Read the book: «Кафе «Последний визит»»

Кафе «Последний визит»

Алексей Корнелюк

Кафе

«Последний визит»

Роман

Глава 1. Чужая куртка

Фунт лежал на чужой куртке так, будто купил её на распродаже и теперь ждал, когда хозяин перестанет ныть по поводу права собственности. Куртка была хорошая: тёмно-синяя, шерстяная, с нормальной подкладкой и пуговицами, которые не пытались оторваться от одного взгляда. Я заметила это, потому что полгода работала в кафе и за это время научилась определять стоимость вещей по тому, насколько спокойно на них спит кот.

Мужчина у окна указал на куртку. Он уже расплатился, убрал телефон и теперь стоял над котом, не решаясь полезть под него руками. Я сказала, что вижу затруднение. «Мне уходить надо», — объяснил мужчина, и тут выяснилось, что ждать пробуждения Фунта мы не можем.

Мужчина посмотрел сначала на меня, потом на Фунта. Фунт не посмотрел ни на кого. У него вообще были замечательные отношения с чужими проблемами: если проблема не пахла рыбой, она переставала существовать. Я вышла из-за стойки, вытерла руки о фартук и подошла к креслу. Куртку мужчина повесил на спинку кресла, потом пересел ближе к батарее, а Фунт воспользовался служебным положением и полностью занял освободившуюся недвижимость. Он весил восемь килограммов, хотя Эмма говорила семь с половиной. Эмма вообще любила округлять неприятные вещи вниз: расходы, собственный возраст и вес кота.

Я позвала Фунта и попросила отдать человеку одежду. Сначала дёрнулось одно ухо, потом другое; всё остальное осталось на куртке. Мужчина улыбнулся и предложил просто снять кота. «Можно, — согласилась я. — Потом объясните ему лично, почему». Он уточнил, не кусается ли Фунт, и получил мой обычный ответ: не кусается, зато запоминает. Мужчина убрал протянутую руку и решил всё-таки немного подождать.

В «Блюдце» люди вообще много чего ждали. Кофе. Человека. Пока дождь закончится. Пока остынет суп. Пока кто-нибудь первым скажет, что вечер получился странный. Иногда я думала, что мы кормим людей именно для того, чтобы им было чем заняться во время ожидания. Потом вспоминала стоимость сливочного масла и переставала романтизировать профессию.

Было без четверти девять утра. Самое хорошее время в кафе: первая волна завтраков уже схлынула, обеденные ещё не пришли, а выпечка пахла так, будто у человечества всё в целом получилось. За окном шёл мелкий ноябрьский дождь. Не настоящий дождь, а московское недоразумение, после которого невозможно решить, брать зонт или просто немного ненавидеть погоду. Стёкла запотели внизу, на улице люди шли быстрее обычного, а внутри Нина Симонова из соседнего дома доедала сырники, какой-то студент спал над ноутбуком, и Глеб Юдин объяснял Эмме, почему цветы у входа нужно занести до вечера.

Глеб обещал ночью минус четыре. Эмма считала, что до ночи ещё далеко, и просила не загораживать кашпо проход. «Именно ночью они и замёрзнут, Эммочка. Цветы вообще редко умирают в рабочее время». Она назвала его драматизатором. Глеб охотно согласился: профессия обязывала, хотя прямо сейчас он всего лишь хотел найти место для двух горшков.

Глеб стоял возле стойки в тёмно-зелёном свитере и держал в руках два пустых горшка. У него был магазин через два дома, и он появлялся у нас так часто, что однажды курьер оставил ему нашу коробку с молоком. Глеб коробку принял, расписался и только потом спросил, почему теперь отвечает за молочную промышленность.

Он спросил, нужен ли мне базилик. Я уточнила, нормальный ли, и Глеб заверил, что специально для меня припас плохой. Разумеется, нужен. Он любил иметь дело с кухней: никакой благодарности, зато требования ясные. Я ответила, что благодарность портит поставщиков. Рубен, вынимавший противень из печи, фыркнул и спросил, кто тогда портит работников. Я кивнула в сторону Эммы. Она подняла голову от планшета и сообщила, что всё слышит. Пришлось снова сделать вид, что мы заняты делом.

Рубен поставил противень на решётку. Запахло маслом, дрожжами и жареным чесноком. Он опять сделал свои маленькие булки с травами, хотя мы договорились печь их только по пятницам. Я напомнила Рубену, что сегодня понедельник. Он и без меня знал, но ему захотелось булок. На замечание о профессионализме такого аргумента он вспомнил вчерашний суп: острее, чем договаривались. «Я исправляла погоду», — объяснила я. Рубен посмотрел на мокрое окно и решил, что после неудачи с супом чесночным булкам полагается хотя бы одна попытка. Я подвинула ему чистую решётку, чтобы он не начал выкладывать их на мой разделочный стол.

Рубен был старше меня на восемь лет, но выглядел иногда моложе, особенно когда спорил из-за еды. В остальное время лицо возвращало ему всё недоспанное, неоплаченное и пережитое. Он работал в «Блюдце» три года, я — шесть месяцев, и за эти полгода мы успели выяснить, что он режет лук слишком крупно, а я не умею оставить тесто в покое, если вижу его рядом. Из-за лука спорили чаще, чем из-за графика.

Я попросила одну. Рубен предупредил, что горячие, но я уже взяла булку двумя пальцами и тут же переложила на блюдце. Он кивнул с удовлетворением человека, которого хотя бы раз за утро подтвердил опыт. «Ты их для этого и сделал?» — спросила я. Он сказал, что мог бы придумать развлечение подешевле, если бы заранее знал, как легко меня обжечь.

За стойкой Эмма закончила разговор с поставщиком и посмотрела на зал. Ей был пятьдесят один год, хотя она сообщала эту цифру только людям, которым доверяла, и врачам, которые всё равно её знали. Тёмные волосы красила сама; каждые три недели случался вечер, когда сотрудникам запрещалось звонить с мелкими проблемами. Эмма открыла «Блюдце» девять лет назад. Могла пять минут рассказывать, какой у нас чудесный постоянный гость, а потом обнаружить оставленную им на полу салфетку и назвать свиньёй. Мне нравилось, что одно у неё не мешало другому.

Увидев мужчину над курткой, Эмма обратилась к нему по имени и пообещала сейчас снять Фунта. Дмитрий ответил, что уже не торопится. Я напомнила, что пять минут назад он очень торопился; оказывается, пересмотрел приоритеты. Рубен из кухни предположил, что кот таким способом улучшает выручку. Слышал бы это Фунт — наверняка потребовал бы долю, но он наконец открыл глаза.

Фунт наконец открыл глаза. Посмотрел на мужчину, на меня и тяжело поднялся, всем видом показывая, что согласился исключительно из-за общего падения уровня сервиса. Я сняла куртку, стряхнула несколько чёрных волосков и отдала владельцу. Мужчина поблагодарил меня, а я пообещала выставить счёт отдельно. Он надел куртку и ушёл; Фунт тут же занял освободившееся кресло. Эмма посмотрела на него с некоторой завистью. Ей постоянно приходилось спрашивать людей, удобно ли им, кот обходился без этого. В дверь уже входил Стас, и я вернулась за стойку.

Я не знала его фамилию. Он развозил продукты по нескольким ресторанам в районе и примерно четыре раза в неделю завтракал у нас после первого рейса. Стасу было где-то между сорока и шестьюдесятью — тот возраст, который мужчина может носить лет пятнадцать, если рано поседел, мало спит и не обсуждает косметологию. Он всегда садился за второй стол от окна, заказывал яичницу с беконом без бекона и чай.

При первом заказе я уточнила, нужны ли ему просто яйца. Стас добавил, что ещё хлеб, и снова сослался на бекон: так блюдо называлось в меню, он лишь исключал лишнее. Я назвала результат яичницей с психологической травмой. Название ему понравилось, и с тех пор у нас был отдельный способ понять друг друга без меню.

Сегодня Стас заказал двойную порцию и большой чай, снял куртку и сел за свой стол. Фунт оценил расстояние до новой куртки и закрыл глаза. Пришлось искать другие способы улучшать выручку. Я ушла на кухню. Иногда людям кажется, что приготовление завтрака — приятная медитативная работа. Это потому, что они делают один завтрак. Когда их шестнадцать подряд, духовное просветление обычно наступает где-то между третьей сковородой и человеком, который сначала просит яйца всмятку, а потом возвращает их, потому что внутри оказалось жидко.

Я разбила четыре яйца, бросила масло, поставила хлеб. Рубен за моей спиной раскладывал булки и спросил, буду ли я на дворовом ужине, который придумала Фаина. У неё постоянно что-нибудь было в планах, поэтому я уточнила, о каком именно ужине речь. О большом, через две недели, в понедельник. Рубен говорил об этом как об окончательно решённом деле, хотя меню я ещё не составляла.

Я вспомнила. Фаина действительно уже несколько дней ходила с папкой, куда записывала людей, блюда и что-то ещё, вероятно, запасные планы на случай государственного переворота. Я напомнила, что в понедельник работаю. Оказалось, это и есть моё участие: я готовлю. Особенно удачный формат отдыха. Фаина хотела длинный стол во дворе, под навесом, а за окном стоял ноябрь. Рубен терпеливо объяснил, что навес закрывается с боков и Глеб даст обогреватели. В зале сорок с лишним человек всё равно не сядут.

— Глеб когда-нибудь даст нам электростанцию и объявит это мелочью, — сказала я, переворачивая хлеб. Рубен решил, что я недовольна Глебом, и напомнил, что тот хороший человек. Я не спорила. Меня занимал вопрос, куда девать горячее, пока вся эта компания будет снимать пальто и искать своё место.

Рубен протянул корзинку для хлеба и ещё раз спросил, останусь ли я сама за столом. Я ответила, что останусь, если Фаина позволит поесть сидя. Он пообещал узнать, входит ли это в программу. Я переложила яйца на тарелку и понесла заказ в зал. Стас сидел в телефоне. На столе перед ним лежали ключи от фургона, пачка сигарет и маленький детский брелок в форме жёлтого утёнка. Брелок я замечала раньше. Хотела однажды спросить, откуда он, но не спросила. С людьми вообще полезно иногда делать эту сложную вещь — не спрашивать.

Я поставила перед Стасом двойную яичницу, и он похвалил её вид. Я сказала, что нормально; он уже знал, что выше этой оценки на нашей кухне не бывает. Стас отложил телефон и предупредил, что с завтрашнего дня будет реже: меняют маршрут. Я сперва подумала, что его увольняют, но он успокоил — переводят на восток, а сюда поставят другого водителя.

— И кто будет есть яйца без бекона? — спросила я. Стас посоветовал наладить производство под другого идиота. Уверенности, что новый окажется не хуже старого, он не обещал. Я сказала, что у нас на такие вакансии очередь, и оставила его завтракать.

Я вернулась к стойке. Эмма разговаривала с Глебом про деньги на общий ужин. Пока не про сумму — про то, кто будет собирать. Фаина хотела наличными, потому что «переводы разрушают дисциплину». Лев предлагал сделать общий счёт. Эмма сказала, что общий счёт у неё уже есть и называется «налоги».

Эмма позвала меня уточнить меню: Рубен будто бы сказал, что я уже всё продумала. Из кухни немедленно донеслось возмущённое: «Я сказал — думает!» Мы немного поспорили, как незаконченная работа успела превратиться в результат. Рубен признал себя оптимистом, а я попросила впредь сообщать об этой особенности прежде, чем он будет обещать что-нибудь от моего имени.

Глеб поставил горшки на пол и предложил одно большое горячее блюдо. Людям, по его мнению, достаточно большой кастрюли, чтобы почувствовать себя семьёй. Я заметила, что кастрюля с тем же успехом могла означать бесплатную столовую. Эмма попросила всё-таки записать предложение: горячее можно вынести сразу, а не держать людей в ожидании отдельных порций. С этим я согласилась. Семью из сорока человек обслуживать по меню мне совершенно не хотелось.

В «Блюдце» было это неприятное качество: люди быстро начинали разговаривать так, будто знакомы дольше, чем на самом деле. Я пришла сюда в мае. Сначала собиралась на месяц. До этого четыре года работала на выездных мероприятиях, где кухня каждый раз находилась в новом месте и обязательно в двадцати метрах от ближайшего нормального крана. Свадьбы, конференции, дни рождения, презентации очередного продукта, без которого человечество прекрасно прожило предыдущие пять тысяч лет. Через месяц Эмма спросила, хочу ли я остаться. Я сказала, что подумаю. Через полгода всё ещё думала и знала код от сигнализации.

Мне нравилось, что здесь можно было поставить суп в меню и через два дня снять его, если он оказался дерьмом. Нравилось знать, что Нина Симонова попросит сырники без изюма, хотя изюма у нас там никогда не было. Нравилось, что Рубен оставляет мне корку хлеба, потому что знает: середину я считаю компромиссом. Нравилось даже то, как Эмма сдвигала вазу на два сантиметра и потом весь день ждала, заметит ли кто-нибудь. Это всё ещё не называлось домом. Мыть окна, во всяком случае, здесь тоже приходилось. Стас закончил завтрак ближе к десяти. Я в это время спорила с поставщиком о количестве сливок, поэтому заметила его уже у стойки.

— Сколько с меня?

Лев пробил заказ. Льву было двадцать семь, он работал у нас четыре месяца и умел одной рукой держать три тарелки, а второй одновременно отвечать в телефоне. Эмму это раздражало. Меня восхищало исключительно с точки зрения моторики. Лев назвал сумму — семьсот сорок. Стас приложил карту, дождался сигнала и забрал чек: жена считала, что он питается сигаретами, а тут хотя бы появилось доказательство завтрака. Лев поинтересовался, насколько она права. Стас признал, что иногда к сигаретам бывает ещё чай, сложил бумагу пополам, но, прежде чем убрать, развернул обратно.

— Это что у вас? — Он положил чек на стойку. Я стояла в двух шагах и увидела над итоговой суммой два слова: «Последний визит». Чёрный шрифт, такой же, как на остальных строках, без рекламы и рамки. Стас решил, что мы шутим по поводу его перевода. Лев сразу сказал, что ничего не вводил, и наклонился к экрану кассы.

Заказ на экране не изменился. Яйца, хлеб, чай. Лев упомянул обновление программы, в которое сам, кажется, не очень верил. Эмма подошла, забрала бумагу у Стаса и стала рассматривать. Стас ещё улыбался, но под её взглядом перестал. Она держала чек слишком долго для обычной ошибки в заказе.

Я заметила это потому, что Эмма обычно реагировала быстрее. Разбитая чашка — тряпка. Недовольный гость — разговор. Не пришёл курьер — телефон. У неё почти на всё был следующий шаг. Эмма попросила Льва пробить воду. Он взял бутылку из холодильника, провёл заказ и положил рядом новый чек. Там были только дата, цена и название воды. Я спросила Эмму, случается ли такое. Она ответила, что принтеры много чего делают. Хотелось уточнить, составление завещаний у них тоже в обычной программе или требует отдельной подписки. Стас засмеялся и попросил не пугать его раньше рабочего дня.

Он всё-таки убрал первый чек в карман. Жене показывать не собирался: впечатлительная. Эмма предложила вместо него второй, нормальный, но Стас не понял, зачем ему подтверждение покупки воды, которую он не покупал. Его чек, возможно, был честнее остальных: маршрут действительно меняют, специально ездить через полгорода ради нашей яичницы он вряд ли станет.

— Не настолько она хорошая, — добавил Стас и посмотрел на меня, ожидая ответа. Я поблагодарила за отзыв. Он смилостивился: яичница нормальная, просто ездить далеко. Вот теперь мог уходить. Стас надел куртку и взял ключи; жёлтый утёнок зацепился за подкладку, и он осторожно высвободил его двумя пальцами.

У двери я спросила про брелок. Подарила дочь, когда ему было тридцать семь. Сейчас ей двадцать два, и она наверняка считает, что отец давно выбросил эту дрянь. Он носил утёнка всё это время, но просил не сдавать его: иначе дочь начнёт дарить новые. Стас убрал ключи и попрощался, по привычке добавив, что, может быть, заедет на следующей неделе. Эмма посмотрела на него так, что он задержался в дверях. Она ничего не сказала, и Стас вышел. Колокольчик звякнул, в зал потянуло холодом; Фунт поднял голову и снова улёгся.

Мы несколько секунд смотрели на дверь так, будто Стас должен был вернуться и сообщить, что передумал менять маршрут из-за подозрительного отношения персонала. Стас не вернулся. Лев занялся настройками, а Эмма осталась возле двух бумажек. На новой значились вода и сто двадцать рублей, обычное время, обычный номер смены. Я спросила прямо, видела ли она раньше такую надпись, как на первой. «Нет», — ответила Эмма, не поднимая головы. Я собиралась уточнить ещё кое-что, но на кухне зазвенел таймер. Рубен высунулся сообщить, что хлеб готов, и мне пришлось возвращаться к своей части утренних событий.

Через двадцать минут кафе снова было обычным. Пришла женщина с коляской. Нина попросила ещё кипятка. Мужчина в синей куртке вернулся, потому что забыл перчатки, и обнаружил Фунта теперь уже на шарфе другого человека. Лев нашёл в настройках принтера двадцать семь пунктов, из которых понимал шесть. Эмма позвонила человеку, который обслуживал кассу, и услышала стандартное «наблюдайте, если повторится».

Глеб принёс базилик. Я проверила листья, а он спросил, можно ли уже поставить ящик или мне нужно ещё удостовериться в его благонадёжности. Я велела оставить возле окна и не заслонять раздачу. Он засмеялся: за такое обслуживание к нам и возвращается. В этот момент перед раздачей стоял Лев с четырьмя пустыми чашками, и мне было не до Глебовых обид.

К обеду я почти забыла про чек. Не специально. Просто пришли люди, загремели тарелки, закончилась сметана, Рубен начал доказывать, что двадцать восемь градусов для теста — это температура, а не мнение, и мне стало некогда думать о двух напечатанных словах. Вечером, снимая фартук, я увидела Эмму возле кассы. Она размотала рулон ленты примерно на метр и смотрела на чистую бумагу. На мой вопрос, нашла ли тайное послание, вздрогнула и положила рулон. Пусто. Я сказала, что для бумаги это обычно хорошее свойство, но Эмма не улыбнулась. Она смотала ленту и не сразу попала краем в направляющую.

Домой она собиралась через полчаса: Фаина ещё хотела обсудить ужин. Я посочувствовала, но выяснилось, что готовить-то мне, поэтому сочувствовать полагалось нам обеим. Эмма наконец улыбнулась и взялась за планшет. Фунт лежал на свободном стуле возле батареи; чужая одежда к вечеру перестала его интересовать.

Я уже взялась за дверную ручку, когда снова посмотрела на кассу. Серый аппарат стоял рядом с Эммой, лента больше не торчала из-под крышки. Утром он напечатал Стасу два лишних слова, а теперь исправно сообщал цены и суммы налога. Эмма погасила свет над стойкой, я вышла под дождь.

Глава 2. Стол на всех

На следующий день Стас не приехал. Это ничего не доказывало: человек, который накануне сообщил о смене маршрута, имеет полное право на следующий день оказаться где-нибудь на другом конце города. Особенно если его работа как раз и состоит в том, чтобы ездить по разным концам города. Я всё равно посмотрела на второй стол у окна около девяти, потом ещё раз минут через двадцать и разозлилась на себя за то, что вообще считаю это событием. Пустой стул был просто пустым стулом. Кассовый аппарат был куском пластика с рулоном бумаги. Я отвернулась к плите, пока Рубен не спросил, чего я жду.

Рубен заметил мой интерес раньше, чем я сама успела его нормально спрятать. Он стоял у разделочного стола, выковыривая косточку из оливки, которая по этикетке обещала быть без косточек, и сказал, что Стас сегодня уже не приедет. Я спросила, когда он успел получить должность пророка. Рубен показал мне косточку и ответил, что после такого перестал доверять даже производителям оливок, так что пророчества сейчас не самая большая проблема. В его исполнении всё выглядело убедительно: сорокашестилетний мужчина в белой футболке, с мукой на предплечье и маленькой косточкой между двумя пальцами, словно именно она подтверждала существование высших сил.

Рубен заметил, что я в третий раз смотрю в зал. Я сослалась на загрузку; он демонстративно проверил часы. В девять утра во вторник моя деловая версия выглядела особенно глупо. Я бросила в него полотенцем. Он поймал, повесил на плечо и сообщил, что собственное как раз мокрое. Возвращать моё до конца смены, судя по всему, не собирался.

Утро было серым, тёплым для ноября и каким-то плохо собранным. Дождь прекратился ночью, но асфальт ещё блестел, машины приезжали мокрые, а люди входили с тем выражением лица, которое обычно появляется после первого взгляда в окно. В зале сидели трое. Нина Симонова из дома напротив ела сырники без изюма, которого в них никогда не было. Молодой парень возле розетки работал за ноутбуком, регулярно хватаясь за голову, будто экран сообщал ему персональные оскорбления. Фунт спал на подоконнике, прижавшись боком к батарее. После вчерашней куртки он выглядел так, будто человеческая одежда была приятным развлечением, но не могла заменить нормальное отопление.

Фаина Рябцева появилась около десяти и сразу принесла с собой ощущение, что наш обычный вторник каким-то образом уже выбился из графика. На ней было серое пальто, красный шарф и выражение человека, вынужденного снова спасать общество от организационной беспомощности. Под мышкой она держала синюю папку на резинке. Папка была такой толщины, будто внутри лежала не подготовка к дворовому ужину, а документы на раздел крупной нефтяной компании.

Она спросила, где Эмма. Услышав, что та в кабинете, Фаина вздохнула: теперь, по её словам, придётся ждать. Я предложила не ждать вообще. Фаина посмотрела на меня и сказала, что если люди научатся этого не делать, половину литературы можно будет закрыть. После чего села, положила папку на стол и заказала маленький кофе. Через десять минут к кофе присоединились половина булки Рубена, два кусочка сыра и масло. Фаина дома уже завтракала, что совершенно не мешало ей относиться к чужой еде как к дополнительному обстоятельству дня.

Фунт заинтересовался папкой и положил на неё лапу. Фаина сказала ему «нет» тем же тоном, каким могла бы остановить человека, пытающегося войти в вагон без билета. Кот не отступил, просто посмотрел на неё. Я наблюдала за ними и думала, что они удивительно похожи. Оба были уверены, что окружающий мир существует в основном потому, что кто-то должен за ним присматривать.

Когда Эмма наконец вышла из кабинета, папка уже лежала раскрытой. Там оказались списки гостей, схема двора, таблица расходов, план рассадки и отдельный лист, посвящённый посуде. Фаина сообщила, что столов будет четыре длинных. Два возьмём наши, ещё два привезёт Глеб. Эмма удивилась, откуда у Глеба столько столов. Фаина спокойно объяснила, что один у него есть, второй она видела у Марата на складе. Марат торговал сантехникой. Почему продавец сантехники оказался частью логистики праздничного ужина, никого уже особенно не интересовало. Стол у Марата она уже отметила в списке.

Я принесла Фаине второй кофе и попыталась уйти, но она поймала меня на слове «меню». Выяснилось, что меню у нас почти готово, хотя я о нём ничего не знала. Вчера я сказала Рубену, что он положил слишком много свёклы в пробный салат. Фаина сочла это достаточным основанием включить блюдо в программу. Рубен, услышав своё имя, вышел из кухни и тут же оказался назначен ответственным за хлеб. Через несколько минут мы все четверо сидели вокруг стола и спорили о еде так, будто от количества горячих блюд зависело будущее государства.

Фаина хотела два горячих блюда: люди разные. Я хотела одно: кухня одна. Рубен предложил большой пирог, Эмма моментально согласилась, а я уточнила, что человек, предложивший пирог на сорок с лишним человек, автоматически за него отвечает. Рубен ответил, что отвечает. На этом пирог перестал быть моей проблемой, и мне даже стало нравиться его существование. С говядиной вышло хуже. Фаина напомнила про тех, кто не ест мясо. Я предложила овощи отдельно. Она спросила, отдельно как отдельное блюдо или как гарнир. В этот момент я окончательно поняла, почему люди ненавидят совещания: кто-нибудь обязательно задаёт вопрос, который технически разумен и человечески совершенно невыносим.

Эмма наблюдала за нами с удовольствием человека, которому самому готовить ничего не придётся. Я сказала ей об этом прямо. Она напомнила, что хозяйка. Я спросила, это должность или заболевание. Фаина записала что-то в таблицу, даже не подняв головы. Иногда я подозревала, что она фиксирует не только еду, но и наши реплики, чтобы потом использовать против нас.

В «Блюдце» она появилась задолго до меня. Раньше работала в билетной кассе большого концертного зала. Потом кассу закрыли, билеты окончательно переехали в телефон, а Фаина вышла на пенсию и обнаружила, что свободное время — это не отдых, а пустая комната. Если её ничем не заставить, через пару недель в ней начнёшь разговаривать с холодильником. Фаина заставила всё сразу: настольные игры, лекции, поездки, дворовые праздники, чужие дни рождения. У неё были подруги, планы и способность узнать о сломанном лифте раньше диспетчера. Мне нравилось, что она не играла в несчастную одинокую женщину, которой окружающие обязаны обеспечить смысл жизни. На следующую неделю у неё уже были планы, в которых наш ужин занимал далеко не всё место.

К полудню появился Глеб, и Фаина тут же вручила ему список. Там были два стола, четыре обогревателя, удлинители, складные стулья и ещё какие-то вещи, существование которых он, судя по лицу, до этой минуты не предполагал. На словах «четыре обогревателя» он напомнил, что у него три. Фаина сказала, что четвёртый есть у Марата. Глеб спросил, откуда она это знает. Она ответила: видела. После этого он перестал сопротивляться. У человека всегда остаётся выбор: спорить с Фаиной или сохранить силы на что-нибудь полезное.

Глеб сел у окна и попросил суп. Я поставила перед ним тыквенный. Он удивился: вчера был грибной. Я сообщила, что мир меняется. Он сказал, что после вчерашнего кассового чека уже готов ко всему. Эмма подняла глаза быстрее остальных.

— Какого чека? — спросила она.

Глеб достал телефон. Стас прислал ему фотографию. Не выкладывал публично, просто отправил нескольким знакомым. На снимке был тот самый чек, слегка смятый, с двумя лишними словами над итоговой суммой. Лев, протиравший стаканы, нахмурился: он просил Стаса не разносить это дальше. Глеб пожал плечами. По его мнению, ничего страшного не произошло. Мужчина получил странную бумажку, мужчина отправил её друзьям. Иногда именно так и рождаются мировые религии, только раньше на это уходило больше времени.

Фаина услышала последние слова и сразу захотела увидеть фотографию. Я ушла перемешивать суп. Не потому, что история перестала меня интересовать. Как раз наоборот. Иногда лучший способ скрыть любопытство — заняться чем-нибудь, что действительно требует рук. Суп в этом смысле надёжнее характера.

Через пару минут Фаина появилась в дверях кухни. Она спросила, действительно ли там было написано «Последний визит». Я подтвердила. Тогда она захотела знать, что случилось потом. Я сказала, что Стас ушёл. Фаина заметила, что это очевидно. Я ответила, что тогда у нас прекрасный разговор. Она продолжала стоять у косяка, и я знала: пока не получит хоть что-нибудь, не уйдёт.

Фаина передала слова Эммы: касса ошиблась. Мне эта версия тоже казалась возможной, но Фаина спрашивала не о возможностях, а о том, что думаю я. Она стояла в дверях кухни, удерживая локтем створку, и супом отделаться уже не получалось. Я поставила ложку на край кастрюли и сказала, что мой профессиональный интерес к кассовому оборудованию заканчивается там, где оно перестаёт принимать оплату. Фаина посмотрела на меня внимательнее и спросила, всегда ли я так делаю: если любопытно, притворяюсь, что нет. Я спросила, всегда ли она задаёт вопросы, на которые сама знает ответ. Она улыбнулась и ушла. Фаина вернулась к столу, а я наконец убавила огонь.

Обеденный поток начался неожиданно и сразу целиком. В двенадцать сорок в кафе было пусто, в двенадцать пятьдесят семь заняты оказались почти все столы. Пришли шестеро без брони, потом мать с ребёнком, потом мужчина, который пять минут объяснял Льву, почему салат с помидорами не может стоить столько, потому что он лично видел цену помидоров в магазине. Я предложила пригласить его на кухню считать масло, электричество, аренду и мои пенсионные перспективы. Лев сказал, что последним лучше не пугать посетителей. К двум закончилась сметана. К половине третьего — пюре. К трём всё снова стихло, словно кто-то выключил шум.

Я села на ящик с минералкой возле служебной двери и впервые за день посмотрела в телефон. Там было сообщение от Марины, с которой мы когда-то вместе таскались по выездным мероприятиям. Она обладала уникальным талантом спокойно разговаривать с людьми, которые за два часа до банкета сообщали, что гостей будет на шестьдесят больше, но бюджет менять не хотелось бы. «Жан, ты ещё живая в своём кафе? Нужен человек на два проекта в ноябре. Деньги нормальные. Если хочешь — наберу».

Предложение не было неожиданным. Марина писала мне и летом, и в августе. Один корпоратив я тогда взяла в выходной. Деньги действительно оказались нормальными, работа — тоже, если считать нормальной работу, где в два часа ночи ищешь лёд и человека, который должен был заказать лёд ещё вчера.

Я спросила, сколько дней. Первый проект занимал пять дней вместе с подготовкой, второй — четыре. Можно было взять один или оба, если я, по формулировке Марины, вспомнила вкус денег. Рубен вышел с мусорным пакетом именно в тот момент, когда я улыбнулась телефону. Он сразу решил, что происходит что-нибудь интересное, и попросил показать. Я дала ему экран. Он прочитал сумму, присвистнул и сказал, что на моём месте взял бы хотя бы один проект.

Я сказала Рубену, что сама решу насчёт выезда. Он и не собирался решать за меня, просто хотел потом иметь возможность утверждать, что советовал. В его сорок шесть такой запас на будущее казался ему разумным. Я вернула телефон в карман, пока он не принялся рассчитывать заодно и мой заработок.

Я сказала, что думаю. В кафе мне нравилось. Возвращаться в выездную кухню насовсем я не собиралась. Но несколько дней в другом месте иногда полезны хотя бы потому, что после них снова начинаешь ценить собственный холодильник и понимаешь, где лежат ножи. Рубен согласился. Больше он ничего не спрашивал. Мне это понравилось. Про увольнение Рубен не спросил. Несколько дней выездной работы не мешали мне стоять рядом с ним на этой кухне. Я написала Марине, что дам ответ вечером, и вернулась на кухню.

К четырём Фаина появилась снова. На этот раз с новой таблицей. Я не знала, куда она успела сходить и зачем понадобилась вторая версия, но теперь в документе появился отдельный столбец «оплачено». Сбор она решила начать на следующий день. По две тысячи с человека. Эмма сначала насчитала сорок гостей, но Фаина уточнила: взрослых плательщиков тридцать шесть, остальные — дети и сотрудники, которые готовят. Их взносы дадут семьдесят две тысячи. Глеб, всё ещё сидевший у окна, внезапно узнал, что он добавляет десять тысяч сверху.

Он поставил ложку и спросил, когда именно согласился на такую сумму. Фаина напомнила, что вчера он обещал помочь. Глеб попытался объяснить, что между словами «помогу» и конкретной цифрой существует некоторое пространство для переговоров. Фаина спросила, сколько он даст. Глеб подумал и назвал ровно десять тысяч. После этого даже он засмеялся.

Мне нравился Глеб. Это было легко. Он умел быть полезным без торжественных объявлений о собственной полезности. Подвозил Фаину, когда у той болела нога. Дал Льву помещение над цветочным магазином для репетиций, потому что оно всё равно пустовало. Когда у Эммы сломался наружный светильник, приехал вечером с лестницей и заменил его сам. Иногда приносил базилик, иногда цветы, которые уже нельзя было продать, но ещё можно поставить на стол. Рядом с такими людьми быстро начинаешь считать щедрость частью их конструкции, вроде роста или цвета глаз.

Фаина решила собирать деньги наличными. Лев предложил переводы: банк хотя бы всё запомнит. Фаина возразила, что банки и без того слишком много помнят. Деньги должны лежать в одном конверте, а перед ужином мы пересчитаем сумму, покажем расходы и остаток. Эмма вспомнила, как в прошлом году потеряла чек. Фаина уточнила — два. Эмма сказала, что один лежал в машине. Фаина ответила, что это и называется потерять, просто с уточнением географии.

Меня попросили назвать бюджет на продукты. Я посчитала в голове, потом ещё раз на бумаге. Около шестидесяти тысяч, если покупать нормальное мясо и не делать вид, что пятьдесят человек насытятся красивой сервировкой. Фаина сказала, что шестьдесят много. Я предложила уменьшить количество гостей. Нельзя. Тогда количество еды. Тоже нельзя. Я поздравила её с открытием экономики. Эмма сказала, что при необходимости закроет разницу сама. Фаина сразу возразила: ужин общий. Эмма заметила, что кафе тоже общее место. Фаина посмотрела на неё и спокойно ответила:

— Кафе твоё, — сказала Фаина и тут же пояснила, что имеет в виду только расходы. Эмма улыбнулась, хотя до этого собиралась что-то возразить. Ей стало немного обидно. Фаина повторила, что не хотела обидеть, и принялась проверять следующий столбец. Мы вернулись к продуктам.

Разговор продолжился, но я запомнила эту секунду. «Блюдце» было нашим местом только до тех пор, пока Эмма позволяла ему таким быть. Она могла дать кому-нибудь ключ, поменять меню, закрыться на неделю или завтра продать всё человеку, который сделает здесь салон тайского массажа. Мы называли кафе общим, потому что это было приятнее и обычно совпадало с реальностью.

В дверь вошла незнакомая женщина с мокрым зонтом и спросила, можно ли у нас просто кофе. Мы все посмотрели на неё так, будто она случайно попала на заседание тайного общества. Эмма сказала, что, разумеется, можно. Женщина оглядела нашу компанию и заметила, что обстановка выглядит так, будто вместе с капучино придётся вступать в кооператив. Глеб ответил: «Пока не обязательно».

На этом собрание закончилось само собой. Фаина собрала бумаги, дважды натянула резинку на папку и сказала, что завтра принесёт хороший конверт. Эмма предложила купить его самим, но выяснилось, что наши конверты слишком тонкие. На вопрос, имеет ли толщина значение, Фаина посмотрела на неё с почти физической жалостью. Через минуту она уже надевала пальто. Фунт проводил папку глазами, но второй попытки завладеть документами не сделал. Вероятно, решил, что некоторые человеческие вещи слишком скучны даже для уничтожения.

К вечеру кафе снова стало маленьким. Рубен ушёл около семи, Лев — позже. Я закрыла кухню, пересчитала заготовки на завтра, поставила замачиваться фасоль и услышала из зала короткий писк кассы. Потом ещё один. И ещё. Эмма стояла у стойки перед тремя чеками и тремя бутылками воды. На вопрос о срочном восстановлении водного баланса она ответила, что проверяет аппарат, и подвинула бумажки ко мне. На каждой были дата, цена и название воды. Я предположила, что вчера действительно мог быть сбой. Эмма согласилась, но продолжала смотреть на принтер даже после того, как выбросила чеки. Четвёртую бутылку брать не стала.

Я спросила, давно ли она знает Стаса. Лет пять, возможно больше. Раньше такого чека не было. Вообще такого чека она тоже якобы никогда не видела. Слово «якобы» я добавила уже про себя. Никаких доказательств у меня не было. Только вчерашняя слишком длинная пауза и сегодняшняя попытка заставить аппарат повторить ошибку.

— Жанн, только не надо пока делать из этого историю, — попросила Эмма, наливая себе воду из графина. Я зацепилась за «пока»: значит, история всё-таки может понадобиться? Эмма усмехнулась и напомнила, что знает людей. Я сама полдня возвращаюсь к чеку, хотя утверждаю, что думаю исключительно о супе.

Я добавила, что ещё о деньгах. Вот это хозяйке было понятнее: завтра Фаина собиралась начать сбор. Мы перестали обсуждать принтер, и Эмма убрала воду в холодильник. Ни одна из нас так и не объяснила другую бумажку, которую Стас унёс с собой. На улице было холоднее, чем утром. Я вышла из кафе, застегнула куртку и почти сразу достала телефон. Марина уже написала: ей нужно подтверждение.

Я посмотрела через окно. Эмма выключала свет над стойкой. Фунт сидел возле двери и наблюдал за мной через стекло. После закрытия «Блюдце» всегда уменьшалось. Без голосов оставались шесть столов, стойка, полки, стулья, несколько забытых салфеток и посуда, которую завтра снова наполнят людьми. Мне нравилось это место, но я не хотела однажды обнаружить, что нравиться и принадлежать — одно и то же. Я ответила Марине: первый проект беру, второй пока не обещаю. Она прислала: «Вот и отлично. Я уже думала, ты там вышла замуж за суп».

Я засмеялась. Через стекло Эмма показала на часы, намекая, что стоять под дверью собственного места работы после закрытия — странная привычка. Я махнула ей рукой и пошла домой. На следующее утро Фаина пришла с толстым коричневым конвертом. На лицевой стороне крупными буквами написала: «ОБЩИЙ УЖИН. НЕ ТРОГАТЬ». Потом некоторое время смотрела на надпись, будто та недостаточно учитывала человеческую природу, взяла ручку и добавила ниже: «ОСОБЕННО ГЛЕБУ».

Глава 3. Фаина уже прощалась

Фаина пришла в восемь сорок две и сразу положила коричневый конверт на стойку так, будто внутри лежали не деньги на ужин, а чья-то печень для пересадки. Надпись «ОБЩИЙ УЖИН. НЕ ТРОГАТЬ» она только что закончила. Приписка про Глеба тоже была на месте. Зато появился маленький красный кружок в правом верхнем углу. Я спросила, зачем он. Фаина ответила, что для контроля.

Я уточнила, что именно она намерена контролировать этим кружком. Фаина ответила: всё. Папку она уже раскрывала, и было понятно, что красный кружок — только начало утренних мероприятий. На этом объяснение закончилось. Я решила, что некоторым людям лучше не задавать уточняющие вопросы до первой чашки кофе. Потом они становятся бодрее и способны дать ещё более подробный ответ.

Сбор начался почти сразу. Нина Симонова принесла две тысячи ровно, в новом конверте из банка, словно платила нотариусу. Супруги с пятого этажа передали четыре и спросили, будет ли в этот раз музыка тише. Лев записывал фамилии, суммы и ставил галочки напротив тех, кто уже сдал. Фаина проверяла его записи поверх очков. Через пятнадцать минут выяснилось, что они по-разному пишут фамилию мужчины из второго подъезда. Фаина считала, что через «о», Лев — через «а». Сам мужчина в этот момент спокойно пил американо и сказал, что его фамилию всю жизнь пишут неправильно обеими способами, поэтому можно оставить как получится.

Фаина всё равно попросила паспорт. Мужчина перестал улыбаться, и только тогда она призналась, что пошутила. Ей, похоже, было приятно хотя бы на секунду добиться серьёзного отношения к фамилии. Лев рассмеялся, а она сверилась с хозяином фамилии и исправила букву.

Мне нравилось наблюдать за ней в такие моменты. Она могла быть невыносимой, но её невыносимость редко была бессмысленной. Большинство людей хотят, чтобы всё как-нибудь получилось. Фаина хотела знать, почему получилось, кто отвечал, сколько осталось и куда положили чек. Когда-то это спасало зрителей от двойных билетов и пропавших мест в гардеробе. Теперь спасало дворовые ужины от ситуации, в которой двадцать семь человек приходят со сладким, а воды нет ни у кого. К десяти в конверте лежало двадцать восемь тысяч.

Фаина пересчитала их дважды, потом заставила Льва пересчитать третий раз. Лев сказал, что не понимает, почему его результат будет надёжнее её двух. Фаина объяснила: если ошибся один человек, это ошибка; если трое получили одну сумму, это уже бухгалтерия. Лев заметил, что людей здесь двое, а третий пересчёт выполняет он же. Фаина велела не мешать бухгалтерии. Маленькая бухгалтерия имеет право на повторение. Он пересчитал деньги ещё раз и отодвинул купюры подальше от кофейной чашки.

Я готовила соус и слушала их из кухни. В кафе постепенно появлялись обычные звуки: кофемолка, дверь, стук чашек, кто-то просил розетку, кто-то не мог решить между омлетом и кашей. Фунт нашёл солнечное пятно размером с полотенце и сумел лечь так, чтобы занять его целиком. Жизнь в «Блюдце» умела быстро делать странное обычным. Позавчера касса сообщила человеку, что он больше не вернётся, сегодня мы уже обсуждали количество складных стульев.

К одиннадцати приехал другой водитель вместо Стаса. Молодой, бородатый, очень серьёзный. Он принёс коробки с молоком и сразу предупредил, что на следующей неделе время поставки изменится. Я спросила, как его зовут. Он сказал: Антон. Я чуть не спросила, не хочет ли он случайно яичницу с беконом без бекона, но вовремя остановилась. Не всякая традиция заслуживает преемника. Перед уходом он поставил электронную подпись и спросил, где здесь обычно пил кофе водитель до него. Лев показал на второй стол у окна. Антон посмотрел туда.

— Хорошее место.

Я тоже посмотрела. Стол был занят женщиной в голубом пальто, которая ела творожную запеканку и ругалась по телефону с человеком по имени Вадим. Значит, место уже справилось с потерей. Меня это почему-то успокоило. После обеда Фаина вернулась с улицы мокрая и довольная. Она успела собрать ещё несколько взносов по соседним домам и теперь принесла наличные в пластиковом файле. Я спросила, почему не положила сразу в конверт. Она ответила, что не собирается ходить по улице с надписью «не трогать» на сумке. Иногда логика всё-таки побеждала её любовь к порядку.

Она уселась за стол возле кухни, вытащила деньги и позвала Льва. Они начали считать. Я в этот момент нарезала овощи и старалась не участвовать. Через несколько минут Фаина вдруг сказала: Фаина разглаживала купюру, когда вдруг сказала, что у неё тоже был такой чек. Я сперва подумала о конверте и переспросила. Да, чек с «Последним визитом», года два назад. Я отложила нож, Лев поднял голову. До сих пор я думала, что мы вместе столкнулись с невозможной вещью, а оказалось, часть присутствующих уже успела о ней забыть.

На вопрос, почему она молчала, Фаина напомнила, что я работаю здесь всего полгода. До меня тоже кое-что происходило. Эмма, конечно, знает: сама стояла за кассой. Именно это спокойное «конечно» заставило меня выйти из кухни и сесть напротив. Вчера Эмма совсем иначе отвечала на мои вопросы.

Я вышла из кухни и села напротив. Лев остался рядом с листом, где уже лежала ручка. Он тоже слушал, хотя старался выглядеть человеком, который просто считает деньги. Плохо получалось. Даже Фунт поднял голову, но у него, скорее всего, закончился солнечный свет.

Фаина сложила купюры в стопку и попыталась уверить нас, что ничего интересного в той истории не было. Я попросила всё-таки предоставить мне право решить это самостоятельно. Два года назад кафе попрощалось с ней на бумаге, а сегодня она сидела здесь и собирала деньги на общий ужин. Хотя бы эту часть хотелось понять. Она вздохнула. Не раздражённо. Скорее так вздыхают люди, которых заставляют рассказывать историю, давно потерявшую для них остроту.

Это случилось в четверг. Тогда по четвергам Фаина проводила у нас игры. Собиралось человек десять, иногда двенадцать. Эмма начала отдавать им дальний стол бесплатно, пока однажды не появилась компания, готовая праздновать день рождения с нормальным чеком, алкоголем и заказом на весь вечер. Эмма попросила Фаину перенести встречу. Фаина перенесла. Через неделю повторилось.

В третий раз она сказала, что больше ничего переносить не будет. Эмма ответила, что кафе должно зарабатывать. Фаина сказала, что тогда пусть зарабатывает без неё. Лев спросил, сразу ли она ушла. Фаина посмотрела на него с недоумением: сначала доела пирог, за который заплатила. Потом попросила счёт и увидела надпись. Эмма тоже увидела, но обе были так злы, что обсуждать кассу не стали. Фаина уже решила больше не возвращаться, и бумага лишь подтвердила её намерение.

Она не приходила тридцать один день. Лев удивился такой точности. Фаина объяснила, что помнит дату, а не считает дни отсутствия. Её в тот месяц можно было встретить через квартал, в другой кофейне, и она никому не собиралась объяснять, почему поменяла привычный маршрут.

Месяц она действительно не заходила. Кофе покупала через квартал. Настольные игры перенесли домой к одной из участниц, но там были дети, телевизор и муж, который на третий четверг начал подозревать, что настольные игры придумали специально против него. Потом Эмма позвонила. Не извинилась. Спросила, можно ли поговорить. Фаина ответила, что разговаривать умеет.

Они встретились не в кафе, а на лавке во дворе. Эмма предложила закрепить за играми каждый второй четверг после семи. Без переносов ради больших компаний. Если кафе понадобится пространство для заранее забронированного события, предупреждать за неделю и оплачивать другое место неподалёку.

Я спросила, достаточно ли было одного звонка, чтобы она вернулась. Фаина напомнила про договорённость: появился определённый вечер, который Эмма больше не могла отменить ради выгодного заказа. «Не просто вернулась. Условия изменились». Она сказала это, продолжая разглаживать деньги, и я подумала, что четверг в расписании для неё значил больше, чем любые извинения.

Я вспомнила Стаса. Его маршрут изменился. Он действительно больше не оказывался рядом. Никакой загадочной смерти. Никакого проклятия. Обычная работа, другой район, другой завтрак. Лев решил, что чек, выходит, ошибся. Фаина возразила: в тот день она действительно больше не собиралась сюда приходить. Вернулась, потому что договорилась с Эммой, а без звонка продолжала бы пить плохой кофе через квартал. Лев посмотрел на меня, ожидая поддержки. Я сама ещё не понимала, что из этого следует, но Фаинино объяснение было хотя бы похоже на прожитый ею месяц.

Когда ей напечатали тот чек, она действительно больше не собиралась приходить. Если бы никто ничего не изменил, так бы и вышло. Потом появилось новое соглашение, новый четверг, новая причина войти в дверь. Чек не отменили. Фаина по-прежнему помнила тот чек, но по четвергам снова приходила.

Я спросила о других случаях. Фаина покосилась на Эмму, занятую заказом торта, и сперва сказала, что ничего не знает. Пришлось напомнить, с какой точностью она помнит чужие фамилии. За несколько лет, признала Фаина, разговоры бывали. Сама следила за двумя посетителями: один больше не появился, другая пришла месяца через три. Почему, она не выясняла.

— Не устраивай допрос, Жанна. Я не полиция чеков, — сказала Фаина и подвинула Льву список взносов. Он усмехнулся, но взял ручку. История явно окончилась для рассказчицы раньше, чем для слушателей; дополнительных сведений из неё уже было не вытянуть.

Мне хотелось спросить ещё, но Эмма заметила нас и подошла. Фаина сразу подвинула деньги ближе к себе. Я уже знала: если человек пытается закончить неприятный разговор, лучший способ — открыть таблицу. Подошедшей Эмме Фаина назвала сумму — пятьдесят четыре тысячи. Лев поправил: пятьдесят шесть, последние две принесли Климовы. Пришлось ещё раз пересчитать купюры. Получилось по-Львовому. Фаина согласилась, не особенно огорчившись; зато у меня наконец появилась возможность сказать Эмме, что я слышала о прежнем чеке.

Хозяйка посмотрела на меня, потом на Фаину. Я напомнила вчерашний ответ: раньше ничего такого не видела. Эмма попыталась уточнить, что говорила только о Стасе. Но я спрашивала и вообще. Фаина отложила деньги, а Эмма посмотрела на стойку, словно могла найти там подтверждение собственных слов.

— Значит, неправильно поняла, — сказала она. Меня это разозлило. Я слышала вопрос, который задала сама, и помнила ответ. Напомнила про вечернюю проверку ленты. Эмма объяснила, что проверяла кассу; прежняя история случилась давно, два года назад, и ничего не прояснила.

Фаина попросила не нападать: тогда Эмма тоже ничего не знала. Я ответила, что сейчас говорю не о её знаниях. Можно не понимать, почему печатаются слова, и всё-таки честно сказать, что уже видел их. Эмма наконец согласилась: такое бывало несколько раз. Число она не помнила. На Фаинин взгляд она устало провела рукой по волосам.

— Именно поэтому я не хотела вчера это обсуждать. Мы ничего не знаем. Один человек получает чек и больше не приходит. Другой возвращается. Какой вывод ты хочешь?

— Никакого вывода я не хочу. Мне не нравится, когда мне врут там, где можно сказать «не знаю». — Я говорила тише, чем раньше, потому что у раздачи появился посетитель. Эмма кивнула и взяла у него пустую чашку. Она больше не настаивала, что я неправильно её поняла.

Почему она соврала, я тогда не поняла. Возможно, потому что одно дело — ошибка принтера, другое — странность, которая живёт в твоём кафе несколько лет и иногда возвращается. Про некоторые вещи легче не рассказывать новому человеку, пока он не стал достаточно своим. Или пока не выяснилось, что он уже спрашивает.

Я вернулась на кухню. Злость была небольшая, почти бытовая, но цепкая. Та самая, которая не мешает работать, зато делает нож острее, шкаф громче, а чужое «ничего страшного» особенно раздражающим. Рубен пришёл часа через полтора, увидел, как я режу морковь, и спросил, с кем сегодня воюет наш гарнир. Я ответила, что всё нормально, но пришлось всё-таки рассказать про Эмму. Он не удивился: Фаинину историю знал. Меня задело, что знали все, кроме меня, хотя на вопрос, зачем было рассказывать новому повару о старой ссоре, ответить не получилось. Рубен прислонился к столу, ожидая, пока я перестану бить ножом по доске.

— Это случилось два года назад, задолго до твоего прихода. Никто не ходит и не рассказывает новым сотрудникам: вот огнетушитель, вот поставщик, а ещё касса иногда печатает загадочную хрень.

Я сказала, что подобное вступление сделало бы инструктаж веселее. Рубен уточнил, соврала ли Эмма прямо, и нахмурился, когда я подтвердила. Возможно, не хотела пугать. Я попросила хотя бы дать мне возможность испугаться после правды, а не вместо неё. Он посмотрел на меня и заметил, что злюсь я явно не на кассу. Спасибо, доктор; мне и самой это постепенно становилось понятно.

Я ждала, что Рубен начнёт объяснять Эмму, но он больше ничего не сказал. Взял доску и встал рядом. Я подвинула к нему контейнер, чтобы не тянуться через мой нож. Он взял несколько морковок и присоединился к нарезке. Минут десять мы работали молча, потом Рубен спросил, подтвердила ли я первый проект Марине. Подтвердила. Он одобрил: деньги хорошие. Я зачем-то стала оправдываться, что из кафе насовсем не ухожу, хотя он этого и не спрашивал. Рубен напомнил мне об этом, и я была вынуждена согласиться. За похвалу за то, чего не сделал, он поблагодарил отдельно.

К вечеру, после Глебова взноса, сбор дорос до семидесяти четырёх тысяч. Он принёс свои десять ровно и торжественно положил купюры на стол перед Фаиной. Она проверила сумму. Глеб спросил, неужели ему не доверяют. Фаина ответила, что доверяют, но пересчитывать всё равно будут. Он попытался превратить это в шутку про арифметику человеческих отношений. Фаина уже внесла сумму в строку и попросила его не мешать: одна купюра прилипла к другой, и начинать подсчёт заново ей не хотелось.

Не хватало ещё восьми тысяч. Две семьи обещали принести утром. Фаина хотела закончить сбор сегодня, но согласилась подождать до следующего дня. Для неё перенос срока на двенадцать часов выглядел почти нравственным компромиссом. Около восьми Лев закрыл входную дверь на несколько минут, чтобы они спокойно пересчитали всё ещё раз. Эмма была в кабинете с бухгалтером по телефону. Я закончила горячую часть кухни, но осталась делать заготовки: завтра утром должен был приехать поставщик раньше обычного, а к Марине на проект мне нужно было уйти через несколько дней, поэтому хотелось заранее привести всё в порядок.

Фаина раскладывала семьдесят четыре тысячи по номиналу, Лев сверял лист. Меня позвали для третьего пересчёта. Я заметила, что у них и без меня работает бухгалтерия, но Фаина настояла: теперь сумма крупнее. Пришлось вымыть руки, досуха вытереть и подойти к столу, пока печёные перцы остывали на кухне.

Они разложили купюры по номиналу. Пять тысяч, две, одна. Никакой мистики. Деньги вообще выглядят удивительно скучно для вещи, из-за которой люди регулярно портят друг другу жизнь. Я пересчитала. Семьдесят четыре.

— Совпало.

Фаина удовлетворённо кивнула. Лев записал сумму и время. Потом они сложили деньги в коричневый конверт. Фаина провела языком по клапану, заклеила и дополнительно наклеила поверх широкую бумажную полосу. На ней Лев написал: Сверху Лев написал: «74 000. Среда, 20:17». Фаина заставила его расписаться, затем подписалась сама и протянула ручку мне. Я спросила, не нужна ли заодно кровь. Кровь не понадобилась, а подпись — да: считала вместе со всеми. Я поставила фамилию рядом с чужими и вернула ручку. Полоска закрыла клапан, подписи заходили на край конверта.

Так на конверте появились три фамилии. Фаина убрала его в нижний ящик шкафчика возле кабинета Эммы. Общую связку держали под кассой, и каждый из работников знал, где её взять. На вопрос о сейфе Фаина ответила, что утром бухгалтер заберёт документы и освободит место. Пока там лежали толстые папки, а завтра к сбору должны были добавить ещё восемь тысяч. Пересчитают всё и уберут окончательно. Она закрыла шкафчик, вынула ключ и положила на общую связку в ящик под кассой. Лев проверил дверцу, потом то же самое сделала она. Только после второй проверки можно было продолжать вечер.

Через десять минут оба ушли. Фаина забрала папку, Лев накинул куртку и напомнил, что утром придёт к девяти. Эмма всё ещё разговаривала по телефону в кабинете. В зале оставались двое посетителей, потом один. Последний мужчина допил чай, заплатил и ушёл в девять сорок. Я закрыла дверь. Фунт сидел у батареи.

Из кухни пахло печёным перцем и моющим средством. Я включила музыку очень тихо, потому что после целого дня человеческих голосов громкая музыка ощущалась ещё одним человеком, которого забыли выгнать. Эмма вышла из кабинета около десяти и удивилась, что я ещё делаю соус. Я не хотела начинать с него утро; завтра поставщик приезжал рано. Она собиралась домой и спросила, закрою ли одна. Я пообещала по возможности не уходить через окно. Эмма улыбнулась, взяла пальто и остановилась возле шкафчика уточнить, сколько убрали.

Я назвала семьдесят четыре тысячи и сообщила, что пересчитали трижды, под Фаининым надзором. Эмма всё равно дёрнула дверцу. Они с Фаиной в этом смысле были почти родственницами. Уже у входа хозяйка задержалась и сказала, что с чеками не хотела мне врать. Я ответила, что получилось. Она согласилась и объяснила, что не любит, когда из непонятной мелочи вырастает целая история.

С улицы в дверь заглянул прохожий: хотел ещё кофе. Эмма покачала головой, показала на часы и повернулась ко мне. Я попросила идти домой, пока мы снова не открылись. Она напомнила не засиживаться, проверила, взяла ли телефон, и вышла. Дверь я закрыла за ней, а потом вернулась к соусу.

Почти одна. Фунт открыл глаза, убедился, что человечество снова сократилось до приемлемого количества, и пришёл на кухню. Я дала ему немного корма. Он понюхал, посмотрел на меня с выражением, будто ожидал большего от нашей дружбы, и всё-таки начал есть. В десять двадцать я выключила печь. В десять тридцать протёрла последний стол. В десять сорок две вынесла мусор. Вернулась через служебную дверь, закрыла её и проверила ручку. Шкафчик с деньгами стоял в трёх метрах от меня. Я его даже не открывала. Зачем?