Read the book: «Белые пятна Великой Отечественной войны», page 3

«…и танки наши быстры!»

Часто говорят, что война есть продолжение политики. Но в немалой степени война – продолжение экономики. Возможности стран вести войну в индустриальный период определялись доступом к сырью, наличием технологий и вообще физических возможностей производить вооружение и технику. Любые ресурсы так или иначе ограничены, и руководству страны и военно-промышленного комплекса приходится маневрировать сырьем, станками и рабочей силой. Правильные и, наоборот, неправильные решения здесь имеют далекоидущие последствия. Именно они – вместе с решениями военачальников на поле битвы – определяют результаты военных кампаний.

Еще до войны в СССР обозначились узкие места в производстве вооружений. Общеизвестный факт: нехватка алюминия вынуждала сделать ставку на широкое использование древесины для постройки самолетов разных типов. С началом войны и потерей мощностей по производству алюминия эта проблема лишь обострилась. Была ли оправдана ставка на дерево как конструкционный материал еще до войны? Безусловно.

Однако этот общеизвестный пример – лишь вершина айсберга. Существовала отрасль военного производства, поглощавшая ресурсы государства с большим отрывом от всех остальных. Это производство боеприпасов. Из 60 млрд рублей заказа Красной армии на вооружение в 1941 г. на боеприпасы выделялся 21 млрд рублей (35,4 %). Артиллерийские системы заказывались на сумму намного меньшую – 3 млрд рублей. Перевооружение на новые танки КВ и Т-34 должно было обойтись в 7,9 млрд рублей, перевооружение ВВС – в 11 млрд рублей.

С чем это связано? Откуда такие крупные суммы? Это связано с принципами использования артиллерии, стреляющей с закрытых позиций. Так, разрушение блиндажа или укрепленного наблюдательного пункта требовало одного часа времени с расходом 100–120 снарядов калибром 122 мм или 60–80 снарядов калибром 152 мм с учетом естественного разброса. Такой расход на одну цель давал значительный суммарный настрел орудий за месяцы и годы боевых действий.

В апреле 1941 г. были введены нормативы годового расхода снарядов на дивизионные орудия – 6000 штук на одну 76,2-мм дивизионную пушку, 4860–5280 на 122-мм гаубицу и 4320 на 152-мм гаубицу⁵⁰. Орудия эти в довоенных ценах стоили 80–100 тыс. рублей, а одна годовая норма 76,2-мм выстрелов обходилась бы в 418 тыс. рублей, 122-мм гаубичных выстрелов – около миллиона, 152-мм гаубичных – уже 1,3 млн рублей (речь идет именно о выстрелах, т. е. о снарядах и зарядах для гаубиц с их раздельным заряжанием и об унитарных патронах для 76-мм пушек. Для расчетов использовались стоимостные показатели выстрелов из так называемого «Ценника ГАУ» (Главного артиллерийского управления Красной армии июля 1941 г.). Как видим, за свою фронтовую жизнь артсистема расстреливала боеприпасов по стоимости в разы, а реально – на порядок больше цены самого орудия.

Более серьезные и дальнобойные орудия были дороже. 152-мм гаубица-пушка МЛ20 образца 1937 г. стоила в 1939 г. уже около 200 тыс. рублей, а годовая норма выстрелов для нее (4800 штук) в ценах лета 1941 г. – почти 1,7 млн рублей. Таких орудий в Красной армии к началу войны имелось 3123 штуки.

Зависимость цены годовой нормы выстрелов от калибра, кстати, была нелинейной. 1920 снарядов для одной 203-мм гаубицы Б-4 образца 1931 г. стоили примерно те же 1,7 млн рублей. А вот у калибров особой мощности следовал резкий скачок вверх.

Даже локальный по своим масштабам конфликт на реке Халхин-Гол в 1939 г. наглядно иллюстрирует масштабы расходов на боеприпасы. Победа на Халхин-Голе была обеспечена в немалой степени артиллерией, выигравшей дуэль у японцев. И только в ходе советского наступления с 20 по 30 августа 1939 г. было расстреляно боеприпасов на сумму свыше 32 млн рублей⁵¹. При этом безвозвратные потери достаточно дорогих (112 тыс. рублей) танков БТ-7 за этот же период (44 единицы⁵²) обошлись в денежном исчислении в сумму около 5 млн рублей. В Советско-финляндскую войну 1939–1940 гг. прорыв «линии Маннергейма» на Карельском перешейке обошелся в сумму свыше 500 млн рублей на боеприпасы калибром от 107 мм до 280 мм⁵³. Потеря на Карельском перешейке безвозвратно 368 танков⁵⁴ обошлась СССР на порядок дешевле.

В какой степени СССР был готов к столь значительным расходам и к производству колоссальных объемов боеприпасов? Эта отрасль была проблемной еще со времен Российской империи. Узким местом был порох. Индустриализация и модернизация 1930-х гг. в СССР снизила остроту проблемы, но не устранила ее полностью. Так, начатые строительством на рубеже 1920–1930-х гг. пороховые комбинаты были завершены только к 1941 г. Поэтому мобилизационный план от 5 июля 1938 г. (предусматривавший годовую потребность в порохах в 167 975 тонн) расчетную мощность пороховой промышленности СССР обеспечивал только на 28 %; в 1940 г. эта цифра увеличилась только до 43 %⁵⁵, а к 1941 г. – благодаря вводу новых мощностей – до 75 % (118 200 тонн при плане 156 600 тонн)⁵⁶. Тем не менее до 100 % было еще далеко.

Отдельно следует сказать о качестве продукции пороховых заводов. 93 % ее составляли пироксилиновые пороха, и была недооценка более перспективных нитроглицериновых порохов⁵⁷. Опыт мобилизации промышленности в Советско-финляндскую войну только подтвердил грядущие сложности. В январе 1941 г. заместитель начальника Управления вооружения наземной артиллерии ГАУ Красной армии М. В. Бушмелев писал наркому государственного контроля Л. З. Мехлису: «Достаточно элементарного анализа итогов работы промышленности по мобилизационному плану в конце 1939 г., чтобы установить, что реальной подготовки промышленности к войне не проводилось и программы развертывания промышленности (т. е. мобилизационного плана) не было»⁵⁸. Даже ограниченная война с Финляндией велась преимущественно на старых запасах.

Неудивительно, что обеспеченность артиллерии Красной армии боеприпасами еще и на 1 июня 1941 г. оставляла желать лучшего. Так, 152-мм гаубицы-пушки снабжались на 66 %, а артиллерия среднего калибра в целом – на 73 %⁵⁹. Перед войной Красная армия получила отличные 37-мм автоматические зенитные пушки и 120-мм полковые минометы, но обеспеченность их боеприпасами составляла лишь 17 и 14 % соответственно.

В таком изначально неблагополучном состоянии Красная армия оказалась втянута в большую войну. К слову, одной из причин спорных политических решений, таких как пакт Молотова – Риббентропа в 1939 г. и «не поддаваться на провокации» в 1941 г., несомненно, являлось состояние военного производства. Предпринимались титанические усилия для его наращивания, однако приемлемый – именно приемлемый, а не избыточный – уровень ожидался лишь в 1942 г.

Большим достижением советской промышленности перед войной стало налаживание производства тяжелых и средних танков с противоснарядным бронированием и 76,2-мм пушками. Одной из предпосылок вооружения танков такими пушками в СССР стало наличие орудий с аналогичной баллистикой в дивизионной артиллерии. Советские стрелковые дивизии и до войны, и в 1941–1945 гг. вооружались 76,2-мм дивизионными пушками – и оставшимися от старой армии, и доработанными в соответствии с требованиями времени.

Катастрофическое развитие событий на фронтах в начале войны усугубило и без того неблагополучную обстановку. Были потеряны заводы, вовлеченные в цикл производства боеприпасов, особенно чувствительной была потеря мощностей по производству пороха. За 1942 г. порохов всех типов в СССР произвели 67 698 тонн⁶⁰, а в Германии более чем в два раза больше – 146 563 тонны⁶¹. Это было серьезное отставание, приводившее на фронте к проигрышу артиллерийской дуэли немцам, особенно в позиционных сражениях.

Все это в сумме заставляло советское руководство делать ставку на бронетехнику. Помимо перепрофилирования судостроительных мощностей к производству танков привлекались автомобильные заводы. Уже постановлением ГКО № 899сс от 14 ноября 1941 г. ставилась задача довести выпуск танков до 140 штук в сутки⁶². Это означало производство 50 тыс. танков в год, что было утопией. Тем не менее танкопром стал выпускать десятки тысяч танков и САУ.

Качественный скачок в танковом производстве дало внедрение в 1941 г. автоматической сварки, разработанной академиком Е. О. Патоном. Эвакуированный в Нижний Тагил институт электросварки был привлечен к работе над оптимизацией производства танков. К концу 1941 г. на заводе № 183 в Нижнем Тагиле действовало три сварочных автомата, к концу 1942 г. на танковых заводах работали уже 40 автоматов⁶³. Это обеспечивало приемлемый уровень качества сварки даже при неопытных рабочих.

Кроме того, танки в СССР находились в более выгодном положении с точки зрения обеспечения их боеприпасами. Во-первых, норматив расхода на танковую пушку был в два с лишним раза ниже, чем на дивизионное орудие, – 2400 выстрелов в год. Во-вторых, 76,2-мм выстрелы дивизионных пушек – наиболее ходовые на протяжении большей части войны танковые боеприпасы – были проще в производстве. Пироксилиновый порох для их зарядов требовал меньшего времени сушки.

Для советской экономики 1942 г. танк являлся продукцией, которая была ей по силам по всем показателям. Решить проблемы танкового производства оказалось проще, чем ликвидировать последствия потери пороховых заводов в 1941 г.

Результат не заставил себя ждать. Танков и САУ в СССР в 1942 г. произвели 24 504 штуки, а в Германии – 5496. И это при том, что в августе 1942 г. СССР лишился одного из главных изготовителей Т-34 – Сталинградского тракторного завода. Правда, его потеря была в некоторой степени компенсирована расширением производства Т-34 на Кировском заводе в Челябинске (ранее выпускавшем тяжелые танки КВ).

Свои возможности советские танки (а точнее, танковые войска) показали уже в конце 1942 г. в наступательных операциях «Уран» и «Малый Сатурн». Вопреки распространенному заблуждению, маневренные операции на танкодоступной местности Красной армии удавались гораздо лучше, чем позиционные баталии. Причиной тому стало нахождение оптимальной организации самостоятельного танкового соединения. В СССР таковыми стали танковые корпуса, а с осени 1942 г. еще и механизированные корпуса – с большей долей мотопехоты. Кроме того, имелись танковые бригады и полки непосредственной поддержки пехоты.

Проблемы с производством пороха в СССР сохранялись. На 1 января 1944 г. теоретическая мощность советских пороховых заводов составляла 179 040 тонн. Видный исследователь промышленности боеприпасов И. И. Вернидуб отмечал, что «ни один из пороховых заводов в годы войны не смог использовать свои производственные мощности на 100 %»⁶⁴. Связано это было с нестабильными поставками сырья и простоями из-за отсутствия топлива и электроэнергии. В этих условиях ставка на танковые войска сохранялась во второй половине войны.

Ориентация советской стратегии на танковые войска не означала отказа от артиллерийской мощи. В ходе войны заложенная в довоенных планах высокая стоимость используемых боеприпасов подтвердилась. Так, по данным, представленным генерал-полковником А. П. Покровским, освобождение Польши в период с июля 1944 по март 1945 г. обошлось Красной армии в 69 161 вагон боеприпасов общей стоимостью 10 млрд 319 млн рублей. Потеря в ходе освобождения Польши 2966 единиц танков и САУ обошлась Советскому Союзу в куда более скромную сумму – 688 млн 557 тыс. рублей.

Какие же выводы можно сделать? С нападением Германии СССР был втянут в войну в крайне невыгодный для него момент. Начиная с упреждения Красной армии противником в мобилизации и развертывании и кончая состоянием военной промышленности. Системные проблемы советского военно-промышленного комплекса были усугублены поражениями лета 1941 г. Однако была сделана правильная ставка на развертывание массового производства танков. Они были оптимальной продукцией для пережившей потерю значительных мощностей советской промышленности. Решение организационных проблем сделало их наиболее эффективным средством борьбы для Красной армии. Можно даже сказать, что танки в Великую Отечественную войну стали национальным оружием нашей страны.

Личность Д. Г. Павлова: реальные и мнимые ошибки и вина за неудачу

В русской истории не так много военачальников со столь негативной репутацией, как у генерала армии Дмитрия Григорьевича Павлова, командующего Западным фронтом в июне 1941 г. Выдвиженец, сделавший быструю карьеру в предвоенные годы, не сумел воспользоваться даже советами Г. К. Жукова, показавшего ему заранее в игре на картах, как надо отражать удары противника в Белоруссии в первые дни войны. Примыкает к этой версии тезис «органы не ошибаются», постулирующий истинность выдвинутых против командования Западного фронта в июле 1941 г. обвинений: трусость, отсутствие распорядительности, развал управления войсками, сдачу оружия и складов противнику⁶⁵. Последнее время идут даже дальше и обвиняют Д. Г. Павлова и других генералов в заговоре. Якобы ими была проигнорирована ключевая директива из Москвы.

Во-первых, никакой радикально меняющей подготовку войск к войне директивы от 18 июня 1941 г. в архивах не обнаружено. Дополнительные указания получали войска Прибалтийского особого военного округа, но связано это было с их расположением в недружественной обстановке в Прибалтике. Во-вторых, для принятия радикальных мер 18 июня 1941 г. было уже поздновато. Вопреки распространенному заблуждению, численность войск особых округов даже в случае приведения их в боевую готовность с занятием обороны на границе не обеспечивала устойчивой ее обороны. Средняя плотность построения армий прикрытия составляла около 30 км на стрелковую дивизию вместо 8–12 км по уставным нормам. Такая разреженная оборона легко проламывалась немецкими соединениями, обладавшими нужным численным превосходством.

Генерал армии Д. Г. Павлов, командующий Западным особым военным округом.

Для построения войск с уставной плотностью требовалась переброска дивизий из глубины, которая к утру 22 июня 1941 г. еще далеко не была завершена. Даже с учетом построенных укрепрайонов ожидать от армий особых округов удержания границы не приходилось. Почему возникла такая ситуация? Это было прямое следствие запаздывания запуска процесса развертывания войск Красной армии. Оно началось только после 10 июня 1941 г. с принятием соответствующих, в том числе политических, решений. Командующие и войска особых округов стали заложниками этого запаздывания.

Здесь самое время вспомнить о советах Д. Г. Павлову в играх на картах. Вводные к играм предполагали обстановку после завершения развертывания войск сторон. В игре на картах 6–8 января 1941 г. против 51 стрелковой дивизии «Северо-Западного фронта» «восточных» действовала 41 дивизия «западных»⁶⁶. В реальной обстановке июня 1941 г. 19 стрелковым дивизиям Западного особого военного округа (ставшего Западным фронтом) противостояли 40 пехотных дивизий группы армий «Центр». При такой разнице в соотношении сил любые советы в игре были малоприменимы на практике в июне 1941 г. Кроме того, события игры разворачивались западнее, большей частью на территории оккупированной немцами Польши. Контрудар, позволивший ему выйти победителем, Г. К. Жуков наносил на небольшую глубину, совсем на других направлениях. Танковые группы, являвшиеся в первые дни войны главной ударной силой ГА «Центр», в игре отсутствовали вовсе. Одним словом, тот опыт никак не мог подсказать Д. Г. Павлову верное решение.

Представлять предосудительным пребывание командующего округом Д. Г. Павлова вечером 21 июня 1941 г. в театре также можно было в отсутствие документов и не зная хронологии событий. Серьезную задержку в приведении войск в боевую готовность в последние часы перед войной дал не вызов Павлова из театра в штаб, но необходимость расшифровки поступившей из Москвы Директивы № 1 (правильнее ее называть «директива без номера»). Получена она была только около часа ночи 22 июня 1941 г.⁶⁷, много позже прибытия Д. Г. Павлова из театра. Сам запуск процессов шифровки и дешифровки текста директивы в округах вместо условного приказа о вводе в действие плана прикрытия был сомнительным решением Москвы, повлиявшим не только на Западный округ, но и на Киевский. Дешифровки требовали дополнительные указания «не поддаваться на провокации».

Чего никто не мог предполагать и предусмотреть, так это скачкообразно катастрофического развития обстановки в воздухе. ВВС Западного особого округа насчитывали 1789 самолетов. Противостоявшую Д. Г. Павлову ГА «Центр» поддерживали 1628 машин 2-го воздушного флота⁶⁸. Казалось бы, у советских ВВС есть небольшое, но преимущество. Но это иллюзия: отмобилизованные люфтваффе располагали в июне 1941 г. более многочисленным наземным персоналом, что позволяло выполнять наличным числом самолетов больше боевых вылетов в сутки. «Мессершмитты» и «Юнкерсы» могли подниматься в воздух по 5–6 раз. Это нивелировало формальное небольшое численное превосходство ВВС ЗапОВО даже с учетом действий части сил 2-го ВФ в Прибалтике.

Однако это было только одним аспектом проблем. Весной 1941 г. в СССР был запущен масштабный проект строительства бетонных взлетных полос на части авиабаз. Идея изначально была разумная: ликвидировать пропуски в учебе пилотов весной и осенью в период распутицы, когда аэродромы раскисали. Хуже было с практической реализацией этой идеи, порученной НКВД. В отчете о деятельности ВВС Западного фронта за 1941 г. есть такие слова: «Несмотря на предупреждения о том, чтобы ВВП строить не сразу на всех аэродромах, все же 60 ВПП начали строиться сразу»⁶⁹. В их числе оказались 16 основных аэродромов, на которых были сосредоточены запасы частей округа⁷⁰. В итоге сильные авиабазы округа оказываются за несколько недель до войны выведены из строя, а самолеты теснились на оставшихся, не перекопанных и не перегороженных строительной техникой.

Результат массированных атак люфтваффе на забитые самолетами авиабазы был немного предсказуем. Маневр советских ВВС (и не только в Белоруссии) был ограничен лишь авиабазами, счастливо избежавшими перекапывания взлетных полос. Полевые площадки без запасов горючего, боеприпасов и воздуха высокого давления проблему рассредоточения не решали. Соотношение же сил в воздухе именно в Белоруссии позволяло немецким ВВС методично выбивать авиасоединения Западного фронта за счет большего числа выполняемых вылетов. Рано или поздно немецким летчикам удавалось застать советские самолеты на земле в процессе заправки горючим или перезаряжания вооружения. Так, например, в ночь с 22 на 23 июня 127-й истребительный полк перебазировался на аэродром Лида и попал под удар. В документах полка об этом сказано: «В связи с тем, что не была обеспечена заправка ГСМ наших самолетов, они не могли подняться в воздух и при штурмовке были выведены из строя»⁷¹. Первый день войны стоил Западному фронту 738 самолетов, из них 528 самолетов было потеряно на земле и 210 в воздухе (в том числе 133 стали жертвами истребителей противника, 18 сбиты зенитками, а 53 не вернулись с боевого задания)⁷². Эти цифры вполне стыкуются с данными противника, люфтваффе заявили за 22 июня в Белоруссии, 180 сбитых советских самолетах.

Разгром страшный, и совершенно не удивляет самоубийство командующего ВВС Западного фронта И. И. Копца в конце дня 22 июня 1941 г. Однако причины его лежат не в плоскости решений Д. Г. Павлова и даже И. И. Копца. Точно такие же перекопанные взлетно-посадочные полосы были в зоне соседнего Юго-Западного фронта. Лишь ввиду лучшего соотношения сил ВВС ЮЗФ обошлись меньшими по абсолютным величинам потерями. Д. Б. Хазанов дает величину в 277 потерянных в первый день войны на земле самолетов⁷³ – «по неполным данным». В «Справке о потерях материальной части ВВС ЮЗФ с 22 по 30.6.1941 г.» указывается, что 22 июня на земле было безвозвратно потеряно (т. е. уничтожено противником) 135 самолетов и повреждено еще 102 машины⁷⁴. Картина разгрома была схожей, и ее масштаб зависел от силы удара противника. Немцы выставили против 2003 самолетов Киевского особого округа немногим больше 600 своих самолетов.

Вместе с тем ошибочные решения в штабе Западного фронта тоже имели место. Роковую ошибку штаб Д. Г. Павлова в итоге допускает уже в первый день войны. Это переоценка группировки противника под Гродно. В вечерней (20.00) разведсводке Западного фронта от 22 июня 1941 г. утверждалось, что на гродненском направлении действуют две танковые и две моторизованные дивизии. Это утверждение не соответствовало действительности. Под Гродно находились только пехотные соединения вермахта, пусть и усиленные мощной артиллерийской группировкой, включавшей 14 дивизионов тяжелой и сверхтяжелой артиллерии, а также полк реактивных минометов. Именно рев тягачей тяжелых орудий был принят за звук танковых двигателей. Полугусеничные тягачи же, вероятно, были неверно опознаны советскими летчиками как бронетехника противника. В отчетных документах уверенно утверждалось: «Воздушная разведка в первые же дни войны своевременно вскрыла Сувалкскую группировку мотомехвойск противника»⁷⁵.

Это ошибка имела далекоидущие последствия. В реалиях Второй мировой войны ключевую роль играли подвижные соединения, способные передвигаться с темпом до 100 км в сутки. Таковые составляли около 10 % от числа соединений сухопутных войск, но именно они решали глубокими ударами исход сражений. Обороняющемуся, как в случае с Западным фронтом в июне 1941 г., нужно было максимально точно знать, где находятся танковые и моторизованные дивизии врага. Требовалось противодействовать им в первую очередь – и противодействовать в том числе своими подвижными соединениями.

Д. Г. Павлов принимает кажущееся вполне логичным решение и направляет свой единственный боеспособный механизированный корпус именно на Гродно. Почему же он оказался таким? 6-й механизированный корпус М. Г. Хацкилевича был единственным в округе формирования еще 1940 г., укомплектованный автотранспортом и значительным числом новых танков (114 КВ и 238 Т-34⁷⁶). Ценность остальных мехкорпусов именно как механизированных соединений для маневренного сражения была сомнительной. Избиение немцами 30-й танковой дивизии на Т-26 под Пружанами в первый день войны лишний раз это показало.

Причем первоначально 6-й мехкорпус был направлен на левый фланг, Д. Г. Павлов интуитивно направил его в полосу наступления 2-й танковой группы. Однако разведка действий танков под Брестом не вскрыла, и ценный резерв выдвигается под Гродно. Причем изначально положение корпуса М. Г. Хацкилевича было практически идеальным для контрудара в любом направлении: он дислоцировался до войны в районе Белостока, в центре Белостокского выступа. Под Гродно корпус встречает плотные массы наступающей немецкой пехоты, огонь зениток на прямой наводке. Тем временем танковые соединения Гудериана двигаются к Барановичам и далее на Минск, оставаясь незамеченными разведкой.

Являлась ли такая ошибка непростительной для командующего фронтом? Объективно она была типичной. Командование соседнего Юго-Западного фронта также неверно оценивало направление ударов противника. На Северо-Западном фронте катастрофические последствия имел прорыв LVI моторизованного корпуса Э. фон Манштейна незамеченным к Двинску (Даугавпилсу). Позднее, под Ленинградом, длительное время двигался незамеченным и замкнул блокаду города XXXIX моторизованный корпус.

Сведения о грозящей войскам катастрофе попали к командованию Западного фронта лишь волею случая. Командир 155-й стрелковой дивизии генерал-майор П. А. Александров в 8.30 24 июня 1941 г. докладывает: «Подобрано в машине две польских карты. Одна из них с нанесенной обстановкой…» Здесь под словом «польских» имеется в виду происхождение самой карты, на которую наносилась обстановка. Немцы пользовались армейскими польскими картами Белоруссии и Украины, захваченными ими как трофеи в 1939 г. Захват карты, на которой были обозначены три моторизованных корпуса танковой группы Г. Гудериана, резко менял оценку оперативной обстановки. Ранее на брестском направлении советской разведкой отмечалась всего одна танковая дивизия. Теперь выяснилось, что их в шесть раз больше.

Что стал бы делать в такой ситуации любой другой командующий? Ответ однозначный: запрашивать Москву. Именно так поступал И. С. Конев под Вязьмой в октябре 1941 г. Командующий войсками Юго-Западного фронта М. П. Кирпонос даже усомнился в приказе отходить, не оформленном письменно. Это только усугубило и без того катастрофическую обстановку под Киевом в сентябре 1941 г.

Не вполне понятна из сохранившихся документов хронология прохождения информации и принятия решения.

Скорее всего, данные перепроверялись воздушной разведкой. Тем не менее на обращение в Москву командующий время тратить уже не стал. В 15.40 25 июня 1941 г. Д. Г. Павлов отдает распоряжение напрямую командиру 6-го мехкорпуса: «Немедленно прервите бой и форсированным маршем, следуя днем и ночью, сосредоточьтесь Слоним. Начало движения, утром 26 и об окончании марша донесите»⁷⁷. Вскоре следует общий приказ на отход всем оказавшимся под угрозой окружения войскам Западного фронта. Д. Г. Павлов не стал перекладывать ответственность и делить ее с Москвой. Обстановка и так ухудшалась с каждым часом. При этом верховное командование он о принятом решении, разумеется, информировал.

Сейчас, в ретроспективе, можно констатировать, что решение на отход и прорыв было обоснованным. Резервов для предотвращения замыкания намечающегося «котла» под Минском у командования Западного фронта не было. Резервы Ставки сосредоточивались далеко позади, на рубеже Днепра и под Витебском. Отход был единственным осмысленным вариантом действий, дающим надежду на спасение. Столь же разумным было использование 6-го мехкорпуса в качестве тарана прорыва из окружения. Здесь танкист Павлов понимал, что делает.

При этом Дмитрий Григорьевич по-прежнему располагал всего одним адекватным поставленным задачам соединением – 6-м механизированным корпусом. К тому моменту уже понесшим потери под Гродно и частично будучи раздерганным по частям для обороны на рубеже реки Нарев (это следует из данных немецкой разведки и допроса командира 4-й танковой дивизии генерал-майора А. Г. Потатурчева⁷⁸). Возможности снабжения 6-го мехкорпуса также неуклонно таяли под воздействием противника, немецкая радиоразведка перехватила донесение штаба корпуса, гласившее: «Последняя заправка в Волковыске; здесь половина запасов погибла под бомбами»⁷⁹. В этом отношении командование соседнего Юго-Западного фронта обладало большими возможностями. Увязнув в боях с немецкой пехотой силами 15-го и 4-го мехкорпусов, командующий войсками фронта М. П. Кирпонос использовал для контрудара 8-й мехкорпус, который пошел в бой 26 июня хотя и измотанным маршами, но пока еще не имея столкновений с противником.

Имел ли какой-то эффект приказ Д. Г. Павлова на перегруппировку и отход? С одной стороны, он, к сожалению, запоздал. Немецкие танки уже вышли к Слониму и уверенно продвигались к Минску, замыкая «котел». С другой стороны, перегруппировка частей 6-го мехкорпуса все же состоялась – и его танки, в том числе машины новых типов, стали тараном для прорыва из окружения на рубеже реки Зельвянки, по оси шоссе Белосток – Слоним. Несколько танков даже прорвались до самого Слонима, где были подбиты. Однако главным эффектом от этих метаний 6-го мехкорпуса стали две подтверждаемые документами противника вещи. Во-первых, это срыв плана германского командования по рассечению большого Белостокско-Минского «котла» надвое пехотой. Немецкий историк, непосредственный участник событий июня 1941 г. в Белоруссии писал: «На оперативном уровне, однако, советские атаки принесли успех. Германский XX АК оказался настолько серьезно скованным, что лишь 27 июня оказался в состоянии вновь перейти к наступлению. Таким образом, он потерял 3,5 дня»⁸⁰. Во-вторых, как следствие – произошло перетекание части сил советских 3-й и 10-й армий в западную часть «котла» через незамкнутую «горловину» южнее Гродно. Здесь, ближе к Минску, кольцо окружения было менее плотным, что способствовало прорывам в направлении Припятской области. По существу, решение генерала армии Павлова спасло немало жизней тех, кто пробивался из окружения, в том числе В. И. Кузнецова, будущего командующего 3-й ударной армией и покорителя Рейхстага.

Подводя итог вышесказанному, можно констатировать следующее. Дмитрий Григорьевич Павлов находился в наихудших условиях в сравнении с другими командующими войсками особых округов в июне 1941 г. Вверенные ему армии попали под удар сразу двух танковых групп противника. Такого удара не держал никто. Когда две танковые группы повернулись против Юго-Западного фронта, последовал Киевский «котел». Когда две танковые группы были сосредоточены под Вязьмой против Западного и Резервного фронтов, последовал Вяземский «котел». Соотношение сил в воздухе также было наихудшим среди особых округов и стремительно ухудшалось по мере разгрома аэродромов и уменьшения количества самолетов в строю.

Неверная оценка направления главного удара противника также была вполне типичной для советских командующих в 1941 г. В целом приходится констатировать, что арест и расстрел Д. Г. Павлова не был обоснован с точки зрения его личных промахов. Речь идет о попытке скрыть системные проблемы наказанием конкретных личностей, якобы совершивших непростительные ошибки. Последовало показательное, но тем более несправедливое наказание допустивших первую катастрофу войны в назидание остальным. Однако сейчас, когда картина событий достаточно точно восстановлена по документам обеих сторон, перекладывание на Д. Г. Павлова и его штаб ошибочных и запоздалых решений верховного командования представляется нецелесообразным. Оправдание его поспешного расстрела – тем более.