змей. Какие-нибудь волки, крокодилы, акулы нападают на людей с понятной целью — чтобы их сожрать. Но змеи ведь не едят людей. Значит, они их убивают просто из злобы и подлости.

Я тут же застыдился своего испуга, потому что разглядел два жёлтых пятнышка по бокам головы ползущей рептилии. Это был безобидный неядовитый уж. Тут ещё и Конрад Иванович подтвердил моё наблюдение:

— Не пугайтесь, Кирилл. Это наш домашний пагин. Он совершенно безопасен. Его зовут Эдвин, — старик постучал сухонькой кистью по паркету. — Ползи сюда, Эдвин! Ползи ко мне, погрейся.

Он приподнял край пледа, которым укрывался, и уж с удовольствием юркнул туда.

— Вечно разляжется где попало, — проворчал себе под нос каук. — Вармдушер!

— Маудел! Язык! — одёрнул его Конрад Иванович.

— Извините, хозяин, — сказал каук и с оглушительным скрипом придвинул кресло через половину комнаты ко мне.

— Присаживайтесь, почтеннейший! — сказал мне Маудел медовым почтительным голосом.

— Спасибо, — автоматически ответил я и опустился в предложенное кресло. Оно неожиданно громко скрипнуло.

— Вам удобно? — любезно поинтересовался Конрад Иванович.

— Вполне. Спасибо, — ответил я и потёр лоб, не понимая, что дальше говорить. О чём спрашивать? Наконец я как-то собрался с мыслями и задал осторожный вопрос:

— Я, конечно, очень сильно прошу прощения, но кауки — это… кто?

— Кауки? Н-ну… я бы сказал, это наша прибалтийская разновидность домовых, — светским тоном ответил Конрад Иванович.

— Домовых? И они на самом деле существуют?

— Как видите, — худая стариковская рука махнула в сторону Маудела. — Но почему же вы так удивлены? Если вы способны его видеть, значит, вы из тех, кто знаком… скажем так… со скрытой стороной бытия.

— Из тех, из тех, — подтвердил Маудел, встав поближе к хозяину. — Иначе я бы не смог его позвать. А ещё за ним вилктаки гнались.

— Вилктаки? — Конрад Иванович поднял брови. — Любопытно.

— А вилктаки — это кто? — спросил я смущённо.

— Оборотни, — сказал Конрад Иванович.

— Волколюди, — произнёс одновременно с ним Маудел.

— Они тоже существуют? — не мог поверить я.

— Увы, да, — сказал Конрад Иванович.

— Он ещё спрашивает! — саркастически пискнул Маудел. — Его самого вилктак чуть не задрал, а он удивляется!

— За мной гнался волк, — робко попробовал возразить я. — Обычный волк.

— Волков в наших окрестностях уже лет двести как истребили, — ответил старик. — За вами вдруг ни с того ни с сего погнался волк?

— Н-нет… За мной сначала погнались трое коллег с работы. Точнее — двое. Третий куда-то подевался. А потом вдруг появился волк.

— Так вот это и был ваш третий коллега, — объяснил Конрад Иванович. — Просто он перекинулся в зверя.

Он сказал это совершенно обыденным тоном. Но у меня от такого просто голова шла кругом. Я обеими руками схватился за виски.

— Если существуют домовые, оборотни… — пробормотал я растерянно, — значит, есть и лешие, русалки, вампиры, ведьмы, черти… Значит, есть рай и ад, значит, есть Бог… Есть магия… Неужели и волшебные палочки есть? И Хогвартс?

Конрад Иванович, хоть и лежал на полу, но смог посмотреть на меня крайне выразительным взглядом, полным снисхождения.

— Кирилл, вы уж меня извините, но вы валите в одну кучу слишком разные вещи. Я не знаю, кто такой Хогварз, но как связаны между собой домовые, оборотни и существование рая и ада? Я не вижу в ваших словах никакой логики.

Я лихорадочно потёр лоб.

— Но если есть домовые, есть оборотни, почему раньше я никогда с ними не сталкивался? Знаете, я считал, что схожу с ума, что у меня галлюцинации. Я и до сих пор не уверен: вдруг мне сейчас всё мерещится? Эта комната, ваш Маудел, вы… Извините.

Конрад Иванович пожал плечами, хотя для лежащего на спине человека этот жест смотрелся странно.

— Видите ли, Кирилл… Ваш солипсизм логически опровергнуть, вероятно, невозможно.

— Мой — что?

— Солипсизм, Кирилл. Это такая философская концепция, которая предполагает, что весь мир существует только в воображении человека, что всё это лишь игра индивидуального ума.

— Типа что всё вокруг — это только матрица?

— Матрица чего? — не понял меня старик. Было понятно, что фильмы он не смотрит.

— Неважно. Так как же мне понять: всё вокруг мне только кажется или есть на самом деле?

Конрад Иванович надолго замолчал и задумался. При этом он внимательно, не отводя глаз и даже не мигая, смотрел на меня. От такого пристального взгляда у меня мурашки по спине побежали.

— Скажите, Кирилл, — наконец заговорил он, — прав ли я буду, если предположу, что раньше в вашей жизни вы никогда не сталкивались ни с чем, что… что вам сейчас кажется каким-то удивительным и… невозможным?

— Н-ну… да, — сказал я и бросил быстрый взгляд на Маудела. — По крайней мере, ни домовых, ни оборотней я раньше не видел.

— И я полагаю, сравнительно недавно в вашей жизни начали происходить разные… э-э-э… экстраординарные события. Так?

Я мысленно прокрутил в голове всё, что случилось со мной в последние недели. Конрад Иванович был прав на сто процентов: эти события трудно назвать заурядными.

— Всё так. Навалилось на меня за последнее время всякого гов… добра, в общем.

— Так-та-ак, — сказал старичок таким тоном, словно подтвердились его самые худшие подозрения. — Теперь я понимаю, почему вы в такой ажитации, Кирилл. Я-то сначала подумал, что вы из… э-э-э… подобных мне. Но — нет. Вы совсем свеженький. Вероятно, аутоген.

— Кто-кто? — переспросил я, но мой голос внезапно заглушило громкое урчание в моём животе.

— О, я так понимаю, вы голодны? — с улыбкой поинтересовался Конрад Иванович. — Вероятно, ещё не ужинали?

— Даже не обедал, — сказал я и вздохнул, вспомнив разлетевшиеся по полу макарошки и котлеты. — Но я не понял: кем вы меня назвали?

— Я вам всё объясню, Кирилл. Но такие разговоры не стоит вести на пустой желудок, — очень категорично заявил Конрад Иванович, а потом требовательным тоном обратился к своему кауку. — Маудел! Почему ты держишь гостя голодным? Где твои манеры?!

— Сию минуту исправлюсь! — усач аж на месте подпрыгнул, а потом опрометью кинулся из комнаты.

— И мне чаю сделай! — вслед ему крикнул Конрад Иванович, но крик у него вышел крайне слабым.

— Я прошу прощения, но, может, вы всё же объясните мне сейчас? — робко спросил я. — Хотя бы в общих чертах. А то вдруг скорая быстро приедет, уже не до разговоров будет.

— Ох, Кирилл, — махнул рукой старичок, — вы слишком хорошо о них думаете. Вот года два или три назад прихватило у меня сердце. Олеся — слава богам, она как раз гостила у меня — вызвала неотложку. Так сколько бы вы думали они до нас добирались?

Он замолчал, выдерживая театральную паузу.

— Сколько?

— Четыре часа! Четыре! Вы можете себе это вообразить? За это время я мог двадцать раз отправиться на тот свет. И они даже не извинились за такое своё опоздание.

— Ужас! — поддакнул я, а потом спросил:

— А Олеся — это кто?

— Моя пра… э-э-э… внучка.

Старик сделал такую странную паузу, что я так и не понял: внучка она ему или правнучка.

— Очень хорошая девочка! Очень! Красивая, умная, заботливая. Навещает меня регулярно, продукты привозит. Очень талантливая! — с гордостью заявил он. — У неё дар в области… Но, впрочем, вам это будет неинтересно. И не ленится ведь таскаться в нашу глушь. Я бы без неё совсем пропал. У нас же тут в посёлке всего три дома обитаемых круглый год. Остальные — дачники, только в сезон приезжают. А кстати, Кирилл, что вас-то привело в наши дебри?

Пришлось мне рассказать и об исчезнувших деньгах, и о вынужденной высадке из автобуса, и о коллегах, внезапно решивших, так сказать, пообщаться со мной вне рабочих рамок. Мой собеседник тут же поинтересовался, чем я их так прогневал. Пришлось рассказать и об этом.

Словом, Конрад Иванович как-то виртуозно увёл разговор в сторону от той темы, которая интересовала меня больше всего: почему вдруг я, никогда за все свои двадцать восемь лет не соприкасавшийся ни с чем сверхъестественным, начал видеть домовых и оборотней?

Я как раз собирался опять спросить об этом, но тут в комнату вернулся Маудел. В руках он держал большой металлический поднос, на котором стояли две чашки с чаем, тарелка с хлебом, тарелка с нарезанным сыром и ветчиной, маслёнка и сахарница. Мне показалось, что поднос, маслёнка, сахарница, а также ножи и чайные ложки — серебряные. Чашки и тарелки точно были фарфоровые и, кажется, антикварные. Еда была разложена очень элегантно, и от одного её вида у меня опять заурчало в животе.

— Ну и куда ты это всё собрался ставить? — ворчливо поинтересовался Конрад Иванович. — На пол?

Маудел, ничего не отвечая, с достоинством британского дворецкого прошествовал мимо, поставил поднос на небольшой столик на колёсиках, а потом подкатил его к нам. Одну чашку он наполнил чаем из пузатого фарфорового чайника и беззвучно опустил на пол рядом с хозяином.

— Какие ещё будут распоряжения? — очень торжественно спросил он.

— Пока никаких. Угощайтесь, Кирилл. Увы, кроме бутербродов на скорую руку, угостить вас нечем. У меня, знаете ли, совсем не было аппетита, и я не велел ничего готовить вчера и сегодня.

Я с огромным удовольствием накинулся на предложенное угощение. Под горячий и ароматный чай я умял не меньше пяти бутеров. И только когда Конрад Иванович убедился, что я сыт, он начал разговор.

— Итак, Кирилл, я попробую объяснить, что с вами приключилось.

Глава 4. Спящие и бодрствующие

Awake.

Shake dreams from your hair

my pretty child, my sweet one.

Choose the day and choose the sign of your day

the days divinity

First thing you see.

James Douglas Morrison

Я пристально на него уставился, но Конрад Иванович вдруг замолчал и как-то нахмурился. Я испугался за его состояние. Вдруг ему плохо? Вдруг старик вырубится за секунду до того, как всё мне расскажет?

Но оказалось, что это он просто собирался с мыслями.

— Начну издалека, — наконец заговорил Конрад Иванович. — Во-первых, на свете, действительно, есть много такого, что и не снилось никаким мудрецам. Эльсинорский страдалец прав. Насчёт рая и ада не поручусь, но существуют боги, существует то, что профаны называют волшебством. Есть ведьмы и колдуны, есть вилктаки, кауки, барстуки и прочая нелюдь.

— А вампиры есть? — перебил я старика. Не то чтобы я ему безоговорочно верил или был фанатом «Сумерек». Оставалась во мне большая доля скепсиса, поэтому и спросил я не без иронии. Но Конрад Иванович, кажется, её совсем не уловил.

— Вампиры? Да как вам сказать… Встречаются люди, больные особой разновидностью порфирии. Не классической, описанной в медицинских справочниках, иной. У них развивается патологическая жажда крови и светобоязнь. Вот таких больных издревле и называли вампирами, упырями, вурдалаками, стрыгами. Само обилие имён должно наводить на мысль, что дыма, как говорится, без огня не бывает. Не так ли?

— Звучит логично. Но тогда нужно считать, что и драконы существуют. Потому что мифы о них есть и в Европе, и в Китае с Японией, и даже у этих… У инков. Или у майя? Короче, в Америке тоже.

— Про драконов ничего сказать не могу. Не встречал и не знаком с теми, кто их видел. А вот наших местных айтваров, огненных змеев, наблюдал своими глазами неоднократно. Мда.

Услышав про огненных змеев, я захотел воскресить свою теорию о сумасшествии. Сейчас она совсем не пугала. Наоборот, казалась удобной, легко всё объясняющей, даже в чём-то уютной. Вот только кто из нас псих — я или Конрад Иванович? Или мы оба? Но, как говорил папа дяди Фёдора, с ума поодиночке сходят, это только гриппом все вместе болеют. И как тогда объяснить присутствие неведомой зверушки Маудела, стоящего навытяжку в головах у хозяина? Один глюк на двоих? Не бывает такого.

— Но все эти… условно назовём — «чудеса», — продолжил Конрад Иванович, — остаются невидимыми для большинства людей.

— Почему?

— Почему? Не знаю. Тайна сия велика есть. Однако факт остаётся фактом: девяносто девять человек из ста, зайдя сюда, увидят меня, увидят вас, увидят Эдвина.

Старик осторожно достал из-под пледа ужа, свернувшегося замысловатым клубком, и положил себе на грудь. Уж шевельнулся, устраиваясь поудобнее, и замер.

— Не волнуйтесь, — успокоил меня Конрад Иванович, видимо, прочитав эмоции на моём лице. — Эдвин совершенно ручной. Так вот, его, меня и вас большинство людей увидят, а Маудела — нет. Просто не заметят. И даже если они на него налетят и споткнутся, уже через секунду забудут об этом.

— Это у него такая способность? У Маудела? — уточнил я.

— Нет. Дело не в нём. Просто эти люди словно сомнамбулы.

— Кто-кто?

— Сомнамбулы. Вы никогда не слышали о снохождении? Когда спящие люди встают и ходят, не просыпаясь.

— А, лунатики!

— Ну, да. Слово несколько вульгарное, на мой вкус, но если вам угодно… Итак, девяносто девять человек из ста проживают свою жизнь, как вы говорите, лунатиками и никогда не просыпаются. Но есть очень маленькая часть тех, кто бодрствует, кто держит глаза открытыми.

— И я — один из них? Я — избранный? — с иронией спросил я.

— Избранный? — непонимающе переспросил старик. — Кем? И куда?

— Простите, что перебил, — смутился я. — Не обращайте внимания на мои… Продолжайте, пожалуйста.

— Да… Итак… О чём я? А! Бодрствующие! В общем, есть люди, которым доступна потаённая сторона жизни. Я вот как раз из таких. И для меня присутствие каука в доме с самого детства естественно и привычно, как для вас, Кирилл… Н-ну… даже не знаю, с чем сравнить… Домашнее животное какое-нибудь. Например, кот.

— Но почему раньше я ничего такого не встречал?

— Вот как раз к этому я подвожу, друг мой. Среди бодрствующих есть те, кто таков практически с рождения. А есть такие, кто словно бы проснулся, внезапно пробудился от того сна, в котором жил. И происходит это обычно…

— Хозяин! — перебил Конрада Ивановича Маудел. — Машина к дому подъезжает! Надо думать, лекари пожаловали.

— Я ничего не слышал, — сказал я.

— Тут я бы полагался на Маудела, — возразил старик. — У кауков слух намного острее человеческого.

— И нюх тоже! — прихвастнул усач.

— Кирилл, друг мой! Вас не затруднит выйти, встретить лекарей, если это они пожаловали, и проводить ко мне?

Я поднялся из кресла и почувствовал, что отсидел правую ногу. От пятки до колена побежали огненные мурашки.

— Конечно, я выйду, встречу.

И направился было из комнаты, но кое-что вспомнил и на пороге остановился.

— Я прошу прощения… Но если открыть калитку — вдруг оборотни там поджидают…

— Не волнуйтесь, — уверил меня Конрад Иванович. — Войти в мой двор они не посмеют.

— Вилктакам сюда хода нет, — поддакнул Маудел.

— Ага, понял. Ладно.

Я не знал, почему они так в этом уверены. Но, конечно, им виднее. Поверю на слово.

Это действительно оказалась скорая. Я поздоровался, подтвердил, что вызывал их, повёл в дом врача в форменной тёмно-синей куртке. Он был от силы лет на пять старше меня. Но голос у него был тихий, едва слышный, а взгляд потухший — как у побитого жизнью пятидесятилетнего работяги, с ипотекой, хроническим простатитом, сыном-двоечником и стервой-женой, с которой они каждый раз собачатся — кому идти в школу, потому что их опять вызывают из-за очередной хулиганской выходки этого малолетнего дебила.

В доме врач протопал в комнату, где лежал на полу бедный Конрад Иванович, задал два-три вопроса и тут же поставил диагноз:

— Всё понятно. Перелом шейки бедра. Классика. Надо в Бэсээмпэ везти.

И отправился обратно к машине.

Пока он отсутствовал, Маудел развил бурную деятельность. Он метался от комода к комоду, двигал скрипучие ящики, доставая для хозяина какие-то пожелтевшие от времени документы, какие-то вещи, деньги, причём мне показалось, что это купюры ещё советских времён. Конрад Иванович давал кауку отрывистые сварливые указания. Я почувствовал себя тут чужим. Откашлялся, привлекая внимание, и сказал:

— Ну всё, пойду я, пожалуй. До свидания, удачи вам!

Каук и его хозяин одновременно повернулись в мою сторону и уставились на меня одинаково удивлёнными взглядами.

— Куда это вы пойдёте? — спросил Конрад Иванович.

— Домой.

— Если я правильно вас понял, Кирилл, вы живёте в Кёнигсберге. Не так ли?

— Всё так.

— И как же вы туда попадёте? В такое время автобусы уже никакие не ходят.

— Потопаю пешком.

— Ночью? В дождь? — тон у старика был странный: он говорил со сдержанным гневом, как будто я ему впаривал какую-то лютую дичь.

— Ну а что делать? Дойду как-нибудь.

— А вилктаки? — подал голос Маудел.

Я ощутил у себя в животе холодный твёрдый комок.

— Может, они уже свалили давно, — с надеждой сказал я. — Чего им меня ждать, под дождём мокнуть?

— Кирилл! — почти крикнул Конрад Иванович. — Неужели вы думаете, что я выгоню человека, который меня спас, в ночь, под дождь, на съедение вилктакам?!

— Но не могу же я тут остаться, раз сейчас вас увезут в больницу.

— Да почему же?

Мы оба искренне не понимали друг друга и злились из-за этого непонимания.

— Ну как вы себе это представляете? — спросил я. — Вы оставите в своём доме совершенно незнакомого человека, одного? Вы серьёзно?

— Кирилл! — тоном взрослого, разговаривающего с несмышлёнышем, ответил мне Конрад Иванович. — Во-первых, мы с вами уже познакомились.

— Час назад!

— Это неважно. Во-вторых, вы останетесь не один, а вместе с Мауделом. Он о вас позаботится. И в-третьих, вы меня просто обидите, если откажетесь от моего гостеприимства. Глубоко обидите!

— Но Конрад Иванович, я же…

— Всё! Не глупите! Слушать больше не желаю!

В этот момент в дом вошли врач и шофёр скорой. Они внесли и положили рядом с Конрадом Ивановичем видавшие виды носилки. Врач обратился ко мне:

— Молодой человек, вы — родственник?

Я открыл рот, чтобы возразить, но Конрад Иванович меня опередил:

— Это мой внучатый племянник!

— Хорошо, — безразличным голосом сказал врач. — Мы сейчас снизу под вашего дедушку просунем покрывало и переложим на носилки. Вы нам поможете.

Помогая переместить Конрада Ивановича, я убедился, что медики делают это часто и легко — навык доведён до автоматизма. Когда старик оказался на носилках, врач опять обратился ко мне:

— Документы вашего дедушки подготовьте. Паспорт, полис омээс, пенсионное-ветеранское, что есть.

— Всё тут у меня! — опять проявил инициативу Конрад Иванович и протянул врачу паспорт. Я очень удивился, потому что отчётливо видел на бордовой обложке герб с серпом и молотом. И удивился ещё больше, когда врач наклонился, взял этот паспорт, полистал и спокойно вернул владельцу. В качестве полиса старик предъявил уже какую-то совсем левую, пожелтевшую от времени бумажку. Но и она устроила врача. Тот вернул «документы» старику и бросил шофёру:

— Выносим! — а потом обратился ко мне. — Подержите нам двери!

Они ловко и оперативно вынесли старика и погрузили в машину. Я едва успел попрощаться.

Как только скорая отъехала в ночь, я почувствовал, как меня теребит за штанину Маудел.

— Волками ещё пахнет, парень. Пошли в дом!

Спорить я с ним не стал. В опустевшем чужом доме я почувствовал себя совсем неуютно. Маудел, видно, уловил моё состояние и предложил:

— Может, чаю ещё подогреть?

— Можно.

— Ещё могу приготовить айашпайзе.

— Что-что?

— Яичницу пожарить. С ветчиной. Будешь?

— Буду. Только это… можно с тобой на кухне потусить?

Оставаться в осиротевшей комнате один на один с ужом, свернувшимся там, где недавно лежал хозяин, мне совсем не хотелось.

— Конечно!

Мы прошли на очень просторную кухню неподалёку. Каук, как обычно, ловко взобрался на подставку и включил свет. Для этого у него тут была специальная деревянная стремяночка. Кухня поразила меня своими размерами и нечеловеческой чистотой. Для одинокого старика она была слишком просторной, электроплита и двухдверный холодильник — неожиданно современные и, подозреваю, дорогие.

— Хорошая техника, — поделился я своими наблюдениями с Мауделом.

Тот как раз с шумом перетаскивал свою стремянку к плите, остановился и с достоинством заявил:

— В достатке живём. Не бедствуем.

И поволок стремянку дальше.

— А чем твой хозяин занимается? — полюбопытствовал я, подозревая, что такую технику на пенсию не купишь.

— Исполняет служение, — ответил каук торжественно.

— Какое служение?

— Наследственное. От отца к сыну передаётся. Уже тысячу лет.

Наверное, тысяча лет — это он образно сказал. Тысячу лет назад здесь неизвестно кто обитал: то ли балты, то ли пруссы, а может, вообще славяне. Вряд ли даже в тайном мире могут жить такие долгие традиции.

Я наблюдал, как ловко он орудует плитой и сковородкой. Забавно, что каук разбивал яйца, держа каждое двумя руками. Готовил Маудел очень умело, и результат получился необыкновенно вкусным: идеально прожаренный желток, ещё не свернувшийся, но и не совсем жидкий, нежный и не пересушенный белок, подрумяненная до нежно-золотистого цвета ветчина. Половину яичницы он отдал мне, а вторую положил себе, сел напротив меня за стол, подложив что-то себе на табуретку. Если с хозяином он держался очень почтительно, то со мной вёл себя по-свойски, запросто. Видимо, я в его глазах был не великого полёта птица.

— Маудел, можно у тебя одну вещь спросить? — попробовал я завязать разговор, когда мы оба доели яичницу и принялись неспешно попивать сладкий чай из пузатых чашек.

— Спрашивай. Если могу про то говорить — отвечу.

— А тебе не про всё можно говорить?

— Конечно! Про хозяина с чужими говорить нельзя. Про домашние дела, про секреты, какие знаю, — тоже говорить заповедано.

— Жаль. Я как раз хотел тебя про хозяина спросить.

— Смотря что.

— Не знаю, можно ли тебе про это говорить. Но когда твой хозяин показывал врачу паспорт — совсем старый, который уже не действует, почему врач не удивился? Почему ничего не сказал?

— Ха! — Маудел пренебрежительно отмахнулся. — Да он ему просто глаза отвёл. Хозяину это — раз плюнуть.

— Так что, — понизил я голос, — получается, что твой хозяин — колдун?

— Сам ты колдун! — обиделся Маудел. — Я ж тебе говорил: он зиггон!

— Я не знаю, что это такое.

— Да что ты вообще знаешь! — фыркнул Маудел. — Ты ж пока как дитё малое, которое только-только на свет народилось.

— Верно, — не стал я с ним спорить. — Я пока ничего не знаю, не понимаю. Например, почему за мной погнались эти… Как их? Волколаки?

— Вилктаки, — поправил меня Маудел. — А чего тут понимать? Обозлились на тебя да и погнались.

— А в жизни чем эти вилктаки от простых людей отличаются? Как их узнать?

Маудел задумчиво подкрутил кончики своих роскошных усов.

— Ну я-то по запаху их признаю. Зверем от них сильно несёт. А так… Обычно стаей они держатся: живут рядом, одной артелью трудничают. Вожак у них завсегда есть.

Это звучало очень похоже на бригаду нашего Бугра.

— Обыкновенно занимаются они чем-то несложным: лес рубят, ямы копают. Они нелюди простые. В их натуре от зверя больше, чем от человека.

— А ты какой? Сложный?

— Да уж посложнее этих волчар буду. Мы, кауки, всю жизнь при людях живём. Людям помогаем. О доме да о хозяине заботимся.

— Понятно, — сказал я и не смог подавить зевок. Устал я за сегодня, а сытный ужин и горячий чай совсем меня разморили. Это заметил и мой собеседник.

— Ты, я вижу, спать очень хочешь, парень.

— Не отказался бы, — сказал я и опять зевнул, да так сильно, что на глаза навернулись слёзы. — Есть какой-нибудь диванчик, где я мог бы пристроиться?

Каук почесал в затылке.

— Диван у нас есть. Но спать на нём жёстко. Лучше я тебе на хозяйской кровати постелю.

— А это удобно? — усомнился я.

— Чего же неудобно? — удивился Маудел. — Кровать широкая, перина мягкая, одеяло тёплое.

— Да я хо… хо… — очередной приступ зевоты не дал мне закончить фразу.

— Чего говоришь? — спросил Маудел.

— Хорошо, говорю. Стели.

Уже через пять минут я лежал на широченной кровати, которой по виду лет сто, не меньше. Мягкие объятия перины, вкусный запах свежего белья, нежный свет прикроватного светильника — всё это напомнило мне, как я, маленький, оставался ночевать у бабушки и как сладко мне тогда спалось. Я уже начал проваливаться в сон, как вдруг услышал тяжёлый вздох за дверью.

— Маудел! — окликнул я.

— Чего?

— Это ты так тяжко вздыхаешь?

— Я.

— О чём грустишь?

— Об хозяине волнуюсь. Как он там без моего пригляда? Не залечили бы его эти лекари-злодеи.

Я собирался что-то ответить, как-то приободрить гостеприимного домового, но словно кто-то перещёлкунул выключатель у меня в голове, и я моментально вырубился.

И приснился мне странный сон. Был он похож на мои давешние видения, где событие проигрывалось один раз так, второй — эдак. Только теперь всё происходило не со мной. Мне приснилось, что я — это Конрад Иванович. Лежу я в больничной палате, рассматриваю облупившуюся побелку на потолке. Потом вдруг я оказываюсь на столе в операционной. Мне на лицо надвигается аппарат для наркоза, всё вокруг расплывается и гаснет. А потом я вижу со стороны, как хирурги возятся над моим телом. И старший из них, седой дядька с пышными усами, вдруг резко выпрямляется и говорит злым голосом:

— Всё! Потеряли пациента! Фиксируйте время смерти.

А потом я снова лежу в палате. Рядом тот же седоусый врач. Он что-то мне доказывает, горячится, сердится. Но я ничего не слышу. Только смотрю, как шевелятся его усы. И вдруг звук пробивается в моё сознание, и врач рявкает:

— Тогда пишите отказ от операции!

Я рисую залихватскую закорючку на официальном бланке. Потом я оказываюсь дома, на той самой кровати, в которую меня уложил каук. Но ноги у меня закованы в какой-то гипсовый саркофаг. Потом саркофаг исчезает, я первый раз за долгое время спускаю ноги с кровати и пытаюсь встать, опираясь на костыли. И вот я уже на улице, неспешно хромаю, опираясь на изящную тросточку. Только вдруг я слышу, что за мной кто-то гонится. Мне, хромоногому, от погони убежать не удаётся. И этот кто-то меня догоняет, хватает сзади за плечо, трясёт и спрашивает: «Ты кто? Ты кто такой?». И я хочу ответить, но не знаю, как объяснить, что меня на самом деле зовут Кирилл Никаноров, но в данный момент я Конрад Иванович. Меня трясут так сильно, что мир вокруг ходит ходуном, не выдерживает — и рассыпается…

В этот момент я проснулся и понял, что трясли меня не во сне, а наяву. Какая-то молоденькая конопатая девчонка дёргала меня за плечо, непрерывно повторяя: «Ты кто?» Я поморгал, с трудом соображая, где я, как сюда попал и кто это передо мной? Девчонка увидела, что я проснулся, резко отстранилась и неожиданно навела на меня автомат. Натуральный автомат Калашникова! Чем-то там в нём лязгнула (затвором? или как эта фигня называется?) и спросила с нотками истерической угрозы в голосе:

— Кто ты, нафиг, такой?! И где мой дедушка?

Глава 5. Плохих пёсиков наказывают

Мы легли на живот и убрали клыки.

Даже тот, даже тот, кто нырял под флажки,

Чуял волчие ямы подушками лап;

Тот, кого даже пуля догнать не могла б, —

Тоже в страхе взопрел, и прилёг, и ослаб.

Высоцкий

Девчонка была совсем молоденькая, на вид лет шестнадцати, не старше. У неё были рыжие волосы, подстриженные в каре, большие широко расставленные глаза и курносый нос, усеянный веснушками. Узкие губы сурово поджаты. Одета она была как заурядная старшеклассница: чёрное худи, синие джинсы. В общем, совершенно типичная девочка-подросток. И именно на фоне этой обыкновенности совершенно дико смотрелся в её руках автомат Калашникова. Хотя его дуло было направлено прямо мне в лицо, я не испытывал страха — только удивление и ощущение абсурдности ситуации.

— Он для тебя не тяжеловат? — спросил я. Спросонья язык у меня ворочался с трудом, поэтому большая часть звуков проглотилась.

— Что? — девчонка уставилась на меня так, что было ясно: она ни слова не поняла.

— Автомат для тебя не слишком тяжёлый? — сказал я, и на этот раз дикция ко мне вернулась.

— Автомат? — непонимающе переспросила девчонка. — Какой автомат?

— Который у тебя в руках.

Она опустила взгляд на свои руки, потом опять подняла на меня.

— Зубы мне не заговаривай! Где дед?

— Может, ты всё-таки уберёшь оружие, и мы спокойно поговорим? — предложил я. Мне совсем не нравилось быть потенциальной мишенью.

— Не уберу! Так будем говорить!

— Ну ладно. Твой дед — это Конрад Иванович?

— Иоганнович.

— Что?

— Конрад Иоганнович Хёх.

— Э-э-э… не знаю такого. Я вчера познакомился с Конрадом Ивановичем… э-э-э… Высоковым. А про Хёха я первый раз слышу.

— Понятно, — сказала девица. — Где он?

— Кто?

— Конь в пальто! — заорала она.

Я вздрогнул от её внезапной вспышки гнева и вдруг с удивлением заметил, что в руках у неё уже не Калаш, а какой-то пистолет. Какой именно — без понятия: никогда оружием не интересовался и даже в стрелялки не играл.

— А почему… у тебя?.. — я попытался узнать о причинах внезапной смены оружия, но девчонка уткнула мне ствол прямо в лоб и злобно процедила сквозь зубы:

— Где. Мой. Дед?! Говори сейчас же, не то очень сильно пожалеешь!

— В больнице он! — почти выкрикнул я. Меня напугали и явная неадекватность девчонки, и то, что реальность вокруг снова становится ненадёжной: автомат ни с того ни с сего превращается в пистолет.

— В больнице? Почему? Что с ним случилось? И ты кто такой и как сюда попал?

Я, запинаясь и мекая, стараясь не упоминать ни о каких сверхъестественных существах, пересказал ей события вчерашнего вечера. Когда я закончил говорить, девчонка убрала ствол от моей головы и села рядом на кровать. Лицо у неё было растерянное и расстроенное. А в руках она уже держала не пистолет, а какую-то толстую книгу!

— Нода, это правда? — крикнула она кому-то, кто явно находился вне спальни.

— Правда, — раздался из открытой двери голосок. Был он тонкий и скрипучий, как у каука, только выше тоном. — Его Маудел вчера с улицы привёл. Хозяин пустил его переночевать, а Маудел ему даже ужин сготовил и постель постелил.

— Он зрячий? — опять крикнула девчонка своей невидимой собеседнице.

— Ну а как бы его Маудел привёл, ежели бы он слепой был?

— Тогда всё понятно… — сказала девчонка, успокаиваясь.

— Тебя… вас Олеся зовут? Правильно? — спросил я.

— Откуда знаешь? — сверкнула на меня зелёными глазищами девчонка.

— Дедушка про вас рассказывал. С гордостью. А как его правильно зовут: Конрад Иванович или Иоганнович?

— Его отца — моего прапрадеда — звали Иоганн, — шмыгнув носом, сказала девчонка. — Но в паспорте он записан Ивановичем. Говорит, чтобы люди язык не ломали.

— И как правильно: Высоков или Хёх?

— Правильно — Ауттум, — непонятно ответила Олеся. — А тебя как зовут, спасатель?

Мне не понравился её ёрнический тон. Не то чтобы я спас её деду (или прадеду?) жизнь, но, по крайней мере, избавил от лишних суток беспомощного лежания на полу. Впрочем, ничего объяснять или доказывать ей я не стал, а просто представился:

— Кирилл.

— Ну, будем знакомы.

— Будем. Я прошу прощения, а что вы имели в виду…

— Ты. Давай на «ты».

— Окей. Что ты имела в виду, когда сказала: «Тогда всё понятно»?

Олеся надула губы и с шумом выпустила сквозь них воздух.

— Всё — значит всё. Понятно, как сюда попал. Понятно, почему ты бурт почти распознал. А в какую больницу деда увезли, не знаешь?

— Знаю, в БСМП. А что такое бурт?

— Ты зрячий, и не знаешь, что такое бурт? — с недоверием спросила Олеся.

— Я… как бы… совсем недавно стал зрячим. Твой дедушка называл меня «проснувшимся».

— А-а-а, ясно. Короче, бурт — это когда ты заставляешь чела увидеть то, что тебе надо. Мне надо было тебя припугнуть и заставить всё рассказать. Но ты, видимо, просёк, что дело нечисто.

— И что?

— Если бы ты был слепошарый, как почти все, то не почуял бы ничего странного. Чего ты боишься, то и увидел бы. Может, нож, может, змею ядовитую — без разницы. Но напугался бы до усрачки и сразу всё рассказал бы.

— Ага. Поэтому мне всё и показалось таким странным — школьница с автоматом в руках.

— Я не школьница! — возмутилась Олеся. — Я уже в универе учусь. Мне восемнадцать через полгода.

— Круто. Ты не могла бы выйти на минуту? Я одеться хочу.

Олеся презрительно фыркнула, встала с кровати и покинула комнату. Я вылез из-под одеяла и принялся разыскивать одежду. Она обнаружилась на стуле в углу, сложенная настолько аккуратно, что я сразу понял: складывал её не я. А вот Мауделу нужно будет лишний раз сказать спасибо.

Когда я вышел из спальни, никого рядом не обнаружил. Почти наугад я пошёл к лестнице, спустился на первый этаж и по грохоту посуды понял, что кто-то хозяйничает на кухне. Я заглянул туда и увидел, что это Олеся хлопает дверцами шкафчиков.

— Капец ты длинный! — заявила она, увидев меня.

Как оригинально!

— Ты голодный?

— Да.

— И я голоднющая. Позавтракать не успела. С утра пораньше поехала к деду первым же автобусом в шесть утра. Пересрала, что он на телефон не отвечает.

— Он у него разбился.

— Ага, мне уже рассказали. Слушай, ты не мог бы выйти из кухни. Нода тогда нам на двоих завтрак замутит.

— А Нода — это кто?

— Нода — это наша дейве.

— Вот вообще не стало понятнее.

— Пошли, объясню, пока она нам готовит.

Олеся почти выпихнула меня из кухни и закрыла за собой дверь.

— Короче, дейве — это типа жена каука. Нашего каука, Маудела, ты же вчера видал?

— Да.

— Вот. А Нода, она — дейве, его жена. Но кауки могут показываться на глаза только мужикам, а дейве — только женщинам. Поэтому Нода при тебе готовить не будет.

— Она меня стесняется?

— Нет. Это просто… ну, типа, традиция такая. Так принято. Маудел передо мной тоже очень редко показывается, только если дед прикажет.

Да уж. Сколько, оказывается, мне ещё предстоит узнать об этой стороне жизни. А ведь меньше суток назад я даже не догадывался, что они существуют — все эти кауки, дейве, вилктаки.

По моей просьбе Олеся показала мне, где в доме ванная. Я там умылся тёплой водой (в ванной обнаружился современный электрический бойлер). Как смог, почистил зубы, используя вместо зубной щётки свой палец. Как только я закрыл кран и повернулся, скрипнула дверь, внутрь проник Маудел и протянул мне свежее полотенце.

— О, привет! Спаси…

Но я не успел договорить слова благодарности, как он так же безмолвно удалился.

На завтрак невидимая жена Маудела приготовила очень нежную овсянку с малиновым вареньем и орехами. Я не фанат каш, но эту съел с огромным удовольствием и даже попросил добавки. Олеся на минуту отвлеклась от телефона, в который пырилась весь завтрак, шлёпнула мне из кастрюли ещё каши и опять нырнула в телефон с головой.

Я последовал её примеру: достал смартфон и принялся разбираться со своим текущим финансовым статусом. Банковское приложение показало, что у меня нулевой баланс на счёте. Я изучил сообщение о последнем списании, загуглил непонятные аббревиатуры и выяснил, что деньги у меня списали судебные приставы. Зародилось очень неприятное подозрение, почему они это сделали. Я набрал на телефоне Наташку, но она, видимо, как всегда не слышала, что ей звонят. Впрочем, не удивлюсь, если она просто не захотела со мной говорить: почему-то не все женщины любят общаться с бывшими мужьями.

Телефон жалобно пискнул, предупреждая, что зарядки осталось меньше десяти процентов. Чёрт! Надо было вчера перед сном поставить заряжаться. Хотя, конечно, вчера мне было не до этого, мягко говоря.

Как ни странно, но внезапное безденежье не казалось мне самой большой проблемой. И даже моя новая способность видеть домовых и оборотней не слишком сильно тревожила. Однако предчувствие беды, какая-то смутная тревога меня никак не оставляли. Я постарался прислушаться к внутренним ощущениям, стал перебирать в памяти свои недавние впечатления. Что меня так царапает? Ссора с парнями, которые оказались вилктаками? Тепло — но не совсем то. Мой страх, что я схожу с ума? Совсем не то. Теперь, утром, на свежую голову, он мне казался смешным и нелепым. Как бы странно ни выглядело всё, что со мной случилось, но оно было логично. Оно всё объясняло, хотя и каким-то странным сказочным образом.

Так что же меня так гнетёт? Погоня от остановки до калитки перед домом Конрада Ивановича? Да, уже теплее. Встреча с Мауделом? Вызов скорой для старикана? Нет… Шаг назад — бегство и погоня. Старик на полу в едва освещённой комнате — и я не знаю, жив он или нет. Странные видения вариантов будущего: кулак Серого летит то в мой нос, то в дверцу холодильника. Волк то прыгает, чтобы вцепиться мне в глотку, то…

Сон!

Точно! Я же видел сон, в котором был Конрадом Ивановичем, и там тоже было два варианта. Операция и смерть либо отказ от операции и медленное выздоровление. А вдруг это какое-то пророчество? Или как это правильно называется? Видение? Предвидение? Вещий сон?

Я в задумчивости блуждал глазами по кухне, где мы сидели, и взгляд мой остановился на Олесе. Может, она знает, что это?

— Олеся! — окликнул я.

— Ну? — ответила она, не отрывая глаз от телефона.

— Слушай, а вот когда видишь как бы два варианта будущего, и потом один из них сбывается… Это типа ясновидение такое приходит вместе с пробуждением?

— Чего?

Она соизволила оторваться от телефона и посмотреть на меня. И её писклявое «Чи-и-во?» было наполнено таким неподдельным удивлением, что я смутился.

— Да ничего, проехали.

— Не-не-не, — во взгляде девчонки загорелось неподдельное любопытство. — Что ещё за варианты будущего? Ты о чём вообще?

Я, с трудом подбирая слова и запинаясь, рассказал ей про два моих видения, связанные с вилктаками.

— Никогда про такое не слышала, — сказала Олеся. — У нас, у зрячих, бывает много разных чудесатостей. Например, вот… Хотя ладно — неважно.

— А ты сама — с рождения… ну… типа видящая? Или как ты выражалась? Зрячая?

— Я — да. У нас это семейное, — хвастливо заявила она.

Я встрепенулся, вспомнив про важное.

— Кстати о семейном. У меня же ещё и третий раз такая фигня случилась. И связана она была с твоим дедом. В смысле — с прадедом. Ну, с Конрадом Ивановичем.

У Олеси внезапно посмурнело лицо, тонкие лисьи брови сдвинулись.

— Давай-ка подробности!

И я, как мог, пересказал свой давешний сон. По ходу моего рассказа Олеся хмурилась всё сильнее.

— Я вообще не в курсах, что такие сны значат, — призналась она. — Но что-то мне это ваще не нравится. Надо, чтоб ты это всё деду рассказал. Он в таких вещах намного лучше шарит. Я сейчас к нему в больницу поеду. Ты едешь со мной!

Мне, конечно, совсем не понравился её приказной тон. Но спорить я не стал. А вдруг это действительно важно? И необходимо старика предупредить? Вдруг он реально на операции кони двинет? Я же себе тогда этого не прощу. Поэтому я лишь ответил:

— Окей. Но проезд за твой счёт. А то у меня… я кошелёк потерял.

— Замётано. Ты доел? Тогда погнали прямо сейчас, — сказала Олеся, вставая из-за стола и направляясь к выходу из кухни.

— А тарелки помыть? — окликнул я её.

— Каук с дейве всё сделают, — бросила она, не оборачиваясь.

Меня слегка покоробили такие барские замашки, но говорить я ничего не стал. Просто взял грязные тарелки, отнёс и поставил в раковину. Но едва я потянулся открыть кран, как меня дёрнули за штанину. Я посмотрел вниз и, разумеется, увидел Маудела.

— Невместно гостю посуду мыть, — проворчал он. — Иди за правнучкой хозяина. Беспременно расскажи ему свой сон. Беспременно!

По голосу было понятно, что каук взволнован и для него это очень важно.

— Хорошо, расскажу, — сказал я и пошёл одеваться.

Мне показалось, что до остановки мы шагали довольно долго. Вчера, когда я бежал это расстояние бегом, возможно, я поставил свой личный рекорд. Олеся по дороге молчала. Мне тоже не очень хотелось разговаривать. В голове крутился хоровод разных тревожных вопросов, ни на один из которых не находилось нормального ответа…

Я вздрогнул, когда возмущённый голос Серого вывел меня из задумчивости.

— Ну ты и сучёныш, Глиста! Заставил всю ночь тут ... морозить! Хандык тебе теперь!

Он вышел из-за стены автобусной остановки, к которой мы с Олесей подошли. Я остановился в растерянности, не зная, что делать. Никак не ожидал такого упорства от своего недавнего товарища по бригаде. Вдруг Олеся сделала пару шагов ему навстречу.

— Это что за пёсик у нас тут такой непослушный? — крайне издевательским тоном заговорила она.

— Олеся, не надо! — испугался я, хватая её за локоть. — Он оборотень!

— Да не слепая, вижу, — ответила она.

— Ты кого псом назвала, ссыкуха? — моментально набычился Серый. — Тебе тоже кишки выпустить?

Я заметил, что в расслабленно опущенной правой руке Олеси вдруг материализовалась плётка. Настоящая плётка, кожаная, плетёная. Я, честно говоря, такие только в секс-шопе видел. Правда, от этой исходило странное золотое свечение. Опять какой-то бурт?

— Плохой пёсик, плохой! — Олеся выдернула свой локоть из моих пальцев и продолжила издеваться над Серым. Тот явно обалдел от такой наглости и смотрел на неё, тупо хлопая глазами.

— А плохих пёсиков наказывают! — вдруг крикнула девчонка, плеть свистнула в воздухе и косой чертой перечеркнула удивлённую физиономию Серого. Я не поверил своим глазам, но от этого удара Серый взвыл — оглушительно, жутко, будто его не стегнули плетью, а раскалённую кочергу не скажу куда засунули и провернули. Олеся махнула рукой ещё раз, плеть свистнула, и в этот раз удар пришёлся на грудь и плечи Серого. Я увидел, как под плетью лопнула, словно разрезанная скальпелем, куртка из дешёвого кожзама, а под курткой — толстая фланелевая рубаха. Показалась голая кожа.

От этого удара Серый уже не взвыл, а завизжал. Подозреваю, что так визжит поросёнок, которого неумело пытаются зарезать. Высокий и крепкий парень шарахнулся от миниатюрной рыжей девчонки, которая была ниже его минимум на две головы. А потом произошло то, во что я никогда не поверил бы, если бы не видел это собственными глазами. Серый сделал пару шагов назад, потом подпрыгнул необыкновенно высоко, словно на батуте, в воздухе перекувырнулся через себя и вмиг превратился в волка. На землю опустилась уже здоровенная зверюга, приземлившись на четыре лапы. Рядом с волком неряшливой кучей свалилась одежда. Кровоточащий узкий след тянулся наискось через морду зверя. Он по-собачьи взвизгнул, поджал хвост и кинулся прочь. За пару секунд волк исчез в густом бурьяне, которым зарос широкий пустырь за остановкой.

— Пшёл! — крикнула ему вслед Олеся. А потом добавила ещё несколько слов на абсолютно непонятном мне языке.

— Хлебать-холодить! — только и смог восхищённо выдохнуть я, а потом, указав на плётку в её руке, спросил:

— Это тоже бурт какой-то?

Она снисходительно улыбнулась.

— Буртом можно только простаков напугать. На вилктаков он не действует. А это, — она подняла на уровень глаз свою плётку, — скажем так, семейная реликвия.

За секунду «реликвия» растворилась в воздухе, не оставив следа.

— Кубическая сила! — других слов в моём потрясённом мозгу не нашлось.

— Дедушке только об этом всём — ни слова! Понял? — довольно агрессивно заявила Олеся. — А то у меня и плётку отберут, и нотациями замучают!

Я хотел спросить, почему она не хочет рассказать о своей эффектной победе Конраду Ивановичу, но в этот момент у меня за спиной послышался шелест шин. К остановке подъехал автобус.

Глава 6. Орёл и решка

У зверя есть нора, у птицы есть

гнездо,

Как бьётся сердце, горестно и громко,

Когда вхожу, крестясь, в чужой, наёмный дом

С своей уж ветхою котомкой!

Бунин

Я плюхнулся на сиденье рядом с Олесей. Она как ни в чём не бывало уткнулась в телефон, у меня же в голове бушевала настоящая буря. Я уже принял, что мир не такой, каким я его считал всю жизнь. Но до этого самое странное, что я видел — это коротышка-каук с гигантскими усами. И вдруг у меня на глазах происходят совершенно сказочные вещи: человек, с которым я знаком, превращается в волка, рыжая девчонка достаёт из ниоткуда волшебную плётку и прогоняет ею оборотня… Не многовато ли чудес за одни сутки на мою многострадальную голову?

Чтобы как-то прояснить картину нового мира, я решил узнать побольше про свою спутницу.

— Олеся, а что у вас за семья такая? С этими реликвиями. С… э-э-э… способностью видеть невидимое и так далее. Вы вообще кто?

По её лицу я понял, что вопрос ей не нравится.

— Я тебе этого рассказать не могу. Уж извини.

— Ладно. А что такое «зиббон» можешь сказать?

— Зиггон правильно. Могу. Это ступень посвящения, выше которой стоят вайделоты.

— А вайделоты — это кто?

— Блин, в Википедии посмотри! — раздражённо буркнула Олеся и отвернулась.

Так я и хотел поступить. Достал телефон, но увидел совсем дохлый уровень заряда и передумал. Лучше поэкономить, пока до дома не доберусь.

Дальше мы ехали молча. Олеся смотрела в телефон, я — в окно, пока наконец из динамика, объявлявшего остановки, не прозвучало: «Больница скорой медицинской помощи». Мы синхронно встали и вышли.

Оранжево-жёлтое здание больницы с плоским треугольным фронтоном вызывало у меня неприятные ассоциации. Единственный раз я был здесь с зарёванным сыном и насмерть перепуганной женой, когда ещё трёхлетний Андрюха умудрился засунуть пальцы в закрывающуюся дверь. К счастью, в тот раз всё обошлось: в травматологии нам сказали, что никаких переломов нет. Но переполошились мы тогда знатно.

Олеся очень уверенно зашла в здание, быстро узнала в регистратуре всё, что требовалось, и двинулась в указанном направлении. Я просто шёл за ней следом. По весьма обшарпанной лестнице мы поднялись на нужный этаж, повернули в правильный коридор. Олеся решительно шагала вперёд, а я вдруг резко остановился, словно налетел на невидимую стену. Дело в том, что впереди, в конце коридора, сидела за стойкой дежурная медсестра, а над ней склонился и о чём-то говорил тот самый врач с пышными седыми усами. Именно его я видел сегодня во сне! Я застыл в лёгком остолбенении и просто молча смотрел, как он обменялся парой реплик с медсестрой и скрылся за дверью. Тут же я подошёл к дежурной и сказал:

— Здравствуйте!

— Здрасьте! — автоматически ответила медсестра, пожилая женщина с волосами, выкрашенными в серебристо-лиловый цвет. — Что вы хотели?

Я не успел ей ответить, как у меня за спиной раздался голос Олеси:

— Кирилл! Ты куда пропал?

Я обернулся и быстро кинул ей:

— Секунду! — потом повернулся к дежурной и спросил:

— Простите, а мужчина, с которым вы только что говорили, это кто?

Медсестра недовольно поджала губы, но всё же ответила:

— Это заведующий отделением.

— Большое спасибо, — сказал я, развернулся и быстро пошёл к Олесе.

Вслед за ней я зашёл в палату, где находился Конрад Иванович. Палата была, мягко говоря, так себе: грязные стены, шелушащийся потолок, спёртый воздух и восемь человек, лежащих на койках. Конрад Иванович расположился на первой слева от входа.

Я поздоровался и услышал в ответ очень тёплое приветствие старика. Постоял минут пять, пока они разговаривали с Олесей, а потом он обратился ко мне:

— Кирилл, что вы хотели мне рассказать?

Олеся встала, уступая мне место рядом со стариком на кровати. Я присел и вполголоса принялся рассказывать ему о своих видениях. Сначала о тех, что были связаны с оборотнями, а потом — о сне, который я увидел, когда ночевал в его доме. И по мере моего рассказа лицо старика становилось всё задумчивее и задумчивее. Когда я закончил, он задал лишь один вопрос:

— Это всё?

— Да, — сказал я. — То есть… нет. Не совсем. Я сейчас встретил врача в коридоре. Он — заведующий отделением, я уточнил. Так вот… Именно его я видел в своём сне.

— Ого! — воскликнула Олеся, а Конрад Иванович сделался необыкновенно серьёзен и спросил:

— Вы в этом уверены? Это очень важно, Кирилл. И вы пока даже не представляете — насколько!

— Абсолютно уверен. У него густые седые усы. Трудно с кем-то перепутать.

— М-да… Усы… А позвольте ещё спросить… — начал Конрад Иванович, но в этот момент у меня в кармане зазвонил телефон. Я достал и увидел высветившуюся надпись «Бывшая».

— Простите, пожалуйста, — сказал я. — Очень нужно ответить.

Вышел из палаты и принял звонок.

— Привет, Никаноров! — услышал я до боли знакомый голос в телефоне. — Чего звонил? Хотел сказать, что алименты в этом месяце будут досрочно?

— Привет. Нет, не хотел. Про алименты я уже объяснял: у меня сейчас сложности на работе, смогу только в конце месяца.

— Ой, да когда у тебя не было сложностей на работе, Никаноров? Уже зима на подходе, а твой сын, между прочим, из всей зимней обуви повырастал. Надо сапоги новые покупать.

— Наташ, не начинай! Я не по этому вопросу звоню, — начал закипать я. — Ты случайно не знаешь, какого буя у меня приставы списали все деньги с карты?

— У тебя приставы деньги списали? — удивилась бывшая жена, но я почувствовал явную фальшь в её голосе: Наташка никогда не умела врать.

— Не притворяйся, что тебя это удивило. Скажи мне, что это ошибка и что ты вносила все платежи по кредиту вовремя.

— Н-ну… сказать-то я, конечно, могу, если ты очень хочешь…

— Наташ?

— Что Наташ? Что? Я уже двадцать шесть лет Наташа! Ты сам виноват! Если бы ты не тянул с алиментами, я бы вносила всё вовремя!

— Наташа! Мы сто раз это обговаривали! Машина осталась кому? Тебе! Значит, кредит за неё гасит — кто?

В этот момент в телефоне пропищал сигнал, что звонит кто-то ещё.

— Подожди секунду, у меня параллельный звонок, — сказал я и посмотрел, кто это.

— Штопанный торт! — прошипел я сквозь зубы, потому что на экране горело слово «Хозяйка». — Наташ, я перезвоню, — сказал я и принял новый входящий. — Здравствуйте, Фаина Алексеевна!

— Здравствуйте, Кирилл! Подскажите, пожалуйста, как долго я должна вас ждать?

Голос женщины, которая сдавала мне комнату, по температуре, вероятно, мало отличался — если не от абсолютного нуля, то от жидкого азота точно.

— Э-э-э… А почему вы меня ждёте, прошу прощения? — задал я вполне идиотский вопрос.

— Кирилл, вам в вашем возрасте рано ещё иметь фатальные проблемы с памятью. Вы прекрасно знаете, что каждое первое воскресенье месяца, ровно в десять ноль-ноль я прихожу получить оплату за жильё.

— А разве сегодня… Я был уверен, что ещё только суббота…

— Воскресенье, Кирилл, воскресенье. И я уже в квартире. Поэтому я хотела бы узнать, как скоро вы…

Голос квартирной хозяйки прервался. Телефон издал грустный стон и вырубился. Батарея села окончательно. Клепать — колотить!

Я лихорадочно стал думать, что делать и как мне выкрутиться из этой ситуации. Уже понятно, что стерлядь Наташка просемафорила платежи по кредиту за машину. Покупали мы её ещё до развода и кредит оформили на меня. Но потом машину я оставил ей — с условием, что кредит выплачивает она. Наташка клялась и божилась, что всё будет вносить вовремя, тем более что алиментов я ей отправлял гораздо больше ежемесячного платежа. А теперь, когда я с новой работой себе лишнего доширака купить не мог, по её милости остался вообще без копейки.

Ну что за скорбец?!

И вишенкой на торте — необходимо заплатить за мою конуру. Так-так-так… я ведь уже думал на эту тему и даже родил какой-то план. Но бурные события последних дней совсем вытеснили всё это у меня из головы. Что же я там придумал? А! Вспомнил! Я хотел заплатить хозяйке частично, сколько смогу на этот момент, и выпросить отсрочку по остатку. Мда-а… План и так был жидковат, а теперь, когда я забыл, что она придёт, когда оборвался разговор по телефону и — самое главное — я не могу заплатить ни рубля… Теперь у меня просто нет шансов удержаться в нынешнем жилье.

Полный гордец!

Я тихо застонал и уткнулся лбом в стену. В эту самую секунду меня окликнула Олеся:

— Кирилл, ты закончил по телефону говорить?

Титаническим усилием воли я раздвинул губы в подобие улыбки, повернулся к ней и сказал:

— Да. Закончил.

Глядя на Олесины веснушки, рассыпанные по крыльям носа и щекам, я задумался. На внутренних весах я взвешивал, что будет унизительнее: попросить взаймы у семнадцатилетней девчонки, которую впервые увидел сегодня утром, или попроситься на пожить к маме?

— Дедушка хочет с тобой поговорить.

Етижи-пасатижи! Мне сейчас надо к Фаине бежать, каяться, молить слёзно. А не с пожилыми зиггонами сны обсуждать! Но я сказал:

— Да-да, сейчас иду.

А может, обзвонить друзей и напроситься в гости с ночёвкой? На недельку… К Пашке, например. Нет, тоже не вариант.

Когда я вошёл в палату, Конрад Иванович снял свои золотые круглые очки. Глаза близоруко сощурились. Лицо у него сделалось совсем беззащитное — лицо ужасно уставшего от жизни старика.

— Кирилл, друг мой, — он протянул ко мне два сухоньких кулачка, — выберите, пожалуйста: в левой или в правой.

Я опешил. Мне казалось, мой сон — это очень важное событие, какое-то глубокое мистическое откровение. Я ожидал, что мы будем обсуждать его. И вдруг вместо этого — выбери, в какой руке? А чего не «камень-ножницы-бумага»?

Видимо, мои мысли отразились у меня на лице. Потому что Конрад Иванович смутился и сказал:

— Ни о чём не спрашивайте! Просто выберите.

— В левой, — сказал я, не думая.

Он разжал левый кулачок. На ладони лежала пятирублёвая монета. Конрад Иванович повернулся к внучке и сказал каким-то обречённым тоном:

— Ну теперь ты видишь?

— Это ничего не доказывает! — очень резко, я бы даже сказал, грубо ответила Олеся и скрестила руки на груди.

— Проверь сама, — кротко ответил Конрад Иванович.

— И проверю!

Она сцапала монету с его ладони, схватила меня за рукав куртки и потащила в коридор. Мы отошли на пару метров от двери в палату, и Олеся спросила:

— Орёл или решка?

— Решка, — сказал я, всё больше не понимая, что это значит.

Она подбросила и ловко поймала монетку, взглянула на неё, но мне не показала.

— Орёл или решка? — опять спросила она.

— Олеся, что происходит?

— Орёл или решка?! — с напором повторила она.

— Орёл.

Монета опять взлетела и упала на ладонь девчонки. И снова она не сказала мне результат.

— Орёл или решка?

— Решка.

— Ещё раз. Орёл или решка?

— Решка.

— Орёл или решка?

— Орёл! Олеся, что за охабень происходит, можешь объяснить?!

Но Олеся молчала и лишь смотрела на меня расширенными от удивления глазами.

— Алё, алё, Хьюстон! Приём! — позвал я.

— Ты ни разу не ошибся, — наконец выдохнула она.

— И что это означает?

Она пожала плечами.

— Я точно не знаю. Лучше с дедом об этом поговори.

Я тяжело вздохнул. Вся эта чертовщина, которая со мной происходит, затягивала всё глубже и глубже. Казалось, я проваливаюсь в какую-то трясину абсурда, и вырваться из неё будет очень сложно. А мне и без этого хватает проблем! С избытком. Даже не с большим — с гигантским! Поэтому Конраду Ивановичу я, конечно, сочувствую. Но всё что мог, я для него уже сделал, всё, что мог рассказать, — рассказал. И теперь мне надо бежать, ловить квартирную хозяйку, падать ей в ножки, умолять не вышвыривать меня на улицу. Надо что-то решать с работой, потому что в бригаду Бугра (или правильнее — в стаю?) я точно не вернусь. Надо доругаться с Наташкой и разобраться с кредитом. Словом, есть чем заняться и без проблем пожилого зиггона — или как его там ещё называют.

— Олесь, я вам очень сочувствую — в смысле, тебе и твоему дедушке, я благодарен за ночлег, за завтрак и всё такое… Но у меня есть своя жизнь. В ней хватает разных забот. Поэтому — мне бежать очень надо.

— Ясно, — кивнула она. — Но с дедом хотя бы попрощайся.

— Да, конечно.

Я зашёл в палату и, пока Конрад Иванович не предложил мне сыграть в лото, в города или в «правду или действие», быстро заговорил первым:

— Конрад Иванович, я прошу прощения, но у меня куча срочных дел. Надо бежать. Так что, желаю вам скорейшего выздоровления! Спасибо за всё. До свидания!

И я уже почти успел выйти из палаты, как в спину мне прилетело:

— Кирилл! Буквально одну минуту!

Хлебать-копать!

Я обернулся.

— Правда, очень сильно опаздываю уже!

Старик смущённо смотрел на меня и явно не решался что-то сказать.

— Кирилл! Я знаю, что вы остались без копейки. Ради всех богов, не обижайтесь и постарайтесь воспринять это правильно. Позвольте, я одолжу вам небольшую сумму…

— Нет! — сразу сказал я. — Простите, но это лишнее. Правда.

— Ну я так и знал, — очень грустно сказал старик.

— До свидания! — сказал я и почти бегом устремился из палаты. В дверях я чуть не налетел на Олесю.

— Пока! — бросил я ей и хотел бежать дальше, но она схватила меня за рукав.

— Погоди! Телефон свой дай. Пожалуйста.

Я продиктовал номер, она добавила его в контакты и сразу набрала.

— А чего абонент недоступен?

— Батарейка села, — буркнул я, ещё раз попрощался и очень быстро направился к выходу.

Итак, мне предстояло пешком через полгорода топать до жилья. Там — зарядить телефон, а потом созвониться с хозяйкой, доругаться с Наташкой и у кого-нибудь стрельнуть денег. Перебирая в уме варианты, к кому можно обратиться, я шёл от крыльца больницы к воротам. На улице было довольно свежо. Я поёжился, сунул руку в карман и… нащупал что-то шуршащее. Извлёк это на свет и увидел у себя на ладони несколько тысячных купюр.

Секунд десять я стоял в замешательстве. Потом вспомнил, что Олеся в дверях палаты находилась ко мне очень близко. И при известной ловкости рук (или при помощи какого-нибудь очередного бурта) вполне могла засунуть деньги мне в карман. Пойти обратно? Поругаться и вернуть деньги? А если она будет всё отрицать?

Крупная капля упала прямо мне на нос. Я задрал голову. Вторая попала на лоб, третья на щёку. Зарядил хороший такой дождь. Я представил, что придётся идти под ним пешком, через пол-Кёнига и… проявил постыдное малодушие. Не развернулся, не пошёл ругаться и отдавать деньги, а втянул голову в плечи, чтобы дождь не лил за шиворот, и поспешил к ближайшей остановке. Но твёрдо пообещал себе, что обязательно верну деньги, как только появится такая возможность.

Я ехал изматывающе долго от БСМП на Невского до моего жилища на улице Чекистов (от этого названия меня всегда мутило). Автобус собрал все красные на всех светофорах, от души настоялся в нескольких пробках. И всё это время лил противный, занудный, как инструкция по технике безопасности, дождь. Пока я бежал от остановки до дома, вымок окончательно.

Моё обиталище встретило меня остолюбимевшим подъездом, в котором делали ремонт, вероятно, ещё при Веймарской республике. Едва открыв входную дверь, я тут же натолкнулся на соседей. В этой Фаининой двушке одну комнату снимал я, а вторую, меньшую, — четверо парней из Средней Азии, загадочных, но дружелюбных. Они как раз собирались на свою стройку. В квартире царил неистребимый запах жареного лука от их готовки, а в туалете меня поджидал привычно несмытый унитаз.

Первым делом я кинулся заряжать телефон. Как только он ожил, я попытался доругаться с бывшей женой, но Наташка упорно не брала трубку. Куздра глокая! Перехватить денег ни у кого не удалось (да и не так много вариантов у меня было). И самое худшее — Фаина категорически отказалась подождать с оплатой.

— Могу дать вам два дня на то, чтобы собраться и съехать. Если вы этого не сделаете, — в её голосе лязгнула сталь, — я буду вынуждена принять самые решительные методы.

— Меры, — поправил её мой внутренний пурист, совсем некстати проснувшийся.

— Что? — не поняла Фаина.

— Принять меры или применить методы. Либо одно выражение, либо другое.

— Вы, Кирилл, прежде чем поучать других, научились бы зарабатывать деньги! — ответила она и закончила наш телефонный диалог.

Не могу не признать — она была чертовски права.

Закончив общение с Фаиной Алексеевной, я завалился на диван и занялся любимым делом: стал сам себя глодать. К чему я пришёл в свои двадцать восемь лет? К полному краху всех надежд, пять букв, вторая — «и». Да, к фиаско. На всех фронтах — тотальный разгром.

Брак развалился, и теперь на его руинах только и остаётся — собачиться с бывшей женой из-за денег. Карьера рухнула, как карточный домик, и даже статус офисного планктона мне не удалось удержать. Более того, даже пролетария из меня не вышло: угораздило схлестнуться с коллегами, которые ещё и оказались оборотнями. Да, кстати, оборотни эти! Вилктаки, кауки, зиггоны и прочая чертовщина. Это ведь тоже провал. Даже привычную и понятную картину мира я не сумел удержать. Она тоже развалилась, пошла трещинами — и из них полезла всякая хтонь. За две недели я прошёл путь от более-менее успешного менеджера до безработного бомжа, который видит то, что не видят нормальные люди. То есть я, с точки зрения стандартного обывателя, — просто шизик. Бездомный и безработный шизик. Если это не самое дно, то что может быть ещё хуже?

Такие вот весёлые мысли крутились у меня в голове весь остаток дня. Я потратил это время на мониторинг вакансий и на сборы вещей. Все мои пожитки удалось впихнуть в две большие сумки. Конечно, не довлатовский чемодан, но тоже негусто. Спал я в ту ночь отвратительно. Долго не мог заснуть, ворочался на жёстком Фаинином диване, вздыхал, думал, думал…

Утром проснулся в омерзительном настроении. Огромным усилием воли заставил себя встать, принять душ, почистить зубы. Выпил чашку дешёвого растворимого кофе. А потом сидел, гипнотизируя телефон, и собирался с духом, чтобы позвонить и сказать максимально унизительную фразу: «Мам, можно я у тебя поживу?» И уже потянул руку, чтобы набрать мамин номер, как вдруг телефон ожил и сам запиликал.

Звонили с неизвестного номера. Я с опасением принял звонок и сказал:

— Алё?