Read the book: «Великая война. Верховные главнокомандующие (сборник)»

© Содружество «Посев», 2014

Предисловие

Очередная книга серии «Голоса истории», представляемая читателям в год столетия со дня начала Первой мировой (Великой) войны (1914–1918), посвящена двум главнокомандующим Русской Императорской армией – Великому князю Николаю Николаевичу Младшему и Государю Императору Николаю II. Несмотря на огромный массив литературы, выпущенной в свет в юбилейный год, фигуры двух главкомов, стоявших во главе русских войск с начала войны в июле 1914 г. по март 1917 г., по-прежнему остаются несколько в стороне от внимания историков и публицистов.

Первая мировая война, получившая от современников название Вторая Отечественная, или Великая война, многие десятилетия несправедливо оценивалась в отечественной историографии исключительно как война «империалистическая». За годы Великой войны вплоть до Октябрьского переворота Русскую армию возглавляло семь главнокомандующих или исполняющих их обязанности. Однако только двух из них – Николая Николаевича и Николая II – в полной мере можно назвать главкомами как находившихся на этих постах наиболее продолжительное время и имевших возможность последовательно проводить свою политику в стратегическом планировании и оперативном руководстве войсками и в сфере военного строительства и обеспечении войск всем необходимым. Сменившие их в 1917 г. генералы М. В. Алексеев, А. А. Брусилов, Л. Г. Корнилов и Н. Н. Духонин, несмотря на всю свою политическую значимость и военный опыт, не имели ни соответствующих возможностей, ни времени, для полноценного руководства стремительно разлагавшимися в условиях революционного времени войсками. Чистка, проводимая Временным правительством в высшем военном командовании после февраля 1917 г., чехарда в новых назначениях на высокие посты, «демократизация» военной жизни – все это ставило действующую армию в крайне тяжелые условия. Одним из символов происходящих в Русской армии и обществе событий стало формальное принятие на себя верховного командования министром-председателем Временного правительства А. Ф. Керенским, в критический момент и вовсе оставившего свой пост.

Но боевая история Русской армии в Великую войну, несмотря на трагические события 1917 г., не сводится лишь к поражениям и неудачам. Пример тому – военные кампании 1914–1916 гг. В них были и крупные успехи, – такие как Галицийская битва в августе – сентябре 1914 г., взятие Перемышля в марте 1915 г., Луцкий (Брусиловский) прорыв в июне – августе 1916 г. и т. д., и большие неудачи – Восточно-Прусская операция августа – сентября 1914 г., Великое отступление лета – осени 1915 г. и др. Главное, все же, заключается в том, что, несмотря на стратегические просчеты командования, трудности в обеспечении и снабжении войск вооружением и боеприпасами, Русская армия не только выстояла в сложное время, но и сыграла значительную роль в одержании победы стран Антанты над Четверным союзом.

Весомый вклад в победы и успехи как русских войск, так и войск стран «сердечного согласия», безусловно, принадлежит двум верховным главнокомандующим Русской Императорской армией в июле 1914 – начале 1917 г. Оценка деятельности Великого князя Николая Николаевича и Императора Николая II во главе русских Вооруженных сил как военных главкомов продолжает оставаться крайне политизированной. Как правило, их руководство войсками противопоставляется друг другу и оценивается как очевидцами событий, так и историками абсолютно по-разному.

Однако, если отойти от политической составляющей происходивших в годы войны событий и попробовать посмотреть исключительно на военный аспект, в деятельности главкомов можно увидеть немало общего, характеризующего позицию России в мировую войну в целом. Во-первых, это, конечно же, верность союзническим обязательствам и помощь странам Антанты. Как Николай Николаевич, так и Николай II вели, прежде всего, коалиционную войну, стремясь к блоковой победе в ней и понимая ее недостижимость лишь своими силами. Действия русских главковерхов во многом исходили из того положения, в котором в 1914–1916 гг. находились на Западном фронте войска союзников. В тоже время, и Николай Николаевич, и Николай II никогда не забывали о национальных русских интересах, а также интересах славянства, держа в уме послевоенное устройство Европы после ожидаемой победы над странами Четверного блока. Во-вторых, это преемственность в кадровой политике. Несмотря на ряд перемен, произведенных Николаем II после принятия на себя Верховного главнокомандования, радикальной смены высшего армейского командования, сравнимого с проведенной весной 1917 г. Временным правительством чисткой в армии, произведено не было. Остался в армии и сам Николай Николаевич, возглавивший Кавказский фронт и продолживший вместе с генералом Н. Н. Юденичем успешные действия против турок. Не случайно, отрекаясь от Престола, Государь назначил новым главнокомандующим именно Великого князя Николая Николаевича. В-третьих, немало общего можно найти в военно-идеологической деятельности двух главковерхов. Их приказы по армии и флоту неизменно были направлены на подъем патриотизма в войсках, на поддержание стойкости, говорили о важности изгнания австро-германцев за пределы России и доведения войны до победного конца. В-четвертых, оба главковерха немало сделали для улучшения снабжения армии, ее технического перевооружения и обеспечения боеприпасами. Необходимость чрезвычайных мер в этом направлении наглядно показал трагический отход Русской армии вглубь страны в 1915 г.

Представленные в сборнике воспоминания непосредственных участников и очевидцев событий, а также очерки современных историков не избегают полярных оценок деятельности верховных главкомов Великой войны. Их публикация под одной обложкой (наряду с подборками приказов Николая Николаевича и Николая II) не случайна. Мы не только не навязываем читателю какую-то одну из точек зрения, а предлагаем возможность самостоятельно разобраться в трагических событиях Второй Отечественной войны 1914–1918 гг. и составить о ней свое мнение. И материалы этого сборника могут стать первым шагом в этом направлении.

При подготовке книги к печати использованы документы и материалы из государственных архивов и частных коллекций. Приводимые в сборнике краткие биографические справки, как правило, освещают деятельность упоминаемых в книге персоналий в годы Первой мировой войны и не претендуют на полноту. Редакция серии выражает признательность за помощь в подготовке книги Н. А. Кузнецову, А. В. Репникову и В. Ж. Цветкову, предоставившим для публикации ряд материалов.

Р. Г. Гагкуев,

научный редактор серии «Голоса истории»,

составитель сборника

Ю. Н. Данилов
Великий князь Николай Николаевич

Текст печатается по изданию: Данилов Ю. Н. Великий князь Николай Николаевич. – Париж: Imprimerie de Navarre, 1930. – 376 с.

В настоящем издании публикуются главы 6–12 (С. 100–329), рассказывающие о пребывании Великого князя Николая Николаевича на посту Верховного главнокомандующего и его участию в событиях Первой мировой войны и революции 1917 г.

Император Николай II принимает рапорт военного генерал-губернатора Галиции графа Г. А. Бобринского у автомобиля по приезде во Львов. В автомобиле: Верховный главнокомандующий Великий князь Николай Николаевич (справа), начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал от инфантерии Н. Н. Янушкевич, крайний слева – дворцовый комендант В. Н. Воейков. 9 апреля 1915 г.

Назначение Великого князя на пост русского Верховного главнокомандующего

1. Два кандидата

Император Николай II был, несомненно, человеком с неустойчивой волей. Упорство в нем причудливо сочеталось с полным безволием. Вместе с тем он не выносил над собою чужого влияния, всегда его чувствовал и склонен был часто без оснований поступать наперекор советам лиц, которым он почему-либо не доверял.

Отсюда – его поспешное стремление поскорее удалить от себя всех министров своего отца, пользовавшихся известным авторитетом, и окружить себя в большинстве случаев людьми угодливыми, податливыми, которые не утомляли бы его своими твердыми и определенными докладами.

Присущее упорство, опиравшееся, быть может, на мистическое чувство «непогрешимости Божьего Помазанника», каковым себя полагал Император Николай, приводило этого глубоко несчастного и лично симпатичного человека, под незаметным воздействием чужой непреклонной воли, к поступкам, иногда совершенно необъяснимым. Лучшим примером тому может служить результат известного свидания русского Императора с германским императором Вильгельмом II¹ в Бьерке 11 июля 1905 г.,² во время которого Император Николай, будучи в союзе с Францией, подписал от лица России оборонительный договор с Германией, доставившей впоследствии много хлопот русскому Министерству иностранных дел.

В сущности, столь же нелогичным актом, с точки зрения «самодержавного» принципа, которым до последних дней своего царствования руководился Император Николай, было также подписание им акта 17 октября 1905 г., устанавливавшего начало перехода России к конституционному строю. Император Николай сам признавался, что этот акт был им дан в припадке «лихорадки», охватившей двор, под влиянием революционных событий в России 1905 г. Только искреннее убеждение графа [С. Ю.] Витте,³ поддержанное Великим князем Николаем Николаевичем, и твердое слово Д. [Ф.] Трепова,⁴ которому Царь безгранично верил, решили дело.

Но этих насилий над собою Император Николай никогда не прощал. Всю свою остальную жизнь он таил недоброжелательное и недоверчивое чувство к своему «либеральному» дяде. Лишился вскоре влияния и граф Витте, не миновать бы немилости, вероятно, также и Д. Трепову, если бы последний весьма скоро, после своего поступка, не скончался от сердечного припадка.

Чувство недоверия и некоторой зависти к растущей популярности Великого князя Николая Николаевича особенно укрепилось под влиянием Императрицы Александры Федоровны⁵ и дворцовых настроений, ее окружавших.

В сущности, известно только одно лицо, сумевшее вполне овладеть личностью последнего русского Монарха. Это была его жена Императрица Александра Федоровна, «Аликс», как звал ее Император Николай и неофициально вся Царская семья. Эта полубольная женщина постепенно завладела умом, сердцем, всеми поступками и мыслями своего мужа, который перед ее волей стушевался окончательно. Впитав в себя преклонение перед самодержавием и веру в какую-то неземную связь русского Царя с его народом, она приблизила к своей Царственной семье [Г. Е.] Распутина,⁶ простого сибирского мужика, который вследствие своего крайнего невежества и аморальности явился проводником к царскому престолу, самых темных влияний, сгубивших в конце концов Россию. Внимая его советам, Императрица направила все свои силы и болезненно-твердую волю на поддержание в ее муже решимости бороться до конца против тех политических уступок, который властно подсказывались жизнью и возросшим сознанием русского народа.

Император Николай II, кроме отмеченных выше черт, отличался еще необыкновенно тонко развитым чувством самолюбия и ревности в отношении к собственному престижу.

– Как будто в России политику делает министр иностранных дел, – сказал он однажды, с некоторым раздражением и мелкою обидою в голосе, по поводу одного из шагов, приписанных в Ставке [министру иностранных дел С. Д.] Сазонову!⁷

Титульный лист книги Ю. Н. Данилова «Великий князь Николай Николаевич» (1930 г.)

Данилов Юрий (Георгий) Никифорович (1866–1937). Военный деятель, генерал от инфантерии (1914). Окончил Владимирский Киевский кадетский корпус (1883), Михайловское артиллерийское училище (1886), Николаевскую академию Генерального штаба (1892). По окончании академии состоял при Киевском военном округе, капитан (1894). С 1898 г. – помощник делопроизводителя канцелярии комитета по мобилизации войск, подполковник (1899), полковник (1903); состоял в числе штаб-офицеров Генштаба при Главном штабе (1903–1904); начальник отделения Главного штаба (с января 1904); начальник отделения Главного управления Генерального штаба (с июня 1905); помощник 1-го обер-квартирмейстера Главного управления Генерального штаба (с июня 1906), затем обер-квартирмейстер управления (1908–1909); генерал-майор (1909). С июля 1907 г. – генерал-квартирмейстер Главного управления Генерального штаба; одновременно (с 1908) – постоянный член Главного крепостного комитета, затем (с 1910) – председатель Крепостной комиссии при управлении; генерал-лейтенант (1913).

С началом Первой мировой войны – генерал-квартирмейстер штаба Верховного главнокомандующего; генерал от инфантерии (1914). С августа 1915 г., после ухода Великого князя Николая Николаевича с поста Главнокомандующего, командовал 25-м армейским корпусом; с августа 1916 г. – исполняющий должность начальника штаба армий Северного фронта; с апреля 1917 г. – командующий 5-й армией; в сентябре 1917 г. снят с должности, переведен в резерв чинов при штабе Петроградского военного округа. За годы войны награжден орденами Святого Владимира 2-й степени (1915) и Святого Георгия 4-й степени (1914).

В 1918 г. вступил в РККА; в марте 1918 г. возглавил группу военных экспертов при советской делегации на переговорах с Центральными державами в Брест-Литовске, выступал против заключения мира. После возвращения в Петроград включен в состав Комиссии военных специалистов по выработке плана преобразования военного центра для реорганизации армии; в конце марта 1918 г. вышел в отставку, уехал в Украину. Участник Белого движения на Юге России. В 1919 г. занимал пост помощника начальника Военного управления Вооруженных сил Юга России.

С 1920 г. в эмиграции (сначала в Константинополе, затем в Париже). В 1922–1930 гг. постоянно выступал с лекциями о Первой мировой войне в Русском академическом союзе, Русском народном университете, Франко-русском институте, на собраниях русских офицерских организаций в Париже и др. Регулярно печатался в «Архиве русской революции», журналах «Голос минувшего», «Современные записки», «Часовой». Сотрудник газеты «Возрождение». Автор ряда военно-исторических сочинений, среди которых: «Россия в мировой войне 1914–1915 гг.» (1924), «Мои воспоминания об императоре Николае II и великом князе Михаиле Александровиче» (1928), «Великий князь Николай Николаевич» (1930), «Русские войска на французском и македонском фронтах, 1916–1918 гг.» (1933), «На пути к крушению» (1992) и др.

Умер в Булонь-сюр-Сен, под Парижем, похоронен на местном кладбище.

Это повышенное самолюбие заставляло министров быть особо осторожными в своих докладах по вопросам, которые могли бы затронуть личность Императора. Так, по крайней мере, могу я себе объяснить причину, по которой до самой войны 1914 г. оставался невыясненным в окончательной форме вопрос о Верховном главнокомандовании русскими действующими армиями, на случай вооруженного столкновения с западными державами. В списке лиц, назначаемых при мобилизации на высшие ответственные должности, в графе против должности Верховного главнокомандующего, оставалось белое место.

В начале 1911 г. […] в Главном управлении Генерального штаба возникло предположение об организации в Петербурге военной игры, с приглашением на нее, в качестве участников, всех высших чинов армии, которым во время войны предстояло занять наиболее ответственные посты в армии. Имелось в виду, в течение игры ознакомить этих лиц с наиболее вероятной обстановкой, в ее целом, совместно обсудить решения, которые могли бы быть в этой обстановке приняты, и получить материал для суждения о подготовке приглашенных к участию в военной игре лиц к их предназначениям на случай войны. Попутно предполагалось также, что Государь, наконец, выскажется о том, примет ли он сам на себя предводительствование войсками в случае войны, или доверит обязанность Главнокомандующего кому-либо из высших чинов армии.

По должности Главнокомандующего войсками Гвардии и Петербургского военного округа, Великий князь Николай Николаевич должен был при мобилизации занять должность Главнокомандующего армией, остававшейся, по плану стратегического развертывания в начале войны, в районе Петербурга и Финляндии. Так как военная игра намечалась в районе Привислинского края, то, в сущности, Великий князь первое время должен быль остаться простым зрителем этой игры. Поэтому он свободно мог рассчитывать получить приглашение Государя взять на себя обязанность старшего посредника, что и могло служить хотя бы и косвенным намеком на вероятность назначения его, в случае войны, на должность Верховного.

Но этого не случилось. Царь оставил за собой роль высшего посредника, от его имени должны были исходить и директивы командующим армиям русской стороны. Вместе с тем, он пригласил себе в помощь военного министра генерал-адъютанта [В. А.] Сухомлинова.⁸ Хотя военная игра на этот раз не состоялась, тем не менее, описанное обстоятельство указывало как бы на то, что Верховное командование армиями Государь оставляет за собою и что он склонен видеть своим заместителем не Великого князя, а генерала Сухомлинова.

Читатель уже знает, что по поводу отмены военной игры, выяснившейся лишь за час до ее начала, ходило много сплетен и слухов. Игра была назначена в Зимнем Дворце, где для нее был отведен ряд зал, в них расставлены были столы и развешаны на стенах карты. Все имело торжественный и крайне внушительный вид, отвечавший серьезности предстоявших занятий. В отведенное помещение уже прибыли начальник Генерального штаба генерал [Е. А.] Гернгросс,⁹ я, по должности генерал-квартирмейстера, и чины моего управления, разрабатывавшие вместе со мною задания и план игры. И вдруг – отмена!..

О причинах таковой можно только догадываться. Похоже на то, что, пользуясь недружелюбными отношениями, существовавшими между Великим князем и военным министром, прибывшие с разных концов России военные начальники, в числе которых находились лица, чувствовавшие непрочность своего служебного положения и потому желавшие избежать предстоявшего их испытания в присутствии Государя, выставили намеченную игру, как подрывающую их авторитет на местах. Ходатаем за них явился Великий князь, которому и удалось настоять на отмене.

Таким образом, и эта игра также не выяснила вопроса о том, кому будет вверена ответственность Верховного главнокомандующего в случае войны на западе. Император Николай II вел себя так, как будто предводительствование войсками он сохранял за собой.

В согласии с этим предположением был составлен и самый проект Положения о полевом управлении войск, хотя и разработанный заблаговременно, но утвержденный лишь в период уже начавшихся дипломатических осложнений. В нем у Государя, по званию Верховного главнокомандующего, предусматривались два помощника: один – по оперативной части – начальник штаба и другой – по административно-хозяйственной деятельности – военный министр, являвшийся вместе с тем членом Совета министров. Этой схемой наиболее тесно и просто достигалось объединение власти на фронте и в тылу.

С объявлением Германией России войны настал, наконец, момент решить вопрос окончательно. По всем признакам Государь был склонен оставить обязанности Верховного главнокомандующего за собой, и в этом намерении его поддерживала Императрица Александра Федоровна, опасавшаяся ущерба личному престижу ее супруга. Внутренне сознавая, однако, свою неподготовленность к этим обязанностям, Император Николай II решил искать поддержки в своем намерении у Совета министров, собранном им в Петергофе в один из первых же дней возникшей войны. На этом совете только один военный министр генерал-адъютант Сухомлинов, умевший читать тайные желания «своего Государя», как называл он Императора Николая II, высказал, что армия будет счастлива видеть во главе своего верховного вождя. Все остальные министры, во главе с И. Л. Горемыкиным,¹⁰ открыто высказали свои сомнения в возможности оставления Государем страны и столицы в столь трудные для жизни России времена.

Государю пришлось уступить, и Русская армия с нетерпением ожидала услышать имя того, кому будет вверено защитить честь и достоинство ее Родины.

Читатель уже знает, что таких кандидатов явилось два: Великий князь Николай Николаевич, занимавший в мирное время должность Главнокомандующего войсками Гвардии и Петербургского военного округа, и военный министр генерал-адъютант Владимир Александрович Сухомлинов. Первого немым молчанием выдвигала армия, второго – круг лиц, враждебно настроенных к Великому князю.

Выбор Царя, в конечном счете, остановился на первом лице. Высочайшим указом 2 августа 1914 г. было объявлено о назначении на пост Верховного главнокомандующего Русскими армиями Великого князя Николая Николаевича.

Вполне очевидно, что такое запоздалое выяснение вопроса о лице, назначенном руководить боевыми операциями всех русских армий, являлось в деле ведения воины фактором малоблагоприятным. Необходимо заметить, что план войны, a следовательно, и план первоначального стратегического развертывания вооруженных сил на угрожаемых границах государства, является в некотором смысле замыслом субъективным, во многом зависящим от личных качеств и взглядов составителя. Весьма выгодно поэтому иметь исполнителем плана его составителя. Не следует, впрочем, преувеличивать значение этой субъективности, иначе пришлось бы признать недопустимой, или, во всяком случае, весьма болезненной всякую смену главнокомандования во время войны. Необходимо помнить, что влияние всякого составителя плана, в особенности в наше время, когда большая часть войн будет иметь коалиционный характер, значительно ограничивается политическими договорами, начертанием сети железных дорог, численностью и мобилизационной готовностью, существующей «психикой» в стране и военной доктриной в армии, количеством и характером материального снабжения и еще целым рядом других привходящих обстоятельства. Но неправильно было бы и преуменьшать значение во всех подготовительных к войне работах доминирующей над ними «мысли» автора этих работ. С этой точки зрения всего нормальнее, конечно, такое положение, при котором будущий верховный руководитель операциями (генералиссимус) являлся бы также одновременно и душою всей подготовки государства к войне. В более или менее полной форме эта мысль в минувшую войну была осуществлена во Франции (генерал [Ж.] Жоффр¹¹); в начальный же период войны в Германии (генерал [Х.] фон Мольтке¹²) и отчасти в Австро-Венгрии (генерал Конрад фон Гетцендорф¹³). В этих государствах начальники Генеральных штабов, работая в мирное время непосредственно и много лег подряд над военными планами, в то же время преемственно являлись ответственными исполнителями этих планов и с началом войны.

В России вопрос стоял иначе. Начальники Генерального штаба менялись «как перчатки»¹⁴ и в большинстве случаев избирались из генералов, далеко не всегда считаясь с их действительными способностями и служебною подготовкою.¹⁵ Бывали просто курьезные назначения (например, при генерале Сухомлинове), которые не могли быть иначе объяснены, как личными симпатиями Императора и опасением военного министра держать около себя на видном месте опасных соперников. Действительных работников, при таких условиях, по части организации, мобилизации, стратегии и железнодорожных вопросов приходилось искать в третьих и даже более отдаленных рядах военно-иерархической лестницы.

При таких условиях было бы конечно особенно важно, чтобы лицо, назначаемое со стороны на высокий пост Верховного главнокомандующего во время войны, являлось хотя бы знакомым с вопросами подготовки к войне и с предстоящими войскам первоначальными задачами. Единственным, однако, лицом, через которого проходили к Царю все оперативные доклады и который, по своему положению, мог рассчитывать на получение высокого и ответственного поста Верховного главнокомандующего, являлся, в русских условиях, военный министр генерал Сухомлинов. Не потому ли, между прочим, и выдвигалась его кандидатура на этот пост? Большой, однако, вопрос, выиграла ли бы от этого Россия!

Итак, Великий князь Николай Николаевич был назначен на пост Верховного главнокомандующего не только тогда, когда все подготовительные к войне работы были закончены, но даже тогда, когда они стали приводиться уже в исполнение. Официально он никогда не числился лицом, которому предполагалось вверить во время войны на западе главнокомандование всеми действующими армиями, ибо прерогатива эта сохранялась Императором Николаем II за собою. И хотя Великий князь в мирное время носил титул главнокомандующего столичным военным округом, но власть его, подобно остальным командующим войсками в военных округах, ограничивалась лишь пределами одного этого округа. Звание же «главнокомандующего» Войсками Гвардии и Петербургского военного округа являлось не более как почетным, не предрешавшим того назначения, которое могло быть ему вверено в действительности в военное время.

При всем том было бы несправедливо сказать, что Великий князь был поставлен в такие условия, при которых он был не в состоянии ознакомиться самым подробным образом с планом войны и проектом первоначального стратегического развертывания русских вооруженных сил. […] Много лет тому назад, будучи генерал-инспектором кавалерии, Великий князь был официально извещен тогдашним военным министром генералом [А. Н.] Куропаткиным¹⁶ о предназначении его, на случай войны на западе, главнокомандующим Северо-Западным фронтом, развертывавшимся против Германии. По его избранию начальником штаба этого фронта был предназначен генерал [Ф. Ф.] Палицын,¹⁷ занимавший в течение трех лет пост начальника русского Генерального штаба. Оба эти лица были спаяны тесными узами общей работы; к заявлениям и требованиям их в военном министерстве внимательно прислушивались, и предположение, что они могли быть незнакомы с общими соображениями на случай войны и лишены возможности влиять на их характер, совершенно невероятно. В делах Главного управления Генерального штаба имелось немало записок Великого князя Николая Николаевича по различным организационным и оперативным вопросам, относящимся к периоду времени с 1892 по 1909 г.

На всем изложенном приходится останавливаться очень подробно потому, что автору этих строк приходилось встречаться с мнениями о том затруднительном положении, в котором оказался Великий князь при своем внезапном назначении на пост Верховного. Лучшим же подтверждением справедливости моих слов о знакомстве Великого князя с существовавшими предположениями служит то обстоятельство, что, будучи назначен на пост главного руководителя боевыми операциями русских войск, Великий князь Николай Николаевич оказался настолько в курсе дела, что, в добавление к тем сведениям, которыми он обладал, ему потребовалось представление лишь нескольких детальных докладов.

Остается утверждение, что в этих планах не могли проявиться в полной мере индивидуальный черты его характера и натуры. Против этого утверждения спорить, конечно, невозможно. Можно только отвести этот аргумент соображением, что такова была органическая неправильность в устройстве русского военного министерства вообще, через которую должно было перейти всякое лицо, назначенное на должность Верховного (за исключением Императора и генерала Сухомлинова). Однако мною было уже отмечено, что в современных условиях и при массовых армиях, значение личности Главнокомандующего в большей мере ограничено. Можно еще отметить, что наступательный план войны, положенный в основу нашего стратегического развертывания, вполне отвечал характеру лица, назначенного Верховным главнокомандующим. Наступление в Восточную Пруссию с силами, которые способны были бы приковать к себе от 5-ти до 6-ти германских корпусов на Восточно-Прусской границе,¹⁸ требовалось нашей конвенцией с Францией, причем тот, кто знал Великого князя, и помыслить бы не мог о возможности изменения им данного Россией слова; наконец, вторжение в пределы Австро-Венгрии диктовалось не только стремлением приобрести себе известную безопасность и свободу действий против Германии, но и задачей поднять против Австрии входивших в состав этой монархии славян. К сожалению, наши силы против Австро-Венгрии не представилось возможным при первоначальном развертывании увеличить количественно, в виду настойчивого, достаточно обоснованного позицией Швеции требования о временном оставлении в районе Петрограда 6-й армии в составе трех корпусов, а также вследствие значительного запаздывания в прибытии на границу войск отдаленных округов (из Сибири, Туркестана и Закавказья).

Будучи одним из самых приближенных сотрудников русского Верховного главнокомандующего в 1914–1915 гг. по стратегическим вопросам, я никогда не слышал от Великого князя несогласия с основами первоначального стратегического развертывания.

В послевоенной литературе приходилось нередко слышать упрек в том, что Россия начала войну «распыленными» силами, причем критики не могут только сойтись в том, против которого из двух противников – Германии или Австро-Венгрии – необходимо было направить удар, ограничившись заслоном к стороне другого. Уже одни споры о направлении удара свидетельствуют о сложности вопроса. Но к объяснениям спорящих я позволю себе добавить лишь то соображение, что сосредоточению всех сил против Австро-Венгрии препятствовали наши договорные отношения с Францией о скорейшем наступлении в Восточную Пруссию и опасения за безопасность собственной столицы, в которой находилась почти вся наша военная промышленность. Сосредоточением же всех русских сил против Германии, с выставлением заслона против Австро-Венгрии, мы рисковали получить в спину удар всей австро-венгерской армии, представлявшей в начале войны весьма значительную наступательную силу. К тому же русские наступательные армии, направленные в сторону Германии, были бы нацелены не на войска неприятеля, а в пространство ими не занятое, и потому удар их получился бы впустую. Армии, правильно использованные, не могут иметь предметом своих действий незанятую войсками территорию, как равно они не могут безнаказанно оставлять без внимания неприятеля, висящего у них на фланге или угрожающего их тылу.

2. Мои довоенные отношения к Великому князю

До назначения своего на пост генерал-квартирмейстера Генерального штаба я мало знал Великого князя, имея возможность наблюдать его только издали. Отбывая ценз батальонного командира в Лейб-гвардии Финляндском полку, я представлял ему свой батальон. Смотр прошел благополучно, и я получил благодарность за вид людей, стройность их движений и умело проведенное учение. Помню, еще один или два раза мне приходилось командовать стороною на тактическом учении. В конце – внушительный разбор, короткое «спасибо» солдатам и быстрый отъезд от войск верхом на крупном породистом скакуне. За ним, поспевая лишь вскачь, летела вдогонку небольшая свита. Статная, сравнительно молодая фигура «главнокомандующего», его тонкие породистые черты лица, отчетливая, отчеканивающая каждое слово речь, наконец, общая уверенность в себе, – производила сильное впечатление.

Видел я его и в гневе на одном неудачном кавалерийском маневре, сильно разносившего старого тучного генерала, за его приверженность «к конским телам и тихим аллюрам». «Справедливо, хотя и несколько жестко», – подумал я, проникаясь уважением к его знаниям и разумности его требований.

Самому мне в этот период времени пришлось делать лишь однажды доклад Великому князю. Это было в год, когда Великий князь только что вступил в исправление должности председателя вновь учрежденного Совета государственной обороны, я же был начальником оперативного отделения Генеральная штаба. Доклад касался будущих взаимоотношений Главного управления Генерального штаба ко вновь образованному совету, впервые сформированному в России. Доклад прошел гладко и, насколько помню, не вызвал никаких возражений.

Вскоре я уехал в Киев, где вступил в командование полком; оттуда я вернулся в Петербург лишь через два года, будучи вновь приглашен на службу в Главное управление Генеральная штаба.

– А мы думали вас вскоре видеть у себя в Петербургском округе в роли командира гвардейского полка, – сказал мне, при первой встрече, начальник штаба округа генерал барон [А. Ф. фон] Бринкен.¹⁹

В это время Великий князь подбирал к себе в округ командирами гвардейских полков кандидатов из армии, и я впервые узнал, что удостоился занесения в соответствующий кандидатский список.

Со времени назначения моего генерал-квартирмейстером Генерального штаба (1909) мне приходилось видеть и беседовать с Великим князем чаще и в более интимной обстановке. Несколько раз я был приглашаем к участию в поездках в Кронштадт и на побережье, для осмотра крепости и ближайших морских подступов к столице. Безопасность Петербурга сильно заботила Великого князя, и он очень упорно настаивал на возможно далеком вынесении морских батарей названной крепости вперед и на скорейшем освобождении ядра Кронштадта от ряда опасных складов. Идея была, конечно, вполне правильной, но она требовала огромных денежных средств.

Мое положение было чрезвычайно трудным, так как, с одной стороны, требования начальства Петербургского военного округа были весьма справедливы, а с другой – мне приходилось, в виду ограниченного отпуска, денежных средств, противополагать этим нуждам еще более вопиющие нужды западных округов, которые являлись более угрожаемыми со стороны возможных противников. Мне, однако, чрезвычайно приятно констатировать, что в большинстве случаев мои доводы оказывались для Великого князя достаточно убедительными. Лишь однажды, по вопросу о возведении в Финском заливе приморских батарей на искусственно подготовленных основаниях, Великий князь не согласился с приведенными ему мною доводами и, прервав беседу, твердо заявил о своем намерении довести проект округа до сведения председателя Совета министров.

– Не огорчайтесь, – сказал мне его помощник, генерал [М. А.] Газенкампф.²⁰ – Великий князь внутренне оценил ваше прямое и откровенное слово.

Через несколько дней рассмотрение данного проекта состоялось у П. А. Столыпина,²¹ в его кабинете на Фонтанке, причем мне было крайне лестно констатировать, что требования Великого князя, мне лично изложенные, оказались уже значительно более смягченными: на самом же заседании Великий князь лично заявил, что, по соображениям общего порядка и во внимание к нуждам других крепостей, он не настаивает на немедленном осуществлении своего проекта, который может быть подвергнут дальнейшему изучению, в целях возможного сокращения расходов. Впоследствии проект этот был заменен более полно решавшим вопрос устройством морской укрепленной базы в Ревеле (с приморскими батареями на острове Паркалауд) и общим усилением флота Балтийского моря.

Случай этот мне ясно доказал, что будущий Верховный главнокомандующий умел выслушивать и оценивать серьезную обоснованность возражения.

Великий князь стал во главе действующих армии и флота, когда Штаб Верховного был уже сформирован и открыл свою деятельность, начавшуюся с момента объявления войны. В первые дни по своем назначении он проживал в своем имении «Беззаботном», находившемся недалеко от Петергофа, летней резиденции Государя, и никого не принимал. Не желая стеснять Верховного главнокомандующего в выборе ближайших сотрудников, в особенности по стратегической части, я тогда же просил начальника штаба доложить Великому князю мою просьбу располагать по своему усмотрению должностью генерал-квартирмейстера при Верховном, на которую я перешел, по заранее утвержденному на случай мобилизации расписанию. Моему примеру последовали и некоторые мои сотрудники. Все мы получили на следующий же день просьбу Великого князя оставаться на своих местах, что и дало нам право в будущем рассчитывать на полное доверие со стороны Верховного главнокомандующего.

В вообще мало объективных «Воспоминаниях» бывшего русского военного министра В. А. Сухомлинова есть упоминание о том, что состав Штаба Верховного главнокомандующего был оставлен, по настоянию Государя, в том виде, в котором он был подготовлен на случай командования действующей армией самим Императором. Не имею данных спорить против этого, но лучшим доказательством того доверия, которое мы заслужили в глазах Великого князя, заключается в том, что первоначальный состав чинов управления генерал-квартирмейстера, а может быть даже и всего штаба, оставался в одном и том же виде до самого ухода Великого князя Николая Николаевича из Ставки в 1915 г., несмотря на весьма легкую возможность внесения в него перемен, вследствие вообще быстрого продвижения личного состава армии в условиях военного времени.

– За всю мою службу, – сказал с большим подъемом и нескрываемым волнением Великий князь чинам своего штаба, при расставании с ними в Могилеве 8 сентября 1915 г., – за мной утвердилось мнение о моей требовательности и строгости. Вы со мной прослужили в очень трудных и сложных условиях целый год и никому из вас не пришлось услышать от меня упрека или замечания. Не лучшее ли это доказательство безукоризненного исполнения вами ваших обязанностей!..

3. Ставка и ее жизнь

Западно-пограничное пространство России, в ее прежних границах, делилось системою реки Припяти и ее притоков на две части: большую – северную и меньшую – южную. Названная речная система представляет в общем болотистую, лесистую и малонаселенную местность, именуемую Полесьем, которая, по существовавшим до войны сведениям, являлась мало доступной для действия крупных сил. Обследование, произведенное перед самой войной офицерами Генерального штаба, до некоторой степени разрушило это представление, но все же за Полесьем сохранилось значение разъединяющего пространства.

Местность к югу от Полесья, или Украина, являлась житницей России, но она граничила с Австро-Венгрией и Румынией и потому являлась, при войне с Союзом Центральных держав, театром военных действий второстепенным. Напротив, к северу от Полесья пролегали пути, которые кратчайшим образом вели к обеим столицам России – Петербургу и Москве, и к наиболее промышленным районам, питавшим войну. Здесь же могли ожидаться и первые встречи с германцами. Вследствие того главная масса русских войск естественно должна была базироваться к северу от Полесья, а значит и Главная квартира, или «Ставка Верховного главнокомандующего», должна была бы находиться там же.

Местом расположения ее было избрано местечко Барановичи, где сходились важнейшие железнодорожные линии западно-пограничного пространства: последние соединяли «Ставку» с фронтом, флангами и тылом. На окраине этого местечка были расположены войсковые казармы, в которых в мирное время стояла железнодорожная бригада. Эти-то казармы, которые после мобилизации остались пустыми, и намечено было занять под различные управления Штаба Верховного главнокомандующего.

Казармы были выстроены среди прекрасного соснового леса, что еще более привлекало к ним внимание. Причем от железнодорожной станции к ним была проложена особая железнодорожная ветка. Первоначально предполагалось, что Верховный главнокомандующий займет освободившийся дом командира железнодорожной бригады, расположенный в некотором отдалении от казарм, но в первые же часы по прибытии к месту поезда Главнокомандующего выяснились неудобства такого размещения, при котором управлению генерал-квартирмейстера, ведающему всеми оперативными работами, пришлось бы расположиться в казармах в некотором удалении от Верховного.

Вследствие этого, Великий князь Николай Николаевич, его брат Петр Николаевич,²² находившиеся при нем лица личной свиты, военные представители союзных иностранных держав, начальник штаба, генерал-квартирмейстер и офицеры оперативного делопроизводства остались жить в вагонах того поезда, в котором прибыли из Петербурга в Барановичи; в доме же начальника железнодорожной бригады поместилось управление генерал-квартирмейстера и оперативный телеграф. Остальные части штаба разместились вполне свободно и удобно в близлежащих казармах.

В таком почти виде Ставка прожила свыше года, до конца августа 1915 г., когда, по военным обстоятельствам, ее пришлось отнести назад, в город Могилев. Были допущены в расположении лишь некоторые детальные улучшения. Разведен скромный цветник, устроены деревянные тротуары и навес над подъездом, а близ него, на лето, раскинулся просторный шатер, избавлявший нас от необыкновенной духоты вагона-столовой.

Великий князь Верховный главнокомандующий со своим братом, проживавшие в поезде № 1 (поезд Верховного главнокомандующего) и постоянно довольствовавшиеся в столовой того же поезда, поместились в низком полутемном мало уютном старом салон-вагоне, с которым у Великого князя связывались какие-то воспоминания. Только к зиме, когда стало морозно, его удалось уговорить переменить вагон на более комфортабельный, в котором легче дышалось и было теплее. Начальник штаба имел свой вагон, в котором помещался и я, как генерал-квартирмейстер. Все остальные были размещены по одному или по два в купе. Было тесно для жизни, но удобно для работы, так как все находились вместе.

В установленное время все собирались в вагоне-столовой, для общего завтрака и обеда, который подавали с приходом Великого князя. Будучи очень высокого роста, он, при входе в вагон, всегда рисковал ушибить голову о верхнюю перекладину двери, почему, для напоминания ему о необходимости пригнуться, к дверям, сверху, прикреплена была узором вырезанная бумажная бахрома. Заметная издали, она предупреждала Великого князя о предстоящей опасности.

Обыкновенный вагон-столовая стеклянной перегородкой разделялся на две неравные половины. В меньшем отделении помещалось только четыре столика, по два с каждой стороны, а в заднем отделении было шесть или восемь столиков. У каждого из чинов поезда № 1 было свое постоянное место, кроме того, несколько свободных мест сохранялось для поочередно приглашаемых из состава чинов штаба, не проживавших в этом поезде, или почетных гостей, которые размещались по указаниям генерала [М. Е.] Крупенского,²³ в зависимости от ранга и положения. Рядом с Верховным главнокомандующим место занималось лишь по особому приглашению его самого.

Все постоянно довольствовавшиеся в поезде Верховного чины штаба считались гостями Великого князя; в свою очередь, они, отвечая на гостеприимство Николая Николаевича, добровольно вносили особые пожертвования в кассу лазарета, во главе которого в Киеве стояла супруга Верховного Великая княгиня Анастасия Николаевна.²⁴

Постоянные места в переднем отделении вагона-столовой распределялись между следующими лицами:

1) Верховный главнокомандующий.

3) Начальник штаба генерал [Н. Н.] Янушкевич.²⁵

4) Протопресвитер Военного и морского ведомства [о. Георгий Шавельский].²⁶

6) Великий князь Петр Николаевич.

7) Французский военный представитель генерал маркиз [П.] де Лагиш.²⁷

8) Английский военный представитель генерал [Д.] Вильямс.²⁸

9) Генерал-квартирмейстер при Верховном главнокомандующем генерал [Ю. Н.] Данилов.

10) Бельгийский военный представитель генерал[-майор] барон [де] Риккель.

11) Великий князь Дмитрий Павлович.²⁹

Свободные места.

Блюда с едой подавались чисто и просто одетыми в белые холстяные рубашки-гимнастерки, солдатами, исполнявшими обязанности прислуги офицерского собрания. В первый период войны перед завтраком и обедом все присутствовавшие обносились рюмкой водки, затем, когда ее запасы иссякли, – подавалось только красное и легкое белое вино обыкновенного столового достоинства. Кормили просто, но сытно, без всяких излишеств. За столом не засиживались, хотя после еды курили. Великий князь дымил сначала папиросой, вставлявшейся в особую пеньковую трубку, которую безопасно можно было ставить на стол (модель его брата Петра Николаевича), потом закуривал сигару, второй экземпляр которой пересылал на тарелке мне, зная мое к ним пристрастие. Сигары у него были прекрасные и крайне разнообразных марок. Его забавляло искать соответствия между достоинством предлагаемой мне сигары и положением на фронте. Вследствие этого, мои соседи могли узнавать по марке сигары об общем характере того доклада, который я делал Верховному до завтрака, и который, в виде общей сводки сведений за ночь, выходил только ко времени окончания завтрака. Никаких деловых разговоров за едой не полагалось.

Я настойчиво просил Великого князя не приучать меня к дорогим сигарам, но потом заметил, что мои просьбы его искренно огорчали. Пришлось подчиниться своей судьбе, стоившей мне впоследствии не малых усилий, чтобы расстаться с невольно приобретенной привычкой.

Описанный вагон-столовая накрепко связан у меня в воспоминаниях с чрезвычайно ярким фактом проявления необыкновенного благородства Великого князя, составлявшего основную черту его характера.

Дело было летом 1915 г. Положение на фронте русских армий становилось очень тяжелым. Войска под напором германо-австрийских армий отступали из Галичины и затем русской Польши. Боевое снабжение их было близко к катастрофическому. Некомплект в частях войск ужасающий. Союзники бездействуют. В тылу России интрига против Великого князя и «Ставки» разрастается. Нервы у всех не в равновесии. Ежеминутно ждут все худших и худших сведений…

В такой обстановке молодой адъютант Верховного главнокомандующего поручик N, забыв наказ Великого князя – разбудить его ночью, как только получится ожидавшаяся телеграмма, и утомленный дежурством, неожиданно для себя уснул и подал телеграмму только утром. Никакой беды от этого не случилось, так как дежурный штаб-офицер Генерального штаба моего управления, приняв телеграмму, доложил о ней мне, и все необходимые распоряжения, не требовавшие немедленной санкции Главнокомандующего, были исполнены без промедления. Но Великий князь вспылил и в вагоне-столовой, когда все собрались к завтраку, сделал провинившемуся адъютанту очень резкое, хотя по существу и справедливое, замечание. Адъютант, как в воду опущенный, удалился на свое место в заднем отделении вагона.

За завтраком все притихли. Разговор на всех столиках не клеился. Многие были подавлены гневной вспышкой Верховного, прорвавшейся в присутствии всех. Но молчаливей всех был сам Великий князь. По лицу его было заметно, что ему очень не по себе.

Так прошел завтрак, скомканный, как только можно было. Прислуживавший солдат подал, как всегда, Великому князю обычный ящик с сигарами. Вместо того чтобы взять сигару для себя, Великий князь поднялся во весь свой гигантский рост и, захватив ящик, быстрыми шагами прошел сквозь стеклянную дверь в заднее отделение вагона, где предложить сигару провинившемуся офицеру.

Этот благородный поступок Верховного главнокомандующего всеми русскими армиями внутренне сознавшего свою вспыльчивость и тягостное положение офицера, при нем лично состоявшего, ударил всех по нервам. Провинившийся офицер вскочил, густо покраснел и слезы градом полились из его глаз. Овладев собою, он взял сигару и тут же, если не ошибаюсь, закурил ее…

Все облегченно вздохнули и внутренне прониклись большим уважением к благородству характера Великого князя. Но думаю, что больше всех был доволен сам Верховный своею победою над собою. Впрочем, это был единственный случай проявления его несдержанности за все тринадцатимесячное пребывание Великого князя во главе русских армий. Факт этот пусть да послужить лучшим доказательством его необычайной чуткости и умения работать над собою…

Жизнь в Ставке отличалась необыкновенной размеренностью и регулярностью. Для моих сотрудников день начинался очень рано. К 9 часам утра все донесения, поступившие за ночь, должны были быть разобраны и нанесены на соответствующие карты. Во время этой работы приходил в свое управление [и] я для ознакомления с теми донесениями, которые, не представляя срочного характера, не были мне доложены ночью дежурным штаб-офицером. Затем к 10 часам утра в мой кабинет – большую комнату, с огромным столом посредине для карт и другим столом для письменных занятий, – приходил Верховный главнокомандующий с начальником штаба. Оперативный доклад продолжался в зависимости от материала час или два. Затем, по уходе Верховного, я диктовал, реже – писал, сам текущие распоряжения, принимал доклады своих сотрудников или шел разговаривать по прямым проводам со штабами фронтов. Занятия эти затягивались часов до 3–4, с перерывом для завтрака. Затем время до 6 оставалось сравнительно свободным!.. Большинство из нас ходили гулять или ездили верхом, пользуясь окружавшим Ставку обширным лесом. К 6 часам пополудни снова собирались в управление, в котором, за исключением времени обеда, просиживали за работой весь вечер, а когда необходимо – то и часть ночи.

Великий князь Главнокомандующий весьма редко покидал Ставку. Исключая случаев служебных выездов на совещания, он почти не выходил из своего вагона, редко гулял, еще реже ездил верхом и, сколько помню, только раз выехал из пределов Ставки на охоту к соседнему помещику. Результаты этой охоты были, по-видимому, блестящи, так как на следующий день за завтраком к поезду Великого князя подъехала телега, красиво декорированная лесною зеленью и переполненная всякою застреленною дичью, до диких кабанов включительно. Это было подношение хозяина охоты офицерской столовой Ставки. Но повторяю, – эта охота была единственной за целый год пребывания Великого князя в Ставке.

По воскресным и праздничным дням Великий князь, будучи глубоко верующим человеком, посещал богослужение в нашей штабной церкви, помещавшейся в одном из бараков уже упоминавшихся казарм. Туда и обратно Великий князь ездил в автомобиле. В церкви обычно служил наш протопресвитер о. Георгий Шавельский. Пел небольшой, но хорошо слаженный хор солдат, поступивших в армию из Императорской капеллы. Церковная служба, видимо, производила на Великого князя чрезвычайно благотворное действие. Она отвечала его мистически настроенной душе, и он всегда являлся из церкви ко мне в управление для выслушания утреннего доклада с радостной улыбкой и со смягченным выражением лица.

4. Трудные условия работы русской стратегии

Со времени заключения в 1892 г. военной конвенции с Францией, русская стратегия оказалась не свободной. Россия вступила в военный союз с Францией и таким образом обрекла себя на коалиционную войну. В своих решениях она должна была поэтому руководиться не столько обстановкою у себя на фронте, сколько общею пользою. Можно, при желании, много спорить по вопросу: выгодно ли было России вообще вступать в какой-либо союз, и не лучше ли было ей сохранять «свободные руки». Но раз этот коренной вопрос был решен в смысле союза, то приходилось уже твердо помнить, что всякий союз несет с собою и обязательства. Каждому из бывших на войне хорошо известно, к каким фатальным результатам может привести вообще малонадежный сосед. Россия сознавала трудность положения французов и горела желанием честно исполнить свои обязательства перед ними. Эти чувства заставляли русские войска часто идти на подвиги крайнего самопожертвования и нести жестокие кровавые потери, которых, быть может, возможно было бы и избежать, но при другом отношении к союзническим обязанностям.

Надо сказать, что такое понимание своего долга перед союзниками не было привилегией отдельных лиц; оно было присуще вообще всей русской дореволюционной армии, и в этом отношении Ставка являлась лишь выразительницей общего настроения русских войск.

К сожалению, та тяжелая и неблагородная роль, которая выпала на долю русской армии, и по сие время мало кому ясна. Причины такого явления легко объяснимы. В период самой войны строгая военная цензура, естественно, пропускала в печать лишь разные отрывочные сведения, пользуясь которыми нельзя было составить себе цельной картины войны. После же войны, вследствие революционной бури, до сих пор бушующей над необъятным пространством России, действия русских войск и усилия русского народа в период войны также не нашли себе достаточно полного отражения, так как русская военно-историческая литература продолжает оставаться крайне бедной и мало выразительной… Что же касается заграничной литературы, то в большинстве уже вышедших сочинений ход военных событий изложен или по отдельным театрам, или эпизодически вне взаимной связи событий между собою и с общею обстановкой, чем, несомненно, извращается общий смысл и ставятся препятствия к правильному пониманию событии.

Особенно теряет от этого метода изучения минувшей войны русская стратегия, имевшая в огромном большинстве случаев своей задачей облегчить положение или действие своих союзников на тех театрах, которые в данный период времени считались, по общей обстановке, первенствующими. Только в свете более широкого и связного изучения событий, работа русских войск осмысливается и загорается ярким блеском необыкновенной самоотверженности, ими проявленной, и, может быть, приведшей Россию к преждевременному истощению…

Кроме своей подчиненности и отсутствия известной свободы действий, русская стратегия (как, впрочем, стратегия и остальных держав – участниц войны) страдала еще весьма сильно от отсутствия единого командования. Многоголовое управление составляет, как известно, роковой недостаток всякой коалиционной войны. Но среди Центральных держав этот недостаток все же восполнялся бесспорным главенством Германии. Среди же держав Согласия такого превалирования одного государства над другими, как известно, не было.

Наиболее тесная и регламентированная связь существовала между Россией и Францией, имевшими утвержденную правительствами обеих государств военную конвенцию. Однако этой конвенцией устанавливалась некоторая общность действий лишь для первого периода войны и совершенно обходился вопрос о дальнейшем согласовании военных операций. Хотя основные положения заключенной военной конвенции и подвергались неоднократным совместным обсуждениям начальников генеральных штабов обоих государств, но никогда эти обсуждения не переходили в более широкую область разработки вопроса о едином командовании в смысле, конечно, оперативного управления или хотя бы к рассмотрению способов надежного согласования военных операций в позднейший период войны. Правда, французская и Русская армии осуждены были действовать на театрах значительно удаленных один от другого, но это обстоятельство еще настоятельнее требовало особых забот по согласованию действий армий обоих государств. Между тем, даже вопрос о поддержании связи, довольно часто затрагивавшийся на совещаниях, был удовлетворительно разрешен лишь к началу 15-го года, т. е. во время самой войны, когда открылись действия телеграфного кабеля, проложенные между шотландским и мурманским берегами.

Самостоятельность обоих союзников была такова, что оба Верховные главнокомандующие – генерал Жоффр и Великий князь Николай Николаевич – стеснялись вначале непосредственно обмениваться своими соображениями, и лишь русский министр иностранных дел С. Д. Сазонов настоял на том, чтобы их общение стало более тесным.

«Французский посол, – телеграфировал Сазонов из Петербурга 15 сентября 1914 г., – высказал мне пожелание своего правительства о скорейшем наступлении на Германию. Благоволите передать [Т.] Делькассе,³⁰ что Верховный главнокомандующий с обычной энергией продолжает придерживаться тактики наступления, лучшим доказательством чего служит то, что Германия не перестает увеличивать свои силы, выставленные против России. Но оказывать влияние на решения Великого князя мне представляется неудобным. Мне кажется, что обоим главнокомандующим союзных армий принадлежит одним обмениваться взглядами в целях согласования их действий…»

Этому обмену, впрочем, препятствовал слишком замкнутый характер первого французского генералиссимуса.

Если трудно было обеспечить единство военных действий в начале войны, когда в Европе было только три отдельных фронта: Западный – Англо-французский, Восточный – Русский и Южный – Сербский, то положение осложнилось еще более, когда дополнительно образовались столь же самостоятельные фронты: Дарданелльский, Итальянский, Салоникский. Я уже не говорю о фронтах внеевропейских.

В результате такого положения, державам Согласия на протяжении почти всей войны не удалось ни разу произвести сколько-нибудь одновременный натиск на общего противника. Последний, в лице Германии, пользуясь своим внутренним положением и хорошо развитою сетью железных дорог, успевал не только отражать направленные против него в одиночку наступления, но поочередно наносить и свои собственные очень чувствительные удары. При этом выходило почти всегда так, что когда на одном фронте немцы вели наступательную операцию, другие члены согласия бездействовали, или только подготовляли свой контрудар, который выполнялся уже тогда, когда дело на первоначальном фронте подходило к концу и у немцев являлась возможность начать переброску своих резервов ко вновь угрожаемому для них району.

Конечно, все дурные последствия такого положения были вполне ясны для военных руководителей отдельными союзными армиями. Но не в их власти было изменить создавшуюся обстановку. Насколько было возможно, они стремились входить друг с другом в общение, их штабы обменивались сведениями о противниках и совместно работали в области разведки. От времени до времени посылались отдельные доверенные лица и даже целые миссии для информации и ознакомления с положением дел на фронте. Но все это были меры лишь паллиативного характера.

Наконец, с 1915 г., все с той же целью наилучшего согласования военных действий, начали от времени до времени собираться военные междусоюзные конференции, а к главным квартирам союзных армий постановлено было прикомандировать, сверх военных атташе, более полномочных военных представителей.

Польза от этих конференций была лишь относительной, и мне придется в дальнейшем отметить, как прекрасным словам, сказанным на июльской конференции 16-го года в Шантильи, не суждено было превратиться в реальные дела, которые могли бы, в действительности, облегчить истекавшую, в то время, кровью Русскую армию.

Лишь в 1918 г., когда Россия оказалась уже вынужденною выйти из войны, вопрос о едином командовании был окончательно решен державами Согласия, в смысле оперативного подчинения всех вооруженных сил этого согласия руководству маршала [Ф.] Фоша.³¹

Следующим, по важности, фактором, сковывавшим русскую стратегию, было весьма слабое развитие на русском театре военных действий сети железных дорог. Между тем, значение этой сети, в условиях массовых армии, столь велико, что по степени густоты этой сети, собственно говоря, возможно определить вообще сравнительную степень обороноспособности каждого государства.

Россия, по данным 1914 г., имела эксплуатационную сеть общим протяжением до 70 000 верст, без Финляндии и Восточно-Китайской дороги. Несмотря на абсолютную внушительность этой цифры, ее железнодорожная сеть, по сравнению с безграничными пространствами территории, должна была быть признана крайне бедной, так как на 100 квадратных километров в Европейской России приходилось в наиболее густо прорезанных рельсовыми путями местностях от 1 и не свыше 3 километров железных дорог, тогда как на то же количество квадратных километров даже в Австро-Венгрии приходилось 6–7 километров, не говоря уже о Германии, где железнодорожная сеть была развита значительно более. Наряду с этим в России имелись такие «медвежьи углы» из которых, как говорилось в русской пословице, «хоть три дня скачи, ни до чего не доскачешь»…

При этом надо иметь в виду еще и то обстоятельство, что в России двупутных линий было всего лишь около 20–25 %, между тем, как в других государствах Европы тот же процент колебался от 40 до 57 и даже выше. Наконец, русские железные дороги были вдвое и втрое беднее снабжены подвижным составом по сравнению с государствами Западной Европы.

Но кроме приведенных данных, важно также направление железнодорожных линий. В этом отношении характерной иллюстрацией могут служить данные о том, что в то время как на фронте от устья Немана до Дуная, протяжением в 2600 верст, со стороны России к границам подходили двадцать одна колея, с фронта Германии, Австро-Венгрии и Румынии, к тем же границам, подходило тридцать шесть колей, т. е. более чем в полтора раза.

В качестве рокадных линий, служащих для разного рода перегруппировок вдоль фронта, особенно резка была разница на Привислинском театре военных действий. Наши военные противники имели вдоль своих границ две сквозные двупутные линии, полукольцом охватывавшие русскую Польшу. Восточную же Пруссию связывало с остальной Германией пять железнодорожных переправ через Вислу с десятью на них колеями. Мы же на левом берегу реки Вислы совсем не имели рокадных линий, и только на правом берегу – сильную линию Вильна – Варшава – Люблин – Сарны. Неудивительно, что при таких условиях не только запаздывала мобилизация и сосредоточение русских войск к границам, но встречали большие затруднения и всякого рода стратегические перегруппировки в пределах фронта.

К числу невыгодных данных, тормозивших стратегическую работу Верховного главнокомандования, надо еще отнести факт разделения нашей действующей армии на два слишком самостоятельных фронта: Северо-Западный и Юго-Западный. При этом главнокомандующие фронтами являлись лицами слишком самостоятельными в пределах тех задач, которые им были указываемы. Так как компетенция их распространялась на весьма большие районы и на значительное количество войск, то естественно, что дававшиеся им задания могли быть формулированы только в слишком широких масштабах, чем и оставлялось излишне большое поле для личной самостоятельности названных генералов. При таких условиях, роль Верховного главнокомандующего, естественно, должна была как бы суживаться, чем значительно затруднялось проявление личного влияния на ход задуманной операции. От этого происходили иногда даже случаи извращения основной идеи выполнявшейся операции. К тому же, к сожалению, главнокомандующие фронтами далеко не всегда отличались инициативою, соответствовавшей их правам, и весьма часто не проявляли склонности оценивать требования Верховного, с общей точки зрения, предпочитая, в особенности при всякого рода перегруппировках, блюсти прежде всего интересы своего собственная фронта.

Положение осложнялось еще тем обстоятельством, что начальник штаба Верховного главнокомандующего не пользовался в оперативном отношении большим авторитетом ни среди подчиненных, ни в армии. Своим исключительным выдвижением сначала на пост начальника Генерального штаба, а затем – с началом войны – начальника штаба Верховного главнокомандующего, он был обязан почти всецело личному расположению к нему военного министра и особенно Государя, причем его неподготовленность к занятию ответственного поста начальника штаба Верховного была всем хорошо известна, не исключая и его самого.

– Вам лучше кого-либо известно, что я себя Мольтке не считал (по-видимому, имелся в виду старый [Х.] Мольтке,³² пользовавшийся в России большим уважением): на место не просился и уже пробовал уйти, дабы дать возможность взять более подходящего… – писал в феврале 1915 г. Н. Н. Янушкевич генералу Сухомлинову из Ставки.

Конечно, наличие вместо двух нескольких войсковых групп непосредственно подчиненных Верховному главнокомандующему исправляло бы указанный выше недостаток, ведя к сокращению масштаба задач, которые в этом случае давались бы каждой из групп в отдельности, а значит, и к усилению влияния главного руководителя войной на исполнение каждой операции. Но осуществление этой новой схемы управления встречало практически очень большие затруднения.

Разделение управления войсками при войне на западе на два почти самостоятельных фронта – германский и австро-венгерский – установилось в России с давних пор. Оно было, по-видимому, принято, в интересах освобождения Верховного главнокомандующего от излишних забот и ответственности, в тот период времени, когда Государь Император Николай II твердо выказывал намерение стать во главе действующих войск.

Тому, кто знал ревнивый и подозрительный характер царствовавшего Императора, а также был осведомлен в том недоверии, которое под влиянием Императрицы постепенно складывалось при дворе к приобретавшему все более значительную популярность Великому князю Главнокомандующему, трудно было настаивать на осуществлении мероприятий, которые делали бы фигуру Николая Николаевича еще центральнее, а еще более властной в армии.

Надо было соблюдать крайнюю осторожность, дабы не подать повода к разного рода инсинуациям, и без того усиленно сгущавшимся около Ставки под влиянием зависти и работы темных сил, нашедших себе приют в дворцовых покоях.

Таковы были условия обстановки на русском фронте, с которыми приходилось считаться в первый период войны.

Первые месяцы войны³³

1. Наступление в Восточную Пруссию. Влияние этого наступления на положение на Западном фронте

Всякая коалиционная война логически требует подчинения частных интересов каждого отдельного члена союза общим интересам всего союза. Подробным изучением вероятной обстановки, русский и французский генеральные штабы пришли к общему заключению, что, в случае войны с Центральными державами, Германия, по всей вероятности, сосредоточит свои главные силы на ее Западном фронте, для нанесения сокрушительного удара по французским войскам.

Французская армия являлась вооруженною силою, значительно превосходившей наши армии быстротой своей мобилизации и сосредоточения; поэтому она должна была расцениваться немцами в качестве вооруженной силы, наиболее для них опасной в начальный период войны. Угроза французского вторжения в западно-пограничную полосу Германии была для немцев тем более опасной, что названная полоса местности представляла собою район с богато развитой металлургической промышленностью, особенно ценной в условиях современной войны, которая требует обильного и безостановочного снабжения войск материальной частью и боевыми припасами.

С точки зрения Германии, являлось необходимым ценою каких угодно усилий, предупредить возможность вторжения в названный район неприятельских войск и вынести войну за пределы собственного государства, чтобы оградить страну от разорения и обеспечить возможность широкого пользования своей армии предметами отечественного производства.

К тому же нанесение первого, по возможности громового, удара по Франции, должно было затруднить установление ею союзных отношений с Англией, а психологическое значение победы на западе являлось не только ценным в смысле возбуждения энтузиазма в собственных войсках, но и с точки зрения воздействия на психику Италии и Румынии, как известно, уклонявшихся примкнуть к Германии и Австро-Венгрии.

Что касается России, то, в этом случае, Германия могла надеяться на то, что ее войска, медленно собирающиеся к границам, представится возможным задержать от вторжения в пределы Германии и Австро-Венгрии более быстрым наступлением армии последней на фронт Люблин – Холм и выставлением Германией особого заслона в Восточной Пруссии из местных войск и формирований военного времени. Такой план мог представляться генеральным штабам центральных держав тем более целесообразным, что, как это и оказалось впоследствии, противники России имели преувеличенное мнение о медленности русской мобилизации. Установив, таким образом, вероятность направления глазного удара германцев в начале войны на запад, Державы согласия не могли сомневаться в том, что характер его будет всесокрушающий.

Россия знала силу Германии; она изучила принципы ее военной доктрины и не могла сомневаться в крайней опасности для своей союзницы тевтонского нашествия. И морально, и по силе формальных обязательств, принятых на себя, Русская армия должна была придти своей союзнице на помощь, притянув часть германских сил на себя. Иначе… надо было предвидеть на Западе катастрофу!.. Единственное средство для предотвращения таковой заключалось в организации быстрого вторжения, возможно значительными силами, в пределы Восточной Пруссии. Такое вторжение больно ударяло по престижу не только немцев, но и их императора, для которых Пруссия не переставала быть родоначальницей германского военного могущества.

Сила и направление для русского наступления? Их указывали, как наиболее желательные, генералы [О.] Дюбай³⁴ и [Ж.] Жоффр, последовательно стоявшие во главе французского Генерального штаба.

– Я буду считать себя вполне удовлетворенным, если наступление русских войск против Германии состоится с такими силами, которые способны были бы приковать к себе от 5-ти до 6-ти корпусов. – Так приблизительно формулировал свои пожелания первый из названных генералов на совещании, происходившем у нас в 1911 г. в Красном Селе.

– Чем глубже произойдет наступление русских войск в пределы Германии, тем решительнее оно отразится на общем положении дел, – говорил генерал Жоффр на союзных совещаниях 1912 и 1913 гг. Высказывалось при этом желание о наступлении из русской Польши на Алленштейн, и еще лучше – по левому берегу Вислы на Берлин. Но последнее в начале войны, по общей обстановке, являлось для России неосуществимым!..

Было бы, конечно, неправильно утверждать, что наступление в Восточную Пруссию не вызывалось собственными интересами России. Стратегические невыгоды границ русской Польши, глубоко вдававшейся между территориями Германии и Австро-Венгрии, при условии медленной готовности русских войск, заставляли желать выпрямления нашего первоначального развертывания войск путем занятия на севере Восточной Пруссии и выхода к Нижней Висле, а на юге – овладения восточной половиной Галичины. Сделать это надо было возможно скорее (по подсчетам русского Генерального штаба – в течение первых полутора месяцев войны), пока главная масса германцев будет отвлечена борьбою на западе, и, вследствие этого, главное командование их лишено будет возможности начать решительную переброску войск с запада на восток. Независимо от того, вторжение русских войск в Восточную Пруссию и Галичину выносило войну из пределов собственной страны, чем достигались также немаловажные результаты.

В соответствии с изложенным, по плану, разработанному русским Генеральным штабом еще в мирное время, две русские армии Северо-Западного фронта, в составе 9-ти армейских корпусов, находившихся под начальством генерала [Я. Г.] Жилинского,³⁵ занимавшего в мирное время пост командующего войсками Варшавского военного округа, должны были вторгнуться в пределы Восточной Пруссии: 1-я армия, генерала [П. К. фон] Ренненкампфа³⁶ – с востока и 2-я армия генерала [А. В.] Самсонова³⁷ – с юга. Первоначально, при движении вперед их разделяли Мазурские озера, но, обойдя таковые с севера и запада, обе армии должны были войти друг с другом в непосредственную связь. Со стороны Германии, как это выяснилось впоследствии, против них была оставлена 8-я армия генерала [М. фон] Притвица,³⁸ в составе 4-х корпусов и нескольких отдельных дивизий и бригад.

Целью действий русских армий ставилось – нанесение поражения немецким войскам и отнесение их с севера – от Кенигсберга – и с запада от путей к Висле, иначе говоря, окружение с обоих флангов. В дальнейшем имелся в виду выход русских войск к нижней Висле, чем достигалось выгодное оборонительное положение на этом участке Вислы и значительное сокращение стратегического фронта, первоначально тянувшегося по рекам Нареву, Бобру и среднему течению реки Немана.

Такими действиями армии Северо-Западного фронта, к известной мере, закреплялось положение на правом фланге русского стратегического фронта, и создавалась возможность для переноса южнее названного участка русских операций на левый берег реки Вислы, о чем усиленно просило французское командование и каковое, в самом деле, являлось угрожающим в отношении Германии. С целью скорейшего воздействия на германцев названные армии Северо-Западного фронта были составлены из пограничных и ближайших к району действий корпусов. Этим достигалась, правда не без известных усилий, возможность перехода ими в наступление уже в начале третьей недели мобилизации.

С назначением Великого князя Николая Николаевича на пост Верховного главнокомандующего русскими действующими армиями, ему были подробно доложены все изложенные выше соображения, которые и встретили полное его сочувствие. Точное выполнение взятых на себя обязательств и скорейшая помощь нуждающемуся в ней союзнику – были настолько в характере Великого князя, что его согласие с предположениями Главного управления Генерального штаба не могло вызывать ни у кого сомнений. Тем не менее, Франция встретила объявление ей Германией войны с большим волнением и тревогой.

– Я умоляю (je supplie³⁹) Ваше Величество предписать вашим войскам немедленное наступление, – говорил на приеме, имевшем место 5 августа 1914 г., Императору Николаю II тогдашний французский посол [Ж.] M. Палеолог.⁴⁰ Иначе французская армия рискует быть раздавленной.

Еще ярче беседа M. Палеолога с министром иностранных дел, которая происходила 26 августа и описана в его воспоминаниях.

– Ни Государь, ни Великий князь не забывают все, чем мы обязаны Франции, – сказал ему С. Д. Сазонов. – Вы можете быть убеждены, что мы сделаем все, чтобы помочь французской армии. Но, с точки зрения исполнения, затруднения очень велики. Генерал Жилинский, главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта, опасается за успех наступления русских армий в Восточную Пруссию, так как его войска еще очень разбросаны и обеспечение их продовольствием встречает большие затруднения. Генерал Янушкевич, начальник Генерального штаба, разделяет мнение генерала Жилинского и также сомневается в возможности наступления. Но генерал-квартирмейстер Ставки генерал Данилов с горячей убедительностью доказывает, что мы не в праве обрекать нашего союзника на гибель и что, не взирая на неизбежный риск предстоящей операции, мы все же обязаны незамедлительно перейти в наступление. Его мнение разделяется Великим князем, и я не удивлюсь, если данная операция уже началась.

И действительно, уже в первой своей директиве, отданной еще 10 августа, Верховный главнокомандующий русской действующей армией Великий князь Николай Николаевич, подтверждая первоначальные задачи, поставленные армиям Северо-Западного фронта, высказывал мнение, что, в виду острого положения на французском фронте, наступление армий Северо-Западного фронта могло бы начаться уже с 14-го дня мобилизации. Так как, однако, ведение данной наступательной операции относилось к обязанностям главнокомандующего армиями Северо-Западного фронта, то окончательное определение времени и порядка выполнения изложенных в директиве предуказаний, оставлялось за генералом Жилинским. Принимая во внимание, что районы развертывания корпусов названных двух армий Северо-Западного фронта находились в некотором удалении от границы, генерал Жилинский предписал корпусам 1-й армии выступить с таким расчетом времени, чтобы одновременно перейти границу 17 августа, то есть на 18-й день мобилизации Русской армии, главным же силам корпусов 2-й армии указано было вступить на германскую территорию – 19 августа, т. е. на 20-й день мобилизации.

Так как мобилизация французской армии была объявлена только в ночь на 2 августа, то время перехода 1-й русской армии определяется 16-м днем французской мобилизации. Уже в день перехода границы армия генерала Ренненкампфа имела столкновение с германцами при Сталлупенене. Наши противники, потеряв несколько орудий, отошли в западном направлении.

19 августа в районе к северу от главной зоны наступления 1-й русской армии, у Каушена, разыгралось новое боевое столкновение. Наша конница атаковала одну из немецких ландверных⁴¹ бригад. В этом бою эскадрон Лейб-гвардии Конного полка, под командой ротмистра барона [П. Н.] Врангеля,⁴² – будущего вождя «белого» движения, в конном строю доблестно атаковал неприятельскую батарею, внезапно наскочив на ее стрелявшие орудия.

Южнее конницы, на правом фланге главных сил той же армии, часть пехоты ввязалась в бой с частями 1-го германского корпуса к северо-востоку от Гумбиннена. Бой принял особенно упорный характер на следующий день 20 августа, когда в дело с обеих сторон были введены главные силы 8-й германской и 1-й русской армий. К вечеру на некоторых участках гумбинненского поля сражения обозначилось немецкое отступление, которое, как выяснялось впоследствии, приняло с наступлением темноты общий характер. Немцы отходили на запад, стремясь, по поступившим донесениям, уйти за Вислу.

Одержав, таким образом, в период времени с 17 по 21 августа над немцами ряд успехов и принудив их к отступлению, генерал Ренненкампф, однако, задержал свое дальнейшее наступление, ссылаясь на усталость войск и в ожидании подхода второочередных частей. В дальнейшем стянув свои корпуса ближе к правому флангу, он приостановил свое наступление и обратил свое преимущественное внимание на крепость Кенигсберг. Вследствие такого бездействия германцы получили возможность уйти от преследования и оказались свободными в своих дальнейших решениях.

В то же время 2-я русская армия генерала Самсонова, запоздав несколько своим наступлением и опасаясь упустить отходившего перед генералом Ренненкампфом противника, стала забирать все более к западу, имея в виду чрезвычайно трудными форсированными маршами перехватить пути немцев к переправам на нижней Висле. В действительности же эта армия только растягивалась и все более отдалялась от 1-й армии, продолжавшей после трехдневной остановки, несмотря на энергичное вмешательство Великого князя, лишь очень медленно свое дальнейшее наступление. В результате таких действий, вместо постепенного сокращения фронта Северо-Западных армий и сжатия ими немецких войск 8-й армии в полукольцо, корпуса 2-й армии расползлись веером и между внутренними флангами 1-й и 2-й армий образовался значительный разрыв.

Эта обстановка, раскрытая германскими авиаторами, послужила основанием для составления нашим противником нового плана действий. Воспользовавшись хорошо развитою сетью железных дорог и постепенной потерей соприкосновения войск 1-й русской армии с быстро отходящими немецкими колоннами, новое командование 8-й германской армией сумело сосредоточить против корпусов 2-й русской армии генерала Самсонова значительным силы и окружить ими два с половиной корпуса этой армии в лесах севернее шоссе Нейденбург – Вилленберг. 30 августа для этих корпусов надвинулась всем известная катастрофа…

Легко ли далась победа нашему военному противнику? Вот несколько выписок из воспоминаний о данной операции генерала [Э.] Людендорфа:⁴³

«Сомнительно, даст ли противник нам время выполнить наши намерения!..»

«Армия генерала Ренненкампфа вызывала во мне большое нервное напряжение!..»

«Мощная армия генерала Ренненкампфа угрожающей грозовой тучей стояла на северо-востоке. Ей стоило только нажать на нас, и мы были бы разбиты…»

Общеизвестно, напомню я от себя, что «победу от поражения часто отделяет едва уловимая грань».

По предложению, кажется, генерала Людендорфа, решительный бой 29 августа, завершившийся окружением наших войск, приобрел в Германии наименование сражения у Танненберга. Мне кажется, что в ходе исторических событий одно из лучших назначений «времени» – сглаживать и предавать забвению былые недоразумения, тем более, если они воскрешаются с недостаточной точностью. Известная в истории битва, ответом на которую должна была служить самсоновская катастрофа, хотя и происходила близ Танненберга свыше 500 лет тому назад, но более известна под именем Грюнвальдской битвы,⁴⁴ самое же селение Танненберг не входило в район боевых действий, разыгравшихся в 1914 г., и находится только вблизи этого района.

Читатель, надеюсь, не поставит мне в вину, что в настоящей книге я воздержусь от подробного описания военных действий и их оценки. Если бы он все же заинтересовался ознакомлением с моим пониманием событий первого периода войны, то свое желание он легко мог бы осуществить, прочтя мою книгу «Россия в мировой войне».⁴⁵ Здесь же я ограничусь обрисовкой событий этой войны лишь настолько, насколько в них проявлялась личность русского Верховного главнокомандующего Великого князя Николая Николаевича и его влияние на общий ход войны, веденной сообща Державами согласия.

Один из известных французских журналистов Людовик Нодо,⁴⁶ по поводу только что упомянутой книги моей, высказался о действиях русских армий в первый период войны, в таких выражениях:

«Rendons à nos allies l’hommage qui leur est du, car l’un des element de notre victoire fut leur debàcle».⁴⁷

В Англии весьма видный современный государственный деятель сэр [У.] Черчилль,⁴⁸ в своих блестящих мемуарах о войне, которую он близко переживал в качестве морского министра, отзывается о жертвенности и значении русского наступления следующим образом:

«В гигантских и страшных боях на полях Восточной Пруссии пал цвет русской армии. Но результаты ее вторжения были использованы в решительную минуту. Нервы германского Генерального штаба не выдержали!»

В этих признаниях наших союзников гордость Русской армии и ее утешение. Исторически со стороны Держав согласия было бы несправедливо говорить о победе французов на Марне,⁴⁹ разбившей расчеты Германии на быстрый успех, не вспомнив благодарно о жертвенности и не почтив памяти русских героев, положивших свою жизнь и проливших свою кровь на полях сражения в Восточной Пруссии. И наоборот, – в нашей печали о жертвах и неудаче Восточно-Прусского похода, закончившегося кошмарной катастрофой «30 августа», нельзя не вспомнить утешительно о Марне.

В самом деле. Тревожные известия о положении дел в Восточной Пруссии заставили немецкую главную квартиру немедленно после боев на реке Самбре начать переброску двух корпусов (Гвардейского резервного и 11-го) к одной кавалерийской дивизии (8-й), с Западного фронта на восток. Переброске этой придан был спешный характер, ибо она вызывалась стремлением вернуть обратно Восточную Пруссию и остановить начавшуюся в этой провинции панику населения. Приходилось поэтому снимать войска в зависимости от степени удобства и скорости посадки их на железную дорогу. Этим и должно объяснить, почему выбор пал на корпуса, входившие в состав правофланговых армий, несмотря на исключительную важность той задачи, которую должны были выполнить именно эти армии: сыграть роль ударного молота по левому обходному флангу французов.

Значительное ослабление названных армий естественно должно было привести к ослаблению этого удара и к необходимости сокращения его размаха. Первоначально крайним направлением войск армии генерала [А.] фон Клука⁵⁰ было направление на Амьен, куда и продвинулась в конце августа конница генерала [Г. фон] Марвица.⁵¹ Но, достигнув в своем движении на юго-запад реки Авр, пехотные колонны 1-й немецкой армии вдруг круто повернули на юг, a затем на юго-восток, все отчетливее оставляя Париж – столицу и сердца Франции – вне зоны своего наступления.

Распоряжение об отправке двух корпусов на восток в наиболее решительные дни развертывавшейся на западе грандиозной операции немцев, в силу своей неожиданности и спешности, – могло ли оно кроме ослабления силы удара и сокращения его фронта не отразиться «психологически» на настроении германских войск и их начальников? Не тут ли следует искать зарождения того морального перелома, о котором упоминает Черчилль в своих воспоминаниях? Не тут ли свершился излом их воли к победе?.. Кто знает!.. Таковы были события, по времени предшествовавшие Марнскому сражению, которое победоносно закончилось для французов.

Идея организации молниеносного удара против Франции, принадлежавшая талантливому начальнику германского Генерального штаба [А.] фон Шлиффену,⁵² оставлявшая затем возможность массовой переброски германских войск против России, разбилась о первоначальные успехи русского восточно-прусского наступления и отпор, данный нашими союзниками на полях Марны. В этих фактах идейная связь между Восточной Пруссией и Марной, – двумя операциями, выполненными по директивам двух генералиссимусов, Великого князя Николая Николаевича и генерала (ныне маршала) Жоффра, хотя и не с одинаковыми тактическими результатами.

В результате катастрофической неудачи, понесенной русскими войсками в Восточной Пруссии, генерал Самсонов покончил свою жизнь самоубийством; со своей же стороны Великий князь Николаи Николаевич принял решение о немедленном отчислении от командования фронтом и армией генералов Жилинского и Ренненкампфа, проявивших недостаточную распорядительность и непонимание общей обстановки. Однако решение Верховного было предупреждено шифрованной телеграммой Императора Николая II, полагавшего соответственным возвращение генерала Жилинского на его прежнюю должность варшавского генерал-губернатора и назначение генерала Ренненкампфа, окружавшего себя придворными любимчиками и через них снискавшего особое благоволение Императора – главнокомандующим армиями Северо-Западного фронта. Телеграмма эта вызвала в Ставке, конечно, не малое смущение и из создавшегося положения вышли – отчислением генерала Жилинского в распоряжение, если не изменяет моя память, военного министра, и оставлением генерала Ренненкампфа на его прежнем месте. Это было то наибольшее, что возможно было сделать при обстановке того времени и что ярко свидетельствует о том трудном положении в пользовании своими правами, в которое был поставлен в действительности русский Верховный главнокомандующий!

Читатель хорошо понимает, что для Великого князя было совсем не трудно на этом случае показать свою способность уйти с поста Верховного; гораздо более самопожертвования требовалось примириться с этими условиями и работать в них, надеясь принести пользу России.

2. Неожиданный подарок союзникам наших моряков

Теперь уже не может быть секрета ни для кого, что на германском крейсере «Магдебург», который в конце августа 14-го года сел на мель у острова Оденсгольма, нашими водолазами был найден секретный радиотелеграфный код германского флота. Книга была сфотографирована и копия, по приказанию Великого князя, переслана британскому адмиралу [Д. Р.] Джеллико,⁵³ который стоял во главе эскадр, долженствовавших противиться проявлению всякой жизни со стороны германского военного флота. Последние, кроме общей задачи прикрытия всей страны со стороны морского побережья, должны были, при сохранении идеи направления главного удара на запад против Франции, стремиться к достижению еще других весьма существенных задач: во-первых, по овладению Фландрским побережьем, что вызывалось необходимостью надежного прикрытия правого фланга германских армий, наступавших через Бельгию, и во-вторых, по затруднению перевозки английских войск на материк.

Так как, однако, германский флот, имевший своей базой устье Эльбы, в силу своей недостаточной численности, не мог рисковать встречей в море со всем британским флотом, то для него являлось чрезвычайно ценным условие внезапности, которое одно могло обеспечить возможность благоприятной встречи с неприятелем. В самом деле, только внезапность появления германского флота или его частей, в том или другом районе морского театра, могла дать возможность встретиться германским боевым судам не со всем враждебным ему флотом, а с его отдельными частями, равно произвести неожиданную бомбардировку или нападение на пункты английского побережья, или выполнить какую либо другую боевую операцию, могущую болезненно отозваться на общественном настроении английского народа. Этой-то внезапности германский флот, благодаря русскому подарку англичанам, и был лишен на все время войны. Перехватывая германские радио, англичане получали возможность заранее знать о выходе в море из своего убежища немецких морских сил, равно об их составе и предполагаемых целях их действий.

Благодаря изобретению русским же моряком особого прибора, получалась даже возможность определять место нахождения того судна, с которого было отправлено перехваченное радио. Помощь, оказанная русскими моряками своим западным союзникам, была неоценима, и адмирал Джеллико счел своей обязанностью сообщить русскому морскому командованию, что британский флот никогда не забудет той услуги, которая была ему оказана русским флотом.

Всякое перехваченное германское радио немедленно передавалось в Лондон в адмиралтейство, где по рассказам сведущих лиц,⁵⁴ имелась особая комната «№ 40», в которой работали специалисты, расшифровывавшие полученное сообщение и переводившие его на английский язык. Главным руководителем этих работ был известный лингвист эдинбургский профессор А. Ивинг, получивший широкую известность в английском обществе, как лицо, оказывавшее английскому народу большие услуги во время войны. Никто ведь не знал, каким образом добывались те ценные данные, которые выходили из комнаты «№ 40», и получение которых приписывалось тайному «изобретению» почтенного профессора! Лишь немногие лица в течение войны были осведомлены о том, что о всех главных выходах и предстоящих действиях немецкого флота англичане узнавали от самих же немцев, которые пользовались радиотелеграфными сообщениями весьма широко, будучи уверены в их безусловной секретности.

3. Вторжение русских армий в Галичину

Несколькими днями позднее вторжения русских армий Северо-Западного фронта в Восточную Пруссию, по директиве русского Верховного главнокомандующего, приступили к выполнению своих первоначальных боевых задач, предусмотренных еще в мирное время, четыре армии Юго-Западного фронта, в составе 16-ти армейских корпусов. По существовавшим предположениям, эти армии могли встретиться с 12–13 австро-венгерскими корпусами, развертывавшимися в Галичине. В соответствии с этими данными обстановки, целью действий Юго-Западного фронта, находившихся под начальством генерала [Н. И.] Иванова,⁵⁵ занимавшего в мирное время пост командующего войсками Киевского военного округа, ставилось поражение неприятельских вооруженных сил, сосредоточенных в упомянутом уже выше пограничном районе, имея в виду воспрепятствование отходу этих сил на юг за реку Днестр и на запад к Кракову. Иначе говоря – имелось в виду их окружение с обоих флангов в местности к северу от Карпатского горного хребта. Русские армии Юго-Западного фронта должны были перейти границу двумя группами: со стороны русской Польши, с фронта Люблин – Ковель на юг, и со стороны правобережной Украины, с фронта Луцк – Проскуров, на запад. Главный удар возлагался на эту последнюю группу; поэтому на состав и ускорение готовности этих армий, которые ее составляли (3-й и 8-й), было обращено особое внимание. Таким образом, армии, образовавшие северную группу Юго-Западного фронта (4-я и 5-я), были составлены из войск, располагавшихся в мирное время внутри страны и потому несколько запаздывавших в своем прибытии в пограничный район. Исключение составляли только два местных корпуса, вошедших, разумеется, также в состав названной группы и игравших роль войск прикрытия. Данным обстоятельством воспользовалось австрийское командование, решившее быстрым вторжением с юга в пределы русской Польши предупредить русское наступление и разбить незакончившую своего сосредоточения северную группу армий Юго-Западного фронта, прежде чем на театре военных действий скажется наступление 3-й и 8-й армий. В результате такого решения, положение северной группы Юго-Западного фронта оказалось к 30 августа 1914 г., т. е. ко времени обозначившегося неуспеха наступления армий Северо-Западного фронта в Восточную Пруссию, крайне тяжелым.

Войска 1-й австрийской армии генерала [В.] Данкля,⁵⁶ после ряда встречных боев, устремились на правофланговую 4-ю русскую армию и под Люблиным стали окружать ее с обоих флангов. С левого берега реки Вислы к австрийцам был притянут германский корпус генерала [Р. фон] Войрша,⁵⁷ а на правом фланге войскам Данкля удалось 1 сентября прорваться в стыке между 4-й и 5-й русскими армиями. Заняв железнодорожную станцию Травника на линии Люблин – Холм, австрийцы этим своим положением прервали ближайшую железнодорожную связь 4-й армии с остальными армиями Юго-Западного фронта. В то же время в районе соседней слева 5-й армии произошел весьма упорный и кровопролитный бой у Томашова с войсками 4-й австрийской армии генерала [М.] Ауффенберга,⁵⁸ наступавшими восточнее армии генерала Данкля и уступом назад по отношению к ней. Австрийцы называют этот бой боем у Комарова и император Франц-Иосиф⁵⁹ наградил генерала Ауффенберга за его боевые успехи титулом графа Комаровского. В результате этого боя 5-й русской армии действительно пришлось начать отвод своих корпусов за реку Буг. Трудное положение северной группы армий Юго-Западного фронта могло быть еще выправлено быстрым сближением с нею 3-й и 8-й русских армий, наступавших с востока. Но генерал [Н. В.] Рузский,⁶⁰ в руках которого временно было объединено руководство боевыми действиями этих армий, подводя их к 29 августа на фронт Львов – Галич, решил на некоторое время приостановить дальнейшее движение вверенных ему войск, имея в виду разведку львовских укреплений, о силе и значении которых у нас, к сожалению, существовали преувеличенные сведения.

Для полноты характеристики того неблагоприятного положения, в котором оказались русские вооруженные силы, необходимо еще отметить, что очерченная выше обстановка на Юго-Западном фронте сложилась как раз к тому времени (конец августа), когда на Северо-Западном фронте обе наши армии 1-я и 2-я, были парализованы тяжкой «самсоновской трагедией». В результате поражения войск 2-й русской армии генерала Самсонова, весь Наревский фронт по существу оказывался открытым для вторжения через него с севера из Восточной Пруссии в русскую Польшу германцев, к которым, как читателю уже известно, спешно подвозились подкрепления с Западного фронта. При успехе этого наступления, немецкие войска могли создать угрозу сообщениям северной группы Юго-Западного фронта, проходившим с фронта Люблин – Ковель, через ту же русскую Польшу.

При всех описанных выше условиях, от Великого князя Русского Верховного главнокомандующего потребовалось много выдержки и твердости духа, чтобы не поддаться влиянию неблагоприятных факторов и с достоинством вывести русские армии на путь решительной победы над австрийцами. В этой победе была лучшая развязка всего положения. В соответствии с этим, русской Ставкой были, прежде всего, приняты решительные меры к непосредственному усилению войск 1-й русской армии. С этой целью в состав названной армии были последовательно направлены, в виде подкреплений, три корпуса, снятых с других направлений, и несколько второочередных дивизий, которые в общем усилили эту армию на 9 1/2 пехотных дивизий. Так как, с подходом всех этих частей, состав 4-й армии должен был увеличиться до 6-ти корпусов с несколькими второочередными дивизиями, то, для удобства управления, войска были подразделены на две армии (9-ю и 4-ю), во главе коих поставлены твердые и спокойные начальники.

Вместе с тем Великим князем было послано категорическое указание генералу Рузскому: продолжать безостановочно дальнейшее наступление, «развивая своим правым флангом наступательные действия в обход Львова с севера», и пуще всего «не допускать переброски противника от Львова против северной группы русских войск». Наконец, особым обращением Верховного главнокомандующего, Великий князь Николай Николаевич призвал все войска Юго-Западного фронта к полному напряжению сил. Согласно приказа, отданного 31 августа, войска должны были в кратчайший срок перейти в наступление, а в тех районах, где таковое наступление сказывалось невозможным, они должны были удерживать занятые ими позиции «до последнего человека». Результаты изложенных мер и твердо выраженной воли о необходимости достигнуть победы стали сказываться в течение ближайших же дней.

Уже 4 сентября наступление трех армий северной группы Юго-Западного фронта (армии 9-я, 4-я и 5-я) приняло более общий характер. К сожалению, не вполне согласованными с общей мыслью всей операции распоряжениями генерала Иванова первоначальная идея воспрепятствования отходу значительных сил на Краков была извращена, и армия генерала Данкля успела уйти за реку Сан.

С развитием дальнейшего наступления 3-й и 8-й русских армий, в наши руки в начале сентября перешел Львов, за ним – Галич. К северу от Львова 12 сентября взята были укрепленная позиция у Равы-Русской, с падением которой прекратилось шестидневное упорное сопротивление, оказывавшееся австрийцами на весьма сильной Городокской позиции, занятой австрийцами западнее Львова, Вместе с тем открылись для удара русских войск пути отхода той группы австрийцев, которая вторглась в русскую Польшу с юга, и таким образом заколебался весь австрийский фронт.

Свыше сорока дивизий, сбиваясь в кучу и обнажая пути в Венгрию и Буковину, спешили уйти за реку Сан и Вислоку, бросая оружие и сдаваясь массами в плен. Военная мощь двуединой Дунайской монархии перестала существовать. Австрийские славяне, недовольные наложенным на них Габсбургами игом, получили значительный толчок к развитию у себя сепаратных течений; что же катается австро-венгерской армии, то, хотя после перенесенного разгрома ее и удалось возродить частично, но она была лишена уже навсегда способности самостоятельно вести войну, требуя все большей и большей помощи в ее операциях со стороны германских армий.

Направлением всех свободных русских сил против Австро-Венгрии весьма отчетливо выявилась способность Великого князя Николая Николаевича правильно оценивать обстановку, a успех его твердого слова, обращенного к войскам, свидетельствовал о том доверии, которое эти войска питали к его распоряжениям.

4. Русская армия на Висле в октябре 1914 г

Наступление по левому берегу реки Вислы против Германии всегда входило в предположения русской Ставки. Об этом движении, как уже знает читатель, мечтал как о наиболее желательном для французов и генерал Жоффр. Но перенос военных действий на левый берег реки Вислы намечался русским Генеральным штабом лишь в результате удачного разрешения первоначальных наступательных задач в Восточной Пруссия и в Галичине. С выходом русских войск к нижней Висле и с утверждением их в Галичине, наступление это могло рисоваться в виде переброски значительной массы русских войск через Вислу по постоянным мостам, имевшимся в Варшаве и Ивангороде, и движения их в пространстве между нижней Вислой и Судетскими горами через Познань и Силезию в самое сердце Германии. В этом движении, конечно, должны были принять участие все вооруженные силы России, почему оно представлялось исполнимым лишь по прибытии на Вислу войск из азиатских округов. При этом левый фланг такого обширного фронта мог получить опору в славянских землях Австро-Венгрии, лежащих по ту сторону Судетского хребта; самое же операционное направление должно было пересекать польские провинции Силезию и Познань, в которых мы могли также рассчитывать поднять волну освободительного движения. Правда, при наступлении русских вооруженных сил но левому берегу реки Вислы, армии их должны были встретить на своем пути две германские крепости Познань и Бреславль, а на фланге они оставляли у себя австрийскую крепость Краков, но, при массовом характере нынешних армий, овладение крепостями сравнительно легко достигается победою этих армий над противником в поле.

Обстановка, сложившаяся в действительности к середине сентября, не была, однако, столь выгодной, как это предполагалось: Восточная Пруссия, связанная с внутренними областям Германии рядом сильных железнодорожных линий, осталась в руках нашего военного противника – Германии, а в Галичине австро-венгерские войска, хотя и были разбиты, но все же им удалось отступить в направлении на Краков и избежать уничтожения.

Более благоприятно, к тому времени, сложились условия во Франции, благодаря Марнской победе, но и там генерал Жоффр предвидел, уже в первые дни только обозначившейся победы, вероятную остановку в преследовании. Опасаясь возможности перехода инициативы вновь в руки германского командования, он уже в середине сентября обратился к нам с просьбой о перенесении русскими войсками военных операций на левый берег реки Вислы.

К этому времени участок средней Вислы между Буго-Наревом и Саном был почти обнажен от наших войск. Сосредоточенные в первые же недели войны к Варшаве два корпуса (Гвардейский и 18-й), взятые из столичного района, как мы уже видели, были направлены, в период Галичской наступательной операции, на усиление правого фланга Юго-Западного фронта; остальные же корпуса, располагавшиеся в мирное время в отдаленных от театра военных действий районах, только перевозились по железным дорогам в общем направлении на Варшаву.

В такой обстановке единственными частями, которые могли бы служить для переброски на левый берег реки Вислы, являлись войска Юго-Западного фронта, которые, кстати сказать, по мере углубления их в западную часть Галичины, оказывались все более сдавливаемыми с севера направлением течения реки Вислы, выше Сандомира, а с юга – Карпатским хребтом.

По предположениям штаба Юго-Западного фронта, войска эти и предполагалось начать перебрасывать на левый берег реки Вислы, сначала на реку Ниду, a затем выдвинуть вперед, для дальнейшего наступления на Калишь и Лиссу. Однако такое предположение представляло некоторые сомнения в том отношении, что на участке реки Вислы выше Сандомира не имелось постоянных мостовых переправ; переброска же по временным мостам, в сфере возможного влияния противника и при сильно колеблющемся в осеннее время уровне воды во всей Вислинской речной системе, представляла немалые опасности в смысле возможного срыва временных мостов. Мы уже на реке Сане пережили довольно тревожное время, вследствие порчи военных мостов, из-за внезапного поднятия воды после выпавших в горах дождей. Повторять этот опыт было бы неосторожно!

Недостаточное количество войск, имевшихся в наличии для выполнения столь грандиозной операции, как наступление в пределы Германии, и необеспеченность этой операции, в особенности со стороны правого фланга, над которым висела постоянная угроза в виде Восточной Пруссии, требовали серьезных гарантий в том, что нашими союзниками будут приняты все меры и усилия, чтобы надолго приковать главные силы германцев к своему фронту и этим отнять у них возможность новой переброски войск на русский фронт. Исходя из этой мысли, Верховный главнокомандующий Великий князь Николай Николаевич, сообщая о своем наступательном предположении французскому генералиссимусу, признал необходимым вместе с тем запросить генерала Жоффра, считает ли его правительство конечной целью вооруженных действий своей армии очищение от неприятеля французской территории и отобрание Эльзаса и Лотарингии, или же оно поставило своей армии более широкие задачи, связанный со вторжением в Германию. Только получив убедительные заверения о том, что французское наступление не будет остановлено ни на какой линии и что начинающиеся на левом фланге французского фронта бои отнимают у немцев возможность переброски значительных сил на Восточный фронт, Великий князь окончательно решил в положительном смысле вопрос о переносе русского наступления на левый берег Вислы.

Каково же было действительное стратегическое значение тех боев, о которых упоминал в своем ответе французский главнокомандующий?

Русский посол в Париже так объяснял их происхождение: «Одного, даже столь крупного поражения немцев (как Марна) оказалось недостаточно, чтобы заставить германские армии очистить французскую территорию. Весьма скоро обнаружилось, что неприятель успел остановиться на укрепленных им позициях по реке Эн, и только между устьем этой реки и Северным морем оставалось свободное для развития дальнейших действий пространство…»

«Отказываясь от решительного наступления на фронте, – сообщал в дальнейшем А. П. Извольский,⁶¹ генерал Жоффр делал в течение целого месяца попытки, путем неустанного маневрирования, обойти правый фланг немцев, чтобы таким образом заставить их отступить. Но на каждый такой маневр немцы отвечали подобным же контрманевром, в результате чего к концу октября обе армии докатились до морского побережья…»

На самом же деле инициатива действий в этом стремлении к обходу открытого фланга, вызвавшем перегруппировки, остроумно называемый некоторыми авторами «бегом к морю», принадлежала германцам и основною целью их маневра служило стремление захватить Дюнкерк и пробиться к Кале и Булони. Со взятием названных пунктов, для немцев, кроме захвата английских баз, расширялась зона действий их подводных лодок и открывалась возможность даже непосредственной угрозы английским берегам.

Просмотрите, читатель, воспоминания бывшего во время войны английского морского министра Черчилля, относящиеся к данному периоду войны: они полны тревоги и забот о судьбе поименованных выше пунктов.

Таким образом, в действительности вопрос шел об оказании новой помощи нашим западным союзникам. И, если в период русской Восточно-Прусской наступательной операции и битвы на реке Марне вопрос шел о судьбе французской армии и, в частности – об освобождении от угрозы Парижа, то в настоящее время ставились на карту подступы к ближайшим базам англичан, a следовательно, и вопрос об общем стратегическом положении британской армии на материке. Со взятием немцами Дюнкерка, Кале и Булони, свобода действий английских войск являлась бы и в самом деле значительно стесненной и в их штабе уже обсуждался вопрос о перенесении запасов более к западу, а именно в Гавр. В очень трудном положении могла бы оказаться также отступавшая в то время из Антверпена бельгийская армия.

Телеграммами от 21 и 29 сентября наш посол в Париже сообщал, что германцы подвозят на свой правый фланг значительные подкрепления и что, в общем, они имеют перевес над своими противниками, по крайней мере в 250 тысяч человек; армия их к тому же являлась снабженной многочисленной тяжелой артиллерией. По сведениям А. П. Извольского, у немцев к 10–15 октября заканчивают свое формирование до 10-ти новых корпусов и тогда их превосходство в силах, говорил наш посол в Париже, может быть доведено до полумиллиона людей!

– Все эти силы, – заключал Извольский, – будут направлены против Франции, если к этому времени Россия со своей стороны не разовьет в достаточной мере свои операции против Германии. Лишь прямая угроза Берлину, говорилось далее в донесении, была бы способна оттянуть от Западного фронта названные неприятельские силы, «натиск коих Франция не в состоянии будет выдержать…»

Сведения А. П. Извольского о количестве новых германских формирований и, главное, о сроках их готовности не вполне сходились с данными Ставки и считались нами явно преувеличенными. Все же приходилось учитывать настроения Парижа и тропиться оказанием новой помощи нашим западным союзникам.

Между тем, начиная с середины сентября, до нас стали доходить сведения – сначала неясные, потом все более и более подтверждавшиеся, о сосредоточении германо-австрийских войск в верхней Силезии и о предстоящем совместном наступлении их вдоль берегов верхней Вислы. Вскоре мы имели уже вполне определенные данные о том, что в составе германских войск, сосредоточивающихся в Силезии, находятся корпуса, перевезенные туда из Восточной Пруссии. В последней они были заменены немецкими вновь сформированными частями. Так, например, в Восточной Пруссии обнаружен был 25-й резервный корпус, предназначавшийся, по нашим сведениям, первоначально к отправлению на Западный фронт.

Очевидно, что германское командование Восточного фронта узнало о нашем плане перенесения военных действий на левый берег реки Вислы. В ответ на это решение, оно сосредоточивало германо-австрийские силы – или для обороны Силезии, игравшей весьма большую роль в деле германской военной промышленности, или еще вернее – для контрнаступления, в целях предотвращения опасности нашего вторичного вторжения в Германию. Это второе предположение вскоре подтвердилось в полной мере: мы были накануне широко задуманного наступления германо-австрийских войск к средней Висле.

Для такого наступления в Силезию было переброшено германцами из Восточной Пруссии четыре корпуса, к которым с различных участков фронта были притянуты еще две отдельные дивизии и несколько ландверных и ландштурменных⁶² бригад. Независимо [от] того, с правого берега реки Вислы был обратно возвращен германский ландверный корпус генерала Войрша и переброшена 1-я австрийская армия генерала Данкля. Таким образом, сверх австрийцев в организуемом наступлении должны были принять участие не менее шести германских корпусов!..

Положение русского Главнокомандования было такими действиями неприятеля весьма затруднено, тем более что начатое германцами наступление развивалось с необычайной быстротой и уже к последним числам сентября головы их наступавших корпусов успели значительно продвинуться вперед. В распоряжении русских на средней Висле находились лишь самые ограниченные силы в Варшаве и у Ивангорода. С другой стороны, при наличии столь быстро развивавшегося неприятельского наступления, стала совершенно немыслимой переправа русских войск, находившихся в Галичине, на левый берег реки Вислы выше Сандомира. Русское Верховное командование, таким образом, должно было иметь в виду необходимость, для выхода к средней Висле, выполнения весьма кружного маневра по грунтовым дорогам через Люблин и далее по железной дороге на Варшаву и Ивангород.

Обстановка к означенному времени утяжелялась еще новым обстоятельством. Определенно стало выясняться, что и на правом берегу реки Вислы австрийцы, занимавшие фронт по реке Дунайцу от Вислы до Карпат, решили последовать примеру германцев и также перейти в общее наступление. Таким образом, нам угрожало соединенное германо-австрийское наступление вдоль обоих берегов реки Вислы силами, которые определялись нами в количестве до 20-ти корпусом, и на фронте до 400 километров. В таких условиях русскому Верховному главнокомандующему предстояло остановиться на определенном плане действий и затем настойчиво добиваться его выполнения.

Согласно представленному Великому князю Николаю Николаевичу оперативным органом Ставки плану, Русская армия должна была ответить на неприятельское наступление контрударом, совершив для сего первоначально соответствующую перегруппировку своих сил. Пунктом решительного удара предлагалось выбрать левый фланг противника, являвшийся наиболее уязвимым местом всей наступательной операции германо-австрийцев.

В самом деле. На этом фланге наступали корпуса германской армии, командование которыми, несомненно, являлось инициатором всей задуманной операции. Было почти несомненно, что, с поражением на этом фланге германцев, рушится без особых усилий и весь остальной план их широкого наступления, развертывавшегося на фронте от Варшавы, на севере, до линии реки Днестра на юге.

В соответствии с этими соображениями, русская армия должна была быть частично переброшена из Галичины на среднюю Вислу, которую, вместе с занимаемой ею линией реки Сана, она и должна была прочно закрепить, оставив за собою достаточно широкие плацдармы на левом берегу Вислы у Ивангорода и Варшавы. Вместе с тем армия эта должна была сосредоточить у себя на правом фланге, в районе Варшавы, сильную ударную группу, которой и надлежало выполнить удар против левого фланга германских войск, при приближении их к реке Висле.

Конкретно, Юго-Западный фронт должен был в кратчайший срок перебросить из Галичины, по путям правого берега реки Вислы, на среднее ее течение (участок от устья реки Сана до Варшавы) три армии (5-ю, 4-ю и 9-ю), в составе 9–10 корпусов. В свою очередь, Северо-Западный фронт должен был сосредоточить в районе Варшавы 2-ю армию, в составе семи корпусов. В армию эту должны были войти также Сибирские корпуса, подвозившиеся к району действий с Дальнего Востока.

В результате названных перегруппировок на участке реки Вислы от Варшавы до устья реки Пилицы (протяжением менее 100 километров), должны были собраться 10 корпусов (2-я и 5-я армии), для решительного удара по левому немецкому флангу. Остальные силы, долженствовавшие принять участие в маневре (4-я, 9-я 3-я, 11-я и 8-я армии), в составе 15 корпусов, должны были активно оборонять общий фронт от устья реки Пилицы по Висле и Сану до Карпат (свыше 300 километров), не стесняясь, если будет это вызываться обстановкой, – даже временным снятием блокады с австрийской крепости Перемышля. К ударному крылу должна была присоединиться, для более глубокого обхода левого германского фланга, и кавалерия генерала [А. В.] Новикова,⁶³ находившаяся на левом берегу реки Вислы и отходившая перед неприятелем в направлении на Ивангород.

Для сосредоточения руководства всей операцией в одних руках, ударная группа была присоединена к армиям Юго-Западного фронта и таким образом выполнение задуманной операции вверено было Великим князем генералу Иванову. Успех плана зависел от быстроты выполнения намечавшихся перегруппировок. Особо трудным являлось своевременное перемещение армий, перебрасывавшихся из Галичины на Вислу, так как эта армии принуждены были выполнять свое передвижение более кружными, чем неприятель, путями. Железную дорогу представлялось возможным использовать только от Люблина, до которого частям войск приходилось выполнять форсированное походное передвижение, на протяжении не менее 5–6 переходов.

В коротких словах почти невозможно передать все те трудности, которые приходилось преодолевать нашим войскам. Наступила ужаснейшая осенняя слякоть. Зарядили непрерывные дожди. Дороги размокли. Некоторые мосты, перекинутые через ручьи и овраги, оказались поврежденными и снесенными водою. Люди вязли в грязи выше колен. Артиллерия и обоз требовали дополнительной припряжки и назначения особых команд для вытаскивания застрявших орудий и повозок. Трудности, словом, были невообразимые. Тем не менее, все препятствия были преодолены и русские войска, хотя и значительно утомленные, с честью выполнили свою задачу. Они успели своевременно занять среднее течение реки Вислы и положить предел развившемуся наступлению германо-австрийцев. Несмотря на настойчивые попытки, враг не был допущен на правый берег рек Сана и Вислы.

Однако, переоценив свое положение и не дождавшись полного сосредоточения 2-й армии к Варшаве, генерал Иванов, руководивший операцией, перешел со своими войсками сам в наступление, которое оказалось крайне неудачным. Мы потеряли, к югу от Ивангорода, несколько мостов, которые принуждены были сжечь, и вынуждены были выдержать весьма упорный бой в районе Ивангорода у Козениц. В весьма трудном положении оказались одно время войска под самой Варшавой, южные укрепления которой подверглись энергичным атакам германцев. Командовавший только еще собиравшейся в Варшаве 2-й армией генерал [С. М.] Ш[ейдеман]⁶⁴ не признал возможным удерживаться на избранном им ранее фронте и в ночь на 12 октября отвел свои войска на линию старых Варшавских фортов. Это решение поставило, в свою очередь, в очень трудное положение соседний корпус, переправлявшийся через Вислу по временному мосту южнее Варшавы, причем одно время о судьбе корпуса до Ставки доходили самые тревожные вести.

Отход войск, временно оборонявших Варшаву, без соображения с положением соседних частей, возбудил в Верховном Главнокомандующем сомнение в том, достаточно ли решительны и искусны те руки, которым вверено нанесение в будущем решающего удара по левому флангу германских войск. Вследствие этого Великий князь предложить генералу Иванову заменить командовавшего 2-й армией начальником штаба Юго-Западного фронта генералом Алексеевым, заслуженно пользовавшегося в Русской армии репутацией опытного стратега. В будущем этому генералу могло бы быть в этом случае вверено командование новым третьим фронтом на левом берегу реки Вислы, причем открывалась бы возможность вернуть генерала Иванова обратно на Юго-Западный фронт в Галичину, где его временно замещал генерал [А. А.] Брусилов.⁶⁵ Однако генерал Иванов соглашался на замещение генералом Алексеевым командующего 2-й армией лишь в случае моего перемещения к нему, на должность начальника штаба Юго-Западного фронта. Так как Великий князь считал мое присутствие в Ставке необходимыми, то вся данная комбинация распалась.

Тем не менее, видя возможность крушения всей операции, обещавшей по своему замыслу значительный успех над германцами, Верховный главнокомандующий признал необходимым выйти из роли простого наблюдателя данной им директивы и возложить ближайшее руководство операций на себя. При существовавшей организации русской действующей армии, подразделявшейся на два фронта и при необходимости быстрых действий, другого средства для выполнения этого решения не было, как изъять 2-ю и соседнюю с ней 5-ю армии, составлявшие ударную группу, из рук генерала Иванова и передать их в состав армий Северо-Западного фронта. Этим распоряжением Верховный главнокомандующий отчасти развязывал себе руки, так как становился более полным хозяином положения, не вторгаясь в пределы исполнительной компетенции главнокомандующих фронтами, и в частности генерала Иванова, с решениями которого он в корне был не согласен.

В законе были, конечно, и другие более действительные методы устранения генералов, оказавшихся не на высоте положения, но уже рассказанный случай с предполагавшимся отчислениями от должности командующего 1-й армией генерала Ренненкампфа, после его неудачных действии в Восточной Пруссии, ясно может показать читателю, насколько воля Великого князя Николая Николаевича была связана в отношении лиц, пользовавшихся почему-либо особым расположением Императора Николая.

С 12 часов ночи на 14 октября 2-я и 5-я армия, а также конница генерала Новикова должны были перейти в подчинение главнокомандующему Северо-Западным фронтом. В ожидании окончательного сбора всех сил этих двух армий, главнокомандующему армиями этого фронта предписывалось частичными действиями расширить на левом берегу реки Вислы удержанный плацдарм, для более свободного дебуширования из него в будущем войск. Армиям же Юго-Западного фронта, находившимся на Висле и Сане, указывалось согласовать свои действия с армиями Северо-Западного фронта, занимавшими Варшавский район, причем цель их действий должна была заключаться в том, чтобы приковать к себе возможно большее количество неприятельских сил, для облегчения выполнения основной задачи операции войсками Северо-Западного фронта.

С 18 октября части войск 2-й армии, постепенно сосредоточивавшейся к Варшаве, стали переходить в частичное наступление, выполняя задачу расширения той части левобережного района, которая была удержана в наших руках. Шаг за шагом германцы отжимались с занятых ими позиций. Тем временем из-за правого фланга нашего нового расположения стала выходить конница, направлявшаяся в обход левого германского фланга. Наконец, 20 октября должно было произойти общее наступление 2-й и 5-й армий. Но уже в ночь на это число обнаружен был отход германцев.

«Обстановка под Варшавой, – пишет в своих воспоминаниях генерал Людендорф, в то время начальник штаба 8-й армии генерала [П. фон] Гинденбурга,⁶⁶ выполнявшей данное наступление, – настойчиво требовало принятия срочных мер. Неприятельское окружение надвигалось на нас все ближе и давление со стороны Новогеоргиевска и Варшавы становилось сильнее. Принять при таких условиях бой было слишком опасно. Ясно, что группу генерала [А. фон] Макензена,⁶⁷ наступавшую на Варшаву, необходимо было оттянуть назад…»

Как только получилось известие об отступлении германцев из-под Варшавы, Великий князь Николай Николаевич немедленно отдал распоряжение об энергичном движении вперед войск обоих фронтов в направлениях на Лодзь, Петроков, Опатов и Сандомир, продолжая развитие главного удара правым флангом. Попытка германцев остановиться на промежуточной позиции успеха не имела, и немцы принуждены были продолжать свое отступление. Вслед за германскими войсками, под напором русских армий, стала откатываться также австрийская армия. И не только на Висле, но и на Сане. Русское наступление развернулось постепенно на всем фронте от нижней Бзуры до Карпатских предгорий. Австрийская крепость Перемышль была вторично заблокирована нашей 11-й армией.

«Положение было критическое, – продолжает свой рассказ генерал Людендорф. – Наше октябрьское наступление дало нам возможность выиграть некоторое время, но оно закончилось неудачей. И теперь, по-видимому, должно было случиться вторжение в Познань, Силезию и Моравию русских войск, сильно превосходивших нас в числе…»

Так оценивал обстановку, сложившуюся на левом берегу реки Вислы к концу октября 1914 г., генерал Людендорф!.. И в его словах не заключалось никаких преувеличений. Опасность вторжения была налицо.

5. Ипр и Лодзь

Переходом с линии рек Вислы и Сана русских армий в наступление, для преследования отступавших германо-австрийцев, закончился, собственно, русский контрманевр на средней Висле. Описанные действия оценены по справедливости нашими союзниками и противниками, признавшими их лучшим образцом русского стратегического искусства, выполненным под руководством Великого князя Николая Николаевича в маневренный период минувшей войны. Стратегия сделала свое дело. Мы собрали к решительному пункту предстоявшего сражения численно превосходившие над неприятелем силы и нацелили их в чрезвычайно выгодном направлении. Противник не рискнул боем и отступил. Его отступлением открылись перед нами пути в глубь германской территории…

Для Германии приближалось тревожное время. Мы получили из Парижа сведение, что в Берлине очень обеспокоены судьбою силезских горнопромышленных предприятий, игравших, как известно, весьма важную роль в промышленной жизни Германии. Обстоятельства эти не могли не привлечь к себе самого серьезного внимания германского верховного главнокомандования, которое было занято в течение почти всего октября месяца стремлением на западе пробиться к Дюнкерку и Кале. Последним именем названа даже вся разыгравшаяся операция по овладению ближайшими британскими базами.

Целый месяц в этом районе льется кровь. На участке вдоль реки Изера защитников спасает лишь искусственное наводнение, неожиданно отделившее обе стороны друг от друга. Южнее у Ипра – между англичанами и немцами – разыгрываются бои, давшие впоследствии этому пункту право называться «фландрским Верденом»… Однако, в конце октября новый руководитель германскими операциями генерал [Э. фон] Фалькенхайн,⁶⁸ обеспокоенный известиями о положении на Восточном фронте, спешно выезжает в Берлин, куда вызывает на совещание генерала Людендорфа. Его атакуют с востока просьбами о подкреплениях. Особенно настаивают на переброске крупных немецких сил с запада на восток австрийцы, в лице генерала Конрада.

– Но я не могу отказаться от операций у Ипра. Дело там только началось… – отвечает генерал Фалькенхайн на все доводы в пользу усиления немецких войск на востоке. И, чтобы облегчить вопросы внутреннего управления, по его просьбе, император Вильгельм приказом 1 ноября, назначает генерала Гинденбурга командующим всеми немецкими вооруженными силами на востоке. Это облегчает ускоренное формирование на Восточном фронте ряда новых дивизий из местного ландвера и ландштурма и переформирование Бреславльского и Познанского крепостных гарнизонов в части, способные к выдвижению поле.

Новые настояния германского и австрийского командования на Восточном фронте заставляют, наконец, генерала Фалькенхайна уступить и дать принципиальное согласие на усиление немецких войск Восточного фронта, в ущерб Западному. Обещанные подкрепления определены в четыре пехотных корпуса и пять кавалерийских дивизий.⁶⁹ По свидетельству генерала Людендорфа, большая часть этих войск не поспевает, однако, к началу тех действий, которые развернулись на этом фронте, и только постепенно вливаются в него, в зависимости от обстановки. Вполне очевидно, что столь значительное ослабление германских войск на западе не могло не сказаться на улучшении общего положения наших союзников. Как известно, Ипр остался окончательно в руках англичан и бои на этом участке фронта постепенно замерли, Западный фронт постепенно стабилизируется и приобретает характер сплошной стены укреплений, которые протягиваются от моря до швейцарской границы. Потребовалось четыре года нечеловеческих усилий, чтобы, по выражению французского историка Шерфиса, перешагнуть созданный барьер. Какой же характер приняли дальнейшие действия на левом берегу реки Вислы?

История минувшей войны дает не один пример того, как германцы выходили из боя, если стратегическая обстановка складывалась не в их пользу. Прием этот должно признать вполне целесообразным. Если стратегическое искусство не смогло или не сумело выполнить своей задачи по подготовке выгодных условий для боевого столкновения, то может оказаться нерасчетливым испытывать судьбу путем неравного боя. Так поступили немцы, натолкнувшись на значительные силы под Варшавой. Конечно, для такого приема необходимы выдержанные войска, привыкшие смотреть на отступление не как на следствие поражения, а как на, своего рода, маневр, применяемый соответственно обстановке. Необходимы также военачальники с тонким военным чутьем, дающим возможность верно оценивать обстановку.

Оставляя район левого берега реки Вислы, немцы проявили также в полной мере свое искусство в разрушении тех путей, по которым должно было развиться русское дальнейшее наступление. Беспощадно уничтожались ими мосты, вырывались наиболее серьезные железнодорожные и шоссейный сооружения, уничтожались телеграфные сообщения. Военные представители союзных держав, состоявшие при Ставке и посетившие почти непосредственно за уходом немцев оставленный ими район, не могли скрыть своего удивления перед размерами произведенных разрушений. Необходимость восстановления дорог задержала, разумеется, весьма надолго движение русских войск, вследствие чего немцы получили возможность безнаказанного отступления к своим границам.

Организация дальнейшего наступления русских армий на левом берегу реки Вислы оказалась вообще задачей чрезвычайно трудной. Сверх затруднений, причиненных капитальной порчей немцами путей сообщения, русским приходилось считаться с крайним утомлением их войск, вызванным форсированными переходами и неблагоприятной погодой. Дожди и слякоть сменились сильными морозами и резкими пронизывающими ветрами. Оказывалась также недостаточная готовность тылов. Железнодорожное сообщение было разрушено, конные же транспорты измучены отчаянными дорогами. Что касается автомобильного движения, то таковое было также затруднено состоянием дорог; к тому же оно было очень мало развито в Русской армии. Войска терпели недостаток в продовольствии, и даже снабжение хлебом было в некоторых армиях затруднено. Вследствие этого, движение Русское армии могло быть только медленным.

Наоборот, немцы, быстро отходя по неразрушенным путям, выигрывали тем самым пространство и вновь получали свободу маневренных действий. Стратегическое положение их, по мере сближения со своей железнодорожной сетью, значительно улучшалось и давало возможность надеяться на выполнение ими новой стратегической комбинации, которая имела бы целью задержать русское наступление до прибытия обещанных генералом Фалькенгеймом с Западного фронта подкреплений.

Пользуясь установленным единством командования на Восточном фронте и значительным преимуществом, имевшемся на стороне немцев, в виде прекрасно развитой сети железных дорог, генерал Гинденбург скрытно сосредоточил между Торном и Врешеном 5 1/2 пехотных корпусов и несколько кавалерийских дивизий, которые в виде 9-й армии генерала Макензена он бросил 11 ноября против правого фланга русских войск, между Вислой и Вартой. Это было наиболее уязвимое место русских армий, наступавших по левому берегу реки Вислы и дошедших к 10 ноября своим правым флангом до реки Варты. Фронт их в это время тянулся от Унсеиова (на реке Варте) до устья реки Ниды и далее на юг до Карпат.

Хотя, для обеспечения своего правого фланга, русским Верховным главнокомандованием и были приняты возможные меры, тем не менее, германский удар был столь силен и совершен с такою быстротою и внезапностью, что имел значительный успех. После ряда боев у Влоцлавска, Кутно и Ленчицы, корпуса русской правофланговой армии (2-й), оттесненные в район Лодзи, были там окружены неприятельским полукольцом – с севера, востока и юга. Оставались, таким образом, свободными пути сообщения этой армии только на юго-запад, т. е. в направлении соседней слева – 5-й армии.

«Где вы? Почему не наступаете? Мы рискуем потерей операции!» – тревожно спрашивал соседей командующий 2-й армией.

В Ставке, распоряжением Великого князя, однако, уже подготовлялся соответствующий контрманевр, который должен был поставить немецкие обходившие войска под удар новой русской группы, сосредоточивавшейся у Ловича. Нужно было только выиграть время и. значит, потребовать твердой стойкости от начальства 2-й русской армии. Поэтому командующему этой армией было послано от Великого князя Верховного главнокомандующего категорическое приказание: «Держаться в районе Лодзи во что бы то ни стало».

События между тем шли своим чередом. Германские войска, прорвавшиеся у Кутно, в своем обходном движении все теснее обволакивали Лодзь с востока и юга. Группа германского генерала фон [Р. фон] Шеффер-Бояделя⁷⁰ захлестывала расположение нашей 2-й армии настолько глубоко, что состоявшая при этой группе немецкая кавалерия одно время прервала даже железнодорожное сообщение между Варшавой, где находился в то время штаб Северо-Западного фронта, и Петроковым, служившим штаб-квартирой 5-й армии генерала [П. А.] Плеве.⁷¹ В то же время войска этой последней армии, находившейся юго-западнее 2-й армии, подверглись атаке с запада, со стороны Бреславльского и Познанского германских корпусов. Таким образом, неприятельское кольцо стало захватывать в свои тиски не только 2-ю но и 5-ю армию – всего в общем до 7 1/2 корпусов.

При таких условиях генерал Плеве, поддерживаемый своим доблестным начальником штаба генералом Миллером, принял единственно возможное для военачальника с верным военным пониманием и солдатским сердцем решение перевести свой штаб поближе к войскам, хотя бы с опасностью потерять связь со штабом армий фронта. Будучи старшим в чине, генерал Плеве объединил в своих руках командование всей группой корпусов 2-й и 5-й армий, оторвавшихся от остальных.

Прибыв в Ласк – пункт, избранный для нового расположения штаба своей армии, генерал Плеве на первую очередь выдвинет вопрос: «Чем можно помочь 2-й армии?» И, в соответствии с полученными ответами, отдал приказание, сводившееся к расширению к западу района, занятого войсками всей его группы. Это распоряжение привело к ряду серьезных боев. значительно улучшивших их положение охваченной неприятелем группы войск. В таких условиях войскам названной группы, в согласии с приказом Великого князя, приходилось держаться во чтобы то ни стало на месте, тем более, что малейший намек на отступление по единственно оставшемуся свободным шоссе Ласк – Петроков, несомненно, привело бы обе армии к катастрофе. Шоссе это отходило от крайнего левого фланга всей группы и было совершенно не обеспечено от неприятельских ударов с обеих сторон.

В такой обстановке, в девятом часу вечера 22 ноября, произошел курьезный случай, уже рассказанный мною в книге: «Россия в мировой войне». Кратко говоря, он состоял в прибытии в штаб генерала Плеве германского офицера, назвавшегося парламентером. Офицер этот, имевший на своей груди «железный крест», объяснил, что он послан с предложением «о сдаче» генералом Гинденбургом, с которым состоит в родстве. Так как при нем не имелось никаких письменных документов, оправдывавших его странную, чтобы не сказать более миссию, то офицер этот быль просто на просто объявлен начальником штаба 5-й армии военнопленным и в качестве такового сдан коменданту штаб-квартиры, который озаботился его, полузамерзшего, согреть горячим чаем и накормить. Жалкое физическое состояние, в котором прибыл названный офицер, легко одетый, несмотря на леденящую зимнюю стужу, ярко свидетельствовало о том, что обходящие германские войска, к составу которых принадлежал офицер, находились на исходе своих физических сил.

В этот период времени, уже приводился в исполнение намеченный Верховным главнокомандующим контрманевр, имевший целью отрезание пути отступления на север тем германским войскам, которые обошли район Лодзи с востока и даже юга. Части войск русской 1-й армии, сосредоточенные на фронте Лович – Скерневицы, должны были быстрым движением вперед двинуться к Брезинам – важному узлу путей и тем, как сказано выше, закрыть пути отступления германской группе генерала Шеффер-Бояделя, состоявшей из 25-го резервного корпуса, 3-й гвардейской дивизии генерала [К.] Лицмана⁷² и находившейся при них кавалерии. В этом окружении должны были принять участие также некоторые части 5-й армии.

К сожалению, Ставке снова пришлось столкнуться со стратегической бездеятельностью командующего войсками 1-й армии генерала Ренненкампфа. По позднейшим донесениям и расчетами штаба Северо-Западного фронта, войска эти двигались разрозненно, без должной связи между колоннами и, не имея перед собою неприятеля, со скоростью всего лишь от 8 до 12 верст в сутки. При таких условиях выполнение задуманного контрманевра окончилось неудачей.

Ей содействовала еще неосторожность одной из русских дивизий, которая, заняв Брезины, расположилась в том пункте без достаточных мер охранения. Трем германским дивизиям, очутившимся в катастрофическом положении, путем невероятных усилий, удалось темною ночью, после кровавого ночного уличного боя, овладеть Брезинами и пробиться к северу на свободу.

Читателю, который желал бы ознакомиться с невероятными страданиями, выпавшими на долю тех немецких войск, которым пришлось пробиваться на север, я рекомендовал бы прочесть выдающееся и живое повествование одного из участников этих событий германского майора [К.] фон Вульфена.⁷³ Из этого описания он составит себе отчетливую картину тех боев, которые должны были вести немецкие войска в сильную стужу, перегруженные обозами и многочисленными ранеными, обстреливаемые со всех сторон русской артиллерией и пехотой, рискуя каждую минуту очутиться в таком положении, из которого два выхода: смерть или плен. На этот раз генерал Ренненкампф был отставлен от командования армией. Но русскому оружию в дорогую цену обошлось пристрастие к этому генералу Императорского двора.

Распоряжением тыловых органов в Варшаве уже подготовлялись поезда, вместимостью в 20 тысяч человек, долженствовавшие вывезти взятых у Брезин германских пленных во внутрь России. Я был запрошен Петроградом, можно ли пропустить в печать сведение о брезинском пленении значительного германского отряда, в составе которого находилась прусская гвардия, а русские сердца напрасно бились в трепетном ожидании реванша за «самсоновскую трагедию»!..

Немцы пробились на север. Но одновременно им пришлось разогнуть то стальное полукольцо, которым они сдавили 2-ю армию. Отход отряда генерала Шеффер-Бояделя закончился общим отступлением всей 9-й армии генерала Макензена, несмотря на полученные ею с Западного фронта значительные подкрепления. Наступившая зима положила вообще предел широким маневренным действиям и, после ряда отраженных германских попыток прорвать русское расположение на левом берегу реки Вислы, там наступило на некоторое время относительное затишье.

1915-й год на фронте

1. Положение русских армий на Западном фронте и выработка нового плана их действий

В течение первых четырех месяцев войны русские армии вели наступательную кампанию, имея целью приковать к себе возможно большие германские силы, дабы этим облегчить положение наших западных союзников и занять такое стратегическое положение, которое открывало бы им широкий простор для действий на левом берегу реки Вислы в направлении Германии. Первая часть этой задачи, по-видимому, была достигнута. К середине января 1915 г. мы имели на Западном фронте против себя 83 неприятельских пехотных дивизии, из которых 42 пехотных дивизии принадлежали к германской армии. Силы германцев против нас, таким образом, утроились, и если бы не наступательный порыв русской армии, то на французском фронте могло бы быть сосредоточено до 30 лишних немецких дивизий.

Что касается второй половины задачи, то ее нельзя было признать выполненной. Хотя наши армии и стояли на левом берегу Вислы, но положение их не было прочным. Над нашим правым флангом грозным призраком висела Восточная Пруссия. Пользуясь прекрасно развитою сетью железных дорог, Германия в любую минуту могла сосредоточить против него значительные силы, которыми и остановить всякое наше наступательное начинание на левом берегу реки Вислы. При этом значение Восточно-Прусского плацдарма возрастало бы по мере углубления русских войск в Познань и Силезию, и только решительное поражение германских войск на левом берегу реки Вислы могло бы изменить это положение. Но вся Лодзинская операция доказывала маловероятность достижения нами путем боя такого результата над немцами. Таким образом, русское Верховное главнокомандование должно было сказать себе, что к дальнейшему наступлению но левому берегу реки Вислы оно к началу 1915 г. не было готово.

Какие же ближайшие цели могли себе поставить русские в таких условиях, по крайней мере, в первые месяцы наступавшего года? Таковых задач могло быть только две. Или возвращение к попытке нового овладения Восточной Пруссией, то есть местные действия на правом берегу Вислы, в надежде на дальнейшее расширение этой задачи в случае успеха, или – развитие наших удачных действий на Австро-Венгерском театре военных действий, в целях довершения победы над войсками Империи Габсбургов.

Первая задача являлась, по своему характеру, менее обширной; она требовала меньшего расхода живых сил и боевого материала; вместе с тем она являлась и более обеспечивавшей задачу прикрытия собственных границ, и особенно путей к обеим столицам, пролегавшим к северу от Полесья. Правда, операция в Восточной Пруссии была связана с очень тяжелыми для России воспоминаньями и не обещала ни быстрых, ни блестящих результатов; при исполнении ее требовалась крайняя осторожность, а также соответственная подготовка общественного мнения, привыкшего к широким приемам русской стратегии. Но ознакомление русских общественных сил с действительным состоянием армии, о котором более подробные данные приводятся ниже, открыло бы глаза России лишь несколькими месяцами ранее, на грозную опасность «износа» ее армии, который еще можно было устранить соответствующими мерами при данном способе действий. К тому же наступившая зима значительно облегчала военные действия в Восточной Пруссии вследствие замерзания рек, озер и болот по Нареву и Бобру.

Напротив того, продолжение наступления против Австро-Венгрии требовало форсирования Карпатского хребта и перенесения военных действий в Венгерскую равнину. С этим наступлением было связано удаление главной массы войск в сторону от собственных границ, почему операция эта мало отвечала условию безопасности. Не трудно также видеть, что она связана была с необходимостью больших жертв и требовала обильных снабжений, на которые мы не вправе были рассчитывать. Среди лиц, имевших в Ставке влияние на ход военные операций, были сторонники и одного, и другого решения. В условиях того времени я, но причинам морального порядка, являлся всегда горячим защитником необходимости внимательного отношения к вопросу о прикрытии собственных сообщений и потому упорно стоял за необходимость сосредоточения усилий на первоначальном овладении Восточно-Прусским районом. К сожалению, ход дальнейших событий лишь подчеркнул правильность проводившейся мною точки зрения. Но в руках моих были еще доводы иного порядка, предостерегавшие от опасных, хотя и более красочных стратегических планов.

Эти доводы были изложены мною в особой записке, рассматривавшейся в особом совещании главнокомандующими армиями фронтов. Дело в том, что к концу 1914 г. были уже налицо признаки, указывавшие на необходимость полного обновления Русской армии. Угрожающих размеров достиг некомплект в армии офицеров, унтер-офицеров и людей вообще. Запасные батальоны не успевали вырабатывать необходимые числа пополнений, вследствие чего в полки присылались люди в недостаточном количестве и совсем мало обученные. Великий князь называл прибывавшие укомплектования «недоучками», которые едва умели держать в руках винтовку.

Весьма скоро обнаружился столь сильный недостаток в винтовках, что даже присылаемых в полки людей нечем было вооружать, и таким образом они, оставаясь при обозах, лишь загромождая последние. В общем, некомплект к началу 1915 г. определялся до полумиллиона людей, т. е. на круг свыше, чем по 5000 человек на дивизию. Но были полки, свернутые даже в отдельные батальоны и состоявшие всего из 400 штыков! Чтобы сколько-нибудь поддержать штатный состав полков от постепенного таяния, весьма скоро пришлось отбирать для прибывавших пополнений трехлинейные винтовки, заменяя их старыми берданками, у всех нестроевых, а также у войск специального и вспомогательного назначений (крепостная артиллерия, инженерные и железнодорожные части и т. п.). Но и эта мера могла оказать, очевидно, лишь единовременную помощь. Необходим же был постоянный приток винтовок.

В конце января 1915 г. недостаток ружей в русской армии обострился настолько, что пришлось от имени Великого князя обратиться за помощью к Франции. Соответственная телеграмма вызвала там целый переполох, но не привела к практическим результатам. Франция оказалась бессильной прийти нам на помощь. Поэтому в дальнейшем пришлось рассчитывать только на увеличение производительности собственных оружейных заводов или покупку и заказы оружия заграницей. Что касается расчетов на заграничные рынки, то они оказались в общем эфемерными. Производительность же отечественных заводов лишь к концу первой четверти 1915 г. была доведена до размера 60 тысяч винтовок в месяц. Но что значила эта цифра при месячной потребности в винтовках, определявшейся цифрой около 300–350 тысяч! Было очевидно, что некомплект вооруженных людей в армии с течением времени может только возрастать.

Независимо от недостатка в винтовках, на Русскую армию надвигалось едва ли еще не большее испытание, в виде недостатка огнестрельных припасов, ружейных и особенно артиллерийских. Этот последний недостаток стал выявляться уже в первые месяцы войны и о нем было сообщено Ставкой военному министру уже в октябре 1914 г. Но Военное министерство, базируясь на опыте Русско-японской войны, вначале недоверчиво отнеслось к сообщениям Ставки, заподозрив ее даже в сокрытии истины. Генерал Сухомлинов обращался, помимо Ставки, к различным лицам в армии с просьбой присылки точных данных о боевых припасах. Сомнений, однако, не было. Наступал голод в огнестрельных припасах в самом настоящем смысле этого слова. По самому скромному подсчету, требовалось на армию наличного состава ежемесячно не менее 1 1/2 миллионов патронов для одной только легкой артиллерии; поступало же в течение зимних месяцев 1914–1915 гг. едва около 1/4 части потребного числа. В весьма печальном положении находились также вопросы снабжения армии пулеметами и прочими предметами технического снабжения. Материальная часть армии в период маневренной войны весьма быстро и неожиданно износилась. К сожалению, как я уже сказал, мы не могли рассчитывать в вопросах снабжения на получение помощи от наших союзников: последние сами выбивались из сил, чтобы преодолеть собственные в этом отношении затруднения.

Все вытекавшие выводы о невозможности задаваться при существовавших условиях какими-либо широкими предположениями на ближайшие месяцы, вынуждали Великого князя вначале присоединиться к моей точке зрения о необходимости временно ограничиться действиями в направлении Восточной Пруссии как более безопасными и лучше соображенными с наличным состоянием армии и ее возможностями. Однако, сторонники другого мнения указывали на подготовку австро-венгерских войск к новому наступлению и на необходимость ответить на этот способ действий не обороной, а только активными действиями, чтобы не дать возродиться австро-венгерской армии от перенесенных ею поражений. Генерал Иванов настойчиво указывал, что успех против австрийцев «отзовется благоприятно в Венгрии, которая готова идти на сепаратный мир, а также и в Румынии»…

Около того же времени и граф [А. А.] Игнатьев,⁷⁴ русский военный агент в Париже, сообщал в Ставку, что генерал Жоффр, осведомленный о трагическом положении вопроса об огнестрельных припасах в Русской армии, высказался, что «если мы лишены возможности возобновить наступление в Польше, то все же, быть может, сможем продолжить действия в Галичине, где характер местности требует минимального содействия артиллерии».

Наконец, на решение Верховного главнокомандующего, в смысле перенесения наших наступательных действий в Галичину, стали давить и политические факторы. В феврале 1915 г. открылись военные действия союзников против Дарданелл, а дипломатия Держав согласия в наступающем году сосредоточила все свое искусство на том, чтобы привлечь на свою сторону Румынию и Италию. Очевидно, что при таких условиях достижение Россией крупного успеха на австро-венгерском театре могло казаться крайне заманчивым, если бы не реальные факты, говорившие против возможности счастливого выполнения задуманной операции.

Оценка условий обстановки всегда, однако, является делом субъективным; поэтому принятие того или иного решения Главнокомандующим вооруженными силами, говоря теоретически, должно бы всегда быть актом только его свободной воли. Дело ближайших сотрудников Верховного лишь выяснить реальные плюсы и минусы всякого данного решения, что и было выполнено с величайшим вниманием. Мои предположения о более осторожном способе действий менее подходили к порывистому и стремительному характеру Великого князя и поэтому, в конечном результате, не были приняты. Великий князь, под влиянием сторонников другого способа действий, изменил свое первоначальное мнение и, в конце концов, все более и более стал склоняться к тому образу действий, который казался ему более отвечавшим масштабу России и ее конечным стремлениям.

19 марта начальник штаба Верховного главнокомандующего «собственноручным» письмом, на имя главнокомандующих фронтами сообщал, что «отныне Верховный главнокомандующий имеет своей основной задачей перейти всем Северо-Западным фронтом к чисто оборонительного характера действиям, а Юго-Западному фронту предназначает главнейшую задачу будущей части кампании…» Это единственная директива за всю войну, вышедшая из-под пера генерала Янушкевича. Так как всякий оперативный план должен соответствовать настроениям и характеру их ответственного исполнителя и так как таковым по закону являлся не кто другой как Главнокомандующий, то, в сущности, против данного решения спорить более не приходилось. Но, в виду необычного порядка отдачи директивы, минуя меня, я все же немедленно возбудил ходатайство о моем увольнении от должности. Просьба моя была категорически отвергнута, и я продолжал занимать прежний пост генерал-квартирмейстера, причем, конечно, с прежним рвением стремился обеспечить успех нового плана, принятого Великим князем, стремясь лишь по возможности смягчить те опасности, которые, по моему мнению, могли угрожать и стали позднее действительностью в отношении нашего стратегического положения вообще, и на севере в частности. Тем не менее, в довольно длительный период колебаний, стали уже постепенно осуществляться меры, намечавшиеся к исполнению, согласно первоначального решения Великого князя.

Против 83 неприятельских дивизий, каковую цифру в середине января 1915 г. русская Ставка принимала в основание расчетов того времени, мы имели на фронте 99 пехотных дивизий и, кроме того, в непосредственном распоряжении Верховного главнокомандующего находились 4 отборных пехотных дивизии. Соответственным распределением этих дивизий и укреплением занимавшихся позиций мы достигли, прежде всего, того, что положение нашего фронта должно было считаться достаточно прочным и никакая неожиданность не могла нам угрожать своими последствиями. К февралю месяцу мы имели основание рассчитывать влить в войска новобранцев 1914 г. и несколько улучшить положение подвижных артиллерийских запасов.

В Восточной Пруссии к этому времени находилась наша 10-я армия, имевшая 15 численно довольно слабых дивизий, против 8 германских. Армия эта остановилась в своем наступлении перед укрепленной позицией германцев на фронте Мазурских озер. Командующий этой армией генерал [Ф. В.] Сиверс⁷⁵ полагал возможным лишь медленное продвижение ее вперед, при помощи саперных и минных работ. Наиболее притягивавшим к себе внимание, в смысле возможности наступления, было Млавское направление, на котором войска Новогеоргиевской крепости (4 пехотных дивизии) вели довольно успешную борьбу против относительно слабых сил немцев (вероятно 2 дивизии). Чувствовалось, что, при энергичном нажиме, противник может быть здесь отброшен на свою территорию.

Для наступления предполагалось образовать ударную группу из трех отборнейших корпусов (Гвардейского, 4-го Сибирского, только что прибывшего с Дальнего Востока, и 15-го корпуса, заново сформированного). Вместе с некоторыми дополнительными частями сила ударной группы могла быть доведена до 8–9 пехотных дивизий. Для главного удара было избрано направление с фронта Пултуск – Остроленка на фронт Сольдау – Ортельсбург, причем обеспечение флангов ударных групп должно было лежать: левого на войсках, уже находившихся на Млавском направлении, и правого на частях 10-й армии.

На переброску немецких войск с левого берега реке Вислы, мы, очевидно, должны были ответить переброской с того же фронта наших войск, причем выгода более коротких расстояний была бы на нашей стороне. Само собой разумеется, что атака ударной группы должна была поддерживаться демонстративными действиями остальных армий Северо-Западного фронта; 10-я же армия должна была совершить энергичный натиск на противника со стороны одного из ее флангов. С предположениями этими был своевременно ознакомлен лично мною генерал Рузский, главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта, а 18 января он был официально уведомлен, что Верховный главнокомандующий вполне одобрил формирование новой 12-й армии для Млавского направления и утвердил назначение командующим этой армией генерала Плеве, которого вместе с его начальником штаба генералом Миллером считал наиболее подготовленным для выполнения задуманной операции. Однако уже в это время Главнокомандующий Юго-Западным фронтом генерал Иванов, отчасти поддерживаемый начальником штаба этого фронта генералом Алексеевым, выражал явное тяготение к мысли о необходимости форсирования Карпат и вторжения в Венгерскую равнину, в результате чего генералу Иванову заманчиво рисовалась картина распадения австро-венгерской монархии и заключение сепаратного от Германии мира.

Вначале идея зимнего форсирования Карпат стала проводиться главнокомандованием Юго-Западного фронта только под видом частной задачи фронта, преследующей исключительно местную цель исправления невыгодного положения, занятого войсками этого фронта. Но затем, по мере привлечения к ней интереса со стороны Верховного главнокомандующего, задачи наступления армий Юго-Западного фронта стали постепенно расширяться и к зоне наступления стали притягиваться войска хотя и того же пока фронта, но других районов. При этом войска в этих последних районах стали ослабляться в такой мере, что уже 26 января общее положение на Юго-Западном фронте заставило Верховное главнокомандование согласиться на переброску с Северо-Западного фронта на Юго-Западный 22-го корпуса, для закрытия им важного Мункачского направления, оказавшегося, вследствие ослабления на нем войск, в явно угрожаемом положении.

В то же время выполнение задуманного на Млавском направлении наступления все откладывалось, пока неожиданное наступление германцев в Восточной Пруссии, исполненное со свежими силами в начале февраля, не заставило от него отказаться вовсе, a последовавшая затем перемена в планах Верховного главнокомандующего не изменила коренным образом всей обстановки войны.

2. Миражи генерала Людендорфа

Наши противники, в течение минувшей войны, были всегда достаточно хорошо осведомлены о передвижениях русских войск и по ним составляли себе представление о планах русского командования. Начавшееся сосредоточение наших войск в направлении Восточной Пруссии и перегруппировки, выполнявшаяся ими в Карпатах, конечно, не ускользнули от неприятельского внимания, но они создали совершенно ложное, как мы видели, представление о наличии у русского Верховного главнокомандующего в начале 1915 г. особого «гигантского», как его назвал генерал Людендорф в своих воспоминаниях, наступательного плана.

План этот рисовался автору упомянутых воспоминаний в виде одновременного наступления наших войск на обоих флангах их обширного стратегического фронта в двух направлениях: в сторону Восточной Пруссии и в направлении Венгерской равнины. Целью же его, по-видимому, должно было служить стремление к выпрямлению той огромной дуги, которую в действительности представляла линия нашего фронта, имевшего вершину на левом берегу реки Вислы, a основание в районах к западу от среднего Немана и в Буковине.

Если бы основная мысль плана, который генерал Людендорф приписывает русскому Главнокомандующему, была действительно такова, то едва ли ее можно было бы назвать целесообразной, ибо она предусматривала бы одновременное наступление в двух расходящихся направлениях, значительно удаленных друг от друга и ничем идейно не связанных. Но, во всяком случае, предположение бывшего начальника штаба Восточного германского фронта о наличии у нас какого-то, «гигантского», плана наступательного характера, любопытно в том отношении, что оно свидетельствует о степени той мощи и энергии, которые приписывались русским армиям и их Главнокомандующему противниками еще в начале 1915 г.

На самом деле читатель уже знает, что действительное состояние русских армий не позволяло им задаваться какими-либо широкими стратегическими операциями. Иллюзия существования наступательного плана, приписываемая нам генералом Людендорфом, могла, таким образом, создаться лишь в результате тех колебаний, которые существовали в русской Ставке и которые выразились в принятии сначала плана наступления в Восточную Пруссию, a затем в изменении его на противоположный, имевший задачей форсирование Карпатского хребта.

Тем не менее, как бы в противовес русскому «гигантскому» плану, со стороны наших противников наметились совершенно определенно два контрудара: один со стороны Карпат соединенными силами австро-германцев, и другой – из Восточной Пруссии силами одних германцев. Я не берусь утверждать, составляли ли эти отдаленные друг от друга удары части одного и того же плана, но полагаю, что для достижения ими таких результатов, которые могли бы их идейно связать в одну общую стратегическую комбинацию, свободные силы и средства наших противников были совершенно недостаточны, почему эти удары и были заранее обречены на стратегический неуспех. Вот как рисуется, с точки зрения русского исследователя, зарождение обоих ударов.

Как известно, всю зиму 1914 г. германское военное министерство тщательно подготовляло внутри страны четыре новых корпуса (38–41). Они предназначались для нового очередного удара ранней весной. С особым вниманием были подобраны для этих ударных корпусов начальствующие лица, а также кадры офицеров, унтер-офицеров и солдат. В сущности, генералом Фалькенхайном, заместившим в Германии после неудачного похода немцев на Париж генерала Мольтке [Младшего] на посту начальника полевого штаба, вопрос об использовании названных корпусов был твердо предрешен в смысле направления их на Западный фронт. Ранним переходом к активным действиям на этом фронте можно было вновь попытаться захватить ускользавшую из рук немцев инициативу действий. Поэтому требовались особо серьезные доводы, в пользу изменения боевого предназначения названных корпусов.

Первое покушение на вновь формировавшиеся корпуса было сделано еще в конце декабря со стороны австрийского командования. Начальник австро-венгерского штаба, генерал Конрад, отмечая, что наступательные действия русских войск в Галичине серьезно расшатали австрийский фронт, просил генерала Фалькенхайна об оказании австро-венгерским войскам серьезной помощи со стороны германцев. Свою просьбу он настойчиво повторил в январе 1915 г. в Берлине, на совещании, но ни в первый, ни во второй раз ему не удалось заручиться согласием генерала Фалькенхайна на направление новых германских корпусов на Восточный фронт, в помощь австрийцам.

Начальник германского полевого штаба генерал Фалькенхайн выразил лишь согласие на перевозку в Венгрию части германских войск из состава находившихся в распоряжении фельдмаршала Гинденбурга. Вследствие этого, для отправки в Венгрию были выделены из различных участков Восточного фронта несколько пехотных и одна кавалерийская дивизии, которые и составили ядро новой «южной», германской армии, поступившей под начальство генерала Линзингена.⁷⁶

Армия эта, по сосредоточении на Карпатах, должна была начать наступление на направлении Мункач – Стрый. Это то самое наступление, которое заставило русскую Ставку согласиться на переброску 22-го русского корпуса, взятого с Северо-Западного фронта на Стрыйское направление.

В немецких источниках можно найти указания, что генерал Фалькенхайн согласился на формирование Южной армии без особого энтузиазма, считая германские войска мало подготовленными для горной войны, да еще зимой. И действительно, наши части 22-го корпуса, в мирное время стоявшие в Финляндии и потому особо подготовленные для действий в снегах и горах, сумели весьма скоро остановить начавшееся наступление. Одновременно с «Южной» армией, но несколько западнее ее, на фронте между Ужокским и Дукленским перевалами, распоряжениями австро-венгерской главной квартиры, должны были быть собраны наиболее сохранившиеся части Двуединой Монархии. Эти войска, составившие 3-ю австрийскую армию генерала [С.] Бороевича,⁷⁷ предназначены были для наступления на Перемышль и Самбор, одновременно с «Южной» армией генерала Линзенгена.

Целью такого совместного наступления должно было быть – поднятие падавшего настроения австрийцев, деблокада Перемышля, в котором нашими войсками был заперт более чем стотысячный гарнизон, и угроза Львову – важному политическому, историческому и административному центру всей Галичины. Кроме того, успехом этого наступления наши противники могли иметь в виду достижение также политического воздействия на Италию и Румынию, где в это время складывались настроения не в пользу империи Габсбургов.

Но еще более настойчивый нажим на немецкую главную квартиру, в отношении использования новых корпусов, был сделан немецким командованием Восточного фронта. Генерал Людендорф не без оснований доказывал начальнику германского полевого штаба, что пока не будет подавлен наступательный порыв русских войск, до тех пор невозможны никакие решительные результаты на западе. Хотя число германских дивизий против России достигало уже весьма почтенной цифры (по русским данным того времени – 42), тем не менее силы эти все же считались недостаточными для успешного противодействия русским наступательным планам, которые надлежало во что бы то ни стало предупредить собственным контрнаступлением.

– Если бы нам удалось уничтожить в Восточной Пруссии неприятеля, то мы могли бы, прикрываясь к стороне Ковны и Гродны, начать наступление на линию Осовец – Гродна и захватить переправы через реку Бобр. – В таком заманчивом виде генерал Людендорф рисовал будущие перспективы активных действий немцев из Восточной Пруссии. Не договаривалось только, что с линии Бобра шли прямые пути к Белостоку.

Итак, Белосток – с севера, Львов – с юга, иначе говоря – охват обоих флангов русских армий, находившихся вытянутыми в линию по Нареву, левому берегу реки Вислы, a также вдоль Карпатского хребта!.. Это ли не «гигантский» план «контрнаступления», которым намечали ответить наши противники на «воображаемые» замыслы русской армии!.. На приписывавшееся нам стремление к разжатию дуги противники имели в виду ответить еще более тесным ее сжатием. Генерал Фалькенхайн, по-видимому убежденный, в конце концов, доводами германского командования Восточным фронтом, отказался от организации весеннего наступления на западе и выразил свое согласие на направление новых корпусов в распоряжение фельдмаршала Гинденбурга. Уже в третий раз Россия таким образом привлекала к себе в значительном числе германские корпуса, первоначально предназначавшиеся Германией для Запада или уже действовавшие на нем.

Четыре корпуса⁷⁸ должны были прибыть на восток в самом начале февраля и быть использованными для нанесения решительного удара против флангов нашей 10-й армии, находившейся, как мною уже было отмечено, в Восточной Пруссии. Там она занимала укрепленную позицию вдоль восточных берегов реки Ангерапп и Мазурских озер.

Наступление германских войск было обнаружено войсками этой армии 7 февраля. Неожиданный бросок среди лютой зимы неприятельских войск в обход обоих флангов, произведенный с выдающейся даже для немцев силой и энергией, произвел ошеломляющее впечатление. Вся операция велась при частых снежных буранах, которые засыпали дороги и наметали огромные сугробы снега, вышиною до одного метра и более. Неожиданно мороз сменялся оттепелью и тогда дороги превращались в озеро талого снега. Затем – снова мороз; вода замерзала, ветер сдувал на открытых пространствах снег, и войскам приходилось иметь дело с еще более трудной гололедкой. Тем не менее, преодолевая все трудности, свежие германские корпуса быстрым и неожиданным ударом смяли правофланговый корпус нашей 10-й армии. Затем они отбросили остальные корпуса в Августовские леса и притиснули их к болотистым верховьям реки Бобра.

Находившийся в арьергарде 20-й русский корпус самоотверженно прикрывал отход остальных корпусов армии за названную реку, но в результате своих действий был окружен неприятелем в Августовских лесах. Попытка его пробиться к Гродне окончилась неудачей и 22 февраля остатки корпуса принуждены были положить оружие у мельницы на реке Волькушек. Только этим тактическим успехом немцы успели прикрыть общее крушение их несообразованного со средствами плана, предвидевшего, как мы видели, по меньшей мере закрепление на переправах через реку Бобр. Наступательный порыв их свежих корпусов был поглощен не доходя линии названной реки, а на среднем Немане, в районе Друскеник, их поджидала уже прямая и очень серьезная кровавая неудача…

Главным образом и попытка наступления австро-германцев в Карпатах была остановлена весьма быстро. Хотя бои в горах продолжались еще весь март месяц, но уже к середине февраля быль ясен полный неуспех предпринятой операции. Наши противники встретились здесь с контрнаступлением русских войск, и движение их вперед разбилось не только о необычайную трудность местности, усугубленную снежной и морозной зимой, но и стоимость встреченного сопротивления. Несмотря на весьма крупные потери и крайнюю скудость артиллерийского снабжения, русским войскам удалось постепенно одержать верх, и теперь уже неприятелю пришлось заботиться об упрочении своего положения введением в линию фронта новых германских и австрийских дивизий.

Наконец, 22 марта пал Перемышль и у генерала Иванова оказались в распоряжении новые корпуса для выполнения взятой им на себя задачи – по прорыву в Венгерскую равнину. К этому времени, как мы уже узнаем, и Верховный главнокомандующий решительно склонился на сторону этого плана. На Юго-Западный фронт полились новые подкрепления, в лице 3-го кавалерийского корпуса и заамурцев.

Таким образом, день за днем борьба на Карпатах ширилась и судьба Австро-Венгерской монархии казалась действительно висевшей на волоске. Напрасно генерал Алексеев, получивший к тому времени ответственный пост главнокомандующего Северо-Западным фронтом и потому поставленный в необходимость прикрывать главную операцию, которая велась в сторону Австрии, писал теперь (6 апреля) генералу Янушкевичу, что, по его глубокому убеждению, основной нашей операционной линией следует считать путь «на Берлин» и что «пути через Австрию, по своей длине, сложности и необеспеченности не могут почитаться желательными». Стремясь, по-видимому, оправдать свое прежнее сочувствие наступательной операции против Австрии, генерал Алексеев в том же письме высказывал, что для него это наступление «являлось задачей промежуточной» и что это наступление на Юго-Западном фронте было предпринято, как следствие заминки на Северо-Западном фронте, как контрманевр против сбора значительных сил противника на путях к Перемышлю, с попутным нанесением австрийцам поражения…»

Намечавшаяся высадка на Галлиполийском полуострове сухопутного англо-французского десанта и налаживавшиеся переговоры о присоединении к Державам согласия Италии приковывали всецело внимание Держав согласия к Придунайскому театру. Восточно-Прусский район остался в руках немцев и временно он не давал о себе знать.

3. Посещение Государем Императором Николаем II Галичины

Под таким радужным настроением близкого и решительного успеха над австрийцами состоялось посещение Императором Николаем II Галичины. В придворных кругах это путешествие намечалось уже давно, при первых же успехах наших войск, но Великий князь Верховный главнокомандующий всячески стремился отдалить время Высочайшей поездки, предвидя те политические затруднения, которые при организации ее могут возникнуть.

Очевидно, что в простом посещении русских войск, находящихся на боевом фронте, их Верховным Главой – Императором Всероссийским не могло встретиться никаких особых препятствий, кроме заботы о личной безопасности Монарха. Но некоторыми кругами посещению Императором Николаем завоеванного края имелось в виду придать характер более внушительного акта, которым как бы закреплялось стремление России к будущему присоединению к ней Галичины. Поездка такого рода могла вызывать уже сомнения политического свойства.

Не входя в подробный их разбор, укажу лишь на переменчивость военного счастья, которое могло эти стремления, как это и случилось впоследствии, дискредитировать неожиданным образом. В подобном случае авторитет Русского Монарха мог подвергнуться нежелательному умалению, если бы при посещении Государем Галичины не было проявлено должной сдержанности и такта. К сожалению, на это не приходились рассчитывать ни со стороны администрации, ни со стороны придворных чинов. К тому же Великому князю было совершенно ясно, что опрометчивая политика русского правительства в Галичине не подготовила благоприятной почвы для возбуждения в населении симпатии к русским приемам управления.

Недостаточно отзывчивое отношение Верховного главнокомандующего к вопросу о посещении Государем Императором Галичины было, в свою очередь, истолковано при дворе, как доказательство чрезмерно развившегося у Великого князя честолюбия. Его объявили в простом нежелании допустить в завоеванный край Государя, имевшего законное право на доминирующий почет и уважение. Уже давно за спиной Великого князя Николая Николаевича ходила злая клевета о тайном его намерении занять Российский Престол, пользуясь приобретенной им во время войны популярностью. Эта клевета вызывала к Великому князю недружелюбные чувства не только в ближайших ко двору сферах, но вполне вероятно, она доходила и до самого Императора.

Придворные круги ответили на сдержанность Ставки к задуманному путешествию Государя стремлением не допустить к участию в нем ни Великого князя, ни чинов Славки. Официальным мотивом такого намерения было соображение о невозможности для Верховного главнокомандующего и его ближайших сотрудников покинуть Ставку на несколько дней, что якобы могло нарушить руководство боевыми действиями. При нынешних средствах связи и том обстоятельстве, что поездка в Галичину совпала с пребыванием Верховного как раз в районе главнейших действий, очевидна вся нелепость подобного соображения. Но отсутствие Великого князя, как Верховного русского главнокомандующего, представляло еще особые опасности: поездке Императора Николая II мог быть в этом случае придан особенно ярко именно тот характер, которого так желал избежать Великий князь. В конце концов пришлось примириться на том, что поездка все же состоится, что ей должен быть придан строго военный характер и что в ней должны будут принять участие Верховный главнокомандующий, его личная свита, и сверх того начальник штаба, генерал-квартирмейстер и два офицера Генерального штаба Ставки.

Государь со свитой в назначенное утро 22 апреля прибыл на пограничную станцию Броды, где его уже ждали Верховный главнокомандующий с указанными выше чинами. Отсюда дальнейшее путешествие до Львова должно было быть совершено в автомобиле. Стоял тихий и ясный весенний день, делавший этот переезд в 100–120 километров особенно приятным. Государь сел в автомобиль с Верховным главнокомандующим. Начальник штаба генерал Янушкевич поместился со мною, в прочих автомобилях – остальные сопровождавшие.

Ехали по пути наступления нашей 3-й армии. Близь Золочева, случайно, у братской могилы воинов 166-го пехотного Ровенского полка кортеж остановился. Государь оставил автомобиль, немного прошелся по полю бывшего здесь сражения и выслушал рассказ о действиях русских полков. Для меня вся эта сцена имела особенно трогательное значение, так как, по странному совпадению, за несколько лет до войны я имел высокую честь командовать именно названным полком в родном мне Киеве. Конечно, факт пребывания Русского Монарха у братской могилы чинов полка был мною подробно описан и сообщен в полк, в надежде, что впоследствии запись эта будет включена в полковую историю, – как интересный для полка эпизод из минувшей войны.

Следующая остановка была сделана, когда мы подъезжали ко Львову, при встрече какой-то довольно жидкой депутации, при которой находился генерал-губернатор Галичины граф Г. А. Бобринский.⁷⁹ Подношение русского «хлеба-соли», чтение адреса, пожелания, приветствия – во всем этом уже было нечто, выходившее за пределы простого военного объезда. Остановка эта пришлась близ огромной закрытой сигарной фабрики. Мне припомнилась кем-то описывавшаяся забавная сценка. Сидит в полковом обозе 2-го разряда на облучке наш несуразный подолянин-хохол Никита Ткачук, призванный по мобилизации; лениво размахивает он кнутищем и сосет, вместо обычной «цыгарки» из «тютюна» предлинную, никогда им до сего времени невиданную заграничную сигару. Она, однако, ему не по вкусу и он непрерывно поплевывает направо и налево. Мне рассказывали, впрочем, что наши солдатишки предпочитали кропить сигару и такой «крошенкой» набивать свои «люльки».⁸⁰ Привычнее и потому вкуснее.

Во Львове Государь остановился во дворце бывшего наместника, занимавшемся теперь графом Бобринским. Великий князь, генерал Янушкевич и я – в доме одного из польских магнатов, по приглашению последнего, переданному нам графом Адамом Замойским. Этот граф Замойский выступил в самом начале войны вольноопределяющимся в Лейб-гвардии Уланский Его Величества полк, состоял сначала ординарцем у главнокомандующего Северо-Западным фронтом, a затем, будучи произведен в офицеры, находился при Ставке: впоследствии он был, кажется, назначен флигель-адъютантом к Его Величеству.

Лично от меня многие детали пребывания Государя в Галичине ускользнули, так как я видел Императора лишь мельком, имея свое прямое дело и стараясь не удаляться слишком далеко и надолго от помещения, где расположилась моя походная канцелярия, которая была связана прямым проводом со Ставкой. Но Великий князь был во время всей поездки не в духе и лица, непосредственно при нем состоявшие рассказывали мне не мало случаев, явно выражавших стремление администрации, шедшей в этом отношении даже против графа Бобринского, придать посещению Императора Николая II более широкое, чем это хотелось Ставке, значение. В этом отношении особенно мало такта проявили власти в Перемышле, с русским комендантом генералом [Л. К.] А[ртамоновым]⁸¹ во главе.

В день приезда Государя во Львов во дворце наместника был прием, затем обед и вечером раут, на котором граф Бобринский получил звание генерал-адъютанта. На всех этих празднествах присутствовали сотни приглашенных. Преимущественно военные. Статские лишь изредка выделялись на фоне походных мундиров своими черными фраками. Были ли дамы – не помню. У меня осталось внешнее впечатление как бы специально военного собрания. Впрочем, на рауте я оставался очень недолго, занятый собиранием данных для подробного доклада Императору. Доклад этот был назначен на утро на вокзале, перед отправлением Государя в дальнейшую поездку.

Ночлег во Львове, в роскошных палатах польского магната, связан у меня с чрезвычайно оригинальным утренним впечатлением, полученным мною при пробуждении от обширных размеров занимавшейся мною комнаты и ее высокого потолка. С моего выезда на войну из Петрографа 14 августа 1914 г., т. е. свыше восьми месяцев, я ведь спал все время в узком низком помещении вагонного купе! Понятно поэтому мое удивление, когда, проснувшись во Львове и забыв о перемене обстановки, я, вместо своих обычных тесных и сдавленных перегородок, получил сразу впечатление большой и радостно залитой солнцем комнаты. С чувством какой-то особенной свободы я только и могу сравнить мое первое утреннее ощущение.

Прибывший на вокзал лишь за несколько минут до отхода поезда, Государь не мог, конечно, вдумчиво отнестись к сделанной мною оценке общей обстановки, а между тем, уже тогда с запада стали поступать глухие сведения о каких-то перевозках, совершаемых немцами на восток. Я особенно дорожил поэтому наличием у Хырова, в распоряжении Верховного главнокомандующего 3-го Кавказского корпуса. Этот корпус, под командой своего доблестного командира генерала [В. А.] Ирманова,⁸² приобрел громкую боевую репутацию в Русской армии и мне стоило не мало усилий сберечь его до описываемой поездки от всепоглощающей наступательной энергии генерала Иванова, отправлявшего все попадавшие к нему войска в Карпатские горы и тем лишь облегчавшего неприятелю выполнение уже подготовлявшегося контрудара. Корпус этот составлял «единственный» резерв на всем Юго-Западном фронте и тем с большим усердием я стремился к его наилучшему пополнению и снабжению, что было очень нелегко в виду общего недостатка вооружения и снабжения. Меня также искренно радовал предстоявший корпусу Высочайший смотр и предположенная раздача самим Государем некоторых боевых наград, что должно было поднять дух корпуса еще на большую высоту. «Возможно, и даже вероятно, – писал я в одной докладной записке еще от 12 апреля, – что германцы имеют в виду собрать значительные силы на австро-венгерской территории, дабы не дать развиться нашему наступлению за Карпаты. Имеющиеся указания о вероятности удара германцев на центр 3-й армии, с целью выйти на правый фланг наших войск, переваливших главный Карпатский хребет, каковой удар может обещать им успех, в силу происшедшей растяжки фронта названной армии».

К сожалению, я оказался правым в своих соображениях. Но, что мог сделать один корпус против макензеновской фаланги, да еще тактически неудачно направленный! Он только увеличил собою ряды отступавших. В этот день, 23 апреля, предстояли: железнодорожный переезд в Самбор – место расположения штаба 8-й армии, затем в Хырове, как я уже сказал, смотр 3-му Кавказскому корпусу и вечером – прибытие в Перемышль.

В Самборе нас приветствовал командующей 8-й армией, генерал Брусилов. Для встречи Государя был вызван из Карпатских дебрей почетный караул 16-го стрелкового полка, шефом которого состоял Государь. Полк этот принадлежал к составу 4-й стрелковой бригады, которая была прозвана еще по отличиям в Турецкую войну «железной» бригадой.⁸³ Тот же вид «железных стрелков» сохраняли и теперь смуглые загорелые лица людей «почетного» караула, в большинстве украшенных одним, двумя и более Георгиевскими крестами. Их бравая внешность и молодецкая выправка, прекрасное обмундирование и хорошо пригнанное снаряжение, конечно, весьма мало говорили о страданиях и лишениях тех русских воинов, которые вынуждены были карабкаться в горах с камня на камень и гнать штыками перед собою австрийцев без содействия артиллерийского и ружейного огня, из-за отсутствия боевых патронов.

Полный порыва, Брусилов ручался за успех, но… просил подкреплений и патронов!.. Читатель уже знает, что генерал Брусилов был в свое время начальником офицерской кавалерийской школы в Петербурге и что он являлся ближайшим сотрудником Великого князя Николая Николаевича в вопросах совершенствования кавалерийских офицеров в их специальной службе. Это был очень образованный генерал, хотя и не прошедший академического курса, но много читавший и размышлявший над военными вопросами. Непосредственно до войны генерал Брусилов был одно время помощником командующего войсками Варшавского военного округа; затем он командовал 12-м армейским корпусом и с первого же дня мобилизации вступил в командование 8-й армией.

Генерал Брусилов был военачальником, так сказать, кавалерийского типа и по своему физическому строению, и по моральным данным. В деле ведения боевых операций он отличался большим порывом и необыкновенною стремительностью, каковые качества удваивались при успехе. Но вместе с тем, под влиянием встречавшихся затруднений и, особенно, при отсутствии немедленной поддержки, эти его качества имели свойство довольно быстро падать. Во всяком случае, это был один из самых выдающихся русских генералов. В революционное время он занимал одно время даже должность Верховного главнокомандующего, не имея, впрочем, как это видно из изложенного, необходимых для этой должности данных.

Известна позиция Брусилова во время русской революции и после перехода власти в России в руки большевиков. Никто, конечно, серьезно не заподозрит генерала Брусилова в большевизме. Но в период русской революции, он, как мне думается, находя ее, видимо, непредотвратимой, слишком тесно, хотя, быть может, только и внешне, связал себя с нею. Таким образом, с незаметным скатыванием власти к большевизму, ему обратного пути уже больше не было, тем более что путь этот был связан с мучительною долею изгнанника-эмигранта. Во всяком случае, не нам, современникам, слишком близко стоящим к печальным событиям нашей Родины, судить этого генерала, давшего России немало блестящих побед.

С прибытием Государя в Самбор, после бодрого и полного надежд доклада генерала Брусилова, в штабе армий, помещавшемся в каком-то училище, состоялся завтрак, за которым мы все увидели генерала Брусилова в свежих генерал-адъютантских погонах и золотом аксельбанте. Такой знак монаршего внимания к командующему 8-й армией, которая предназначена была для нанесения решительного удара австрийцам, поднял настроение присутствовавших на особую высоту и, глядя на общее воодушевление, хотелось верить в близкий успех!

После завтрака состоялась поездка в Хыров, к месту стоянки частей 3-го Кавказского корпуса. Весь смотр прошел в столь же радужном настроении, если бы не недовольство Верховного главнокомандующего, выразившееся на сей раз в замечании начальнику штаба корпуса за какое-то не совсем удачное и никем не замеченное построение частей корпуса. Корпус, в общем, представился отлично, имея полное число рядов и комплект офицеров. Люди выглядели бодро, имели на себе прекрасную обувь, в которой чувствовалась уже острая нужда в армии, а апшеронцы,⁸⁴ у которых в мирное время верхняя часть сапожных голенищ полагалась из красного сафьяна, в память исторической атаки при Кунерсдорфе,⁸⁵ в которой они, по полковому преданию, наступали «по колена в крови», умудрились даже обтянуть соответственную часть голенищ красным кумачом, что придавало им необыкновенно щегольской вид.

Я внутренне радовался, что старания Ставки возможно полнее снабдить корпус, состоявший в резерве Верховного главнокомандующего, увенчались блестящим успехом. Куда только этому корпусу придется направить свой удар! Приведет ли он к разгрому австрийцев, или только к отражению германского контрнаступления? Ясно для меня было только одно, что дальнейшее удержание корпуса в распоряжении Верховного главнокомандующего немыслимо. Все кругом кричит: вперед, вперед, без оглядки вперед!.. Вне сомнения было, что передача корпуса в распоряжение генерала Иванова явится для последнего в своем роде царским подарком!

Вечером состоялся приезд Государя со всеми сопровождавшими его лицами в недавно взятую австрийскую крепость Перемышль. Свыше 100 000 пленных и до 1000 орудий принесла Русской армии эта сдача! Русским комендантом крепости назначен был генерал А., незадачливый командир одной из очень крупных войсковых частей 2-й Самсоновской армии, по-видимому, рассчитывавший своим приемом «Русского Царя» установить поколебленное к себе доверие. Всей Русской армии хорошо были известны исключительные способности названного генерала «втирать в глаза очки», как у нас говорили. Приемы, впрочем, несложны: побольше лести, низкопоклонничества и проявления дешевой преданности «своему Государю». И вот, в тот же вечер – приветствия и торжественный молебен превращены, вопреки указаний Верховного главнокомандующего, в арену неподобающих условиям обстановки речей и пожеланий!

На следующий день, 4 апреля, – посещение нескольких полуразрушенных нашим огнем и неприятельскими взрывами фортов, краткие доклады о событиях и завтрак-обед в прекрасном помещении гарнизонного собрания, на который сквозь прозрачное покрывало неопределенными глазами смотрел из рамы огромного портрета престарелый император Франц-Иосиф. Посещением Перемышля закончилась главнейшая часть императорского путешествия по прекрасной Галичине, так близко напоминающей по своей чудной природе соседнюю Волынь и Подолию! Обратный путь Государь и сопровождавшие его лица совершили до Львова на автомобилях, с краткими остановками для выслушивания встречных приветствий, а от Львова – по железной дороге до Брод, куда прибыли уже поздно вечером. В поезде же был сервирован для ехавших холодный ужин.

А в это самое время, под руководством германского полковника [Х.] фон Секта,⁸⁶ искусного начальника штаба генерала Макензена, уже подвозилась и устанавливалась мощная неприятельская артиллерия на реке Дунайце, на пространстве между верхней Вислой и Бескидами, предназначенная с маху снести укрепленную позицию, a вместе с нею и войска нашей численно ослабленной 3-й армии, находившейся под начальством генерала [Р. Д.] Радко-Дмитриева!⁸⁷

В период этой подготовки за границей вражеской печатью усиленно муссировалось сведение о том, что Верховный главнокомандующий Великий князь Николай Николаевич серьезно заболел. Сведение это вызвало настолько большую тревогу у наших союзников, что русский министр иностранных дел принужден был, особой телеграммой от 29 апреля, просить нашего посла в Париже опровергнуть это известие, как безусловно ложное, и заверить французское общественное мнение в отличном состояния здоровья Великого князя, пользовавшегося, как это видно из данного факта, огромным доверием и популярностью за границей.

4. Германский контрманевр

«Сегодня с утра ополченские части, занимавшие позицию за правом фланге 3-й армии, отошли под напором противника от реки Дунайца. С ночи начался жесточайший обстрел, a затем и атака противником левого участка 9-го и всего фронта 10-го корпусов», – такой телеграммой начальника штаба Юго-Западного фронта в Ставку начинается печальная хроника нашего отступления из Галичины! Как мы видели, наступательные действия немцев против французов, a затем англичан, не удались в той мере, в которой они были задуманы.

Но в течение протекшего времени многое изменилось в обстановке и на Восточно-германском фронте. Мы успели подтянуть на театр военных действий все наши силы, не исключая даже войск из Владивостока. Мы успели также доказать своими активными действиями, что, ради общего дела, готовы на великие жертвы, и что до тех пор, пока не потушен наступательный порыв наших войск, никакие решительные успехи на Западном фронте неосуществимы.

Этот последний факт вошел в сознание начальника германского полевого штаба, генерала Фалькенхайна – действительного руководителя в тот период войны боевыми действиями германской армии. Его решением, в начале 15-го года, вновь сформированные в Германии корпуса были направлены не на Западный, а Восточный фронт войны, и использованы, как о том уже рассказано в одном из предыдущих моих очерков. Коренного изменения в обстановке эта жертва со стороны германского командования, впрочем, не принесла, и положение на русском фронте оставалось угрожающим. В течение всего марта австрийцы постепенно сдавали на Карпатах и руководители Центрального союза должны были опасаться полного крушения австро-венгерской монархии. При условии нарастания опасности в районе Константинополя (Дарданелльская экспедиция англо-французов) и колеблющихся настроениях в Италии и Румынии, прорыв русских войск в венгерскую равнину мог явиться для центральных держав весьма и весьма грозным фактором в военном отношении. Необходимо было, во что бы то ни стало, предупредить эту ближайшую опасность.

Так думалось в начале апреля в Мезиере и Тешене, в пунктах расположения в то время главных квартир германской и австро-венгерской армий. Генерал Конрад, начальник австро-венгерского Генерального штаба и ближайший сотрудник австрийского главнокомандующего эрцгерцога Фридриха,⁸⁸ предпочитал, однако, для поддержания разлагавшегося фронта, частичное вкрапливание в австрийские войска германских частей. При таких условиях не могло возникать вопроса о передаче руководства австрийским фронтом германскому командованию, и таким путем генералу Конраду удавалось оберечь внешний престиж армии и своей страны. Но германское верховное командование вскоре убедилось, что такой способ частичного подпирания не дает положительных результатов и что деятельность прибывающих германских войск как бы растворяется в общем бессилии австрийского фронта. Необходимо было, поэтому, принять решение, которое могло бы в корне изменить положение. Таким решением могло быть только временное перенесение главных действий германцев на восток. Приходилось расстаться с мыслью о нанесении смертельного удара на западе, и, не покончив там с врагами, обратиться против того из противников, который в данный период времени являлся наиболее угрожающим. Этому решению отчасти благоприятствовала и сложившаяся обстановка в том смысле, что, создав на Западном фронте от Северного моря до швейцарской границы почти неодолимую стену укреплений, оплетенных проволокой и усиленных мощной артиллерией, германцы получали возможность безопасной переброски значительных сил на восток.

Но, куда же именно направить этот принципиально решенный удар? Где та больная точка, на которую всего расчетливее нацелить новый германский молот? Надо сказать, что к весне 15-го года наш растянутый фронт, представлявший огромную дугу, обращенную выпуклостью к противнику, имел много слабых мест. Русская армия, как читатель уже знает, была на исходе своих сил. В непрестанных боях на Карпатах она понесла очень крупные потери. Некомплект во многих частях был угрожающий. Катастрофичен был недостаток в предметах вооружения и боевых припасах. При таких условиях, войска могли еще продвигаться вперед, имея своим противником австрийцев, но выдержать серьезный напор более энергичного и настойчивого врага им было едва ли по силам. Лишь победа над австрийцами могла влить в усталую Русскую армию свежие силы, но эту-то победу германское верховное главнокомандование и решило вырвать своим контрударом.

Для германцев, однако, было далеко не все равно, где нанести подготовлявшийся контрудар. Их успех должен был оказать непосредственное влияние на улучшение положения австрийцев. К тому же, на юго-восточном театре Центральных держав, как я уже говорил, зарождались новые политические факторы, развитие которых надлежало по возможности задержать или затруднить. При таких условиях весьма важно было демонстрировать мощь Германии сильным ударом в пределах именно австро-венгерской территории. Вступлением значительных сил на территорию ее союзницы устанавливался, кроме того, и известный контроль над нею, не бесполезный с точки зрения германской политики и стратегии.

«Я уже давно обдумываю, – писал в апреле 1915 г. генерал Фалькенхайн, – сильное наступление из района Горлице в направлении к Саноку». И действительно, успех наступления в этом направлении мог свести на нет все наши успехи на Карпатском фронте, по отношению к которому намечавшийся удар являлся фланговым. В особо трудное положение он мог поставить те из наших войск (левый фланг 3-й армии и всю 8-ю армию), которые далеко углубились к тому времени в горы на Бартфельдском, Дуклинском и Лупковском перевалах.

Генералу Конраду, ясно видевшему безвыходное положение австро-венгерской армии, ничего не оставалось, как пойти навстречу предположениям Фалькенхайна, и задуманное наступление было окончательно решено на одном из апрельских совещаний в Берлине. Свыше 16 пехотных дивизий, с невиданной по числу и мощности артиллерией, должны были развернуться на фронте между Верхней Вислой и подножием Бескид: 11-я германская армия – на участке Горлице – Громник и 4-я австрийская армия – севернее до Вислы. В состав этой фаланги должны были войти четыре германских корпуса, подлежавших перевозке с запада и, как я уже говорил, избранных из числа лучших ударных войск германской армии. Так, в составе этих корпусов находилась и императорская гвардия.

Понятно, что руководство столь ответственной операцией соединенных германо-австрийских сил имелось в виду поручить германскому генералу. Это предположение не вызывало возражений даже со стороны Конрада, тем более, что таковым лицом являлся стяжавший себе блестящую боевую репутацию и отличавшийся большим тактом генерал фон Макензен. Но вот вопрос: от кого сам Макензен должен был получать директивы? Конрад здесь не сдал и настоял на сохранении этого права за австро-венгерским главнокомандованием, хотя постепенно, с развитием наступательных операций против России, право это и приобрело характер простой фикции.

Согласившись на то, чтобы генерал Макензен был подчинен на время совместной наступательной операции австро-венгерскому главнокомандованию, генерал Фалькенхайн, однако, не имел желания выпустить из своих рук высшего наблюдения за общим ходом военных событий на Восточном фронте. В начале мая главная германская квартира была перемещена в небольшой пограничный городок Плесс, находившийся всего лишь в расстоянии одного часа автомобильной езды от Тешена – пункта расположения австро-венгерской главной квартиры. Этим перемещением центрального органа германского руководства войной – всего лучше подтверждается та мысль, что соединенным действиям вооруженных сил Центральных держав на востоке придавалось в этот период времени первенствующее значение. И, таким образом, Западный фронт на тот же период времени должен был явиться для немцев лишь источником для питания силами и средствами задуманного удара на востоке.

1 мая 1915 г., свыше 1000 неприятельских пушек, до самого большого калибра включительно, зарокотали на пространстве от Вислы до Бескид, протяжением около 80 километров. В короткий срок наши окопы и проволочные заграждения были сравнены с землею. С нашей стороны на этом участке находились части только двух корпусов, в состав которых были введены ополченцы. 2 мая противником произведен был прорыв у Горлице, а на следующий день он овладел Тарновым. При отходе в особо трудном положении оказался наш 24-й [корпус], одной из дивизий которого⁸⁹ командовал Лавр Георгиевич Корнилов,⁹⁰ имя которого впоследствии прогремело далеко за пределами России. Раненный в руку и захваченный австрийцами, генерал Корнилов, как известно, бежал потом из плена и поспешил вернуться к родным знаменам.

Боевые успехи, сопровождавшие действия германо-австрийцев над нашими истомленными войсками, лишенными к тому же боевых припасов, развились настолько быстро, что уже к середине мая армии нашего Юго-Западного фронта оказались отошедшими за Сан и к Днестру. Здесь была надежда отстояться, но новый толчок неприятеля к югу и северу от Перемышля повел к оставлению нами названной линии и к дальнейшему отходу из Галичины. 22 июня был оставлен нами Львов, и, вслед затем, войска Юго-Западного фронта были поставлены в необходимость разделиться на двое. Одна часть должна была удерживать неприятеля на фронте между Вислой и Припятью, базируясь на пути к северу от Полесья; другой, меньшей части – оставалась задача, по возможности удерживая наступление противника, выполнить отход к пределам Киевского военного округа.

В этот же период времени наши западные союзники, англо-французы, не преминули использовать отвлечение части германских сил на восток и приступили, в конце апреля или начале мая, к подготовке собственного наступления в Артуа, севернее Арраса. Генерал Жоффр, осведомленный Великим князем о серьезности нашего положения после германского прорыва, начал свое наступление уже 9 мая. Развернувшиеся на западе бои продолжались с довольно большим, впрочем, перерывом по середине, до конца июня. Но эти наступательные действия не остановили и даже не ослабили напора враждебных сил против нас. Германское командование было уверено в прочности своих позиций на западе и продолжало безбоязненно усиливать свои войска на восток.

Неблагоприятно складывалась для Держав согласия и обстановка в районе Дарданелл; затягивались также безнадежно переговоры о выступлении Румынии. Что касается Италии, то, хотя правительством [А.] Саландры⁹¹ и было подписано политическое соглашение в конце апреля, но Италия выговорила себе месячный срок для вступления в войну, которое, таким образом, отодвигалось до 26 мая. Наш министр иностранных дел С. Д. Сазонов, в письме от 27 апреля на имя нашего посла в Лондоне, горько сетовал на позицию, занятую в переговорах с Италией союзной дипломатией вообще и английским министром иностранных дел [Э.] Грэем⁹² в частности, сославшимся на слишком широкие требования Италии. «Результат подобного ведения переговоров налицо, говорит он, и его нельзя назвать иначе, как полною капитуляцией трех великих держав (Россия, Англия и Франция) перед предъявленными им Италией требованиями, причем не удалось даже обеспечить достаточно скорое выступление последней».

Ради каких же военных результатов была принесена Державами согласия эта политическая «капитуляция»? Италия открыла военные действия против Австрии, действительно, 26 мая. Но ее наступление на восток замерло в пограничной же полосе на реке Изонцо.

Это было большой неожиданностью для Конрада, который всегда держался мнения, что одновременное наступление Италии и России создаст неразрешимую для Австро-Венгрии задачу войны на два фронта. В стремлении избежать таковой, в австро-венгерском Генеральном штабе, как нам позже стало известно, обсуждалась даже мысль о заключении с Россией сепаратного соглашения, с уступкой последней восточной части Галичины, как раз по линии рек Сана и Днестра, но под условием свободы действий Австрии в западной части Балканского полуострова. Эти настроения австрийцев, по-видимому, даже создали временное колебание в планах генерала Фалькенхайна, который одно время думал о приостановке дальнейшего наступления против России и о повороте германских войск на юг, в сторону Балкан, для установления надежного сообщения с Турцией. Лишь колеблющаяся политика болгарского правительства, не выражавшего еще окончательного решения стать на сторону Держав согласия, временно, до осени, оставила германскую стратегию на прежнем пути и при прежней задаче – наступления против России. Предоставив в распоряжение Австрии альпийский корпус – для обороны Тироля и еще три дивизии – для наблюдения за Сербией и Румынией, германское командование облегчило тем самым австрийцам задачу сосредоточения необходимых сил против итальянцев. В результате, с русского фронта было переброшено австрийцами на границу с Италией лишь минимальное количество войск (по некоторым источникам, всего 2 дивизии) и, таким образом, выступление Италии также не дало русскому фронту сколько-нибудь осязательного облегчения.

Трудность изолированной борьбы с соединенными силами германо-австрийцев увеличивалась еще крайне недостаточным развитием в нашем тылу рокадных железнодорожных линий. Подкрепления с Северо-Западного фронта могли прибывать только «малыми пакетами», и немедленно же расходовались генералом Ивановым на подкрепление передовых линий. Попытки организовать контрманевр при таком способе расходования резервов, естественно, не удавались, и вновь прибывшие части быстро сгорали в общем огне пожара, не принося коренного изменения в обстановке.

Наконец, 7 июля, по инициативе генерала Жоффра, в Шантийи был собран междусоюзный военный совет, имевший задачей обсудить меры помощи России. По донесению А. П. Извольского, нашему министру иностранных дел генерал Жоффр, открывая заседание, сказал, приблизительно, следующее:

– В августе и сентябре 1914 г. Русская армия перешла в наступление в Восточной Пруссии и Галичине, чтобы облегчить положение французов и англичан, вооруженные силы которых отступали перед напором почти всей германской армии. Нынешнее положение в России требует таких же действий с нашей стороны. Это необходимо с точки зрения как военной чести Франции и Англии, так и собственных их интересов.

Все присутствовавшие присоединились к словам, выраженным в столь трогательной форме генералом Жоффром, и наш представитель (граф Игнатьев) счел необходимым благодарить собравшихся за намерение предпринять наступление, имеющее целью облегчить наше положение на Восточном фронте. Но действительность оказалась сильнее слов и желаний. Новое англо-французское наступление в Шампани и Артуа началось лишь 25 сентября. Наступление же итальянцев, как я уже сказал, не развилось далее реки Изонцо. При таком положении самостоятельное выдвижение ослабленной и обескровленной сербской армии являлось, конечно, нецелесообразным. Русские армии, предоставленные себе, обречены были на дальнейший отход.

12 июля началось наступление неприятеля и на Наревском фронте. Будь у немцев побольше свободных сил в описываемый период времени, уже тогда могло бы со всей силою выявиться грозное значение восточно-прусского района. Известно, что по вопросу о «направлении» германского наступления из этого района среди немецких военачальников возникли серьезные разногласия. Немецкое командование Восточным фронтом было сторонником глубокого удара на Ковну и развития затем широкой наступательной операции в направлении на Вильну и на Минск. Удар этот, своевременно организованный, мог создать, конечно, очень трудное положение для наших отступавших севернее Полесья армий. Но генерал Фалькенхайн, не сочувствовавший столь широкому размаху, может быть по недостатку сил, и все еще опиравшийся на авторитет императора Вильгельма, ограничил первоначальное наступление из Восточной Пруссии направлением к нижнему Нареву.

Это решение, несомненно, способствовало в значительной мере благополучному выполнению русским командованием очень трудного вытягивания наших войск из польского мешка. В начале августа нами была эвакуирована Варшава, а в последней трети того же месяца – крепость Осовец.

Что же стало с Новогеоргиевском, в котором был оставлен гарнизон в составе до 100 000 человек при огромном количестве орудий? По поводу этой крепости напомню, что в 1910 г., при пересмотре системы инженерной подготовки нашей западно-пограничной полосы, Новогеоргиевск был единственным пунктом на Висле и Нареве, за которым было решено сохранить значение крепости. Главным основанием к такому решению было стремление несколько успокоить общественное мнение нашей союзницы Франции и местного населения, взволновавшихся неправильным освещением вопроса о мерах, принимаемых в связи с новым планом войны, и видевших в упразднении некоторых крепостей доказательство оставления русской Польши, в случае войны, на произвол судьбы. Но независимо от этого мотива, характера скорее политического, Новогеоргиевская крепость могла иметь также некоторое военное значение. Она заключала в себе постоянные мостовые переправы через Вислу и Нарев, удержание которых в первый период войны имело для нас существенное значение.

К сожалению, ко времени открытия военных действий, перестройка устарелых укреплений Новогеоргиевска, требовавшая применения совершенно новых начал, далеко не была закончена и, по расчетам инженеров, бетонные работы были выполнены всего лишь в размере 25–30 %. Совершенно не были подготовлены, например, к обороне промежутки между фортами. Тем более, конечно, тяжела ответственность коменданта и старших начальников, которым в военное время крепость была подчинена и которые не позаботились в течение годичного срока восполнить инженерные недочеты крепости мобилизационными работами!

Что касается артиллерии, то она состояла преимущественно из орудий устарелых типов, но все же среди них имелись и новые орудия – дальнобойные, подвижные и скорострельные. Хуже обстояло дело с боевыми припасами, которые надо было экономить. Постоянного пехотного гарнизона крепость не имела, да по условиям войны и не могла иметь. Трудно было бы удерживать в крепости ее гарнизон в то время, когда впереди в поле шли ответственные операции. Это было бы нарушением одного из основных правил стратегии о разумном сосредоточении всех сил к месту решительного боя. Но все же, надо сказать, что в Новогеоргиевске пехотные части менялись излишне часто и, в конце концов, в состав этого гарнизона, но распоряжению главнокомандующего Северо-Западным фронтом, вошли дивизии очень слабых боевых качеств, из которых две (ополченские) не закончили даже своего формирования. От всех этих дивизий нельзя было, конечно, ожидать проявления высокого воинского духа. Между тем, при технической неготовности крепости, активность гарнизона имеет, конечно, особо существенное значение.

Таковы были элементы, из которых должно было сложиться сопротивление крепости. Мы вправе, однако, поставить рядом и другой вопрос о том, какое влияние имело вообще наличие Новогеоргиевской крепости на сложившуюся в то время стратегическую обстановку данного театра военных действий. Генерал Людендорф по этому поводу говорит, что действия под Новогеоргиевском не оказали непосредственного влияния на общий ход германского наступления. Действия эти были, по его слогам, лишь «отдельным эпизодом в тылу германских армий, которые продолжали продвигаться на восток». И этот взгляд на значение сопротивления Новогеоргиевской крепости являлся глубоко справедливым. Взятие Новогеоргиевска было немцами поручено ближайшим частям их 12-й и 9-й армий, вошедшим в подчинение генерала [Г. фон] Безелера,⁹³ покорителя Антверпена. В его распоряжение была предоставлена также мощная тяжелая артиллерия до 16 дюймов калибра (австрийские гаубицы), обильно снабженная боевыми припасами. При таких условиях генерал Безелер не сомневался в успехе порученного ему дела и высказывался даже против обложения крепости, требовавшего некоторого времени.

Таким образом, Новогеоргиевская крепость своим сопротивлением могла дать России лишь новую героическую главу для истории ее армии. Но вправе ли были современники ее ожидать, при тех средствах, которые для этого были затрачены? Значение крепостей-точек и весь характер инженерной подготовки территории претерпели в последнее время существенные изменения в результате условий современных войн, и нельзя было не приветствовать ответственного распоряжения Великого князя Николая Николаевича о том, чтобы в будущем все остальные наши крепости, находившиеся в смысле обороны в еще худшем положении, чем Новогеоргиевск, эвакуировались по распоряжениям командующих армиями, как только выяснится бесполезность их дальнейшей обороны для полевых действий. В силу этого распоряжения, эвакуированы были Осовец, укрепления Ивангорода, Гродна и Брест-Литовска.

В середине августа, в ясный солнечный день, среди полной тишины чудного соснового леса, в котором близ Барановичей была расположена Ставка Верховного главнокомандующего, неожиданно раздался артиллерийский выстрел, гулко разнесшийся по всей Ставке. Затем послышался шум быстро опускавшегося аэроплана.

– Что это, «свой» или «чужой»? Неприятель неизменно надвигался на восток, и появление его воздушной разведки над нами могло казаться вполне естественным.

– Молодцы артиллеристы, – подумал я о взводе, находившемся при Ставке, и кустарным образом приспособившем свои полевые пушки к стрельбе по аэропланам. – Но если опустившийся аппарата «свой», то как бы не «был на нем кто-либо ранен!..

Через несколько минут стало известным, что опустился, «свой» из Новогеоргиевска, и что на нем прибыл из крепости офицер. Вести, доставленные им, были плохие. По словам прибывшего, крепость находилась в безнадежном состоянии. Северо-восточные форты, обращенные к Млаве, были разрушены и настроение в гарнизоне подавленное. Победителем явилась мощная неприятельская артиллерия, бросавшая снаряды ужасающей силы. Распространявшиеся при разрывах ядовитые газы и звуковой эффект поражали нервы защитников.

Тяжелые предчувствия прибывшего вестника оправдались, крепость, как потом выяснилось, была 19 августа сдана немцам. Печальные подробности хода ее обороны долго не были известны. Ходили кошмарные слухи об измене каких-то инженерных офицеров, якобы выехавших из крепости навстречу немцам с подробными планами. Этому плохо верилось, ибо на кого только в то тяжелое и обидное для русского национального чувства время не падали легкомысленные обвинения в предательстве. И действительно, в приведенном рассказе, насколько мне известно, правда только в том, что три инженерных офицера, выехав однажды в автомобиле на передовые позиции, действительно там случайно попали в район действий немецкой разведки. Возможно, и даже вероятно, что при них были некоторые планы, без которых при работе обойтись невозможно. В завязавшейся с немцами перестрелке два офицера были убиты, a третий, вместе с автомобилем и содержимым в нем, взят в плен. Так именно рисуется в письмах ко мне картина печального эпизода теми, для которых дорога память и доброе имя упомянутых офицеров. Своим нравственным долгом считаю и я предать гласности сообщенный мне рассказ.

К концу августа на фронте Северо-Западных армий уже не было войск западнее линии Белосток – Брест, и, таким образом, роковая опасность, висевшая над армиями этого фронта, быть сдавленными двухсторонним охватом в русской Польше миновала.

Наш вынужденный отход из Галичины и Польши летом 1915 г. вызывал у Верховного главнокомандования естественный вопрос, где же тот наивыгоднейший рубеж, на котором желательно было бы остановить дальнейшее продвижение неприятеля вглубь страны. Казалось, что наиболее удобной и короткой линией для нашего будущего фронта к северу от Полесья представлялась линия к юго-западу от железной дороги Либава – Радзивилишки – Кошедары (например, в южной части по течению реки Дубиссы); затем среднее течение реки Немана (с крепостями Ковна, Гродно и предмостным укреплением у Олиты); далее Беловежская Пуща и крепость Брест-Литовск, которая уже примыкала к верховьям Пинских болот.

На фронте этой линии имелись природой заготовленные для неприятеля препятствия, в виде рек, которые были усилены в некоторых, наиболее важных пунктах, крепостями и долговременными укреплениями. Правда, крепости были в периоде перестройки, но все же представляли известную силу. Правый фланг названного фронта упирался в Либаву, представлявшую передовую базу для нашего минного и подводного флота. Обход же левого фланга заставил бы противника втянуться в лесисто-болотистые пространства Полесья. Наконец, в тылу прилегала, в виде рокадной линии, железная дорога Либава – Вильна – Барановичи, с несколькими ответвлениями в сторону фронта. Но не все оценивали так значение упомянутой линии.

«Отечественная война», – пустил кто-то мысль, быстро привившуюся.

Надо, впрочем, сказать, что сближение наступившей войны с Отечественной носилось вообще в воздухе с самого ее начала. Известные, например, слова Императора Александра I⁹⁴ об условиях, при которых мог быть заключен мир с Наполеоном, почти дословно вошли в речь, произнесенную 2 августа 1914 г. его правнуком, после торжественного молебна в Зимнем дворце по случаю открытия военных действий с немцами.

В тот период времени, о котором идет речь, оскорбленное самолюбие русских людей сравнением развертывавшихся событий с обстановкой 1812 г., по-видимому, стремилось вложить в отступление, являвшееся, несомненно, вынужденным, идею какого-то преднамеренного внутреннего замысла.

– Чем дальше мы уйдем на восток, тем лучше. Придет наше время, тогда зарвавшемуся немцу труднее будет убраться восвояси.

Да, конечно, война в конце лета 1915 г. приняла для русской стороны характер «отечественной». Но лишь в смысле перенесения ее на отечественную территорию. Всякое иное сближение переживавшегося времени с эпохой 1812 г. являлось неправильным и практически только вредным. В самом деле, оно приводило лишь к тому, что под конец отступления довольно легко отдавалось то пространство родной земли, которое, в сущности, можно было оберечь от тяжестей неприятельского нашествия. Начиная с конца августа, враг уже не с прежней энергией нажимал на наши войска.

Замечалось даже некоторое ослабление его сил, вследствие увода ряда австро-германских дивизий в тыл. Теперь-то мы знаем, что во второй половине августа германское командование задумывало уже новую операцию в сторону Балкан и потому стало перевозить в южную Венгрию часть своих дивизий. Между тем, в наших войсках, под влиянием мысли об отечественной войне, постепенно вырабатывалась дурная деморализующая привычка, как тогда говорили, «выравнивать» фронт. Достаточно было неприятелю толкнуть наши войска назад в одном каком-либо месте, чтобы отступали и соседи, во избежание угрозы флангу. С этой легкостью отхода на неатакованных или слабо атакованных участках боролись вначале недостаточно энергично, и зло постепенно пустило более глубокие корни: оно приобрело даже как бы право некоторой законности.

С другой стороны, обратное отобрание каждой пяди отданной врагу земли, при современных способах ее закрепления и отсутствии у нас достаточных технических средств, должно было столкнуться с крайними трудностями, почти невозможностью. Обо всех этих обстоятельствах мне неоднократно приходилось докладывать Великому князю Верховному главнокомандующему, убеждая его громко произнести свое властное слово для прекращения дальнейшего отхода. Я напоминал Великому князю, какое магическое действие произвело его слово в августе 1914 г., когда потребовалось вырвать победу из рук австрийцев. Великий князь терпеливо меня выслушивал, но… молчал. Была ли это потеря веры в войска, или же сознание, что он доживает, в должности Верховного, свои последние дни и потому не должен затруднять работы генерала Алексеева, главнокомандующего Северо-Западным фронтом, приобретавшего все большее влияние на ход дел и очевидно шедшего ему на смену, мне осталось неизвестным.

– Ваше Высочество, пока вы у власти, Россия знает только вас одного и только вы один отвечаете за общий ход войны! – сказал я ему однажды.

– Я подумаю, – коротко ответил мне Великий князь, замяв этим дальнейший разговор! Только в последнем слове, перед своим отбытием из Ставки, благодаря меня за совместную годовую работу, Великий князь добавил:

– Я особенно ценил ваше откровенное слово, высказывавшееся мне во всех случаях!

Я понял, о каком случае он говорил. Явились, впрочем, и другие обстоятельства, которые сделали неосуществимою остановку Русской армии на той линии фронта, о которой я говорил в начале моего настоящего очерка.

Пока наши войска удерживали в своих руках, хотя бы только и частично, территорию Восточной Пруссии, до тех пор было немыслимо распространение неприятельских вооруженных сил в направлениях к среднему и нижнему Неману. Но, с отступлением после февральских боев нашей 10-й армии к Неману и Бобру и после окончательного оставления в середине марта мысли о восстановлении прежнего положения, правый фланг нашего стратегического фронта оказывался навесу. Германцы получали возможность продвижения не только в направлении на Ковну, но и в обход этого пункта с севера, со стороны Тильзита на Шавли. Значение Риго-Шавельского района, через который возможен был обход наших войск с севера, начало вырисовываться тогда с полной отчетливостью.

Опытный глаз генерала Людендорфа сразу оценил выгоды вторжения германских войск в Россию через Литву и Курляндию. Однако настойчивые атаки русских армий на Карпатах и грозивший нашим противникам развал австро-венгерского фронта отвлекал в то время внимание германского верховного командования в другую сторону. Тем не менее, Людендорфу, под предлогом демонстрации, все же удалось собрать на фронте Юрбург – Мемель несколько кавалерийских и пехотных дивизий, с которыми генерал Лауэнштейн – бывший германский военный агент в Петербурге – и произвел в конце апреля вторжение в Литву на Шавли и Либаву.

Уже через несколько дней после начала этой операции германцами были взяты оба упомянутых выше пункта, a затем правый фланг наших войск пришлось отнести в направлении к Виндаве. Вскоре постепенно усиливавшиеся в Литве и Курляндии германские войска образовали особую Неманскую армию, командование которой было вверено энергичному и деятельному немецкому генералу Отто фон Белову.⁹⁵

С нашей стороны на правом берегу реки Немана немцы встретили сначала лишь слабые отряды, прикрывавшие границу с Германией. Стереотипное выражение в донесениях: «В Риго-Шавельском районе без перемен», – характеризовало положение в этом крае. Только однажды, в феврале, обычное спокойствие здесь было нарушено пограничным наступлением немцев на Тауроген, – в конце концов, отбитым, и ответным набегом наших войск на Мемель, выполненным, впрочем, уже в марте. Теперь, под давлением войск генерала Лауэнштейна, русские части стали отходить, как уже сказано, на Виндаву и Дубиссу.

С началом этого наступления немцев, главнокомандующий Северо-Западным фронтом генерал Алексеев распорядился усилением данного района новыми войсками. Эти войска вошли в состав ближайшей 10-й армии, штаб которой находился, однако, в Гродне, в 200–250 верстах от центра Шавельского района. Оказавшиеся при таком способе управления суетливость и беспланность действий войск Риго-Шавельского района были столь велики, что генерал Алексеев вынужден был даже командировать туда особое лицо разобраться в обстановке.

«С глазу на глаз, – пишет командированный генерал Палицын в своих воспоминаниях, – я попросил начальника штаба 10-й армии хотя бы три дня не посылать старшему начальнику в Шавельском районе никаких приказаний и вообще не вмешиваться в его работу…»

Позднее генералу Алексееву пришлось перевести в этот район генерала Плеве с его штабом. Хотя с этого момента управление войсками было упорядочено и дальнейшее распространение неприятеля приостановлено, но время для «вытеснения» немцев за Неман было упущено, и неприятель своим присутствием на Виндаве и Дубиссе должен был всегда напоминать об опасности возможного продвижения его дальше, в направлении на Вильну, Двинск и Ригу. Собственно говоря, уже с этого времени (конец мая и начало июня) настала пора для выделения армии генерала Плеве из ведения Северо-Западного фронта и непосредственного подчинения ее Верховному главнокомандующему. Может быть, тогда и удалось бы более своевременно сформировать особый северный фронт, для прикрытия путей севернее Ковны, на Петроград и Москву. Но образование этой новой группы войск могло идти лишь за счет Западного фронта, в связи с эвакуацией им Польши. А так как эту трудную операцию Великий князь Николай Николаевич вверил генералу Алексееву, то он и опасался своим вмешательством стеснить свободу его действий.

«Мы должны, – писал я в конце июля после целого ряда словесных докладов, – отказаться от стремления удерживать, во что бы то ни стало, линию реки Вислы и в своих решениях принимать исключительно требования стратегической обстановки, стремясь при первой возможности усилить и закрепить наше положение в Риго-Шавельском районе, который приобретает первенствующее значение при данных условиях обстановки…»

17 августа Русскую армию постиг, наконец, на ее правом фланге очень тяжелый удар: в результате германского штурма пала крепость Ковна.

Общественное мнение привыкло в течение минувшей войны, по опыту Западного фронта, к бессилию крепостей и довольно быстрому переходу их в руки неприятеля: поэтому оно не обратило особого внимания на падение названной крепости. Едва ли была даже усмотрена разница в положении и условиях обороны Ковны и Новогеоргиевска, перешедших в руки германцев почти одновременно. На самом деле различие было весьма и весьма существенное. Новогеоргиевск сдался, по оставлении нашими полевыми войсками линии рек Вислы и нижнего Нарева, т. е. в условиях, так сказать, «изолированной» обороны. Ковенская же крепость была расположена на линии общего фронта и не была окружена неприятелем, сохранив таким образом боевую связь с полевыми войсками, от которых, при лучшем управлении, должна была бы получить помощь. Помощь эта могла сказаться тем более действительной, что атаковавший ее германский корпус Лицмана едва ли в значительной мере превосходил гарнизон крепости в силах, а его артиллерию никак нельзя было назвать «подавляющей». «Ни одна крепость не дралась еще такими скромными средствами», – говорил о штурме Ковны, в своих воспоминаниях, генерал Людендорф. Даже с падением западных отделов обороны, располагавшихся на левом берегу Немана, Ковенская крепость имела, в сущности, возможность продолжать сопротивление, сомкнувшись укреплениями на правом берегу той же реки!

Комендант крепости, в действиях которого оказалось не мало погрешностей, был отрешен от должности, предан полевому суду и понес очень суровое наказание; вопрос же о том, почему крепость, нуждаясь в помощи полевых войск, не получила таковой, к сожалению не подвергся соответственному освещению. В этом печальном эпизоде для общей обстановки хуже всего было то, что, с переходом Ковны в руки неприятеля, фронт наш по существу оказывался прорванным в прямом направлении на Вильну. В руки неприятеля перешли мосты через реку Неман и железнодорожная линия на Вильну, только частично разрушенная гарнизоном крепости. Вследствие этого, штурм Ковенской крепости не остался отдельным эпизодом; он повлек за собою дальнейшее наступление немцев на правом берегу реки Немана. Генерал Людендорф вернулся к своей первоначальной заветной идее наступления в обход правого фланга русских войск, в общем направлении на Вильну – Минск.

Вследствие этого решения, дела на нашем правом фланге становились для нас все более угрожающими. Чтобы облегчить их, Ставкой были приняты самые решительные меры, заключавшиеся в распоряжениях по сосредоточению Гвардейского корпуса к Вильне, по переброске туда же двух пехотных корпусов и одной кавалерийской дивизии и, наконец, по выделению из войск Юго-Западного фронта 120 отдельных рот с офицерами и вооружением «для быстрого и надежного усиления сплоченными частями корпусов армии генерала Плеве». Эта исключительная мера была вызвана крайне ответственным положением названной армии, ослабленной предыдущими боями. С помощью полученных подкреплений генералу Плеве удалось остановить немецкое наступление на левом берегу реки Северной Двины. Наконец, к 31 августа с большими трудностями было закончено формирование штаба Северного фронта, и в командование им вступил генерал Рузский.

Все упомянутые распоряжения относятся к числу последних, исходивших от Великого князя Николая Николаевича. Как известно читателю, 5 сентября во главе всех действующих войск армии и флота стал Император Николай, а начальником полевого штаба к нему был назначен генерал Алексеев. С большим трудом к концу сентября Русская армия вышла из очень опасного для нее положения, создавшегося стремлением немцев охватить правый фланг их главной массы. Идея наступательной операции германцев, явившаяся в результате систематического пренебрежения русскими армиями вопроса о прикрытии их операционных линий со стороны Восточной Пруссии, не разразилась катастрофой и «повисла в воздухе» лишь вследствие недостатка у германцев сил для ее выполнения. Но, в результате немецкого наступления по правому берегу реки Немана, мы все же потеряли значительную полосу местности и должны были закрепиться к северу от Полесья на довольно случайной линии от Риги по Двине до Двинска и далее на юг до Припяти, восточнее Пинска. Мы потеряли возможность пользоваться, в качестве рокадной, не только железной дорогой Либава – Радзивилишки – Вильна, но и линией Рига – Двинск – Вильна. Южнее же мы целиком отдали немцам железнодорожный путь от Вильны на Барановичи и такие важные железнодорожные узлы, как Вильну, Лиду и Барановичи, владение которыми представляло бы для нас существенную пользу в дальнейшей длительной позиционной войне. Так или иначе, но лишь к концу сентября 1915 г., русские армии вновь заняли сплошной фронт от Риги до Румынской границы, на котором они и успели закрепиться.

Я не стану вводить читателя в трудные и спорные расчеты того количества войск, которое было переброшено германцами против нас с их Западного фронта за весь период наступательной операции, приведшей их от Дунайца к Западной Двине и Стыри. Укажу только на вполне достоверное распределение неприятельских сил, данное нашим военным представительством в Париже в 1920 г., в распоряжении которого имелись все необходимые для подсчета документы и данные. Из этого распределения видно, что, в то время как от начала войны до сентября 1915 г. неприятельские силы на Западе, по числу дивизий, не увеличились, держась на цифре 83 пехотных дивизий – в это время на Восточном фронте против нас число неприятельских дивизий возросло с 50 до 137.

Эти цифры лучше всяких слов свидетельствуют о том, какая помощь была оказана русскими войсками их союзникам на протяжении первого года войны, равно как ясно иллюстрируют размеры той опасности, которая была отведена жертвенностью Русской армии от наших западных союзников.

Некоторые характерные черты и события из жизни фронта и тыла

1. Отношения между правительством и Ставкой

Минувшая война не только в России, но и в остальных государствах, принявших в ней участие, развернулась в войну общенародную. Она поэтому несомненно требовала предельного напряжения всех живых и материальных сил борющейся нации. Чтобы дать это напряжение и тем облегчить победу, необходимо было обеспечить тесное единение фронта с тылом, армии с народом. Отсутствие такового единения составляло одно из самых больных мест в организации войны в России. Проистекало это больное явление из того, что в годы мира, правительством, которое не вело активной политики и вместе с тем, по причинам внутренним, опасалось приобщения населения к государственным делам, ничего не было сделано для создания в народе к моменту возникновения вооруженного конфликта соответственной «психологии». В силу этого население России в общем встретило войну без необходимого «пафоса».

Народ в России держался вдали от государственной жизни; ему были очень мало знакомы интересы страны и дальше своей деревенской колокольни он в большинстве мало что и видел. Нельзя отрицать, конечно, факта некоторого подъема настроения в населении в начале войны, но таковой сосредоточивался по преимуществу в городах, где больше следили за событиями, и главное, подъем этот имел только поверхностный характер. В глубине народа не было убеждения в необходимости победить, и запасные шли на призыв скорее из чувства послушания к требованиям власти, чем из патриотического сознания. Эта мысль лучше всего доказывается теми беспорядками, которыми в некоторых местах был отмечен призыв запасных.

В интеллигентских кругах также не было всеобщего подъема. Молодежь часто не стеснялась искать случая или уклониться от призыва вовсе, или пристроиться на службу в тылу. В свою очередь, и власть стала на ту ложную точку зрения, что войну можно выиграть без организации народных сил, усилиями одной армии, опирающейся на свой кадровый состав мирного времени и поддерживаемый правительством. Мобилизация армии не повлекла за собою мобилизации всей страны, т. е. приспособления строя всей ее жизни к суровым требованиям войны. Опыт Русско-японский войны в этом смысле не был достаточен. На факт объявления войны взглянули недостаточно серьезно; больше гадали о том, когда война может закончиться, чем думали, как бы придать ей силы для победного конца.

Недостаточная сознательность важности и ответственности наступившего с войною периода времени, была, таким образом, первою причиною тому, что внутренняя жизнь фронта и тыла, под коим следовало понимать всю страну, пошли не по одному руслу. Русские люди, покорные и в большинстве инертные, шли на призыв и умирали лишь до тех пор, пока не настали великие испытания. Очевидно, что в изложенных условиях достигаемые успехи не могли быть прочными. И когда в 1915-м году Германия нашла возможным, прочно укрепившись на Западе, сосредоточить против России свои главные силы, то Русская армия, к тому же лишенная боевых припасов, не могла не стать и не откатиться обратно на свою территорию.

Второй причиной расхождения жизни фронта и тыла явилось то недоверие, которое, как я уже имел случай отметить, сложилось при дворе к личности Великого князя, а за ним и к его ближайшим сотрудникам. Недоверие это было настолько чудовищно, что едва ли его целиком мог разделить лично Государь. По крайней мере, он тщательно скрывал все то, что ему нашептывалось, и, наоборот, всегда умел маскировать свое действительное отношение к Ставке знаками особого внешнего внимания к ней и расположения. Глубина всех подозрений стала известна лишь впоследствии, когда всеобщим достоянием явились письма Императрицы Александры Федоровны к ее супругу.

Из этих писем видно, что Императрица считала Великого князя опасным честолюбцем, ее больной мозг вместе с тем подозревал Ставку то в каком-то ужасающем предательстве, то в заговоре, имевшем целью низложение царствовавшего Императора и насильственное удаление ее в монастырь. Само собой разумеется, что все эти слухи, отнесенные к первому периоду войны, были сплошным вздором.

– Шпионы, находящиеся в Ставке, – писала Императрица по поводу одной из предполагавшихся поездок Царя на фронт, – сразу же сообщат немцам, и тогда их аэропланы начнут действовать.⁹⁶

Надо было быть очень злостно настроенным и совсем не знать духовного облика Великого князя, чтобы можно было питать в этом смысле какие-либо опасения! Верховный главнокомандующий был одним из самых лояльных подданных своего Монарха. Подобно многим лицам, получившим религиозно-мистическое воспитание, он видел в русском Царе Помазанника Божьего и, только внутренне скорбя, что его окружали близорукие, а иногда и темные советники, стремился изыскать способы к улучшению положения. Тем не менее, недоверие к Верховному главнокомандующему Императрицы, не встречавшее должного отпора у Государя, несомненно, клало известный отпечаток на отношения к Великому князю правительства, среди членов которого было много закоснелых реакционеров и таилось, отчасти, желание подчеркнуть свою от Ставки независимость.

Этому способствовало и наше Положение о полевом управлении войск в военное время,⁹⁷ которое было составлено, как я уже отмечал в том предположении, что во главе действующей армии будет находиться сам Император. В этом случае на военном и морском министрах, органы которых должны были нести функции заготовителей всех снабжений, необходимых для армии и флота, естественно лежала бы обязанность быть выразителями и проводниками в Совете министров всех требований к стране войны. Через посредство этих лиц должна была быть устанавливаема прочная связь фронта с тылом и достигаемо необходимое объединение армии с народом в течение самой войны. С нарушением же основной схемы управления, т. е. со вручением обязанностей Верховного главнокомандующего особому лицу, оба министра выходили, таким образом, из подчинения Верховного главнокомандующего, который лишался возможности авторитетно влиять на Совет министров и чувствовать уверенность, что его требования будут исполнены. В Совете министров он не имел даже своего представителя!

В дополнение ко всей этой картине надо добавить еще и то, что начальник штаба Верховного главнокомандующего, вследствие недисциплинированности своего характера, легко переходившего допустимые границы, совершенно не сумел установить правильных отношений и приобрести необходимое влияние на направление деятельности министров, которые имели весьма много оснований жаловаться на его действия.

Держась, в силу своей неподготовленности в вопросах стратегии, по большей части нейтрально, он проявлял зато свою властную жестокость и мало дисциплинированный характер в отношениях своих с министрами и в доходивших на его разрешение делах внутреннего управления тем обширным районом, который, составляя театр военных действий, был, в известной степени, изъят из общего управления территорией всей Империи. B результате такого положения, многие министры избегали лично бывать в Ставке и входить с ним в общение: старый же председатель Совета министров И. Л. Горемыкин, чаще других навещавший Ставку, не пользовался в правительстве тем авторитетом, который соответствовал бы важности переживаемого военного времени.

Я не помню случаев посещения генералом Янушкевичем Совета министров, с целью установления единства взглядов взаимного обмена мнениями или подробного доклада о нуждах армии. Единственное соединенное заседание Совета министров и чинов Главнокомандования было то совещание, о котором читатель найдет сведения несколько дальше.

Жизнь в стране текла своим особым руслом, вне влияния на нее требований войны!