Read the book: «Черная пятница»

Алексей Е. Макаров

Сборник рассказов

«Черная пятница»

СОДЕРЖАНИЕ

Вместо предисловия

Хныч

Ускользающая гора

Туча

За вкус грибочков

Чубчик

До последнего интеграла

Черная пятница

Врачеватели

Прощание

Создатель «местного» домена

Спасти Кагатского шуруна

Третий «дубль» (Кира—Кара)

Храм Детства

Все превращается в песок

Притча о Великом Созидателе

Старец

Падение Тео

Джек-пот

Снег

Метро

Второй адепт

На другой берег

Не изменяй жене своей

Голод

Пять капель для полководца

Последняя

Желать Тицалу

Меняю топор на шоколад

Без морковки нет магии. Гори ясно!

Без морковки нет магии. Отхлебнуть из каменной фляги

Дракон на раздаче

Здравствуй, Реальность!

Вместо послесловия

Вместо предисловия

Замираю на вершине скалы. Холодный, обжигающий лицо ветер наносит удары бетонными кулаками, отвлекая взгляд от общей панорамы. Пропускаю момент и не успеваю сорваться вниз.

Не успеваю стать птицей. Как же много об этом пелось! О крыльях, полете, свободном парении

над миром. Романтика!

В жизни есть «приятная» возможность полета наяву, но только вниз… Издав последний радостный крик, на несколько секунд стать повелителем воздушной стихии и по-настоящему почувствовать истинное понятие слова «свобода». Обрести Реальную Свободу!

Смотрю в ущелье. Оно манит черной пастью тайны, скрывая многометровую глубину

смерти, заставляя забыть о жизни и идти только вперед. До встречи с вечностью.

Почему нас тянет в неизведанные уголки планеты? Природа человека — страх, помноженный на любопытство и определенный уровень знаний. Чем меньше информации о загадочном объекте, тем больше огня в лампаде любопытства и сильнее беспокойство. Не увидеть самому —

не понять. Даже ценой собственной жизни, которую готов разменять на решение застрявшего

в напряженном мозгу ребуса. Пробиться наверх! Сделать то, о чем другие только мечтают.

О как ты надоедливо — самолюбие!

Тогда на шаткую лестницу — только «для себя». Для себя любимого. Проходишь следующий предел и ставишь себе более высокую оценку, превращая шкалу неуверенности

в монолит веры. В себя — опять же. Чего уж там... Хочешь освободиться

от ненужных комплексов, а они все лезут — настырные твари социума, замешанные на навязанных стереотипах. Лезут и с громким чавканьем проедают многострадальную плешь.

И где она — Реальная Свобода?

Вроде и зарабатываешь не мало. «Сыт, обут, одет» — формула мещанина.

Но снова связан! Уже не устраивают стильная одежда и солидное авто. А ведь еще год назад не мог надышаться на это высокоскоростное чудо. В его салоне вдруг стало тесновато? С прыткой девчонкой не развернуться? Ах, какая беда. Или в дорогом ресторане официант был недостаточно любезен? Все проще — физиономия его не понравилась. И что же? Больше ни ногой в эту забегаловку! Мутит от их харчей! Никакого окрыления души! И это — Реальная Свобода? Подделка!

Что в результате? Экспедиция на другой конец света, масса адреналина, мышцы — ни

в одном фитнес-клубе не накачать. Буря эмоций, два бугорка за спиной почти пробили рюкзак… Порхаешь бабочкой! Но — опять перебор! Скучно просто смотреть вокруг

и карабкаться по вершинам. Нужно ведь обязательно вскарабкаться на самую высокую!

ПРОСТО НЕОБХОДИМО! Одному и баста!

И что же? Вскарабкался. Покорил. Смотришь вокруг и снова — скучно.

Нет тебя — Реальная Свобода! Обман ты для лохов.

А над головой уже слышен шум лопастей спасательного вертолета — самому-то теперь проблема спуститься с горы с подвернутой ногой… Может, там, в шумной кабине будет веселей? Разберемся.

Вдруг, Реальная Свобода, мы когда-нибудь встретимся?

Хныч

Я пил газировку, а Хныч уставился красными очами мне в стакан, левую ноздрю раздул, нижнюю губу оттопырил, а верхнюю смачно облизал фиолетовым языком. Зачем облизывается, все равно ведь не пьет. Вид у Хныча тот еще: татуировка на щеке с надписью: «О-себе-забыть-не-дам», скулы острые, брови кустистые, бородка козлиная реденькая, которую постоянно теребят сильные руки-клешни, на кривых ногах — белые сапоги, на плотной фигуре — желтый комбинезон с двумя молниями на коленях, а на шее — неизменная деревянная ложка. Ладно, многообещающее тату на физиономии, но ложка… Не в русском народном ансамбле играет. Когда я в первый раз спросил Хныча, зачем ему ложка, то услышал:

— Плохую ауру зачерпывать.

— А чего не железной? — попытался съязвить я. — Все надежнее этой, которая, р-раз, и на щепки рассыплется.

— Так дерево лучше с биополем контактирует, а особенно с очерненным, — честно признался Хныч и стал таким довольным, что мне даже плюнуть в него захотелось.

— Каким-каким? — сделал я удивленное лицо.

— Тобой, родимым, испорченным, — ответил Хныч с укором. — Еще вопросы будут?

— Пока нет, — потупил я глаза. Тон Хныча не оставил желания любопытствовать дальше.

— Вот и славненько, — прищелкнул языком Хныч, вперив мне в грудь мозолистый палец. — Тогда продолжаем работать.

Вот так и «контактируем». «Мы с Тамарой ходим парой, санитары мы с Тамарой». Только я уверен, что не такую «Тамару» имела в виду Агния Барто...

Почему «санитары»? Потому что я гадких сущностей от несчастных людей «отлепляю», а Хныч этот процесс контролирует. Проверяет «качество работы». Я же не просто так под присмотром хожу: магией баловался, безрассудно вызывал «всяких». Вот и наказали. Не сразу, конечно. Сначала я сам одних нехороших людей наказать хотел. Били они меня часто. Буллили, как сейчас принято говорить. Жестко. То оплюют, то глаз гематомой закроют, то ребра пересчитают… Последний раз, перед тем как я из себя окончательно вышел, зеленой краской облили и ржали громче коней. А мне только-только родители новый спортивный костюм купили. «Пума», темно-синего цвета, с черным отливом. Родители у меня небогатые: от зарплаты до зарплаты, поэтому особо не разбежишься «мани» тратить. Расстроился я тогда. Заплакал даже. Да и как с зеленым «фейсом» и «хайером» на люди показываться? Пошел я тогда в ближайший лесок, и там, на черепе собачьем, «пошаманил». Нет, не какой-то там, «трах-тиби-дох», а по-взрослому. Как шаманил, рассказывать не стану, а то вдруг потом и к вам своего Хныча приставят. Короче, что-то в тот день с ТОЙ стороны вырвалось и меня, глупого мстителя, услышало. Пошептало оно зловеще сквозь зубы, и у моих обидчиков затяжная диарея началась, да такая, что они зеленым мхом покрылись. Этот факт я от общих знакомых узнал, которые обидчиков в больничке посещали. А затем один из моих гнобителей кони двинул. Я как узнал, побелел: не хотел ведь до леталки, честно. Попугать немного, и баста! Но поздно «Титаник» назад поворачивать: вычислили меня. И не органы внутренних дел. Пришли двое молодцев в белых рясах и сказали: «Раз ты такой — обидчивый, то придется тебе нам службу служить: избавлять других жертв от воздействий, подобных наведенным тобой. Только жертв, незаслуженно обижаемых. Не как твои были. Если бы не торопил ты события, к Темноте не обращался, их дорогу Судьба и так бы с присущей ей мудростью скорректировала… Но свой выбор ты уже сделал, а потому служить будешь долго, и под особым надзором, а надзиратель нам отчеты о твоей деятельности будет регулярно присылать».

Вот Хныч и присылает. Но, как и когда, убейте, ни разу не видел.

Сегодня мы к одной старушке ходили. Племянник ее, ехидна, хотел, чтобы она быстрее в мир иной отошла и подписанную ему год назад квартиру освободила. Заказал племянник «услуги мага». Настоящего, не шарлатана какого-нибудь. Ну и почти свел тот маг бабулю в могилу. Увидел я, как лежит она, не дышит, черней чернозема, уже готова Богу душу отдать, и обомлел. Как же так можно своих родственников ненавидеть, чтобы из-за бетонных метров на погост отправлять? Да, квартирный вопрос низвел многих в каменный век. Племянничек бабули давно уже там

Спросите, как мы к бабуле попали? Так Хныч — мастер любые двери отворять. На дверной замок только посмотрит, как тот — щёлк, и — «прошу входить».

Кроме больной, в квартире никого не было: племянник носа не казал, а из собеса раз в неделю приходили.

Стою я у кровати, над которой ковер висит красный, цветы на нем изображены. Сейчас такие пылесборники немодно на стены вешать, а вот раньше да — актуально было. Слышал я историю, что похожий ковер один знакомый в советское время приобрел в комиссионке. Сказали знакомому, что ковер китайский, добротный, ручной работы, надо брать не задумываясь. Он и взял. Днем на ковре — настоящая красота: замысловатый орнамент глаз радует, а ночью — сквозь ворс толщиной в палец сам Великий Кормчий Мао пристально смотрит, изображенный с любовью мастера особой фосфорной краской, днем, естественно, невидимой. Жуть, одним словом. Отволок знакомый ворсистое чудо обратно в комиссионку и ругался сильно. Не на китайцев, а на продавцов, которые товар перед продажей не проверяют (хотя и не обязаны), потому как он не только ярче кремлевских звезд может гореть, но и заразу какую заморскую содержать. Ну ладно, это дела давно минувшие, а сейчас Хныч уже в бок толкает, не понял, чего это я вдруг призадумался и о бабуле забыл. Лежит она без сознания, а на ее груди — противная, похожая на варана, тварь сидит и свои лапы уже успела глубоко в грудную клетку запустить.

— Давай, чего застыл? — подбодрил Хныч. — Стаскивай «зверушку».

Легко ему говорить, а ведь они холодные всегда. Обжигающий руки морозец от них.

Я вздохнул и ладонь о ладонь потер. С ладоней искры потекли золотистые. Тварь как это увидела, рот зубастый раззявила и звук высокий издала.

— Сколько тормозить будешь, она же сейчас сольется с твердой материей, — злился Хныч. — Сейчас, сейчас, — отвечаю, а сам с омерзением тяну руки к твари.

— Хватай ее и гаси, чистоплюй! — торопил мой надзиратель.

Тварь между тем истончаться стала и в тело бабули глубже проникать.

Не теряя больше времени, я схватил хвост твари и резко потянул к себе. Она зашипела и заверещала еще сильнее. А бабуля дергаться начала и в себя приходить.

— Отрывай, и деру! — крикнул Хныч. — Не нужно бабушке тебя видеть.

— Ща! — сказал я, поднатужившись и вытащив из бабули сущность. Я дал ей щелбан, и она сразу сникла. Щелбаны навешивать я научился.

Хныч откуда-то извлек пластиковый пакет, положил в него сущность, как шмотку какую, а затем отправил пакет в неизвестность.

— Пойдем, бабушка скоро глаза откроет, — Хныч заторопился к двери, а я побежал следом.

Со стороны кровати раздался глубокий кашель, сменившийся еле произносящим слова голосом:

— Геночка, это ты?

Но ответа от «Геночки» не последовало.

— Всё, молоток, — прошептал Хныч, и мы спустились по лестнице к выходу из подъезда.

— Бабулю мы спасли. — сказал я. — Дай, господи, нездоровья ее племяннику.

— Ты опять? — повернулся ко мне Хныч. — Не суди, сам не без греха. И давай быстрей, у нас еще два «заказа».

— Идем, — вздохнул я. — Ложку свою не забудь использовать…

— Позже, Ваня! — резко сказал Хныч. — Я ничего не забываю. Часть твоего погашенного чернобесия — подпись на моих отчетах.

Так мы и ходим. Так и живем, если можно назвать это жизнью.

***

Другим «заказом» был дворник Авдеич. Он к себе постоянно нелюбовь жильцов испытывал. И один его оскорбит, и другой. Кляли мужика и по-тихому, и не совсем. Авдеич старался не сдаваться, и на «обидки» с достоинством отвечать. Вот с одним, особо ретивым жильцом, Моней Трудовером, как-то в кулачном бою сцепился, и большой Монечкин нос расквасил. Моня, однако, в полицию не побежал заявление подавать, но решил дворника другим способом «сменить». Чтобы надолго заболел, и все бы у него ломило и горело огнем, и чтобы никакие лекарства не помогали.

Пошел Моня к найденной по объявлению в журнале колдунье, и дала она ему порошка «волшебного», чтобы в метлу Авдеичу подсыпать. Возьмет дворник в руки метлу, и слова гиблые ему сразу прошепчутся. Не сказала только колдунья, что вместе с порошком заодно с себя весь недельный негатив скинула.

Когда Авдеич отвернулся, Моня его метлу быстро обработал и убежал в подворотню. Только Авдеич метлы коснулся, три красные шипящие змейки его запястья и обвили. Дворник охнул, орудие труда отбросил и за сердце схватился. Но скорую вызывать не стал. Подумал, что и так пройдет. Пошел к себе в дворницкую, отдышаться. Но уже поздно было. Точнее, было бы поздно, не подоспей мы с Хнычом.

Две змеи продолжали ослаблять Авдеича, а третья ко мне стрелой полетела. Вцепилась в щеку. Она сразу распухла, словно флюсом надуло. Я как заору, а Хныч стоит и улыбается.

— Чего лыбишься? — рассвирепел я. — Помог бы.

— Сам, Ваня, сам…

Сам так сам. Оторвал я первую змейку от щеки и запустил в Хныча. Едва она его коснулась, сразу сгорела.

— Не шали, поднадзорный! — фыркнул Хныч, а я бросился к лежащему на полу Авдеичу.

От действий змей руки дворника почернели до локтей, и чернота стала подниматься выше, подбираясь к сердцу. Еще немного, и… финал. Тогда я положил свои ладони на предплечья Авдеича. И чернота, словно испугавшись чего-то, остановила движение. Змеям это не понравилось, и они впились мне в пальцы, которые конвульсивно дернулись, как от удара током.

— Может, это не змеи, а электрические скаты? — я вопросительно оглянулся на Хныча.

— Доводи дело до конца, — сказал он, ковыряя в носу.

«Тьфу!» — подумал я и добавил змеям «правильной» энергии. Змеи, извиваясь как на сковороде, расплавились. Лицо Авдеича наконец утратило мертвенно-серый оттенок, и Хныч одобрительно кивнул.

Когда Авдеич пришел в себя, нас уже и след простыл.

— Шустрее надо, Иван! — ворчал Хныч, разрешивший сделать «привал» на автобусной остановке. — Реакцию вырабатывай. А то как деревянный. Ты ж не Пиноккио!

— А ты… на собаку чау-чау похож… языком… — обиделся я. — И вообще, не сравнивай меня с деревяшками, лучше ложку свою применяй по назначению.

— Применю сейчас, ожидай… — снизошел до моих просьб Хныч.

Он сделал ложкой зачерпывающее движение, и мне сразу чуть легче стало. Так, понемногу, по чуть-чуть, и очищусь когда-нибудь от всех накопленных «окислов».

***

После Авдеича мы помогали учительнице по алгебре. Классическая Марь Ванна — очки — «фары» на пол-лица, так что грустных глаз никогда не разглядеть, узел волос на макушке, коричневый жакет и плотные колготки. Молодая, но одинокая и бесконечно дотошная. Свой предмет в абсолют возводила. Диво, что идола алгебре не выстругала.

Своему нелюбимому ученику — Толику Дунину — Марь Ванна двойки заслуженно ставила, а он, вместо того чтобы исправлять ситуацию, решил ни много ни мало — полностью разрушить ауру математички и вдобавок ее одиночество «скрасить». Но по-особенному… С помощью помешанной на магии подружки, которая Толика по любовным делам постоянно динамила, но надежды на «вкусненькое» не лишала, вызвал Толик Черного тролля (есть и такие экземпляры на Темном-Претемном Свете) и подробно объяснил ему, что делать. Тролль той же ночью к спящей математичке пришел и попытался ее обесчестить. Халат раскрыл, облизнулся плотоядно и навалился всей безобразной тушей. Марь Ванна проснулась и чуть с ума не сошла, когда сильно пахучую, волосатую и ушастую образину с горящими желтыми глазами над собой увидела. А тролль ей плотно рот зажал и спокойно ноги раздвигать начал, да еще липкой зеленой слюной на них капать.

Марь Ванну как парализовало. Хочет закричать, а нет голоса. И на сон страшный уже все происходящее не похоже. Еще чуть-чуть, и инфаркт случится. Странно, что не случился, когда она еще и меня — героя-освободителя учительниц — в своей спальне увидела. Благо Хныч взору смертных не доступен.

Увидела меня Марь Ванна и в обморок упала. Но это к лучшему. Иначе бы точно инфаркт или еще чего хуже…В общем, пришлось нам с этим с троллем изрядно помучиться. Почему нам? Потому что здоровым он бугаем оказался, и не помогла моя «особенная» энергия. Тролль ее шутя поглотил и когтями мне спину до кровавого водопада разодрал, обездвижил, да в лоб так треснул, что искры размером со слона посыпались. Поэтому Хныч «вынужденно» оказал помощь: усмирил зверя, высушил и в пакет свой положил. Правда, объяснил мне позже, что выполненное задание только в пол-ложки засчитает. И ладно. Главное, учительницу от хулигана-маньяка спасли. Возможно, после той «теплой» встречи Марь Ванна совсем мужиков избегать станет. Но это мои субъективные предположения, на истину не претендующие.

Спасли мы Марь Ванну, и мне еще легче стало. Так и «живу»: там «заказ», тут «подработка», и все жду, когда же Хныч мое поле полностью очистит. И когда простят меня ТАМ. Скорей бы уже. Для родителей снова видимым хочу стать, а то разыскивают меня давно, извелись, постарели. Я корю себя ежедневно, что не думал о них, когда колдовал. Да и задрало все. Хоть волком на луну вой. А я не волк, а человек! ЧЕЛОВЕК, искавший СПРАВЕДЛИВОСТИ.

Ускользающая гора

Я шел к Маре. Она живет на горе Бур-ба. От слов: «бур» — основание и «ба» — небо. Мара дает мудрые советы. Так говорят те, кто у нее побывал. Например, мой приятель – Веселый Бук. Талантливый живописец. Вернулся месяц назад с Бур-бы одухотворенным. Свет излучал, даже затмил некоторые звезды. «Представляешь, я понял, как написать совершенную картину, и кто будет моей новой Музой», – признался он мне. Картина появилась позже, с изображением шишковатой горы, с двухэтажной постройкой в центре; к ней серпантином вела желтая тропа. На входе в постройку Бук запечатлел тонкую фигурку в синем платье и красном платке на плечах. Темные волосы девушки развевались по ветру. «Это Мара или Муза?» — спросил я Бука. «Это внимающая нам, а картина — красочное впечатление от встречи с ней. Позже, с поддержкой новой Музы, я напишу картину, о которой тебе говорил, но еще не определился с сюжетом», — ответил мне художник и я больше не задавал вопросов. Творческая душа — бездонная пропасть. Глубже, чем под горой.

Я обычный поселковый плотник. Всегда со мной — верстак, рубанок и бесконечная стружка. Целый день в работе, и она мне нравится. От заказов нет отбоя: лавки, стулья, столы, детские игрушки. Но есть одна особенность: заказчики решили, что мои «деревяшки» обладают лечебными свойствами. Посидел на стуле, и прошло «застойное» явление, поел за столом, и перестал беспокоить «горящий огнем» желудок, поиграл ребенок с лошадкой, и прошла аллергия на пунцовых щеках. Но я вижу не чудо, а обычное совпадение, ведь меня моя «продукция» не лечит, – как болели спина и колено, так и болят, какой деревяшки не коснись. Но людей-то как разубедишь? «Сделай стол, Илар, — просят они. — Можем переплатить за оперативность, только не переставай создавать. Трудись, «правь» нас, пусть и не веришь в волшебство своих изделий».

Я уверено шагал к горе, но помнил, что встретиться с Марой, как другим, пока не удалось: приходил пять раз, а Бур-бы как не бывало. Возможно, меня не желают видеть — или мои проблемы не достойны мудрого совета или любви уже достаточно. В последнем сомневаюсь: случайные связи и только… Часто вспоминаю, как одна моя подруга решила поселиться прямо в мастерской. Жалуясь на больную спину, ложилась на верстак и не давала полноценно работать. Другая подруга пеняла на сильный храп, храпя сильней меня, третья постоянно расстраивалась, что много работаю и не уделяю ей достаточно времени, четвертая встречалась со мной, чтобы вылечить позвоночник на сделанной мной кровати и заставить бывшего ревновать. Но и я не подарок… Занудным бываю, колючим, могу с плеча рубануть, нового платья в упор не заметить или прически, особенную дату забыть или неожиданно на другую прелестную особу взгляд перевести. Не каждая готова со мной мириться. В итоге я снова в поисках, и на душе накопилось. Лежит груз, не скинуть. Нечто «нутряное», пульсирующее горячей, концентрированной энергией, с которой в одиночку не совладать. Может быть, именно она мои «деревяшки» странной силой заряжает.

Пытался я от «груза» избавляться, но душевные беседы с готовыми выслушать и выразить сочувствие соседями (которых с детства знаешь, как облупленных) не спасали. После хмельных напитков «отпускало» на короткое время, но вместе с наступавшим прояснением снова наваливалась чугунная тяжесть.

Бердан — мой дядя по отцу, предположил, что я проваливаюсь в некое «измерение-без-Бур-бы». «Пойми, так иногда бывает, — объяснял он мне. — Ищешь-ищешь, но находишь только пустоту». Дядя — большой фантазер. Пишет книгу уже лет двадцать и не может закончить. Представляет ее всем бесконечным романом, с несколькими открытыми финалами. Дяде, конечно, видней, а мне сейчас видится гора за алеющим горизонтом. Вот она! Дойди, взойди и поговори с Марой. Куда там…

На пути мне встретился Кудрявый Сим. Огромный кузнец, рука, как три мои (а у меня рука очень крепкая), грудь и плечи, что двухстворчатый шкаф, ноги — два трудно обхватываемых столба.

— Куда путь держишь, Илар?

— На гору.

— Занятно, а я с нее совсем недавно спустился. Узнал о себе много нового. И о жене… К Буку вопросы появились… К мазилке-прелюбодею.

— Как у вас это получается?

— Что? Жить с неверной женой?

— Причем здесь отношения? Я о…

— А… наслышан, что Бур-ба от тебя постоянно ускользает. Может, тебе лучше остаться дома, где с нетерпением ждут? Ты же не на словах людям помогаешь, а каждой новой вещью, избавляя от части проблем, а то и от всех. Вот я кую ограды. Лечи они людей, я был бы горд собой.

— Гордость часто все разрушает. Но не в ней дело — сейчас мне самому требуется помощь.

Кузнец почесал в затылке.

— Если так, то имеешь право. Удачи тебе.

Я проводил Сима взглядом и пошел дальше, уже никого не ожидая встретить. Но сегодня, похоже, был день встреч, потому что за ближайшим поворотом показался громко кашляющий Раус. Ювелир. Его украшения ценились далеко за пределами нашего поселка.

— Приветствую тебя, Раус, уж не с горы ли?

— Верно подмечено.

— Узнал ли что важное?

Раус дернул плечами, откашлялся и начал жаловаться.

— А как же! Жена родит мне еще троих, и снова ни одного мальчика. Я проклят, Илар? Мальчик продолжает род отца, а девочка – мужа. Что же мне прикажешь делать?

— Жить, Раус! Ты знатный ювелир и дочери твои красивы, как драгоценности. Они достойны лучших мужей, а вместе, я уверен, образуют генеалогическое древо с мощными корнями. Порадуйся за них.

— А ты, Илар, знатный плотник. Однажды сострогаешь для нас прочнейший плот. Возможно, перед великим бедствием. И о своих детях тоже советую задуматься. Век наш скоротечен, и без наследников нельзя…

— Постоянно о них думаю. Как только найду свою единственную, так сразу…

— Ты уж не затягивай.

Пессимист Раус снова закашлялся, ушел в свои мысли, и мы разошлись по сторонам.

Преодолев две трети дороги, я встретил еще одну знакомую — Лину-молочницу.

Говорил же, что сегодня день встреч.

— Привет тебе, Лина! Неужели и ты возвращаешься с горы?

Лина подошла ближе.

— И тебе привет, Илар! Я не была в жилище Мары. Она встретила меня у подножия Бур-бы. Сказала, что собирается к важному человеку. Представляешь, для Мары тоже существует кто-то важный! Вроде как, он ей может помочь, а она ему. Что-то обоюдное. В тонкости меня никто не посвятит. Много чести, но любопытно. Однако, уходя, видящая не оставила меня без пророчества, успокоив, что три моих заболевших коровы вылечатся и дадут втрое больше молока.

Слова о молоке я пропустил мимо ушей.

— То есть видящей нет дома?

Лина на несколько секунд задумалась.

— Не буду утверждать. А вдруг она уже вернулась от того человека? Говорят, Мара способна на моментальные перемещения.

— Попробую поверить твоим словам и дойти до горы.

— Удачи тебе, Илар. Я всегда буду помнить твою толокушку для картофеля, избавившую меня от подагры.

Я приложил ладонь к сердцу и слегка наклонил голову.

– Будь всегда здорова.

Молочница просияла.

Я не поленился и снова прошел весь путь, но… Бур-бы на своем месте не оказалось.

«Равнина, травка, ветерок, но гору кто-то уволок…» – пробормотал я себе под нос, плюнул в сердцах в редкую траву и повернул к дому. Надеюсь, хоть он не исчезнет. И работы накопилось, пока я гулял.

Вернулся я затемно и всю ночь провел за верстаком: делал комод с шестью ящиками для счетовода Мирка.

Рано утром, когда глаза слипались и хотелось уснуть прямо в мягкой стружке, в дверь мастерской постучали.

«Кого принесло в такую рань?» — подумал я, поворачивая ключ в замке. На пороге стояла невысокая девушка. Синее платье, темные волосы выбились из-под красного платка. Взгляд карих глаз проникает в душу. Раз увидел и пропал...

— Илар? Плотник-целитель? Здравствуйте!

— Просто плотник.

— «Просто плотник», вы позволите мне войти?

— Обычно ко мне мужчины приходят. Мебель обновить.

Кареглазая улыбнулась, изобразив умоляющий тон:

— Сделайте исключение. В доме стоящей перед вами женщины тоже есть мебель, и эта женщина очень долго к вам добиралась. Дело в том, что ваш дом все время исчезает… Мне стоило огромных усилий стабилизировать окружающее его пространство…

Я вздрогнул и, не говоря больше ни слова, пропустил нежданную гостью в мастерскую.