Read the book: «Шум Первопортового Камня»

Часть 1

Глава 1 (Лев Хлудов). Бежевая тональность агонии

Агония, как оказалось, имеет бежевый цвет и пахнет старыми книгами и чужим потом. По крайней мере, такой она была в приемной «СловоГрада» в то утро. Я сидел, вжавшись в пластиковый стул, и пытался делать короткие вдохи. Каждый вдох приносил с собой взвесь из частичек бумажной пыли, чернильной кислоты и чьего-то отчаяния. У меня перед глазами плясали желтые зайчики – синестезия, моя вечная спутница, ловко манипулировала моей головой, передавая ей нервный трепет в кислотных тонах.

За дверью кабинета Веры Сомовой решалась моя судьба. Вернее, судьба моего романа. «Хроники Амбивалентного Равнодушия» – девятьсот тридцать четыре страницы затейливых метафор о том, как трудно быть собой, когда ты – это никто. Я писал его пять лет. Он был моим щитом от моего города, от Ново-Троицка.

А город за окном не просто стоял – он звучал. Сквозь грязное стекло просачивался гул Неспящего Моря. Это не был шум волн. Это был низкочастотный гул, похожий на гигантский работающий мотор где-то в подземном пространстве. Но исходил он именно от Моря. Он вибрировал в костях, настраивая зубы на неприятный резонанс. Иногда, по ночам, он обретал текстуру – становился жирным и липким, как мазут.

Я подошел к окну, чтобы отвлечься. Вид открывался именно тот, который я ненавидел и которым был заворожен. Ново-Троицк, выросший на берегу этого аномального водоема. Серые, облупленные здания лепились друг к другу, как ракушки на днище ржавого судна. По стенам вились, словно плющ, вент-артерии – толстые, пульсирующие трубы, по которым, как говорили, циркулировал не воздух, а сам сон города. Сейчас они издавали ровный, сонный свист.

А дальше – Оно. Неспящее Море. Вода цвета свинца и нефти. Она не перекатывала волны, а будто бы медленно, лениво кипела огромными пузырями. И на этом кипении, в дымке, поднимающейся от воды, лежали Острова.

Их было видно как на ладони. Ближайший – Остров-таверна «Последний Причал», уродливое деревянное строение на сваях, где днем и ночью тушили свечи по умершим морякам. Чуть дальше – туманный купол Острова-борделя «Алый Парус», где свет был всегда приглушенным, розовым и виноватым. Еще дальше, сияя огнями сквозь мглу, – изысканный и холодный Остров-ресторан «Зерно просвещения». Последним в этой гряде был Остров-казино «Золотое зеро», мигающий неоновой аритмией, слышимой даже отсюда, сквозь гул Моря.

Город-паразит на теле безумного озера. И я был его частью. Маленькой, но живой, пока живой, клеточкой, зараженной его шумом.

– Хлудов, заходите.

Голос Веры Сомовой словно воткнул мне между лопаток ледяную иглу. Я оторвался от созерцания города за окном и повернул голову. Она стояла в дверях своего кабинета, и вся была одним сплошным укором моей неуклюжести. Ей тридцать два года. У нее усталые глаза, в которых читались бессонные ночи, болезни пятилетнего сынишки и тонны прочитанной макулатуры. Но в этой усталости таилась стальная пружина.

Я прошел в кабинет, стараясь не сутулиться. Впрочем, особо стараться не приходилось, потому что ледяная игла всё ещё сидела у меня между лопаток. Кабинет был завален рукописями. Они лежали стопками на полу, на подоконнике, на второй, незанятой столешнице. Пахло кофе и дорогими духами, которые не могли перебить запах безнадеги.

– Садитесь, – она указала на стул, заняв место за столом, как капитан некогда шикарного лайнера, словно не замечая, что он уже наполовину затонул.

Я сел. Мой труд распластался под ее изысканной пятерней с тонкими пальцами и длинными ногтями. Толстая папка. Ее ладонь, лежала на папке как на чем-то безжизненном, и только я остро ощущал, как там пульсирует, бьется и рвется наружу сама жизнь.

– Лев, – начала она, и в ее голосе не было ни злобы, ни сожаления. Только констатация. – Это нельзя опубликовать.

Во рту пересохло. Закружилась голова. Комната залилась оранжевым светом.

– Почему? – выдавил я.

– Потому что это ни о чем. Потому что это девятьсот страниц нарциссической рефлексии, не приведшей ни к какому катарсису. Потому что это невыносимо.

Слово «невыносимо» в «СловоГраде» было профессиональным термином. Они издавали книги, которые физически трудно было держать в руках, тексты, вызывающие мигрень, сборники стихов, от которых слезились глаза. Но мой роман, выходило, был невыносим даже для них. В их понимании это была высшая форма неудачи.

– Но форма… образы… – пробормотал я.

– Форма – это подражание Хармсу, пропущенное через мясорубку вашего самолюбования. А образы… – она вздохнула и откинулась на спинку кресла. – Лев, ваш город – декорация. Ваши персонажи – манекены. Здесь нет жизни. Здесь только вы и ваша тоска, возведенная в абсолют. Читатель должен через что-то продираться, и в финале получить за это награду. А здесь: зерно, зеро. Только пыль.

Она говорила, а я смотрел, как за ее спиной, в просвете между домами, мерцает неон «Золотого зеро». Мой роман был пылью. Возможно она была права. Вся моя жизнь была пылью, собранной в комок и слепленной в форму человека по имени Лев Хлудов.

Внезапно дверь скрипнула. В кабинет вошла уборщица. Новая, я ее раньше не видел. Девушка из деревни, румяная, с губами, как две спелые вишни (тьфу, черт, какое пыльное сравнение) и честными, широко расставленными глазами. В ее руках была швабра, ноги в верхней части затянутые в короткую юбку тоже были на сколько позволяла юбка, расставлены широко. Но на лице…почти волшебном, выражение простого, незамутненного служебными обязанностями интереса к миру.

– Простите, Вера Петровна, – сказала она голосом, густым и сладким, как мед (черт, еще одно пыльное сравнение). – Можно я позже?

– Да, Алёна, конечно, попозже, – Вера Сомова на мгновение смягчилась, глядя на нее.

Алёна. Простое имя. Солнечное. Она кивнула и вышла, бросив на меня быстрый, любопытный взгляд. И на секунду в душном, пропахшем словами кабинете пахнуло свежим хлебом и дымом из деревенской печи. Пахнуло чем-то настоящим.

Но потом сразу вернулась агония. Бежевая и беспощадная.

– Я не могу это издать, Лев, – повторила Вера. – Заберите. Попробуйте написать что-то… с сюжетом. О людях. О чем-то большем, чем ваши внутренние терзания.

Она протянула мне папку. Мою жизнь за пять лет. Я взял ее. Бумага была холодной.

Я не помнил, как вышел из кабинета. Я стоял в лифте, прижимая к груди свою мертворожденную книгу. Лифт гудел. Город гудел. Во мне гудело одно сплошное унижение.

И тут я увидел его. Напротив, через дорогу, прислонившись к стене с вент-артериями, стоял мужчина лет сорока пяти, в протертой кожаной куртке. Лицо скуластое, волевое, с холодными глазами капитана, высматривающего на горизонте добычу. Он курил, не сводя взгляда со здания «СловоГрада». И я понял – он ждет Веру Сомову. В его позе была не просто уверенность, а право собственности. Право хищника.

Лифт динькнул, и я вывалился на улицу. Гул Неспящего Моря обрушился на меня с новой силой, смешавшись с воем сирен, криками чаек и навязчивым ритмом неона с островов. Я зажмурился.

И сквозь весь этот шум, сквозь грохот и визг, я вдруг услышал чистый, как хрустальный колокольчик, звук. Новую ноту. Она резала слух своей непринадлежностью к этому хаосу. Я открыл глаза и обернулся.

В окне одного из кабинетов на третьем этаже светилось румяное лицо. Алёна. Уборщица. Она смотрела на Неспящее Море, и на ее лице было не отвращение, не страх, а какое-то странное, глубокое понимание. Как будто она одна во всем этом городе слышала не шум, а тишину.

Провал в кабинете у Веры, этот брутальный незнакомец в кожаной куртке, эта девушка из мира теплого хлеба и парного молока… Это были не разрозненные события… И в этот миг что-то перещелкнуло у меня внутри. Словно лифт опять дилинькнул, приглашая наверх. Это были первые аккорды. Начиналась не моя книга. Начиналась чужая. Или моя, но другая? Я, нервический и никчемный Лев Хлудов, чувствовал, как меня затягивает в ее первую, еще не написанную главу.

Глава 2 (Артём Волков). Вино и азарт

Ожидание – такая же часть работы, как и удар. Сидишь, куришь, смотришь. Со стороны похоже на безделье, а внутри – постоянная работа шестеренок. Я стоял, прислонившись к теплой, пульсирующей стене с вент-артериями, и курил. Здание «СловоГрада» было уродливым, как старый башмак, но крепким. В таких любят селиться люди, которые думают, что слова решают всё. Я-то знал, что решает воля. И иногда – хорошо приложенный кулак.

Мне нужна была Вера Сомова. Вдова. Редактор. Хранительница ключа. По информации Гильдии, её покойный муж оставил кое-что ценное. Не сентименты, а конкретные записи. И она, вся в своих книжках и тоске по пропавшему мужу, даже не подозревала, какая муха села на её липкую ленту.

Дверь открылась, и вышел тот самый писатель – Хлудов. Худой, прозрачный, будто нарисованный на влажном воздухе. Тащил свою толстенную папку, как гроб с несостоявшимся будущим. По его лицу было видно – получил по полной. Жалкое зрелище. Я бы на его месте сжёг эту макулатуру и пошёл грузчиком в порт – больше пользы.

Через пятнадцать минут вышла она. Вера Сомова. Деловая, подтянутая, но в глазах – усталость, которую не скрыть никакой косметикой. Мать-одиночка, борется за место под солнцем, которое в Ново-Троицке всегда затянуто свинцовыми тучами. Я оттолкнулся от стены и пересёк улицу, подойдя как раз в тот момент, когда она пыталась поймать такси.

– Вера Петровна? – сказал я, сделав голос на полтона ниже и учтивее, чем обычно, добавив в интонацию щепотку приглушенной хрипотцы.

Она вздрогнула, обернулась. Взгляд – оценивающий, настороженный. Хорошо. Глупых женщин я не уважаю.

– Мы не знакомы?

– Артём Волков. Капитан… бывший капитан. Служил с вашим мужем. Могу я у вас отнять немного времени?

Ложь должна быть приправлена правдой. Я действительно пересекался с её мужем пару раз на совещаниях в порту. Этого хватило, чтобы кольнуть её в самое уязвимое место. Я увидел, как в её глазах мелькнула искра – не надежды, скорее болезненного любопытства.

– С Сергеем?.. – она перевела дух. – Я… я очень спешу. Время – это как раз то чего мне больше всего не хватает… не считая мужа,

– Я понимаю. Всё и всегда. Но то, что я хочу вам сказать, лучше обсудить не на улице. Позвольте предложить вам ужин. В «Зерне просвещения». В восемь.

Она удивленно подняла бровь. «Зерно» – дорогое место. Не для редакторов с ребёнком на руках. Это был расчётливый ход – показать, что я не нищий, и дать ей почувствовать себя особенной.

– Вы очень настойчивы для бывшего капитана.

– Капитаны редко бывают бывшими в своей голове. Вы не заметили как широко я ставлю ноги при ходьбе, будто волны качают палубу, – парировал я. – В восемь?

Она колебалась секунду, потом кивнула, быстрее, чем хотела бы, словно боясь передумать.

– Хорошо. В восемь.

«Зерно просвещения» оказалось тем, чем и должно было быть – местом для показного пафоса. Стекло, сталь, фарфор, хрусталь, приглушённый свет и официанты с лицами, как у людей, только что прошедших клиническую смерть. Я заказал дорогой виски. Она – белое вино. Первые пятнадцать минут я говорил о её муже. Расплывчато, но с деталями, которые знал только из досье Гильдии. Она слушала, пила и понемногу размораживалась. Вино и призрак прошлого делали своё дело.

– Вы сказали, у вас есть какая-то информация? – наконец спросила она, дотронувшись до края бокала.

– Сергей оставил кое-какие… расчёты. Перед экспедицией. Думаю, они могут быть важны для вас. Но это не для разговора за едой. Давайте сменим обстановку. – Я сделал паузу, давая ей протестовать. Она молчала. – По-моему, вы заслужили немного адреналина после дня с неудачливыми писателями.

Она хмыкнула, и в этом звуке впервые пробилась тень естественности.

– Вы следите за мной?

– Я наблюдаю. Это разные вещи. Итак? «Золотое Зеро» через пролив от нас.

Она посмотрела на часы.

– Только на один час, – добавил я.

Казино было как все казино в мире, только больше, громче и пошлее. Неон резал глаза, звон монет бил по ушам, а воздух был густым от смеси дорогих духов, пота и отчаяния. Вера сначала морщилась, но потом азарт, давно запертый под слоем усталости, начал прорываться на свободу. Она сделала пару ставок, проиграла, засмеялась – уже искренне.

Именно тогда мы и наткнулись на неприятности. Вернее, неприятности наткнулись на нас. Трое. Типичные отбросы моря, выброшенные на берег, уже изрядно пьяные, с мутными глазами и дешёвыми татуировками. Один, похожий на буйвола, «случайно» толкнул Веру, а другой тут же подхватил её, слишком надолго оставив руку на её талии.

– Эй, красавица, куда спешишь? Сыграем втроём? – просипел тот, что держал её.

Вера попыталась вырваться, лицо её побелело от гнева и страха. Я видел, как её взгляд метнулся ко мне. В нём был не просто испуг, а вопрос. Справлюсь ли я? И вообще собираюсь ли я впрягаться за ее честь, навлекая на себя неприятности.

Я подошёл медленно, без суеты.

– Отдайте даму, джентльмены, – сказал я спокойно. – И разойдитесь.

«Буйвол» фыркнул и толкнул меня в грудь.

– А ты кто такой, старик, чтобы указывать?

Старик. Мне было сорок пять, и я мог перешибить ему глотку до того, как он успел бы моргнуть. Но сила – это последний аргумент. Сначала – хитрость.

Я улыбнулся. Холодной, недоброй улыбкой, которую они, наверное, не видели даже у самых отвратных портовых крыс.

– Я тот, кто знает, что вы воровали груз с причала №7 в прошлую среду. И что хозяин этого груза, Григорий, очень не любит, когда его вещи трогают без спроса.

Их лица вытянулись. Это была информация, которую я выудил днём ранее, просто слушая болтовню в забегаловке. Блеф? Отчасти. Но блеф, основанный на фактах.

– Ты… ты врешь, – пробормотал «буйвол», но уверенности в нём поубавилось. – Это были не мы.

– Проверим? – я медленно достал телефон. – Позвоним Григорию? Скажем, что нашел парней, которые жалуются, что он плохо охраняет свой товар?

Мгновенная паника в их глазах была лучше любой победы. Они отступили, бормоча что-то невнятное, и растворились в толпе.

Я повернулся к Вере. Она смотрела на меня не так, как смотрела в ресторане. В её взгляде было уважение. И что-то ещё. Что-то тёплое.

– Спасибо, – тихо сказала она. – Вы могли бы их… вы знаете.

– Драка? – я пожал плечами, проводя её к выходу. – Это грязно, шумно и привлекает внимание. Слова иногда бьют больнее кулаков. Особенно если знать, куда их направить.

На набережной дул холодный ветер с Неспящего Моря. Она шла рядом, притихшая. Потом вдруг сказала:

– Вы не такой, как все.

– Надеюсь, что нет, – я улыбнулся уже по-настоящему, на этот раз без расчёта.

Я подал ей руку, и она взяла её, не как опору, а как нечто само собой разумеющееся. Её пальцы были холодными. Я почувствовал, как моя ладонь начала нагреваться. Глупо? Слабость? Но довольно приятная.

Я проводил её до дома. У подъезда она остановилась и посмотрела на меня прямо.

– Эти бумаги Сергея… Вы правда их принесёте?

– Принесу, – кивнул я. Хотя в этот момент я уже не мог ей лгать.

Да, я принесу ей бумаги. Но не все. И не те, что она ждёт.

Она кивнула, словно поверила, и исчезла за дверью.

Я остался стоять на улице, глядя на освещённое окно на третьем этаже. Завтра я начну обыгрывать её по-крупному. Но сегодня… сегодня эта маленькая победа над хаосом казино и прохлада её руки на моей руке казались настоящими. А в нашем деле цепляться приходится за любую крупицу настоящего. Даже если она временная. Даже если она – часть обмана.

Глава 3 (Вера Сомова). Осколки в тишине

Тишина в квартире была обманчивой. Она не была густой и обволакивающей, как облепиховый сироп, а звенела напряженной пустотой в ушах после городского гула и разговоров. Я закрыла дверь, прислонилась к косяку и на мгновение закрыла глаза. Пахло едва уловимо тушёнкой, которой я кормила Марка на ужин, и моим вечным парфюмом, который уже не перебивал, а лишь подкрашивал эту бытовую рутину запахов.

Из гостиной донёсся тихий, воркующий голос. Баба Глаша. Значит, Марк уже спит.

Я прошла на кухню, скинула туфли и налила себе стакан воды. Пить не хотелось, но нужно было чем-то занять руки. Потом, как автомат, двинулась в комнату к сыну.

Он спал, закутавшись в одеяло с принтами кораблей. Его тёмные ресницы слегка вздрагивали, губы были полуоткрыты. Лицо абсолютно безмятежное, островок спокойствия в моём вечном шторме. Я поправила одеяло, поцеловала его в лоб, вдыхая чистый, детский запах сна. На секунду мир сузился до размеров этой комнаты, и в нём не было ни «СловоГрада», ни пропавшего мужа, ни навязчивых капитанов. Нет! Ни загадочных капитанов. Нет, ни нахальных капитанов. Нет… никаких тут не было капитанов.

– Веричка, ты? – из гостиной снова послышался голос бабы Глаши.

Я вздохнула и вошла в комнату.

Баба Глаша сидела в кресле, и на ней лежал кот. Не просто кот, а массивный, полосатый увалень по кличке Цезарь. У ног бабы Глаши, свернувшись калачиком, спала такса Пуговка, а на диване, занимая добрую его половину, невозмутимо восседала капибара по имени Буся. Она медленно пережёвывала что-то, её влажные глаза были полны философского спокойствия. Баба Глаша, моя соседка по лестничной площадке. Вся её квартира была похожа на Ноев ковчег для потерявших надежду. Она собирала котов и собак по всему городу, и, кажется, они платили ей той же тихой, безоговорочной любовью, которую дарила им она. Я пользовалась одиночеством и безотказностью соседки и иногда просила ее вечером посидеть с Марком.

– Спасибо, Глафира Семёновна, – сказала я, садясь на краешек своего дивана рядом с Бусей. Та благосклонно позволила мне это.

– Да что ты, родная! Маркуша-то у тебя ангел, не ребёнок. Покатали машинки, он мне про свой дизель-ледокол рассказывал… весь в отца, – баба Глаша понизила голос, как всегда, когда речь заходила о Сергее.

Я кивнула, гладя по спине Бусю. Весь в отца. Да. А в кого же ещё.

Сегодняшний день наложился на прошлое, как два слайда в проекторе. Сначала Лев Хлудов со своей «Хроникой Амбивалентного Равнодушия». Этот нервный, худощавый мальчик с глазами, в которых плещется вся боль мира. Он так старался быть глубоким, что провалился в собственную бездну. И когда я его разносила в пух и прах, в какой-то момент я поймала себя на мысли: вот так же, наверное, я говорила с Сергеем, когда он только начинал увлекаться своими аномалиями. Та же одержимость, та же оторванность от земли, тот же огонь в глазах, который так легко принять за гениальность. Сергей был одержим, но его одержимость вела к чему-то конкретному – к экспедициям, к открытиям. Одержимость Льва вела лишь в тупик его собственного «я».

А потом… Волков.

Артём Волков. Бывший капитан. Твёрдый, как гранит, с холодными глазами, в которых читалась не рефлексия, а расчёт. Он был полной противоположностью и Льву, и, казалось бы, Сергею. Сергей был мечтателем, его стихией были теории и карты… Да, кстати, не только географические. Иногда он мог заиграться в бридж. А Волков – человек действия, его стихия – порт, сила и… и, пожалуй, он умен.

Но нет. Сейчас, сидя в тишине, под размеренное чавканье капибары, я вдруг с поразительной ясностью увидела сходство. Оно было не в характерах, а в чём-то глубже. В масштабе. И Лев, и Сергей, и Волков – все трое были не от мира сего. Они жили в своих вселенных: Лев – в мире текста, Сергей – в мире тайн Неспящего Моря, Волков – в мире силы и воли. Они были титанами в своих мирах, и все трое смотрели на обыденность, на мою обыденность с Марком, работой и счетами, с лёгким снисхождением.

Сергей совмещал в себе что-то от обоих. У него была одержимость Льва и воля Волкова. Возможно, поэтому я так и не смогла до конца его забыть. Он был и тем, и другим, и в этом была его притягательная сила… но она привела его к погибели. А вдруг нет? Вдруг этот Волков знает что-то такое, что может дать надежду на то что Сергей жив? А может, эта правда окажется ещё ужаснее, чем смерть?

Волков… он опасен. Я это чувствую кожей. Его интерес ко мне не случаен. Но сегодня вечером в казино, когда он так легко, почти играючи, разогнал этих громил… Это было впечатляюще. Не грубая сила, а холодный, отточенный интеллект, направленный на действие. После долгих месяцев одиночества, после бесконечных вечеров с ребёнком и рукописями это прикосновение к чужой, безжалостной компетентности было как глоток крепкого спиртного. Опьяняющим.

И теперь, глядя на спящего сына, я чувствовала вину. Перед Львом. Я была с ним слишком резка. Я видела в нём лишь неудачливого писаку, а не человека, который, как и я когда-то с Сергеем, пытается достучаться до кого-то своим криком в пустоту. Может, стоит ему позвонить? Не извиняться, нет. Просто… поговорить. Сказать, что не всё потеряно. Вернуть ему хоть крупицу надежды, которую я так безжалостно отняла.

Я встала, поблагодарила бабу Глашу и проводила её до двери вместе с её зверинцем. Кот Цезарь нехотя сполз с кресла, такса зевнула, а капибара Буся медленно и величественно последовала за ними, как примадонна, покидающая бал.

Дверь закрылась. Тишина снова накрыла меня. Я подошла к окну. Где-то там, в розоватой дымке, мерцали огни острова-казино «Золотое Зеро». Где-то там, в своей квартире, мучился над своим текстом Лев Хлудов. А где-то там, на улицах, шёл человек по имени Артём Волков, неся в кармане своей потрёпанной куртки ключ к тайне мужа.

Я взяла телефон. Палец замер над списком контактов. «Лев Хлудов». Позвонить? Сказать что? Что его тоска не так уж безнадёжна? Что его декоративный город имеет право на существование?

Я так и не нажала кнопку. Вместо этого я положила телефон на стол и снова посмотрела в окно. Сегодняшний вечер с Волковым был побегом. Побегом от реальности, в которой я – Вера Сомова, только мать и только редактор. А звонок Льву был бы возвращением в другую, не менее утомительную реальность.

Я выбрала третье. Остаться здесь, в тишине, со своими мыслями и со спящим сыном. Пока ещё было можно.

Глава 4 (Алёна Ракитина). Блошиный рынок

Город по утрам пахнет по-разному. Сегодня пахло жареными каштанами и ржавым железом. Я шла на работу ранним утром, когда Неспящее Море только-только начинало свой дневной гул – негромкий, глубокий, будто зверь потягивается после короткой дрёмы. Я его не боялась. Бабушка в деревне говорила: «Шум – он как непогода, её либо пережидаешь, либо через неё идешь. Главное – свою тишину внутри носить». Я свою таскала.

Люди в Ново-Троицке казались мне странными. Все куда-то бежали, уткнувшись в свои мысли, лица напряжены. А город-то живой! Нужно только смотреть. Вот, например, парнишка на жёлтом велосипеде. Худой, как щепка, в кепке набекрень. Каждое утро он наматывает круги по набережной, объезжая трещины в асфальте и спящих голубей. Лицо у него сосредоточенное, будто он не просто катается, а прокладывает важный маршрут. Я ему мысленно помахала. Он, конечно, не увидел.

А вот и бабушка с петухом. Высокая, сухая старуха в длинном плаще, а на поводке, как собачка, важно вышагивает рыжий петух с зелёным хвостом. Они гуляют не спеша, и петух этот иногда останавливается и смотрит на Море своим круглым глазом, будто что-то там видит. По-настоящему видит. Я с ними поздоровалась: «Доброго утра!» Бабушка кивнула молча, а петух клюнул в мою сторону – тоже, наверное, приветствие.

После смены в «СловоГраде», где я вытирала пыль с чужих слов и подметала чужие мысли, я решила зайти на блошиный рынок. Он раскинулся под старыми чугунными эстакадами, и пах озоном, старыми вещами и жареной рыбой. Здесь продавали всё: от скрипучих граммофонов до ящиков с гвоздями. А ещё – странные вещи. На одном прилавке старик в очках торговал «звуками ветра прошлого века» – закупоренными в стеклянные колбы. На другом – женщина с лицом, как смятый пергамент, предлагала «сонных кошмаров» – маленьких, пушистых комочков, тихо посапывающих в клетках.

Я ходила между рядами, трогала пальцами потрёпанные корешки книг и гладкие поверхности старых пуговиц. И вдруг почувствовала на себе взгляд. Знакомое чувство, как мурашки по спине. Осторожно оглянулась.

И увидела его. Льва. Писателя. Того самого, который был в кабинете у Веры Петровны. Он стоял за лотком со старыми картами, прячась за стойкой, и смотрел на меня. Не нагло, а так… будто изучал редкую бабочку. Худощавый, в своём потрёпанном пальто, он казался ещё более потерянным среди этой рыночной суеты.

Мне стало смешно. Ну какой же он неуклюжий шпион! Я решила его проучить. Сделала вид, что не заметила, прошла дальше, за угол, где торговали старыми инструментами. Притаилась за ящиком с тисками. И подождала.

Через минуту он появился. Крался, озираясь, будто боялся, что его сейчас схватят за воротник. Я не выдержала, вышла к нему прямо навстречу.

– Ищете кого? – спросила я, улыбаясь.

Лев аж подпрыгнул. Он весь покраснел, глаза округлились от ужаса.

– Я… это… Алёна? Простите, я просто… – он замолчал, безнадёжно пытаясь найти оправдание.

– Просто что? – наклонила я голову набок. – Хотели посмотреть на деревенскую дикарку в её естественной среде?

Он сглотнул и потупил взгляд. Выглядел таким жалким и растерянным, что моё веселье сразу поутихло. Он же не злой. Просто… странный.

– Ладно вам, – махнула я рукой. – Не тушуйтесь. Я не обижаюсь. Наоборот, скучно, когда на тебя не смотрят.

Он рискнул взглянуть на меня.

– Просто… вы здесь как-то иначе. Не так, как все. Я подумал, может, вы видите этот рынок… иначе.

– А что тут видеть-то? – рассмеялась я. – Люди продают то, что им не нужно, другие покупают, потому что им не хватает. Всё как везде. Только вещи тут пожившие будут, значит с опытом служения человеку. У каждой своя песня. Только они не раскрывают свои секреты. А вы же писатель, вот и придумайте для них истории жизни.

Он смотрел на меня, и в его глазах загорелся тот самый огонёк, который я мельком видела в кабинете Веры Петровны. Огонёк интереса. Не к моим ногам в короткой юбке, а ко мне самой.

– Песня? – переспросил он. – Вы… вы слышите песни вещей?

– Ну, образно говоря, – пожала я плечами. – Идёмте, я покажу вам одну штуку.

Я повела его к краю рынка, где сидел глухой старик и чинил старые часы. А перед ним на одеяле лежала куча всякого хлама. Я наклонилась и вытащила оттуда маленький, почерневший медный свисток.

– Вот, – протянула я его Льву. – Подуйте.

Он послушно дунул. Свисток не издал ни звука. Лев поморщился.

– Он сломан.

– А вы не губами, а душой подуйте, – сказала я серьёзно. – Представьте, что хотите свистнуть так, чтобы вас услышали на том конце света.

Он снова поднёс свисток к губам, закрыл глаза. Лицо его стало напряжённым. И тогда раздался звук. Негромкий, чистый, один-единственный высокий звук, который на секунду прорезал рыночный гомон и гул Моря. Лев открыл глаза, поражённый.

– Как?..

– Он не для всех звучит, – улыбнулась я. – Только для тех, кто очень сильно хочет, чтобы его услышали.

Мы купили этот свисток у старика за копейки. Лев держал его в руке, как святыню. Он уже не смотрел по сторонам растерянно. Он смотрел на меня.

– Спасибо, Алёна, – сказал он тихо. – Вы… вы необыкновенная.

– Обыкновенная, – поправила я его. – Просто вы все в вашем городе разучились слушать тихие вещи. Бегите, наверное, свою книгу будете переписывать?

Он кивнул и, всё ещё смущённый, но уже с другим, более твёрдым выражением лица, пошёл прочь, периодически разглядывая свой беззвучный свисток.

А я осталась на рынке. Снова пошёл дождь, забарабанил по железной крыше. Я посмотрела на Неспящее Море. Оно сегодня гудело тревожно. И я подумала, что у этого города, как и у людей, бывают разные настроения. А ещё я подумала, что этот странный писатель, Лев, наверное, так же одинок в этом шумном месте, как тот самый свисток, который молчал, пока его не взяли в нужные руки.

Глава 5 (Лев Хлудов). Ключ от лабиринта

Синестезия – проклятие и дар. Она окрашивает унижение в бежевый цвет, а внезапную надежду? Надежда оказалась куда более многоликой. После встречи с Алёной на блошином рынке она приобрела цвет полированной меди – как тот самый свисток, – и оттенок свежего хлеба, и теплый тон загорелой кожи. Мир, который до того был монолитом серой тоски, раскололся на тысячи переливающихся осколков. Я снова мог писать. Слова текли легко, как ручей после долгой засухи, они были осязаемы, я почти чувствовал их то шероховатую, то гладкую фактуру под пальцами. Я писал о ней. О девушке, в присутствии которой оглушительный гул города стихал, превращаясь в отдаленный рокот. Но это был лишь поток впечатлений, яркий, но бесформенный. Ему недоставало стержня – Великого Сюжета.

Именно в таком состоянии – приподнятом, но неудовлетворенном – я засел в углу кафе «Стылая Волна». Это место было моим негласным филиалом: дешевый кофе, отвратительный вид на задворки порта и полное отсутствие интереса со стороны персонала к тому, чем ты занят. Я делал заметки, пытаясь поймать ускользающий образ Алёны, когда дверь открылась, впустив порцию влажного, пропахшего озоном ветра с Неспящего Моря.

И я увидел их.

Вера Сомова и тот брутал в кожаной куртке. Они прошли к столику у арочного окна, выходившего не на порт, а на одну из второстепенных вент-артерий, которая, пульсируя, испускала глухой, ритмичный вздох. Почему-то я потерял способность шевельнуть хотя бы пальцем. Я вжался в свой угол, загороженный высокой спинкой стула и крупным фикусом, чьи листья были покрыты липким слоем городской пыли. Мой столик, к счастью, находился в слепой зоне для них. Возможно, что Вера уже и забыла кто я такой – мало ли графоманов приходят к ней изо дня в день.