Read the book: «Звёздная Кровь. Изгой XII»

506.

Я стояла у второго пирса Речных Башен, прижавшись плечом к свае, и смотрела на воду, стараясь отгородиться от всего, что происходило за моей спиной. Городской шум, превратившийся в сплошную давящую массу из криков, толкотни и бесконечных однообразных просьб, который уже день окружали меня. Через зеркальную гладь Белого Озера всё ещё тянулись цепочки плотов и лодок, увозя людей прочь. Эта суета изрядно утомила меня, и в какой-то момент я почувствовала, как отчаянно мне хочется выскользнуть из этого красивого, но невыносимо тяжёлого платья зажиточной горожанки, нырнуть в прохладную, обволакивающую глубину Белого Озера и уплыть от всего этого бардака как можно дальше, чтобы не возвращаться сюда хотя бы до вечера следующего дня.

За последние несколько недель я успела осознать одну простую истину, что руководить эвакуацией из окон особняка или с верхней площадки башни совершенно невозможно, сколько бы карт перед тобой ни лежало. С высоты всё наверняка казалось упорядоченным и понятным, виделись ровные линии улиц, четкие контуры пирсов и складов, аккуратные очереди, которым не хватало лишь ярких стрелок для указания движения. Однако стоило мне спуститься на набережную, как эта мнимая аккуратность рассыпалась в прах, разбиваясь о первый же сундук, поставленный на проходе, или о родственника, который с надрывом пытался протащить больного старика, вцепившись в тяжелые мешки с добром. Я видела женщин с детьми, которые внезапно замирали посреди сходней, создавая затор, и понимала, что никакие карты и планы не учитывают человеческий страх и глупость.

В такие моменты здесь требовалось присутствие кого-либо из уважаемых семей, того кто мог бы быстро и беспрекословно решать все вопросы на месте, не вступая в долгие дискуссии. Было бы куда проще, если бы этим занялся кто-нибудь из ван дер Джарнов, а в идеале — сама баронесса, чьё слово имело бы абсолютный вес. Но Пипа ван дер Джарн на причале не появлялась ни разу, и поползли слухи, будто бы она занемогла и не вставала с постели вот уже четвёртый день. Эта новость вызвала у меня лишь глухое, пульсирующее в висках раздражение, потому что мне отчаянно не хотелось находиться здесь и следить за тем, чтобы одни, в общем-то, чужие мне люди, не затоптали других, не менее чужих.

Изначально я была уверена, что никто не станет меня слушать, ведь кто я в этой иерархии? Родня Кинга Народа Белого Озера по материнской линии, жена наёмника, чьё имя вызывало у многих опасение. Но только и всего. Впрочем, внезапно для меня самой этот наёмник стал магистратом, довольно весомой фигурой в городском управлении Манаана, а при нынешнем вакууме власти, кроме Кира, на политическом горизонте вообще никого не наблюдалось. Разве что Каспиэл Акилла мог претендовать на внимание, но он отправился на остров Костей, чтобы обустроить эвакуированных горожан, и если вдуматься, то второй городской магистрат устроился куда более удачно, чем Кир.

Однако, неожиданно для всех деятельное участие моего супруга в обороне города, его огромный шагающий мех, зловещее имя Кровавого Генерала и репутация Красной Роты заставили людей прислушиваться к моим словам. А то, что я сама встала в первых рядах городского ополчения и подняла людей в контратаку, когда пришлось защищать Лагуну, только добавляло моим указаниям веса в глазах горожан, которые ещё вчера называли меня полукровкой и брезгливо кривились. Вместе с этим, серебристая шляпка Стигмата, вбитого в моё запястье, производила на них нужное впечатление, напоминая о силе Звёздной Крови, которая теперь была моей союзницей.

Погружённая в эти мысли, я не сразу заметила, в каком именно месте поток людей начал тормозить, превращаясь в плотную, бурлящую массу. Если бы я не услышала, как обычная портовая ругань внезапно приобрела опасные, предвещающие драку интонации, то упустила бы этот момент совершенно.

— Третью лодку пока не отправляйте, — распорядилась я, обращаясь к кормчему, который уже готовился отдать приказ к отплытию. — Заберите ещё двоих сидячих и отходите. Плот с лежачими подавайте под погрузку. Свежего никса из упряжи на плоту для раненых переставьте на вон тот тяжёлый плот.

Портовый пристав, коротко кивнув, быстро зашагал вниз по сходням, и я, наблюдая за его движениями, тут же перестроила свои расчёты в уме. Если один никс уходит на тяжёлый плот, значит, обе лодки придётся вести медленнее, полагаясь только на вёсла, и из этого следовало, что в следующий рейс нельзя сажать тяжёлых раненых, иначе транспорт вернётся слишком поздно. Следовательно, сидячих нужно было дробить на мелкие группы, а детей пока оставить под навесом у стены, чтобы не создавать лишней давки на пирсах.

— Лежачих считайте по местам, — приказала я, поворачиваясь к писарю, который с трудом удерживал равновесие в толпе. — Не по головам, а именно по занимаемому месту.

Писарь поднял жёлтый лист тростниковой бумаги, часть записей на котором уже безнадёжно расплылась. От сырости чернила потекли.

— Госпожа, но в списке, который мне дали, они учтены в человеко-единицах... — заканючил он, глядя на меня с надеждой на понимание.

— Уважаемый, в вашем списке они могут быть учтены хоть в объёме или массе, — отрезала я, чувствуя, как терпение покидает меня. — В отходящей лодке лежачий занимает в два раза больше места, чем здоровый. Пока пометьте себе, а перепишете уже после, когда всё закончится. Этим некогда сейчас заниматься, вы понимаете?

— Понимаю, госпожа. Понимаю... — пробормотал он.

Клерк тяжело сглотнул и начал править цифры, чиркая пером прямо поверх прежних строк и оставляя грязные кляксы. В прежние, спокойные дни такой лист переписали бы заново, каждое исправление заверили бы у старшего по порту, а потом кто-нибудь ещё полчаса спорил бы о правильном порядке отправки. Раньше здесь хватало приставов, писарей, портовых старшин и охраны, но теперь всё изменилось. Последний оставшийся пристав в порту у складских ворот давно сорвал голос, угрожая штрафом человеку, который тащил под мышкой ребёнка и даже не повернул головы в его сторону. Второй писарь безуспешно требовал соблюдать очередь, пока мимо него с глухим стоном проталкивали очередные носилки. Кормчий на лодке ругался из-за перегруза, пока волонтёр с Литейного просто упёр приклад в грудь купцу, который вознамерился спасти два своих тюка с товаром.

Этот довод, грубый и прямой, люди понимали теперь быстрее всего.

Волонтёры, поставленные Киром у пирсов, выглядели так, будто стояли здесь не первое утро, хотя на самом деле прошло уже больше недели. Их рабочие куртки из грубой парусины потемнели от моросящего липкого дождя, а лица посерели от бесконечной усталости, но магазинные винтовки они держали крепко, не выпуская из рук. Эти люди не стали объяснять каждому, как устроен процесс эвакуации, не разбирали семейных обстоятельств и не слушали длинные, жалобные рассказы о больных родственниках, забытых документах или ценном имуществе. Они просто разворачивали лишних, отодвигали прикладами тех, кто пытался пролезть без очереди, и безжалостно гнали назад всех, кто пришёл с тяжёлым грузом.

Пока что они стреляли только в воздух, чтобы привести толпу в чувство, но я знала, что Кир уже отдал им приказ открывать огонь на поражение в случае любой критической ситуации.

Очередной выстрел резко хлопнул над вторым пирсом, и толпа синхронно пригнулась, словно под ударом. Ребёнок у навеса тонко и надрывно заплакал, а ближайший никс, испугавшись резкого звука, дёрнул шеей, возмущённо фыркнул и резко дернулся в сторону. Плот с лежачими тут же пошёл боком, опасно накренившись к каменной опоре.

— Держите ремень! — рявкнула я, видя, как плот начинает уходить от причала.

Двое озёрников с пирса прыгнули в воду почти одновременно. Один ухватил широкий мокрый ремень упряжи, второй вынырнул прямо у большой головы животного и обнял её, стараясь успокоить водоплавающего зверя. Никс ещё раз хлестнул хвостом, обдав сходни мутными брызгами и грязью, но в итоге успокоился. Плот скрипнул, сопротивляясь течению, и снова уткнулся в причал так, что к нему можно было поднести носилки.

Я уже смотрела на раненого с окровавленной, пропитавшейся сукровицей повязкой на груди. Бедолага был без сознания, его голова безвольно моталась в такт движению плота.

— Этого в середину, — распорядилась я, — у борта его просто прижмут. Женщину с двумя детьми отправьте к третьей лодке. Нет, не сюда... Здесь только лежачие. Кто может идти сам — вернитесь на набережную.

Молодая девушка рядом с ребёнком подняла на меня взгляд, в котором читалось отчаяние. Её рука дрожала, когда она пыталась удерживать повязку на плече худого, бледного мальчишки.

— Он может подождать... — тихо сказала девушка и тут же осеклась, заметив мой холодный взгляд.

— Тогда под навес. Следующий?

— Старик, — послышалось из толпы. — Нога раздроблена, потерял много крови.

— На большой плот... — начала была я, но заметила, как родственники старика попытались поднять вместе с ним тюк одежды и два увесистых мешка сушёной рыбы. Я увидела эти мешки раньше, чем они успели сделать вид, что всё это — часть одного общего груза.

— Рыбу оставьте в городе, — спокойно произнесла я.

— Это еда! — выкрикнул бородатый мужчина, в чьих глазах вспыхнула ярость.

— Старика посадить на плот. Один мешок можно, если разрешит кормчий. Второй оставьте на пирсе.

— Мы за него платили! — заорал он, переходя на крик.

Я не стала продолжать этот бессмысленный разговор, а просто посмотрела на ближайшего волонтёра. Тот сделал шаг вперёд, даже не поднимая винтовки, и бородач сразу понял, что торговля закончилась. Он с силой сорвал с плеча второй мешок и бросил его на влажные доски настила. Старика понесли дальше, и я даже не взглянула вслед уходящим.

Я ничего и никому больше не объясняла. Объяснения съели бы драгоценное время, а время в Манаане теперь стоило дороже ун или рыбы. Его сейчас нам оплачивали защитники города своими жизнями. Мой муж и отец моего ребёнка платил своей кровью... Сердце в груди тревожно сжалось.

Никаких объяснений не будет.

Под рукавом дорожного платья бугрилась серебристая шляпка Стигмата. Я чувствовала её постоянно и несколько раз ловила себя на искушении поставить Статичный Барьер поперёк всего подхода на пирс. Барьер мог бы мгновенно разрезать толпу на части, убрать лишних от сходней и дать мне возможность сделать несколько спокойных, глубоких вдохов.

Один раз мне уже пришлось это сделать.

Десяток мужчин с узлами рванули к плоту с лежачими, решив, что если они прорвутся на пирс, то их уже не скинут обратно. Я подняла руку раньше, чем волонтёры успели вскинуть винтовки. Полупрозрачная, мерцающая плоскость встала поперёк их движения. Двое ударились в неё плечами, третий выронил тюк, остальные сбились с шага, и волонтёры Литейного успели выдернуть их за воротники и поставить в общую очередь. Но тратить Звёздную Кровь на чужую глупость было слишком дорого.

— Сколько уже детей под навесом? — спросила я, стараясь вернуть внимание к спискам.

Писарь заглянул в свой лист, щурясь от дождя.

— Двадцать семь, сударыня. Нет, тридцать. Троих только что привели.

— Двоих старших девочек к первой лодке, если они без родителей. Малышей не разделяйте с матерями. Раненых от пролома в стене куда несут?

— К складам. Там собирают под охраной и с медицинской помощью.

Это было плохо. У складов ещё немного, и начнётся настоящая давка, а раненые рядом с такой толпой могут попросту быть затоптаны, и никто даже не заметит этого. Я уже видела такое в первый день, когда эвакуация ещё не была налажена. Один упал, второй пытался его поднять, третий начал кричать про ребёнка, четвёртый полез вперёд со своим раненым, и через минуту уже требовались не списки, а удары прикладами и выстрелы в воздух.

— Передай, чтобы самых тяжёлых перенесли сразу к воде, — распорядилась я. — Сидячих — к стене под навес к детям. Кто может идти сам, пусть идёт сам. Носилки не занимать теми, кто ещё держится на ногах.

Писарь кивнул и побежал выполнять поручение.

На третьем пирсе посадка внезапно застопорилась. Поток у сходней дёрнулся, задние начали напирать, создавая опасное давление, озёрник у борта лодки повернулся боком и присмотрелся к чему-то. Волонтёр шагнул ближе, но не ударил, а значит, там был не пьяный, не мародёр и не вооружённый человек. А значит, там требовалось моё присутствие. Я направилась туда.

Зажиточная манаанка в дорогой дорожной накидке, промокшей по нижнему краю и заляпанной глиной, вцепилась обеими руками в здоровенный, окованный железом сундук из камнедерева. Рядом стояли две девочки в одинаковых шерстяных платьях. Младшая плакала, уткнувшись лицом в рукав старшей, а та смотрела на озёрника и на волонтёра с винтовкой. Она поняла главное гораздо раньше своей матери.

— Это наше! — кричала горожанка, её голос срывался на визг. — Там документы собственности и приданое для девочек, всё наше! А мужа убили на стене! Вы не имеете права!

Сундук стоял прямо поперёк посадки и по своему размеру занял бы три места. Если загрузить его в лодку, один лежачий раненый неизбежно останется на берегу. Или двое детей.

— Сундук на набережную, — спокойно приказала я, глядя ей в лицо. — Или вы не эвакуируетесь.

Женщина обернулась, узнала меня, и на одно мгновение в её чертах появилась надежда. Жена Кровавого Генерала здесь. Женщина, про которую ходят слухи. Она должна всё понять.

— Госпожа, там всё, что у нас осталось. Документы и вещи девочек. Мы не можем это бросить...

— Можете. Лодки и плоты берут на борт только людей. Девочек в лодку. Сундук на берег.

— Но документы...

— Тогда сундук в воду. Сейчас же.

Женщина открыла рот, но я не стала повторять. Я лишь посмотрела на волонтёра. Тот не поднимал винтовки и даже не угрожал, просто стоял рядом — злой, бесконечно усталый и готовый выполнить любой приказ. Второй доброволец с Литейного просто рванул сундук в сторону за ручку. Металл с противным скрежетом прошёл по доскам, внутри что-то звякнуло. Женщина дёрнулась было следом, но старшая девочка крепко схватила её за руку.

— Мама... — тихо произнесла она.

Этого одного слова хватило. Я кивнула и добавила:

— Верный выбор, уважаемая. Жизнь дороже.

Женщина пошла к лодке, шатаясь, будто у неё подломились колени. Девочек посадили у носа, рядом с двумя худыми мальчишками и женщиной с перевязанным плечом. Сундук остался лежать на набережной, и я не стала интересоваться ни его дальнейшей судьбой, ни содержимым.

— Следующий...

Писарь вывернулся откуда-то сбоку, прижимая к груди дощечку с исписанным жёлтым листом. Он держал эту бумагу так осторожно, будто от неё зависел весь город. Но это было не так, город теперь зависел только от лодок, никсов, гребцов, винтовок волонтёров и от того, сколько ещё люди у пирсов выдержат без стрельбы на поражение.

— Госпожа Дана, свежие числа, — запыхавшись, сообщил он.

— Что там?

— Сейчас в рейсе девять лодок и четыре плота. Две лодки тянут никсы, остальные на вёслах. У причалов пять лодок и два плота под тяжёлых. Ещё один плот ниже по течению, но у него порвался один из ремней, пристали к берегу и чинятся. Озёрники помогают, так что должны до ночи управиться. По южным кварталам ещё не прошли. От стены продолжают поступать раненые. У складов снова собираются люди, а там проход узкий. Надо бы волонтёров туда отправить, человек десять. Иначе там снова может быть давка.

Я на секунду закрыла глаза, чтобы шум и мелькание толпы не мешали мне складывать числа в уме. Один плот временно выбыл. Южные кварталы ещё не тронуты. Раненые уже поступают. У складов давка. Следующий рейс нельзя отдавать семьям и имуществу, детей и раненых нужно отправить в первую очередь.

Я открыла глаза.

— Двух волонтёров у складских ворот не трогать. Наоборот, отправьте туда ещё троих. Пусть режут поток до того, как люди увидят лодки. Плот с лежачими не забивайте сидячими. Южным кварталам пока ничего не обещать. Если кто-то начнёт кричать про право и очередь, пусть выйдет на стену и покричит с неё на ургов.

507.

Писарь кивнул, но не ушёл, замявшись.

— Госпожа... если сюда ещё и с южных кварталов придут, мы не удержим всех.

Я посмотрела на воду. У причала никс снова бил хвостом, озёрник ругался гортанно и с силой тянул ремень на себя. Лодка отходила перегруженная, борт сидел слишком низко, почти касаясь воды. Кормчий на корме орал, чтобы люди не вставали и не хватали соседей, а на берегу уже поднимали новые носилки и несли их на пирс.

— Поэтому они и не должны прийти все сразу, — кивнула я писарю. — Передай приставу, чтобы группы дробил ещё до подхода к набережной. Сундуки, телеги и лавочное добро разворачивать надо до ворот. К воде пропускать людей. Только живых людей. Поздно пытаться спасти барахло.

Писарь сорвался с места, а я осталась стоять у сходней, глядя на манящую водную гладь.

Сзади снова грохнул выстрел, на этот раз совсем близко к складским воротам, и по набережной тяжёлой волной прокатилось знакомое движение людей, когда даже самые отчаянные на мгновение втягивают головы в плечи, а затем начинают орать ещё громче, потому что страх, если его вовремя не пристрелить или не задавить изнурительной работой, стремительно ищет выход и у многих трансформируется в наглость. У ближайшей сходни какая-то баба с разбитой, кровоточащей губой пыталась объяснить волонтёру, что её брат остался там, в городе, что ей нужно вернуться, что она всего на минуту, только забрать, только найти, только успеть сказать или убедиться, что он жив. Волонтёр слушал её с каменной физиономией. Он-то за одно только это утро уже раз двадцать услышал про эти бесконечные «только», и молча перехватил винтовку поперёк прохода, не давая ей ни прорваться к воде, ни броситься обратно в придавленную страхом толпу.

Я отвернулась от озера и снова заставила себя смотреть на людей, хотя взгляд так и тянуло вернуть назад.

Манящая гладь, прохладная глубина, тёмная вода, в которую можно было уйти одним единственным движением, оставив за спиной крики и стоны, бесконечные списки и рваные грязные повязки, сундуки и претензии. Всё это казалось таким прекрасным в мечтах, но в реальности рядом со мной стоял простуженый писарь с расплывшимися на бумаге цифрами, за спиной хрипела и давилась набережная, а на городской стене Кир и его люди покупали время тем, кто мог бы сражаться за свой дом. И покупали они его, разумеется, не красивыми словами, а кровью, болью, патронами, Звёздной Кровью и живыми телами, которые в этот самый миг принимали на себя сокрушительный удар Орды. Часть из тех мужчин и женщин, толпящихся на набережной, так точно могла бы взять в руки оружие, а не создавать проблемы в очередях на эвакуацию. Подумалось, очень запросто и стало немного мерзко от самой себя. Я не хотела суждить у кого какой долг, мне просто надо было в воду. Но каков мой долг мне было хорошо известно – благополучие семьи и рода, а чтобы достигнуть этого нужно просто помогать своему супругу. А значит это только то, что пока он на передовой, я додэна организовать чтобы всё было нормально в тылу. Значит прийдётся продолжать торчать здесь, изображая из себя важную госпожу.

— Сударыня! Сударыня Дана! — окликнули меня справа.

Я повернулась и получилось резче, чем планировала, и сразу почувствовала, как тяжёлая ткань платья неприятно натянулась, сковывая движения. В этом наряде можно было сидеть за столом, принимать гостей, изображать приличную горожанку и делать вид, будто на мне не висит ответственность за половину всей этой эвакуации. Для пирса, дождя, крови и озёрных Никсов оно годилось примерно так же, как фарфоровая чашка для забивания ржавых гвоздей.

Ко мне, расталкивая людей, пробирался молодой тип весь перемазанный в копоти. Сначала я приняла его за одного из волонтёров с Литейного, потому что в этой толпе теперь все мужчины с винтовками, ножами и перевязями начали походить друг на друга, но затем я заметила на его рукаве повязку фельдъегеря. Он был без плаща, с глубоким порезом на скуле, с чужой кровью на манжете.

В руках у него не было ни записки, ни дощечки, ни перевязанного шнуром приказа. Это мне сразу не понравилось.

Записка, даже самая короткая, оставляет человеку несколько лишних мгновений, чтобы собраться с мыслями. Можно принять её, медленно развернуть, прочитать, перечитать, задать уточняющий вопрос или сделать вид, что смысл требует раздумий. Устное сообщение такой роскоши не даёт.

— Я от Кровавого Генерала, сударыня! — выдохнул гонец, остановившись передо мной и тяжело дыша. — У меня для вас от него послание!

Я не стала спрашивать, где он сейчас, что происходит со стеной и почему нет письменного приказа. Всё это было написано у гонца на лице гораздо понятнее любой бумаги. Довольно и того, что он жив.

— Говори... — процедила я.

Он сглотнул, мельком глянул на воду, на плоты, на озёрников у никсов, затем снова посмотрел на меня и произнёс одно-единственное слово.

— Пора...

Слово вышло негромким и обыденным. Так зовут к обеденному столу, торопят ребёнка, прекращают какой-нибудь затянувшийся разговор или напоминают слуге о подаче блюда. На этой набережной оно прозвучало хуже самого надрывного крика, потому что Кир никогда не стал бы гонять посыльного ради какой-нибудь ерунды, а я слишком хорошо понимала, какое решение мы отодвигали до последнего возможного мгновения.

Во рту у меня сразу сделалось сухо, хотя вокруг всё было влажным от мороси. В памяти на миг всплыло лицо Кира, то его беспощадное выражение, какое у него возникает только на войне или в моменты опасности. Тогда он замыкается, говорит мало и строго по делу, отсекая всё лишнее.

Пора...

Значит, пролом уже не просто пролом. Значит, там потребовался Кинг и его Восходящие. Не завтра и не после ещё одного рейса, а прямо сейчас.

Рядом со мной стоял один из Народа Белого Озера, тот самый, что недавно успокаивал никса. Широкоплечий и мускулистый, по пояс обнажённый, с широким ножом на ремне, с кожей серо-зелёного оттенка. Он услышал слово и повернулся ко мне.

— За Кингом? — спросил он.

Я замешкалась с ответом. Если сейчас снять с переправы лишних людей Белого Озера, одна из лодок уйдёт позже. Если уйдёт позже одна лодка, следом встанет вся эвакуация. Если встанет эвакуация, толпа может подавить тех, кто уже лежит на носилках. Если начнут страдать раненые, волонтёры Литейного сперва снова выстрелят в воздух, затем кто-нибудь ударит прикладом, потом кто-нибудь выхватит нож, и вся наша налаженная, хромая и простуженная эвакуационная машина развалится прямо у меня в руках. А потом те, кто ничего в своей жизни даже не пытался организовать, кроме своего похода в уборную, скажут, что это Дана Быстрый Плавник не справилась.

А если я не пошлю за Кингом, Кир и его соратники остануться без помощи, ради которой он вообще прислал это короткое «пора».

Вот тебе и выбор, Дана. С одной стороны дети, раненые и эвакуация вообще. С другой стороны супруг, твой и твоих сестёр. Очень изысканно. Прямо изящный танец на битом стекле.

— Что у нас по цифрам? — сказала я, заставляя себя говорить не громче обычного. — Сколько людей Белого Озера занято на плотах, сколько у никсов, сколько на лодках, сколько можно снять без остановки эвакуации и сколько нельзя трогать вообще. Мне не нужны слова «много» или «мало». Только точные цифры по людям.

Писарь у меня за спиной дёрнулся, затем сорвался с места, прижимая к груди свою планшетку. Второй клерк, стоявший у навеса с детьми, замешкался, и я просто указала ему рукой на воду.

— Давай бегом к кормчим. Быстро, — гаркнула я, чего не позволяла себе в другое время.

Он побежал, оскальзываясь на мокрых досках, и я проводила его взглядом только до первой группы носильщиков, которые тащили очередного раненого. Один из носильщиков оглянулся в мою сторону с таким видом, словно хотел спросить, куда именно его нести, но я уже подняла руку и показала на большой плот.

— Туда несите. Ближе к середине расположите. Не у края, — распорядилась я.

— Если ты пошлёшь за Кингом, госпожа, надо снимать всех людей Белого Озера, — решительно сказал мускулистый с ножом, — Всех, кто может держать оружие. Переправа подождёт один день. Пора утопить ургов в их собственной крови, как мы им устроили на переправе...

— Нет, — перебила его я.

— Нет?

— Нет. Твоя смелось и звучит хорошо, и выглядит прекрасно. Но это до тех пор пока не начинает убивать конкретных людей. Наших людей.

Он вздрогнул, потому что ответ вышел коротким и твёрдым, а я не собиралась смягчать его ради чужого самолюбия.

— Но если твой супруг Кровавый Генерал прислал...

— Один рейс здесь не один рейс, — перебила я его. — Нельзя останавливать эвакуацию.

Молодой озёрник поджал губы, словно хотел возразить что ещё, но удержался. И правильно сделал. Я бы и сейчас не стала ему ничего объяснять.

Пожилой озёрник с перевязанной ладонью, до этого молча слушавший разговор, качнул головой и сказал:

— Слушай Дану, малёк. Она по делу журчит.

Я уже набрала воздух, чтобы ответить, когда к нам прорвался второй гонец.

Этот был не от Кира. Он не бежал, а скорее тащился на одном упрямстве, вваливаясь плечом в людей, едва не падая и снова выправляясь. Волонтёр у входа на пирс хотел его остановить, но тот только поднял руку с привязанной меткой, и волонтёр сразу отступил.

— Доклад от пролома, сударыня! — выговорил он, остановившись в трёх шагах от меня.

Я увидела, как его губы дрожат от запредельной усталости. Таких людей не торопят. Они и так уже принесли всё, что могли.

— Говори... — всё же потребовала я.

— «Испепелитель» сжёг машины. Две точно. Третья горит. Но вторая волна идёт дальше. Тысячи, может десятки тысяч. Старший офицер гвардии ван дер Фус, передаёт чтобы вы ускорили эвакуацию. Нас могут опрокинуть в любой момент.

Вокруг меня несколько десятков человек перестали двигаться и замолчали. Писарь застыл с пером над листом, волонтёр у сходни чуть опустил винтовку и облизал губы, а старший озёрник уставился на гонца так, будто тот не принёс новость, а положил перед ним отрезанную голову.

Тысячи...

После сожжённых машин...

Орда не откатывалась, не ждала и не берегла бойцов. Они просто гнали пушечное мясо дальше, через огонь, через развороченную землю, через трупы, через всё, что у нормального командира уже давно стало бы причиной остановить атаку и пересчитать потери. В Орде, судя по всему, думали иначе. Или не не думали вовсе, что в данном случае выходило почти одним и тем же.

Я закрыла глаза на один вдох.

— Эвакуация продолжается, — сказала я. — Снять только тех бойцов, кого их старшие назовут заменяемыми. Сформировать отряд из всех кто может и хочет сражаться. Двигайтесь в особняк Кровавого Генерала, там спросите Нейлу — она примет командование над отрядом. Остальных, не снимать. Эвакуацию продолжать.

Пожилой озёрник посмотрел на меня тяжёлым взглядом. В его взгляде не было ни радости, ни согласия, только точное понимание, что сейчас я делаю то, за что потом будут спрашивать не с Кира, не с волонтёров Литейного, не с городских писарей и не с Пипы ван дер Джарн, которая очень удачно слегла в самый критический момент.

С меня. И если меня признаю виновной, моя неудача ляжет тенью на репутацию Кровавого Генерала.

— Я думал, что ты поведёшь нас в бой, принцесса, — проворчал пожилой.

— Обязательно, — согласилась я. — Но сейчас у меня иная задача.

Старший озёрник кивнул, хотя по лицу было видно, что кивок дался ему с трудом.

— Кого посылать к кингу, принцесса?

Я посмотрела на быстрого никса, которого держали чуть в стороне от общей работы. До этого я почти не обращала на зверя внимания, потому что их держали здесь для срочных сообщений и разведки. Молодой озёрник, почти подросток, стоял рядом с ним по колено в воде, обеими руками удерживая ременный повод, и всё время косился на меня, как тот, кто уже понял, для чего я сейчас пристально смотрю на него.

Гонец мог бы поехать сам. Мальчишка на быстром Никсе тоже мог бы справиться. Любой из старших Белого Озера, если его снять с переправы, добрался бы до кинга и передал бы слова. Но гонец потеряет время на то чтобы попасть к кингу напрямую, а затем объяснить ситуацию. Подростка и вовсе могут не пустить, пока не уточнят, кто послал, почему немедленно, что именно случилось, почему не пришла сама Дана. А то и вовсе передадут сообщение по цепочке, что, в общем-то, тоже небыстро. Старшего нельзя снимать, потому что он нужен здесь, у пирсов, среди плотов, никсов, волонтёров и людей, которые вот-вот начнут грызть друг друга за место у воды.

А меня узнают сразу. Очень неприятное преимущество, но всё-таки преимущество.

— Никого не надо посылать, — ответила я. — Я сама отправлюсь в Тропос.

Старший озёрник моргнул, словно услышал неприличную шутку на похоронах.

— Но принцесса...

— Ты остаёшься у причалов, — перебила я его. — Никсы, плоты и посадка на тебе. Волонтёры с Литейного стоят у входа на пирсы и у сходней. Без очереди никого не пускать, с сундуками тоже, стрелять в воздух только по приказу старшего. Писари считают людей. Детей в ближайшие лодки без очереди. Тяжелораненых на плоты и тоже без очереди. Если я не вернусь быстро, эвакуацию не останавливать.

Я говорила быстро, пока кто-нибудь не успел проявить заботу, благородство или другую разновидность вредной инициативы. Все вокруг притихли. И не мудрено, тон у приказа изменился. До этого я решала, кого посадить на плот, какой мешок оставить на берегу и сколько лежачих влезет в лодку. Теперь я отдавала переправу в чужие руки и снимала с себя платье прямо посреди набережной.

Последнее, как выяснилось, люди заметили особенно быстро.

Я расстегнула верхние крючки дорожного платья ещё на ходу. Тяжёлая ткань, промокшая от дождя и речной сырости, неохотно пошла с плеч. Я зло дёрнула её вниз, потому что возиться с приличиями на пирсе, где за сундук готовы убить лежачего раненого, было бы окончательным безумием. Кто-то из женщин ахнул. Один из волонтёров с Литейного смущённо отвёл взгляд в сторону, другой, наоборот, уставился так, что я запомнила его физиономию на будущее. Пригодится. После войны, если мы все до неё доживём, можно будет поручить ему самую мерзкую работу.

— Почему все замерли? — спросила я, стягивая платье. — Работайте. Эвакуация продолжается.

Ближайший волонтёр поймал брошенное платье обеими руками и так растерялся, будто я сунула ему не мокрую дорогую тряпку, а личное знамя дома Джарн. Под платьем на мне осталась нижняя рубашка. Я рванула завязки на вороте, сбросила лишнюю ткань с плеч, вытянула из волос первую шпильку, потом вторую, а дальше причёска не выдержала сама. Серебристые локоны рассыпались по спине.

По толпе прошёл короткий, почти неприличный вздох.

Да, конечно. В городе пролом, у воды раненые, Орда лезет тысячами, а они всё равно нашли, на что посмотреть. В этом, наверное, и заключалась главная устойчивость разумных рас. Даже на краю большой братской могилы кто-нибудь обязательно отвлечётся на красивую обнажённую женщину.

— Если кто-то из вас забудет своё место и долг, — сказала я, не повышая голоса, — я вернусь и лично отправлю его вплавь за ближайшей лодкой.

Старший озёрник, кажется, едва заметно усмехнулся.

Я скинула обувь, и босые ступни сразу ощутили шершавые доски. В этот миг мне даже стало легче, потому что между мной и этой гнилой набережной исчезла последняя тонкая прослойка приличного городского вида, которая так долго служила мне щитом. Платье, туфли на каблуках и все эти вежливые, выверенные объяснения оставались теперь на берегу, и я понимала, что в воде от них толку не будет.

Подросток поклонился, и стараясь не смотреть мне в лицо, повёл Никса ближе к краю пирса.

Зверь оказался не самым крупным среди тех, что обычно впрягались в работу у причалов, зато он был длинным, узким и пугающе гибким. Я разглядывала его гладкую тёмную спину, сильную шею и зубастую морду. Уловив мой запах, Никс громко фыркнул, с силой ударил хвостом по воде и покосился на собравшуюся толпу круглым чёрным глазом, в котором читалось явное отвращение. Впрочем, я его прекрасно понимала, потому что эта толпа не нравилась и мне.

508.

— Он быстрый, принцесса, — пробормотал подросток, протягивая мне повод, и в его голосе слышалась неуверенность. — Но он очень любит глубину.

— Тем лучше, — отрезала я, не глядя на мальчишку.

— Если он пойдёт под водой, держитесь крепче за шейную перевязь, — добавил он, замирая. — Ремень нельзя тянуть резко, иначе зверь просто уйдёт вниз, на самое дно.

Я взяла ремень в руки, медленно проверила пальцами мокрую кожу, надёжность узла, крепление у шеи и боковую петлю. Никс забеспоеоился в воде, снова фыркнул, и я кожей почувствовала, как под его гладкой шкурой мощно и ритмично прокатилась работа мышц. Хороший зверь, хотя нервный и злой, но судя по всему быстрый. Для срочного сообщения он подходил идеально.

— Куда вас отвезти?

— Никуда, я быстрее обернусь сама. Ты остаёшься здесь.

Он кивнул, хотя я заметила, как у него дрогнули губы. Мальчишка был ещё слишком молод, чтобы спокойно смотреть на то, как жена Кровавого Генерала обратила внимание на него и собирается на его никсе отправиться к самому Кингу. Я шагнула в воду и потрепала зверя по холке.Я шагнула в воду и похлопала никса по холке. Зверь повернул ко мне морду, приоткрыл зубастую пасть, фыркнул и ударил хвостом по поверхности мутной прибрежной воды так, что брызги долетели до ближайшей сваи. Подросток-озёрник сразу подтянул повод, но я подняла ладонь, и он замер. Никс был быстрый, нервный и диковатый — для моей задачи такой зверь подходил куда лучше флегматичного тяглового скота, который тянет плот, слушается каждого рывка и думает только о корме. Мне нужен был хищник, способный преодолеть воды Белого Озера кратчайшим путём и довести меня до Тропоса раньше любого гонца.

Я вошла глубже. Вода поднялась до живота, груди, сомкнулась над плечами, и на мгновение я почти перестала слышать набережную. За спиной всё ещё кричали, ругались, стреляли в воздух, требовали место в лодках и тащили к пирсам раненых, но шум стал глуше, словно между мной и Речными Башнями выросла незримая стена. Тело, измученное тяжёлым платьем, чужими просьбами и сухопутным бардаком, наконец вспомнило, как это — быть в воде. Облегчение оказалось таким сильным, что меня саму передёрнуло. От наслаждения и отвращения к себе.

Я хотела уйти в воду. Хотела сбросить платье, перестать считать места для лежачих на плотах и смотреть на чужие сундуки, чужих детей и горожан, тянущихся к последнему месту на плоту. Теперь я действительно уходила. Голая, свободная. Вот в чём была мерзость этой ситуации.

Но тело уже отозвалось, меня тянуло на глубину. Плечи расправились сами. Волосы потянуло назад. Дыхание выровнялось, хотя в мыслях я всё ещё стояла у пирса.

А мой супруг в это самое время, пока я наслаждалась, рисковал своей жизнью. Проливал свою и вражескую кровь. Оставалось надеяться, что вражеской крови окажется куда как больше его собственной.

Я стиснула зубы так, что заныли челюсти, крепко ухватилась за грубую кожу шейной перевязи никса, легла и плотно прижалась к гладкой тёплой спине. Я ощущала всем телом, как перекатывались узлы сильных, плотных мышц, когда зверь начинал двигаться. Нащупав коленями боковые ремни, я ещё раз проверила надёжность своей посадки и заставила себя полностью игнорировать людей, собравшихся на берегу. Пусть они хоть шеи себе свернут. Сейчас не было времени на чужие жадные и любопытные взгляды, потому что мне нужно было как можно скорее добраться до Кинга, сообщить о том, что происходит, и единолично взять на себя всю ответственность за этот зов.

С этой задачей можно было справиться за минуту, если бы я решилась отправить гонца. Мальчишка сел бы на быстрого никса, стремительно ушёл в воду, а затем мог бы просто исчезнуть в глубине, не оставив и следа. Воды Белого Озера слишком глубоки и коварны, а местные кланы никогда не были в восторге от того, что Кинг решил заключить союз с сухопутниками. Слишком велико было бы для них искушение избавиться от одинокого посланника, чтобы потом развести руками и заявить, будто тот не добрался, утонул или его забрала пучина. Со мной такой номер провернуть оказалось бы куда труднее. Меня знали в этих водах. Я член королевской династии. За полукровку мстить, может, будут не так охотно, как за полноправного наследника, но если я не вернусь, Киру не придётся мучительно гадать, на каком именно месте оборвалась моя жизнь. Быть может, между нами и нет яркой любви, такой как мне хотелось бы, но он обязательно найдёт виновных и спросит с них сторицей за мать своего сына.

— Пошёл, — выдохнула я и ощутимо шлёпнула никса по боку.

Зверь рванул с места так резко, что у меня на мгновение перехватило дыхание и воздух буквально выдавило из груди, прежде чем я успела нормально набрать его в лёгкие. Я плотно прижалась к спине всем телом, сознательно отпуская лишнее напряжение в руках и позволяя животному самому выбирать путь, пока он нёс меня в верном направлении. Парнишка у пирса не соврал. Его никс действительно оказался резвым и с характером, к таким всегда требуется особый подход. Не теряя времени, он сразу понёс меня на глубину и стремительно нырнул.

Холодные воды Белого Озера сомкнулись надо мной, и все береговые звуки мгновенно отступили, сменяясь глухим однообразным гулом глубин. Позади осталось всё: и крики, и давка, и мокрые сходни, а передо мной расстилалась лишь бесконечная зелёная глубина, я чувствовала обжигающий холод на коже и мощную спину зверя под своей грудью. Первое мгновение я просто крепко держалась, ожидая, пока моё тело окончательно войдёт в ритм движения.

Надо мной, словно грозовые облака в ветреную погоду, стремительно пролетали днища перегруженных лодок и плотов. Я видела мутные, едва различимые силуэты людей, свисающие кожаные ремни и широкие, массивные очертания других никсов. От пирсов течение тянуло обрывки грязных тряпок, щепу, солому и мелкий мусор, который неизменно остаётся после большой человеческой суеты. В какой-то момент мимо меня проплыла детская кукла, уже разбухшая от воды, с болтающейся на нитке рукой.

С берега я только что видела эвакуацию как упорядоченный моими стараниями хаос из криков, бесконечных списков, спешной посадки и волонтёров у сходней. Из глубины открывалась совсем иная сторона этой работы. Лодки и плоты не двигались сами по себе. Их тянули никсы и гребцы. Стоило одному плоту задержаться у сходней, и за ним сразу вставал весь поток, превращаясь в одну неповоротливую массу. Вот и вся наша великая оборона. Кир защищает город, я на никсе, а наверху наверняка очередной уважаемый горожанин уже доказывает, что его тюк куда важнее жизни ребёнка.

Никс наконец вышел из-под плотов и заметно прибавил ход. Вода вокруг стала темнее и чище, шум сутолоки окончательно отступил. Я почувствовала эту перемену по поведению зверя. У пирсов он нервничал из-за шума, ему не нравилось грязное течение, но здесь он пошёл ещё быстрее и увереннее.

Далёкий удар артиллерии прошёл через толщу воды тяжёлым, физическим толчком, отголосок ощутило всё тело. Никс вздрогнул, на мгновение сбился с хода, но тут же выровнялся. Я осторожно почесала его за ухом, стараясь успокоить, а сама невольно вернулась мыслями к бою на стене. Отголоски сражения за Манаан докатывались даже сюда. Оставалось только представлять, что происходит там.

На самых подходах к закрытым водам Тропоса мой никс сам сбросил ход, замедлив движение. Я тоже насторожилась.

Хорошо обученный зверь меняет ритм только по веской причине. В зелёной глубине внезапно разошлись три быстрые тени. Они не бросились на нас в атаку, не зашумели и не сделали лишнего круга, чтобы запутать. Три всадника просто профессионально заняли места веером, перекрыв мне прямой курс, путь к поверхности и на глубину.

Это был патруль Тропоса. Только они себя так ведут. Закономерно, что меня встречают уже на подходах. Всё же война идёт.

Старший поднял руку, приказывая мне всплыть. Его мощный никс плавно пристроился сбоку, только мощный хвост ходил под водой. Я мягко нажала коленом на бок своего никса, не давая ему уйти ниже, и натянула ременную петлю, принуждая своего никса всплыть. Пусть они увидят моё лицо, увидят, что я Восходящая, и поймут, что я иду к Кингу, а не пытаюсь в спешке бежать из Манаана.

Я узнала старшего патруля гораздо раньше, чем мы оказались на поверхности и он успел заговорить.

Это был Харро Тёмная Заводь.

В детстве я много раз видела его у нижних ходов Тропоса. Младших туда пускали редко, и я тогда запомнила не столько черты его лица, сколько общее впечатление. Харро казался неотъемлемой частью границы, такой же обязательной и суровой, как каменные губы входа, копья у стражей и холодная, вечная тень под реликтовым панцирем. Позже я слышала о нём от взрослых, и смысл рассказов всегда оставался одним и тем же. Харро — страж порубежья. Искренне не любит сухопутников и никогда не тратит на них лишних слов. За него говорит трезубец.

Он тоже узнал меня, и я поняла это, едва взглянув на него. Харро Тёмная Заводь не удивился и не обрадовался. Перед ним сейчас появилась не просто голая полукровка на срочно взятом никсе, а сложная, многоуровневая задача с лицом Даны Быстрый Плавник.

Харро был Серебром. Мне вовсе не требовалась подсказка Скрижали, чтобы осознать это. От него буквально давило ощущением старой воды и накопленной спокойной силой. Рядом с таким Восходящим слабая бронза вроде меня сразу вспоминала, что кровь, родство и гордость совершенно не отменяют разницу в рангах.

Справа держалась Мейра Острый Плавник. Моя ровесница, её я знала лучше всех в этой тройке, хотя мы никогда не были близки. В юности она плавала быстрее всех мальчишек, дралась хуже своих старших братьев, но была куда быстрее и злее их всех вместе взятых, и смотрела она на любого проигравшего так, будто тот сам виноват в собственной медлительности. Сейчас передо мной была бронзовая воительница в гладком, плотно прилегающем доспехе, с коротким копьём в руке и с тем же прямым, неприятно внимательным взглядом. Она не улыбнулась, не приветствовала меня и не стала изображать любезность. Мейра держалась с правого фланга и уже заранее выбрала точку удара на случай, если я попытаюсь проскочить мимо силой.

Третьего всадника я не знала совершенно.

Молодой Восходящий ранга дерева ушёл ниже и полностью перекрыл мне глубину. Худой, длиннорукий, в новом доспехе, он очень старался выглядеть спокойным и уверенным. Получалось плохо. Его пальцы слишком крепко сжимали поводья, а никс под ним заметно нервничал из-за этой излишней жёсткости. Один из новых воинов Тропоса — один из тех, кого война уже вытащила патрулировать пучину раньше, чем он успел обрасти шрамами и дурными привычками. И всё же он занял место правильно, закрыв мне путь на глубину.

Харро медленно осмотрел меня, задержавшись взглядом на Стигмате и чужом никсе. В его взгляде не было ни капли похоти, и это даже немного примиряло меня с его существованием.

— Принцесса, — произнёс он, и в его голосе послышались сухие нотки. — Тропос давно ждал твоего появления. Поздравляю со Стигматом.

— Спасибо. Я тоже рада, что у тебя всё в порядке, Харро, — ответила я, слегка склонив голову.

Мейра чуть опустила копьё, и я поняла, что теперь она окончательно поняла, кто перед ней, и немного расслабилась. Молодой Восходящий, сделав круг под нами, показался на поверхности. Он перевёл взгляд на старшего, но предпочёл промолчать. Разумный мальчик. Дерево в таком патруле говорит только тогда, когда старшие разрешают.

— Ты возвращаешься без свиты и сестёр, — продолжил Харро, не сводя с меня глаз. — Назови цель своего визита.

— Мне нужно к кингу, — отрезала я. — И нужно прямо сейчас.

— К кингу? Кинг принимает не всех, — спокойно ответил он, — даже если это родная кровь.

— У меня для него срочное сообщение.

— Можешь передать его через меня, Дана Быстрый Плавник.

Я медленно погладила никса по шее, удерживая забеспокоившегося зверя на месте и одновременно успокаивая его. Время стремительно уходило, и именно это раздражало меня сильнее всего. Харро просто делал свою работу. Передо мной сейчас был не упрямец, которого можно отодвинуть простым приказом, а профессиональный воин, Восходящий, искренне уверенный в том, что он защищает Народ Белого Озера от чужой беды.

— Я пришла ввозвать к Кингу, что пора исполнить его обязанности союзника, — ответила я спокойно. — Мой возлюбленный муж и господин сейчас стоит на стене Манаана и сдерживает тысячекратно превосходящую Орду, а из города до сих пор не вывезли всех детей и раненых. Харро Тёмная Заводь, ты не будешь мешать мне сейчас и пропустишь, если не желаешь получить вызов на фионтар.

Мейра сразу же перевела взгляд на Харро. Молодой боец ниже нас перестал дёргать повод и наконец выровнял никса. Лицо старшего патруля осталось таким же непроницаемым и спокойным.

— Фионтар — поединок равных, принцесса. Если я выйду против тебя, это будет убийство, а не бой.

— Зато потом с тебя спросит Кровавый Генерал, Харро. И если твой ответ его не устроит, а он его не устроит, клянусь Звёздной Кровью, он выпотрошит тебя, как дохлую рыбу.

— Войны сухопутных всегда приходят к воде, когда им становится слишком тесно, — произнёс он, и в его голосе сквозила тяжёлая, почти осязаемая усталость. — Сначала они пытаются заманить нас обещаниями о союзе, затем начинают взывать к долгу, но в конечном итоге кровь Народа Белого Озера всё равно течёт по чужим камням, пока сухопутные в очередной раз спорят о высоте стен и количестве ун в своих сундуках.

Я смотрела на него, чувствуя, как внутри закипает привычное раздражение, и наконец позволила себе ответить.

— Хорошая речь, Харро. Отличная, — я слегка прищурилась, оценивая его неподвижную фигуру. — Она идеально подоёдйт для тинга или долгого вечера, когда кланеры спорят друг с другом в уютном зале, будучи сытыми, довольными и пьяными. Однако сейчас твоё красноречие просто крадёт драгоценное время у истекающего кровью города.

Харро чуть прищурился, и эта мимолётная перемена в его лице выдала внутреннее напряжение.

— Кровь Народа Белого Озера не должна течь по камням Манаана, — отчеканил он, словно произнося священную формулу.

— Хорошо, что это решает кинг, а не ты, — отрезала я, не заботясь о том, насколько резкий тон может задеть патрульного. — Ты можешь спорить со мной до бесконечности, но мой супруг, который одновременно является его родственником и верным союзником, сейчас на поле боя, а каждый твой вопрос забирает у него секунды, которые могут оказаться решающими, чтобы переломить ход сражения.

Он замолчал, и в этой тишине я почти физически видела, как в нём сражаются противоречивые чувства. Долг порубежника, старая, глубоко укоренившаяся нелюбовь к сухопутникам и вынужденное признание моего права пройти к кингу когда угодно и по любому вопросу. Харро знал меня слишком давно и слишком хорошо понимал, что сейчас пропускает не посланника, а саму войну, облечённую в человеческую форму. Если после этого кинг выйдет из Тропоса во главе озёрной дружины, весь его патруль автоматически станет частью той самой цепочки событий, которую позже будут разбирать старейшины кланов.

— Ты стала резче, Дана Быстрый Плавник, — заметил он, и в его интонации проскользнуло что-то похожее на мимолётное уважение.

— Я стала замужней женщиной и матерью, Харро, — ответила я, позволив себе короткую, холодную усмешку. — Теперь я знаю, за кого сражаюсь, просто поверь, это ещё не резкость. Лучше сейчас не испытывай моё терпение, потому что последняя его капля покинула меня ещё неделю назад.

509.

Мейра, стоявшая рядом, фыркнула, и на мгновение сквозь её жёсткость бронзовой Восходящей и профессиональную выдержку проступила та самая дерзкая девчонка, которую я знала и которая когда-то без зазрения совести лупила мальчишек. Молодой Восходящий, стоявший чуть поодаль, явно растерялся, не понимая, уместно ли сейчас смеяться, и в итоге выбрал самый безопасный вариант, сделав вид, что совершенно ничего не слышал.

Харро молча повернул своего никса боком, тем самым освобождая проход и завершая этот короткий поединок характеров.

— Хорошо, принцесса. Кинг услышит тебя, — сказал он, отплывая на мощном никсе в сторону. — А затем всё Белое Озеро узнает о том, какие именно вести ты принесла в Тропос.

— Конечно, пусть узнают побыстрее, собирают рати и готовятся к войне. А то остануться с позором, без славы и добычи, — ответила я, проводя никса мимо него. — Я пришла не милостыню клянчить, Харро, а призвать союзника исполнить данные обещания.

Он сделал короткий, властный знак Мейре и молодому бойцу, и патруль взял меня под сопровождение. Харро уверенно пошёл впереди, задавая ритм, Мейра держалась справа, а новый Восходящий остался позади. Теперь он уже не скрывал своего жгучего любопытства и поглядывал на меня гораздо чаще, чем того требовали приличия. Впрочем, я его прекрасно понимала. Сереброволосая полукровка, жена Кровавого Генерала, спорная родня кинга, срочный никс и война, застывшая на кончике языка — для нового бойца Тропоса этот древодень определённо перестал быть обычным учебным выходом.

Я крепче перехватила кожаную перевязь и последовала за Харро. Теперь меня вели к кингу, но в этом движении не было ни смирения пленницы, ни почтения гостьи — меня вели как свою, за которой всё равно нужно присматривать, чтобы она не натворила дел. В суровых реалиях Белого Озера такая осторожность была почти эквивалентом признания.

Харро вёл меня к нижнему входу в Тропос, и я сразу заметила, что он намеренно выбрал не самый короткий, а самый правильный с точки зрения патрульной тактики путь. Он не пытался задержать меня открыто, не устраивал дешёвых проверок и не пытался изобразить власть там, где эта власть всё равно принадлежала кингу, но каждый поворот, каждый боковой ход и каждый оценивающий взгляд стражей напоминали мне, что я уже вошла в самое сердце твердыни Народа Белого Озера. Здесь никто не был обязан верить словам, принесённым с сухопутной войны, но они признавали право моей крови.

Я продолжала сжимать перевязь никса, ощущая, как плотность и температура воды меняются с каждым метром. У Речных Башен всегда возникало ощущение вековой обжитости, и это всегда раздражало меня, ведь я росла между двумя берегами и слишком остро понимала, что родовая вода принимает меня охотнее сухопутных горожан, но всё равно никогда не принимает до конца.

Впереди, из вязкой зелёной темноты, постепенно выступила массивная, тёмная громада Тропоса.

Я видела его далеко не в первый раз, но каждый раз внутри меня сжималось что-то старое, упрямое и болезненное. Сухопутные привыкли называть Тропос крепостью, высеченной в скале, потому что им требовалось максимально простое объяснение, которое было удобно вносить в карты, доклады и обсуждать за обеденным столом. Однако Народ Белого Озера жил в реликтовых останках существа, которое в незапамятные времена носило на себе собственный лес, целый маленький мир. Его колоссальный панцирь сросся с камнем, и теперь на изгибах древних рёбер я видела не работу каменотёсов, а застывшую форму живого тела, слишком огромного, чтобы обычный человеческий разум мог принять его без внутреннего сопротивления.

Харро прошёл первым между двумя каменными выступами, которые в полумраке напоминали сжатые губы гиганта. Его никс послушно нырнул ниже и исчез в боковом канале, и мой зверь, повторяя это движение, последовал за ним. Я в последний раз оглянулась назад, туда, где за пеленой водной дымки на огромном расстоянии остались Речные Башни, и тут же мысленно выругала себя за эту слабость. Оглядываться было уже слишком поздно. Я сделала свой выбор ещё тогда, когда понесла сына от сухопутника, и теперь поздно было изображать, будто священные воды Белого Озера смоют с меня последствия.

У внутреннего входа мы выбрались на каменную полку, где вода доходила мне до пояса. Соскользнув со спины никса, босыми ступнями я встала на гладкий тёмный камень и лишь тогда по-настоящему осознала, насколько изменилось всё вокруг. После озёрной пучины воздух в Тропосе казался плотным и тёплым, наполняя грудь ощущением изолированности. От стен тянуло минералами, рыбой и водорослями; их аромат переплетался с влагой, создавая атмосферу, в которой я могла бы утонуть — и было бы приятно, если б не эта гробовая тишина. Под моим телом атлетичное движение воды всё ещё складывало привычные чары, а мои первые шаги по камню вызывали сбой чувственного восприятия, словно я вновь возвращалась к странной реальности, заблудившись среди забытых глубин.

Я провела ладонью по холке никса и, коротко поблагодарив его привычным хлопком, отпустила повод подростку-служителю. Мальчишка вынырнул из бокового канала столь плавно, словно действительно ждал нас там всё утро. Перехватив уздечку, он отвёл зверя в сторону и не спешил пялиться на меня, его взгляду вполне хватало холодной решимости. Умный. В Тропосе быстро учили видеть только то, что велено старшими, и не распоряжаться своим вниманием только на то, что кажется интересным.

Стражи у входа узнали меня. Два бронзовых Восходящих в гладких, гибких доспехах опустили копья так низко, что это признание было почти под стать противоречивым отношениям, преобладающим между войной и миром, — достаточно низко, чтобы предоставить мне проход, и достаточно высоко, чтобы помнить, где я нахожусь в этой иерархической структуре. Прошла между ними, чувствуя их взгляд на затылке, бёдрах, Стигмате и распущенных мокрых волосах. В Манаане на меня смотрели как на женщину, неожиданно снявшую платье посреди пирса, заваленного народом. Здесь всё было иначе. Здесь они видели спорную кровь, бывшую подданную Кинга, жену сухопутного Кровавого Генерала и посланницу войны, вернувшуюся к родным водам, но не с победой, а с клятвой — с последним обращением о помощи.

Я расправила плечи и подняла подбородок. Не было смысла стыдиться, и уже тем более не было для этого времени. Стыд можно было пережить позже, если такое «позже» вообще наступит. А сейчас мне требовалось собрать все силы и моральные обязательства, чтобы спасти свой народ и своего мужа.

Харро шагал впереди, и я старалась не сбиваться на бег, следуя за ним, сосредоточившись на каждом изгибе. Ходы Тропоса тянулись плавными изгибами, и каждое движение напоминало, что синонима слова «коридор» здесь не было. Мы шли внутри древнего тела, обвившегося вокруг камня утёса, а не по вырезанному проему в крепости. Мейра держалась справа и чуть позади, молодой Восходящий шёл слева, старательно уставившись перед собой. У него изо всех сил получалось пытаться убедить себя, что голая принцесса, стремительно явившаяся из Манаана к Кингу, не является главным событием его дежурства. Получалось хуже, чем простая закладка на глубине.

— Дана... — тихо произнесла Мейра, и я повернула голову, встретившись с ней взглядом.

— Да? — ответила я, чувствуя, как сталь её решимости пронзает не только меня, но и эту мрачную атмосферу.

— Насколько всё плохо в Манаане? — спросила она, не скрывая беспокойства. — Мы дрались в Лагуне и нанесли урон врагу, утопив на переправе столько ургов, что со счёта сбились. Донные падальщики пируют до сих пор. Сколько их осталось ещё?

— Их осталось ещё в тысячу раз больше от того, что вы утопили, может быть, даже больше. Сосчитать пока не удалось, — ответила я, стараясь придать голосу уверенность. — В Манаане всё очень плохо. Стена пробита. Первая атака отбита, но враги неизбежно пойдут на новый штурм.

Мейра сняла шлем, кидая его в сторону, и кивнула. На её спине распустилась роскошная грива чёрных, как смоль, волос. Свет солнцекамня ложился на её мокрую кожу мягкими жёлтыми пятнами. Отмечала это машинально, потому что в Тропосе оружие никогда не было украшением. Здесь каждая деталь — от ремней до копий — имела своё предназначение, учитывая жестокую реальность, ожидающую своего часа. В Манаане война ломала спокойный уклад жизни, заставляя людей переосмыслять свои роли. Здесь же законы военного времени лишь ждали своего часа, как старый хищник.

В боковых каналах двигались озёрники. Кто-то, узнав Харро, незамедлительно уступал дорогу, а те, кто меня знал, задерживали взгляд на долю секунды дольше, чем это прилично. Несколько женщин остановились у стены, и одна быстро коснулась пальцами своего горла. Старый знак. Не приветствие и не сочувствие, а признание родной крови, вернувшейся домой с бедой. Я ответила ей коротким наклоном головы, как того требовали приличия и традиции.

Харро ничего никому не объяснял и не отвечал на вопросы. За это молчание я была ему благодарна. Каждое лишнее слово могло стоить защитникам Манаана жизни.

После последнего поворота проход резко расширился, и я вошла в тронный зал.

Сначала масштаб ударил в плечи, высоко и мощно, словно древний дух Тропоса сам решил проверить, достаточно ли смелого духа у пришедшего. Ноги мои словно потеряли опору. Я подняла голову и увидела зал целиком. Внутреннее пространство Тропоса уходило вверх уступами. В боковых стенах темнели каналы, в нишах горел солнцекамень, стражи стояли у стен, старшие кланов сидели у подножия трона, служители замерли в ожидании приказов, и всё это огромное пространство сосредоточилось на моей фигуре, терявшейся в гигантском масштабе.

В глубине зала, на троне из реликтового панциря и драгоценного тёмного лиора, сидел Кинг Ришато.

Водяной Змей.

Увидела его и сразу вспомнила, что значит настоящая власть Белого Озера. Он был старым, даже древним, высоким и могучим, слишком подвижным для своего почтенного возраста. Его бледная кожа, покрытая синими узорами на груди и плечах, сияла под светом солнцекамня. Ожерелье из раковин, янтаря, зубов и солнцекамня, находящееся на его могучей груди, создавало эффект неизменной силы, что высветляло само его существование. Боевой трезубец стоял у подлокотника, напоминая всем, что для того, чтобы кого-нибудь убить, Кингу не обязательно звать стражу. Он отлично мог справляться с этим сам. С ним было тяжело найти общий язык, но он вне всяких сомнений был одним из сильнейших. Сильные воины Народа Белого Озера редко суетятся рядом со своим оружием. Им не требуется никому доказывать, что они умеют им пользоваться.

А Ришато мастерски обращался как с трезубцем, так и с мечом. О его легендарном мастерстве существовали завистливые слухи, а его изначальные атрибуты оставались в мифах. Точных параметров я не знала, и, возможно, никто не знал, но в Белом Озере о пределах Кинга говорили осторожно. Одни уверяли, что он давно упёрся в верхнюю границу серебра, другие считали, что он просто скрывает часть силы, а сам Водяной Змей, как и положено старому правителю, никому ничего не объяснял.

А я предстала перед ним слабой бронзой, голая, мокрая, и очень хорошо понимавшая разницу между правом говорить и правом заставить себя услышать.

Кинг смотрел на меня долго. Весь тронный зал затих.

Внутри собралось больше различного народа, чем я ожидала, пока добиралась сюда. Помимо старшин кланов, я узнала несколько торговцев жемчугом, двух представителей дальних поселений и старика с характерными шрамами охотника на глубинных хищников. Все они сидели на каменных уступах в строгом порядке, определённом родовыми правами и заслугами перед Белым Озером. Мужчины в коротких плащах из рыбьей кожи, женщины с узорными браслетами из кораллов, старцы с длинными седыми волосами, заплетёнными в сложные косы сидели, стояли и возлежали. Но никто из них не разговаривал, никто не шептался за спиной соседа. Все замерли в почтенном молчании. Они ждали.

Высоко наверху, под куполом зала, переливались отблески света, отражённого от водной глади внутренних каналов. Эти блики двигались медленно, создавая ощущение, что весь Тропос дышит размеренно и глубоко.

Я склонилась в почтительном глубоком поклоне. Кинг Ришато поднял руку в приветственном жесте. Жест был неторопливым и ленивым, но народ в тронном зале будто бы затаил дыхание.

— Рыбка моя, Дана, — произнёс он наконец, и голос его прозвучал глубоко, с особой интонацией, которая появляется у людей, привыкших отдавать приказы и повелевать. — Добрые Воды Белого Озера принесли тебя в мой дом быстрее приличий...

Услышала в этих словах и насмешку, и упрёк, и признание. Кинг не делал вид, что не понимает, зачем я предстала перед ним. Он просто хотел услышать, как именно я буду просить его о помощи. В этом было типичное коварство старого правителя — заставить просителя самого выбрать слова, которые потом можно будет повернуть против него же.

Сделала шаг вперёд, чувствуя, как камень холодит босые ступни. Вода всё ещё стекала с волос, оставляя мокрые следы на полу.

— Я всегда рада приветствовать тебя, Кинг, — начала я, и голос прокатился под сводами гигантского зала громче, чем рассчитывала. — На пиру я первой поднимала кубок за твоё правление и здравие, а на войне или охоте поднимала свой гарпун за тебя, но сейчас я предстала пред тобой просителем.

— Преданность и храбрость Даны Быстрый Плавник ни у кого не вызывает сомнений, — спокойно кивнул мне Ришато, но в его взгляде я уловила довольный огонёк. — Если кто-то из собравшихся может возразить, пусть не молчит, как рыба, а прожурчит всё что ему известно...

Кинг неторопливо обвёл взглядом весь зал. Лёгкий ропот пронёсся над собравшимися, но никто ничего не сказал. А я стала догадываться о его игре.

— Рыбка моя, — наконец обратил он своё внимание на меня. — Подойди же ко мне ближе и поведай старому донному крабу, что привело тебя сюда.

Я шагнула вперёд.

— Манаан стоит на краю гибели, Кинг. Стена пробита, защитники истекают кровью, а Орда несёт смерть и за каждого своего убитого присылает тысячи бойцов. Тот, кого ты избрал моим мужем и господином, Кир Кровавый Генерал, сейчас держит оборону, но без помощи Белого Озера город падёт до заката.

По тронному залу прошёл едва заметный шорох. Один из старшин тихо вздохнул, женщина в дальнем углу поправила браслет на лодыжке. Эти мелкие движения говорили больше громких слов — все знали, что война придёт и сюда рано или поздно, но никто не хотел думать о том, что это «поздно» уже наступило этим непогожим утром.

Кинг склонил голову набок, и украшения в его волосах тихо зазвенели.

— Сухопутные войны всегда приходят к воде, когда земля не может их прокормить, — сказал он задумчиво. — Сначала они зовут нас союзниками, потом просят помощи, а в конце требуют крови. Скажи мне, рыбка, что принесли твои быстрые плавники взамен Белому Озеру?

Вопрос прозвучал спокойно, почти дружелюбно, но я понимала — сейчас решалось всё. Кинг не станет тратить жизни своих воинов из сочувствия к погибающему городу. Ему нужна выгода, ощутимая и понятная.

— Я принесла правду, Кинг, — ответила, стараясь говорить ровно. — Если Манаан падёт, Орда пойдёт дальше. Следующей целью станет Белое Озеро. Ты можешь сражаться с ними сейчас, плечом к плечу с союзниками, или встречать их в Тропосе, оставшись в одиночестве.

Я снова поклонилась, однако спину согнула ровно настолько, чтобы признать его сан, но не молить о снисхождении. Я явилась сюда не за подачкой или родовой нежностью. А приплыла за решением, от которого там, у пробитой стены, зависели сотни, если не тысячи жизней.

— Мой супруг, — произнесла я, и каждое слово легло на камень зала тяжким грузом, — твой родич и твой союзник, нуждается в помощи Народа Белого Озера.

За моей спиной послышался сдавленный выдох Харро, и я нутром поняла его недовольство. Слишком прямо. Слишком скоро. Слишком мало родового журчания, обязательного перед троном могучего родича. В здешних традициях следовало сперва долго рассказывать о здоровье родных, о знамениях в воде, об улове и лишь потом, иносказательно, подводить разговор к сути дела. Но пусть Харро морщится. Сейчас у пролома в стене считали не изящные обороты речи, а воинов, кто ещё мог держать оружие в руках.

510.

Кинг неспешно положил широкую ладонь на древко своего трезубца, его длинные пальцы, унизанные драгоценными артефактными перстнями, медленно обхватили его.

— Ты зовёшь повелителя вод на войну сухопутных, Дана Быстрый Плавник. Зовёшь моих воинов умирать за чужой город и интересы.

— Я призываю Народ Белого Озера исполнить союзный долг родной крови, — ответила я, вкладывая в голос всю твёрдость, на которую была способна. — И не остаться в одиночестве против жестокого и многочисленного врага.

В зале кто-то из старшин беспокойно переступил с ноги на ногу, слабый, шаркающий звук мгновенно утонул в давящем, густом молчании. Я не стала искать взглядом того, кто не выдержал напряжения момента. Если начать вылавливать каждую чужую реакцию, можно упустить нить главного разговора, а цена этому — жизни и жизни.

— Когда ты была моей подданной, твоя кровь журчала в обе стороны, — негромко, но властно произнёс Кинг. — Дочь воды и сухопутника. Неудобная кровь. И напомнила ты мне про неудобный долг.

Слова его вонзились в цель, внизу живота всё мгновенно съёжилось и похолодело. Он говорил бесспорную правду. Именно поэтому мне отчаянно захотелось ответить резко, хлестнуть его словами в ответ. Напомнить, кто и когда закрывал глаза на нужды моей матери, кто держал нас, полукровок, на самом краю родовой иерархии, кто милостиво вспоминал о нашем родстве лишь тогда, когда это ничем не грозило благополучию кланов. Я сглотнула вскипевшую желчь. У пролома стены Манаана не было времени на семейные счёты, какими бы справедливыми они ни казались мне сейчас. Это всё неважно.

— Ныне кровь моя течёт в сторону моей семьи, — отрезала я. — А моя семья связана с тобой узами родственного союза. Кир, мой муж, держит пролом. Несколько часов назад его «Испепелитель» сжёг осадные машины, но вторая волна ургов уже идёт к стенам. И их тысячи и тысячи, кинг. Если мы станем говорить слишком долго, Манаан потеряет то драгоценное время, что сейчас покупается кровью его защитников.

Ришато медленно поднялся с трона. В его движении не было ни старческой осторожности, ни немощи. Он был подобен древнему левиафану, всплывающему из глубин. Его пальцы сжали трезубец, и желтоватый свет солнцекамня хищно скользнул по трём смертоносным остриям.

— Ты понимаешь, чью кровь ты зовёшь пролиться на эти серые камни?

— Понимаю, — без колебаний ответила я. — Поэтому и я и пришла просить тебя сама, патриарх.

Он смотрел на меня так, словно взвешивал на невидимых весах не мои слова, а всё, что за ними стояло и Речные Башни, и Кира, и сам Манаан, и упрямство кланов, и будущий тинг, и моего сына, и мою собственную спорную кровь, и гордость рода. Старые правители доживают до седин и сохраняют власть не потому, что умеют красиво восседать на троне. Они видят цену там, где прочие видят лишь мольбу.

— Если я пойду, за мной пойдёт и моя дружина, — он говорил так, словно размышлял вслух, но каждое слово его было обращено ко мне. — За моей дружиной поднимутся ближние кланы, а за ближними кланами к оружию будут призваны и дальние. За моей кровью потянется кровь всего Белого Озера. Если я не вернусь, рыбка, на тинге спросят, кто принёс в Тропос эту войну.

— Обязательно спросят, кинг, — подтвердила я. — Я не стану прятаться за спину Кира. Мой господин и супруг приказал мне руководить эвакуацией. Я оставила людей у Речных Башен лишь потому, что твой ответ был нужен немедленно. Нельзя терять ни мгновения, патриарх. На одну чашу весов брошены жизни твоих союзников, родичей и победа, на другой — их смерть, поражение и позор.

По залу вновь прошёл тихий ропот собравщихся. Я слышала движение у стен, короткий плеск воды в боковом канале, сдержанный вздох десятков людей за спиной. Для этого места, пропитанного ритуалами и древними традициями, я произнесла нечто почти невозможное. Я не умоляла и не торговалась. Не раскладывала понятие долга в длинную витиеватую речь и не пресмыкалась перед старшим, а потребовала немедленного ответа, как равная у равного.

Кинг сделал шаг вперёд.

Он двигался плавно и тяжело, как исполинский водный хищник, который не спешит, потому что твёрдо уверено в неизбежности своей атаки. Трезубец с глухим стуком двигался вместе с ним. Ришато спустился с верхней площадки своего трона по ступеням, каждая из которых означала крупный клан в племени Народа Белого Озера. Кинг остановился передо мной. Стало видно насколько моя фигура хрупка и тонка рябом с его звериной физической мощью. Он посмотрел мне в глаза и с силой ударил древком в пол.

Удар прокалился по тёплому ноздреватому камню, мои босые ступни ощутили эту вибрацию, отдавшуюся даже в рёбрах. Древний панцирь Тропоса ответил глухим, протяжным стоном, будто отозвалась вся исполинская кость древней креполсти. Мгновенно в боковых ходах, разнося эхо по всем ярусам, загудели боевые раковины. Сперва одна, низко и тревожно. Ей ответила другая, выше. Потом их низкий, вибрирующий зов пошёл по всему Тропосу, и тронный зал изменился в мгновение ока. Всё пришло в движение.

— Белое Озеро не отказывается от принесённых клятв, мы помним союз! — прокатился спокойный, но мощный голос Кинга, и теперь в нём не было и тени прежней философской задумчивости. — Белое Озеро не бросает родню и союзников один на один с бедой! Если Кровавый Генерал держит стену, наши воины выйдут из глубин и встанут рядом с ним плечом к плечу, как братья по оружию! Поднимайте мою дружину! Шлите гонцов в дальние кланы! Созывайте полки! Старшие ближних келанов — ко мне! Стража Тропоса остаётся у сердца нашего народа. Остальные сделают своих обленившихся никсов и стряхивают пыль с оружия предков!

Он вновь ударил трезубцем в пол, и этот удар стал сигналом.

— Быть войне!

Стражи пришли в движение мгновенно. Один воин, не издав ни звука, скрылся в туннеле за троном. Другой, без всплеска, нырнул в боковой канал. Третий передал приказ молодому Восходящему у нижних ступеней, и тот сорвался с места. Раковины ревели всё громче. Из нижних каналов донёсся шум — встревоженные никсы били хвостами по воде. Озёрники зашевелились, как слаженный боевой механизм, в котором каждый воин знал, куда ему идти, что делать, какое оружие брать, какой доспех надевать и чьих приказов слушаться.

Манаанские магистраты собрали бы совет. Потом ещё один. Послали бы за печатью, потеряли бы записи писаря о первом совете и начали бы бесконечный спор о полномочиях. Кинг лишь дважды ударил трезубцем, и целый народ начал приготовления к битве. У варваров Белого Озера может и хватало своих недостатков, но нерешительность и неторопливая бюрократия к ним не относится совершенно точно.

Я должна была уходить немедленно. Эвакупция оставалась моей главной задачей, а кинг теперь сам со всем справится, без участия и советов полукровок.

Но я ошиблась. Кинг и не подумал меня отпустить.

Он подошёл ко мне ещё ближе, почти вплотную. Я осталась стоять на месте. Бежать от родича, которого сама только что призвала на войну, было бы глупо даже по меркам сухопутников. Тем не менее именно это мне захотелось сделать, потому как нос мой почти упёрся в солнечное сплетение Ришато.

Кинг остановился прямо передо мной.

Рядом с ним я вновь до предельной ясности ощутила своё подвешенное, странное положение. Спорная кровь. Бывшая неудобная подданная. Жена сухопутного генерала. Мокрая, голая, слабая бронза в древнем тронном зале, перед могучим древним серебром, в чьём кулаке зажаты судьбы двух народов. Теперь в его пронзительном взгляде не было прежней оценки или проверки. В нём появилось иное, более тяжёлое внимание.

— Ты нашла своё место и свою стезю, рыбка, — сказал он, и голос его вновь обрёл прежнее спокойствие.

— Моё место сейчас рядом с моим мужем, моими сёстрами, моим сыном и моим отцом, патриарх, — я почтительно склонила голову перед ним, — Я отвечаю за благополучие своего рода.

— Именно поэтому ты и достойна даров моих даров, Дана Быстрый Плавник.

Он протянул жилистую, сильную руку и властно притянул меня к себе, заключая в короткое, жёсткое объятие.

В этом объятии не было ни мягкости, ни домашнего тепла. Кинг прижал меня к себе крепко, как прижимают к груди вернувшегося с опасной охоты сородича. Я почувствовала щекой холодный, гладкий солнцекамень его ожерелья, ощутила запах старой, задубевшей от воды и ветра кожи и ту затаённую силу, что жила в нём. Это видели все. Кинг признавал меня перед всем своим народом, и этот жест стоил больше любого титула, выведенного каллиграфическим почерком на дорогой бумаге.

— Мы идём на войну, рыбка, — произнёс он мне на ухо, и в его голосе прозвучали низкие, рокочущие ноты, — а я до сих пор не принёс тебе свадебных даров, как должен был сделать старший крови. Прими их от меня сейчас.

Я хотела было сказать, что времени нет, что каждая минута на счету, но вовремя удержалась. Отказ от дара, преподнесённого перед всем залом, стал бы прямым оскорблением кинга и неминуемо ударил бы по моему хрупкому праву стоять здесь и по патриарху. Кланы потом припомнили бы не только мой призыв к войне, но и мой отказ от дани уважения.

Кинг отпустил меня и сделал едва заметный знак рукой.

Из бокового хода, выложенного тёмным влажным камнем, вышли двое служителей. Первый нёс на руках доспехи. Второй бережно держал длинный футляр из чёрного лиора, перехваченный гладкими кожаными ремнями. За ними бесшумно ступал старый Хранитель Рун с маленьким ларцом в перепончатых, почти лягушачьих пальцах. Я видела, с какой осторожностью он держит этот ларец, и сразу поняла, что внутри лежит не безделушка для красивой церемонии, а настоящая реликвия.

Доспехи поднесли первыми.

Я коснулась тёмной матовой кожи. Она была гладкой, плотной, с холодным сине-зелёным отливом. Этот доспех не имел ничего общего с громоздкой манаанской кирасой или ненадёжной сухопутной кольчугой. Полосы прочной кожи, дублёной в тайных составах, ложились внахлёст, образуя гибкую, но прочную защиту. Пластины из обработанного панциря глубинного моллюска закрывали грудь и живот, а по их внутренней стороне вились тонкие, едва заметные рунные линии. Я провела по ним кончиками пальцев и ощутила слабый отклик Звёздной Крови.

— Кожа Белой Глубины, — произнёс Кинг, и в голосе его прозвучала гордость. — Её делали не для тронных залов. В воде и под дождём она послужит тебе лучше любого железа. Надень.

Служительница помогла мне быстро облачиться. Здесь, в Тропосе, никто не делал из нагого тела отдельного события. Но украшения, наряд или доспехи подчёркивали статус. Доспех лёг на мою кожу плотно, сперва показавшись неприятным, но потом подстроился под моё дыхание и движения. Я подняла руку, повернула плечо, присела и почувствовала, как пластины двигаются вместе со мной, не сковывая и не мешая. Хорошая вещь. Рабочая. И очень дорогая.

Второй служитель открыл футляр.

Я увидела короткий боевой трезубец и сразу поняла, что он выкован не для того, чтобы украшать стену над камином. Древко из тёмного морёного, отполированного водой камнедерева было чуть сплюснуто под хват. Три острых зубца расходились собранно и хищно, средний был длиннее, а боковые чуть отводились назад, чтобы цеплять и выворачивать оружие противника. По металлу тянулась холодная синяя жилка, выдававшая редкий сплав.

Я взяла трезубец обеими руками. Он лёг в ладони удобно, как влитой, под водный хват, и не тянул кисти вниз.

— Белая Заводь, — пояснил Кинг. — В воде он не будет тормозить руку, а на суше не сломает тебе кисть. Для бронзы этого достаточно, чтобы пережить первого умного врага.

— Щедро, — только и смогла вымолвить я. — Спасибо, патриарх.

Кинг хмыкнул, и в этом звуке послышалась усмешка старого воина.

— Я не сказал, что ты переживёшь глупого. Тут придётся думать самой.

Я улыбнулась.

Хранитель Рун подошёл последним. Он опустился на одно колено и благоговейно открыл ларец. Внутри, на тёмной коже, лежали три бронзовых глифа. Три бронзовые Руны. Богатство, за которое многие Восходящие готовы были резать глотки без долгих разговоров.

— Прими их в свою Скрижаль, — коротко бросил Кинг.

Я подняла левую руку и сдвинула край нового доспеха, открывая серебристую шляпку Стигмата на запястье.

Перед моим внутренним взором раскрылся первый знак.

Руна Холодная Чешуя. Ранг Бронза.

Я мгновенно ухватила её суть. Это был защитный покров, ложащийся на кожу и плоть. Не чудо и не бессмертие, но дополнительный, почти невидимый слой между моим телом и чужим ударом.

Второй знак оказался не менее интересным, чем первый.

Руна Сфера Льда. Ранг Бронза.

Защитное заклинание, работающее, как последний отчаянный шаг, когда вражеский клинок уже почти добрался до тебя.

Громовой Разрыв. Ранг Бронза.

Третья Руна требовала короткой подготовки и точного удара, но взамен выпускала в цель электрический разряд. Для сильного серебра такое оружие могло показаться слишком малым доводом в битве, но не для бронзы, которая собиралась вернуться в осаждённый город.

Я опустила ладонь и только теперь поняла, что всё это время почти не дышала. Прекрасно, Дана. Не захлебнулась в озере, не дрогнула перед кингом, а задохнуться решила от свадебных подарков.

— Три бронзовые Руны, доспех Белой Глубины и зуб Белой Заводи, — произнёс Кинг громко, так, чтобы слышал весь зал. — Так Белое Озеро закрывает мой старый долг перед тобой. Так Белое Озеро видит, что Дана Быстрый Плавник нашла своё место.

Я поклонилась, на этот раз ниже, чем в начале нашего разговора.

— Принять эти твои дары, кинг, для меня великая честь.

— И своя цена? — спросил он тихо, так, что его слова были слышны только мне.

Я подняла голову, встречая его испытующий взгляд без тени сомнения.

— И своя цена, дядя.

Он кивнул и повернулся к главам кланов, которые уже собирались у нижних ступеней его трона, готовые к действию.

— Дружина идёт со мной! — его голос вновь обрёл металлическую твёрдость. — Харро, поднимешь ближних! Мейра, пошлёшь гонцов в кланы боевым зовом! Келло, быстрых никсов готовить первыми!

Приказы расходились быстро, как круги по воде от брошенного камня. Боевые раковины ревели всё громче, и к ним присоединились новые, их зов проникал повсюду. Белое Озеро поднималось как стихия, почуявшая запах крови.

В этот миг я отчаянно захотела пойти с ними.

В новом, ладно сидящем доспехе, с тяжёлой Белой Заводью в руке, среди тех, кто теперь смотрел на меня иначе, можно было просто уйти к стене рядом с кингом и сделать всё простым и понятным. Враг — впереди. Союзники — рядом. Оружие — в руке. Всё ясно.

Красота, конечно. И обман полный сладости.

Там, на пирсах, тоже шла война. Только там вместо ургов были собственные, доведённые до отчаяния горожане, вместо копий — потрёпанные списки, а вместо яростной атаки — мучительное решение, кого отправить в ближайший рейс, а кому приказать ждать и молчать, глядя в глаза их детям. Там нельзя было спрятаться за праведный гнев, за несущегося вперёд никса, за трезубец в руке. Там каждый твой приказ пачкал тебя чужим, умоляющим или полным ненависти взглядом. Именно поэтому возвращаться туда было так неприятно.

— Мой господин и мой супруг приказал мне руководить эвакуацией, — произнесла я, когда Кинг снова повернулся ко мне. — Я не могу бросить эту задачу.

— Умение помнить свой долг и приказы прекращает войну не хуже доброго копья, рыбка, — произнёс он. — Возвращайся к своему берегу. А я пойду к твоему мужу на помощь.

Я сжала древко трезубца и кивнула.

511.

В его простых словах Речные Башни вдруг перестали быть временной, навязанной приказом обязанностью. Он просто назвал вслух то, что я уже сделала сама. Настоящий берег для меня начался раньше — в тот день, когда я понесла сына от сухопутника.

А Торговый Порт Манаана оставался местом работы. Грязным, шумным, злым местом, где мой выбор приходилось отрабатывать приказами, угрозами, списками и чужой ненавистью. У второго пирса, на мокрых досках, среди складов и сходней, какие-нибудь уважаемые идиоты наверняка снова пытались протащить к воде сундук с барахлом вместо раненого. Но сам берег был не там. Он был во мне, как мой выбор.

В водах Белого Озера я снова чувствовала привычную лёгкость и силу. Тело помнило родную стихию лучше, чем мне иногда хотелось. В Тропосе меня признали перед кланами, как свою. Кинг назвал меня рыбкой, обнял при всём зале, закрыл старый долг Белого Озера дарами и поставил рядом с теми, кто сейчас пойдёт на войну.

Но выбор я уже сделала. Теперь вода ничего не смоет, только покажет последствия яснее.

— Я вернусь туда, патриарх, — сказала я.

— Вернёшься, — кивнул кинг и грустно всепонимающе улыбнулся. — И удержишь свой рубеж, как мы удержим свой, или падём.

Харро ждал меня у выхода из тронного зала.

Смотрел он уже иначе, хотя добрее от этого не стал. Да и с чего бы. Харро Тёмная Заводь не был создан для ласки, тепла и прочих радостей мирной жизни. Его местом было порубежье, инструментом — трезубц, а стезёй — неприятные решения, которые потом обсуждают на тинге.

Зато теперь Харро видел всё. Дары. Объятие кинга. Новые Руны в моей Скрижали. Слышал слова Ришато о женщине, нашедшей своё место. Пусть потом пересказывает кланам всё в точности. Любовь ко мне тут ни при чём — Харро скорее сам себе язык завяжет узлом, чем начнёт меня любить. Зато он уважал кинга, традиции и обряд. Мне этого хватало.

Я пошла к выходу быстрым шагом. Новый доспех плотно сидел на теле и не мешал двигаться. Белую Заводь я держала уверенно и всё ещё привыкала к её весу. За спиной гудели боевые раковины, стражи бежали к постам, служители уводили никсов, старшие кланов собирались у нижних ступеней за приказом. Впереди ждал путь Манаан.

Точнее, в Торговый Порт. И всё то мокрое счастье, которое я оставила там на старшего озёрника, волонтёров с Литейного и простуженного писаря с расплывающимися списками.

Я была одета для боя, вооружена и всё ещё достаточно зла, чтобы вернуться к эвакуационным спискам, надоевшим до зелёных мабланчиков.

Харро шёл рядом. Объяснять ему очевидное я не стала. После слов кинга я уже не могла остаться в Тропосе и не перечеркнуть всё, что сама сказала в тронном зале. Я назвала эвакуацию своей задачей. Приняла дары. Согласилась с ценой. Теперь оставалось выполнить самую неприятную часть. А именно вернуться туда, откуда всего час назад хотелось сбежать в воду и не вспоминать до конца своих дней, и всё доделать.

Первые шаги я прислушивалась к тому, как доспех сидит на теле. Ждала, что под мышкой начнёт тереть, у бедра потянет ремень или плечо упрётся в край пластины. Обошлось. В Коже Белой Глубины я свободно повернула плечо, согнула руку, сменила хват на трезубце и только тогда выдохнула. Хороший доспех. Слишком хороший для той, кто собиралась вернуться к мокрым листам, спорам об осадке плотов и горожанам, искренне уверенным, что их сундук занимает в мире более почётное место, чем чужой раненый.

Мейра шла справа уже не так жёстко, как во время патруля, но расслабляться не собиралась, и это мне нравилось. Молодой Келло успел сорваться вперёд. Ему поручили быстрых никсов, и мальчишка бежал так старательно, будто сейчас отвечал пятками за честь всего рода. Возможно, так оно и было. В Тропосе всех быстро учили, что если старший дал приказ в боевой обстановке, то можно в процессе умереть, но выполнить ты его обязан.

У развилки перед нижней галереей Харро остановился. Один ход уходил к пристани дружины кинга. Второй вёл к внешним каналам. Третий спускался к загонам быстрых никсов, которых держали для гонцов, патрулей и стремительных ударов. Красивых указателей со стрелками и услужливых мальчиков с фонарями здесь не держали. Сухопутник в таком месте через две минуты начал бы спрашивать дорогу, а через пять заблудился бы окончательно.

— Ты вернёшься одна? — спросил Харро без обычной сухой злости.

Я посмотрела на него и сразу поняла, что он не о моей безопасности печётся. Харро хотел знать, пойду ли я в бой вместе с Копьём Кинга или снова выберу сухопутную путаницу у пирсов.

— Я вернусь на быстром никсе, — ответила я. — Мне нужно закончить с эвакуацией в Торговом Порту. После этого я присоединюсь к вам в бою, если Манаан к тому времени ещё будет стоять.

— Ты могла бы отправить туда кого угодно. Сама могла бы пойти в составе Копья Кинга. Теперь у тебя есть доспех, оружие и Руны. Твоё место среди тех, кто будет проливать кровь, а не среди тех, кто спорит о мешках, детях и местах в лодках.

— Красиво говоришь, Харро. Почти как на тинге.

— Я говорю как воин Белого Озера.

— Вот именно, Харро. Ты говоришь и думаешь, как воин.

Я остановилась и повернулась к нему. В Торговом Порту сейчас шла другая война. Там некого проткнуть трезубцем, хотя и очень хочется. Там надо смотреть в лицо женщине с ребёнком и говорить ей, что её узел с посудой останется на берегу. Или объяснять уважаемому человеку, что его документы собственности не ценнее лежачего раненого. И необходимо решать, кто успеет в лодку при нынешней осадке, а кто будет ждать следующую — если следующая вообще вернётся.

Харро выдержал паузу. Уже хорошо, что он задумался.

— Ты говоришь так, будто сухопутная толпа важнее клановой чести, — сказал он. — Неприятно слышать это от женщины Белого Озера.

Мейра стояла рядом, и я чувствовала на себе её изучающий взгляд.

— А мне неприятно стоять между сундуком и носилками, — призналась я, отвечая на незаданный вопрос. — Однако место моё именно там, потому что так мне сказал мой супруг. И если уйду сейчас, в Торговом Порту немедленно сложат хорошую песню. Дана Быстрый Плавник сбежала к своим, едва получила доспех, трезубец и повод. Полукровка вспомнила своё племя и бросила всех на произвол судьбы. Её быстро подхватят те, кто тащит к пирсам сундуки и считает себя важнее раненых и детей.

Мейра коротко, одобрительно усмехнулась. В её взгляде мелькнуло прежнее, почти девчоночье удовольствие от прямого, рубящего удара.

Харро промолчал.

Ему моя сухопутная логика явно не нравилась. Однако спорить с ней было трудно. Он тоже прекрасно понимал, что настоящая власть — это не только право командовать, принимать дары и идти рядом с сильными. Настоящая власть — это ещё и обязанность стоять в самом грязном месте, если именно там люди проверяют, чего стоит твоё право повелевать.

У нижних пирсов уже собиралась дружина.

Я остановилась у края прохода и на несколько мгновений позволила себе просто смотреть.

После хаоса Торгового Порта, где каждый приказ приходилось проталкивать через человеческий страх, жадность и непроходимую тупость, сбор Народа Белого Озера выглядел очень собранно. Воины выходили с копьями, трезубцами и короткими клинками. Служители сноровисто подтягивали ремни на боевых никсах, проверяли упряжь, разворачивали клановые знамёна. Женщины в доспехах спорили с мужчинами на равных, и никто не пытался делать вид, что война принадлежит только одной половине народа. Сильные шли к сильным. Из молодых собирали отдельные отряды и сразу ставили над ними опытных старших, чтобы горячая молодая кровь не утопила их раньше, чем враг.

Кинг ещё не вышел к пирсам, но его приказ уже заставил всех двигаться.

Вот она, разница между властью и должностью.

Манаанской должности требуются печати, подписи, охрана у двери и десяток людей, которые будут долго объяснять, почему распоряжение важное. Правитель с настоящей властью говорит: «Быть войне!», бьёт трезубцем в пол, а старые воины сами снимают оружие со стены и облачаются в доспехи. Потому что знают, куда и зачем идти, чьих приказов слушаться. У Народа Белого Озера хватало недостатков, но медлительность и трусость к ним не относились.

Я провела пальцами по гладкому, холодному древку Белой Заводи.

С этим трезубцем в руке можно было бы пойти вместе с ними. В Копьё лучших из лучших. Там мой новый доспех и Руны сразу получили бы ясное применение. Враг — впереди. Союзники — рядом. Оружие — в руке. Всё просто, понятно и почти приятно. Но в такие дни простые решения чаще всего оказываются обманом.

Мейра подошла ближе и кивнула на мой трезубец.

— Белая Заводь, — произнесла она. — Повезло же тебе родиться в правильной семье и удачно выйти замуж...

Я усмехнулась и покачала головой.

— Мейра, если бы удачное замужество выглядело как угорелая скачка голой на чужом никсе через половину озера, спор с Харро и просьба к кингу при полном зале кланеров, я бы посоветовала нашим девочкам оставаться незамужними до глубокой старости.

Она фыркнула.

— Глупость булькнула, — признала Мейра. — Сама услышала. Просто странно видеть тебя с Белой Заводью. В детстве ты дралась хуже меня.

— Если мы сейчас сойдёмся с тобой на копьях, окажется, что я и сейчас дерусь хуже тебя.

— Зато теперь, Дана, твои слова острее копья. Потому что из-за них двигаются наши разжиревшие дружинники.

— Это не умение говорить, а очень неприятная привычка приносить плохие новости не вовремя.

Мейра посмотрела на меня уже без насмешки.

— А когда время для плохих новостей? Я видела, как ты стояла перед Кингом. Половина наших бронзовых на твоём месте захлебнулись бы собственными словами ещё на поклоне.

— Я почти захлебнулась на свадебных дарах. Считается?

— Считается, — усмехнулась она. — Доспех сидит на тебе хорошо, Дана. И Белая Заводь уже сидит в руке как родная.

Для гордой воительницы это была почти нежность. Оставалось только обняться и утонуть от смущения.

Харро тем временем указал на длинного тёмного никса, который держался чуть в стороне от общего сбора. Тот самый зверь привёз меня сюда. Его успели покормить, и теперь он вёл себя значительно спокойнее. Не бил хвостом по воде, не фыркал на каждого проходящего воина и не косился на толпу, как на будущий корм.

Хороший знак. Обратный путь в Торговый Порт потребует скорости, но после разговора с Кингом мне меньше всего хотелось бороться ещё и с буйным характером зверя.

— Повод держи мягко, принцесса, — сказал Харро. — На открытой воде он сам найдёт течение.

Я не удержалась от шпильки.

— Какой ты стал заботливый, Харро.

— Я видел, что наш кинг признал тебя и одарил перед народом, — отрезал он. — Я могу не разделять его мнение. Простому воину неведомо течение мысли государя. Однако своему кингу я доверяю. Разница между доверием к кингу и заботой о тебе большая. Между ними глубина, в которой даже твой никс задумается.

— То есть я всё ещё сухопутная проблема на хорошем звере?

— Ты родная кровь с сухопутной проблемой на хвосте, — произнёс Харро. — Разница есть. Небольшая, но сегодня её хватит.

Я посмотрела на него внимательнее.

Он не пытался мне понравиться. Харро вообще не был создан для того, чтобы кому-то нравиться. Он говорил по делу. Харро видел, как Кинг признал меня перед всем Народом Белого Озера, и прекрасно понимал цену этого шага.

Я тоже.

— Тогда запомни и то, — сказала я, глядя ему прямо в лицо. — Что я пришла за союзом, а не за милостью. Кинг сам сказал, что Белое Озеро не бросает родню. Он сам поднял дружину и отправил гонцов в кланы.

— Я всё слышал, принцесса. Может, я кажусь тебе стариком, но память меня ещё не подводила.

— Услышь ещё одно. В Торговом Порту Манаана остаются дети, старики и раненые. Если кто-нибудь потом начнёт журчать, что Дана Быстрый Плавник призвала кинга на чужую войну, а сама струсила, пусть сначала посчитает тех, кого мы вывезли водой.

Харро задержал на мне тяжёлый, изучающий взгляд.

— Ты всё ещё споришь как сухопутная...

— А ты всё ещё отвечаешь так, будто у нас впереди три дня тинга и бочка хорошего хмельного кумыса. Мира больше нет, Харро. Быть войне. Ты и сам всё слышал.

Мейра тихо фыркнула второй раз за наш разговор. Харро медленно повернул к ней голову, и она тут же приняла серьёзное, непроницаемое выражение лица. Молодой Келло у воды, державший повод никса, сделал вид, что каменная полка интересует его куда больше нашей беседы. Разумный мальчик. Будет жаль, если погибнет в большой войне.

Келло подвёл зверя к каменной полке. Никс плавно поднял голову из воды и позволил мне положить ладонь на его широкую морду. Под моими пальцами ровно ходило его мощное дыхание.

Я закрепила Белую Заводь за спиной так, чтобы трезубец не мешал сидеть и управлять, но оставался под рукой. Новый доспех тут же показал своё главное достоинство — он не цеплялся за ремни, не собирал воду тяжёлым мешком и не превращал каждое движение в утомительную борьбу с одеждой. Я спустилась в воду, легла на широкую спину никса и привычно нашла упор коленями.

Харро стоял над водой. В полумраке нижних доков его лицо казалось высеченным из тёмного камня.

— Дана Быстрый Плавник, — произнёс он веско, — ты вернулась в Тропос с войной и уходишь с дарами. Это запомнят.

— Да, Харро. Пусть хорошенько запоминают всё, — ответила я, поправляя хват на поводьях. — Особенно ту часть, где я возвращаюсь к работе.

Я хлопнула никса по боку.

Зверь ушёл в воду спокойно. Сначала он скользнул вдоль нижнего канала, потом сам безошибочно выбрал нужное течение и прибавил ход так ровно и плавно, что я почти сразу доверила ему путь. Мне оставалось только иногда поправлять направление.

Я оставляла Тропос позади.

Под водой я видела тёмные исполинские изгибы древнего панциря, мерцающий свет солнцекамня в боковых ходах и силуэты воинов, которые один за другим садились на никсов или уходили по каналам к сборным местам кланов. Кинг поднял Народ Белого Озера, и за моей спиной уже собирались дружины.

На открытой воде никс пошёл быстрее. Я прижалась к его спине плотнее, чтобы не мешать ходу.

По дороге к Манаану мне несколько раз попадались гонцы Белого Озера. Одни шли глубже, другие выше, каждый своим путём. Быстрые никсы, клановые метки на предплечьях, оружие за спиной. Один гонец прошёл так близко, что я узнала знак Малой Камышовой Заводи. Другой нёс на шее костяной амулет Северных Проток.

Гонцы расходились от Тропоса, как волны от удара трезубца Кинга. К вечеру многие кланы будут знать, что Белое Озеро воюет.

Я сделала в Тропосе всё, что могла. Дальше оставалось вернуться к той грязной и неблагодарной части войны, где люди спорят не с ургами, а друг с другом.

Я прижалась к спине никса сильнее и заставила себя смотреть вперёд. Гордиться было ещё слишком рано. Пока я плавала к Кингу за союзом и принимала запоздалые свадебные дары Белого Озера, в Торговом Порту люди продолжали давить друг друга у пирсов. Писари могли снова погрязнуть в своих бесконечных списках, а волонтёры с Литейного уже начать стрелять в воздух чаще, чем мне хотелось бы. А может и не в воздух... Кто-нибудь наверняка попытался протащить на плот для раненых свой драгоценный сундук или уже непременно решил, что его семейная история, лавка, приданое, документы и честно нажитое добро важнее общей очереди.

Многие манаанцы мгновенно вспоминали привычное правило. У кого больше денег, тот и важнее. Ум, честь, польза, кровь на стене, ребёнок под навесом, старик на носилках — всё это прекрасно, пока не мешает спасти сундук. Очень цивилизованно.

Если старший озёрник сумел удержать порядок без меня, я, возможно, даже скажу ему что-нибудь приятное. За тяжёлыми размышлениями я проделала часть пути и вздрогнула от неожиданности, когда донёсся далёкий, утробный грохот осадной артиллерии. Никс сразу ушёл ниже, обходя встречный плот по глубине, а когда моя голова появилась над поверхностью. Тёмная громада Манаана уже показалась впереди.

512.

Сперва я увидела городскую линию над водой, потом мачты у Торгового Порта, дым над складскими рядами и медленное движение перегруженных плотов и лодок у пирсов. Пожара у самого порта я не заметила. Уже хорошо. Люди по-прежнему толпились у складских ворот и у входа на пирсы. С воды я разглядела сильно перегруженную лодку, которая медленно отходила ниже по течению, и широкий плот с лежачими, уже почти заполненный. У одного из причалов волонтёр с Литейного держал винтовку поперёк груди упрямого мужика с тюком.

Даже с этого расстояния было совершенно очевидно, что беседа у них протекает самая что ни на есть содержательная, из тех, где вес аргументов измеряется не словом, а ударом тяжёлого приклада.

Никс вынес меня к боковой заводи, несколько ниже основного пирса Торгового Порта. Я не стала идти прямо к сходням, чтобы не врезаться в этот плотный, дурно пахнущий рабочий поток. Лучше выйти там, где меньше народу, и самой дойти до второго пирса. Одного взгляда хватило, чтобы понять, что эвакуация продолжалась. Механизм, запущенный мной на честном слове и страхе, продолжал скрипеть, но не остановился. Значит, мои приказы пережили моё отсутствие, что не могло не радовать.

Первым меня заметил тот самый подросток, у которого я утром забрала его никса. Он стоял по колено в мутной воде, держал повод другого зверя и сперва просто уставился на меня, не понимая, кого видит. Потом его взгляд медленно поднялся с доспеха, трезубца за моей спиной, с мокрых волос, с серебристого Стигмата в запястье, на моё лицо и мальчишка выпрямился так резко, словно его дёрнули за верёвку, едва не выпустив повод.

— Принцесса Дана вернулась! — звонко крикнул он во всю мощь юных лёгких.

Вот спасибо тебе, родной. Потише никак было нельзя.

Несколько голов тут же повернулись в мою сторону? Потом ещё, ещё и ещё. По ближайшему участку набережной пошло нездоровое движение, которое мне совершенно не понравилось. Люди начали оборачиваться, вытягивать шеи, показывать пальцами, а один нелепый идиот в дорогом камзоле у самых сходней сделал шаг в сторону, чтобы получше меня рассмотреть, и немедленно создал затор, получив тычок в спину от следующего в очереди.

— Никому не покидать очередь! — рявкнула я, ещё не выбравшись на камни, и мой голос разлетелся над водой неожиданно властно. — Кто ослушается моих приказов, поплывёт вплавь следом за плотом!

Подействовало. Волонтёр с Литейного у второго пирса, тот самый, что вёл содержательную беседу с мужиком, тут же подхватил:

— Слышал госпожу, маблан плешивый?! Назад, маму твою мабланью!

Внимание моментально переключилось с моего прибытия на него. Очень хороший человек. Надо будет непременно узнать его имя и отблагодарить.

Я соскользнула со спины никса и встала на мелководье. Доспех отводил воду лучше, чем я ожидала. Он не висел мокрой свинцовой тяжестью, не лип к ногам и не мешал идти. Я сняла Белую Заводь со спины, взяла трезубец в правую руку и только тогда вышла на каменную ступень.

Люди на пирсе смотрели на меня уже совсем иначе, чем перед моим уходом.

До того, как побывала в Тропоса я была просто женой Кира из Небесных Людей, полукровкой, раздевшейся при всех, и временной хозяйкой эвакуации, которую обстоятельства, точно злая судьба, поставили у воды вместо законных городских властей. Теперь я вернулась в доспехе Белого Озера, с боевым трезубцем в руке. Вероятно и выражение лица той, кому решительно некогда отвечать на глупые вопросы сыграло свою роль, когда подошла к старшему озёрнику, тот низко поклонился. А когда посмотрел мне в лицо, то стало заметно, что выглядел он смертельно усталым и злым.

— Эвакуация идёт по вашему плану, принцесса, — доложил он, вытирая со лба пот, смешанный с дождевой водой. — Один раз пришлось стреляь. Один особо ценный сундук ушёл в воду. Один человек с ножом получил прикладом по зубам. Плот с тяжелоранеными задержался, но уже сейчас отойдёт.

— Что с детьми?

— Под навесом осталось сорок два. Одну лодку уже готовим под них, ещё одна вот-вот вернётся, посажу двух женщин с младшими. Старших девочек не отделяем, как ты велела. Малышей без матерей тоже не трогаем.

— Что южные кварталы?

— Дробим на группы ещё до того как они выходят на набережную. Волонтёры у складов отсекают лишних.

Я кивнула. Очень хотелось сказать ему, что он хорошо справился. Хотелось сделать это сразу, потому что справился он и правда на удивление хорошо. Однако вокруг стояли люди, и похвала старшему при толпе легко превращается в слабость.

— Продолжай в том же духе, — произнесла я ровно. — Плот с тяжелоранеными отправить первым. Детей следом и не подпускать к ним тех, кто пытается тащить барахло.

Старший безрадостно хмыкнул и покивал.

— По вашему виду, принцесса, встреча с кингом прошла успешно? Наши придут на помощь Манаану?

Я посмотрела на воду за его плечом. Там, в тёмной глубине Белого Озера, уже шли гонцы, собирались дружины, двигались клановые воины и сам Ришато. Скоро у городской стены увидят дружины Белого Озера.

— Кинг идёт, — сказала я. — Он поднял дружину и послал гонцов в кланы.

Старший озёрник на мгновение прикрыл веки. Потом открыл и тяжело кивнул.

— Значит, быть войне...

— Быть победе, — поправила его я.

И сказала это спокойно. Красивее тут говорить было нечего.

Писарь, тот самый простуженный бедолага с вечно мокрыми листами, подбежал ко мне с таким видом, будто всё время моего отсутствия лично удерживал Манаан от падения. С его точки зрения, возможно, так оно и было.

— Госпожа Дана, свежие числа! Лодка с детьми готова, но кормчий говорит, что если посадить ещё шестерых, то осадка будет слишком низкая. На спокойной воде, может, и прошла бы, но ниже по течению мусор, обломки и встречные плоты. Он просит ждать следующую.

— Посадить четверых, — перебила я. — Остальных — в следующую. Кормчего слушать, если речь идёт об осадке, ходе и течении. Если он начнёт ныть о расписании, отправь его ко мне. Я познакомлю его с Белой Заводью.

— Да, госпожа...

— Как дела у складов?

— Там стало легче, когда волонтёры начали отбирать лишнее ещё у ворот. Богатые ругаются громче бедных. Один уже обещал после войны купить весь Литейный квартал и выселить добровольцев вместе с их жёнами, детьми и матерями.

— Передай добровольцам, что после войны я лично посмотрю, кто кого купит, — пообещала я. — А сейчас пусть продолжают. К воде идут люди. Всё барахло остаётся за воротами.

Писарь, кивнул так, будто только что ему поручили пересчитать все капли в озере, подхватив свои промокшие бумаги, унёсся в толпу.

Я пошла ко второму пирсу, и люди теперь расступались передо мной быстрее, нежели до моего ухода. Новый доспех, трезубец в руке и, надо полагать, выражение лица работали лучше долгих и утомительных объяснений. Какая неожиданность... Вероятно, мне с самого начала надлежало явиться на набережную в полном боевом облачении и с артефактным оружием. Возможно, тогда часть этих злосчастных идиотов сразу бы уразумела, что фамильный сундук, набитый серебряными ложками, лучше оставить дома.

У самых сходней разыгрывалась очередная мелкая трагедия. Молодая женщина, прижимая к груди совсем маленького, пугающе тихого ребёнка, пыталась протащить за собой старую, упирающуюся мать. Волонтёр, парень с Литейного с усталым и честным лицом, не пускал их, поскольку позади них ещё тащили туго связанный узел, из которого торчали края домашней посуды. Женщина беззвучно плакала, старуха изрыгала проклятия, а ребёнок молчал, и это молчание было страшнее любого крика.

— Узел оставить, — бросила я, не останавливаясь, и слова мои прозвучали холодно, как дно Белого Озера. — Мать и ребёнка — в лодку. Старуху туда же, если сама дойдёт до борта.

Бабка резко повернула ко мне своё морщинистое, злое лицо, уже готовая выплеснуть на меня всё, что она думала о молодых, власти, войне и чужой несусветной наглости. Затем её взгляд наткнулся на доспех и трезубец. Она тотчас проглотила своё возмущение, умершее быстро и без всяких почестей.

— Пошла, мать, — сказал волонтёр, мягко, но настойчиво подталкивая её. — Госпожа велела.

Они прошли к лодке, оставив на грязных камнях свой узел с черепками и плошками.

Я встала у второго пирса, на то самое место, где стояла до ухода, и снова увидела перед собой всё ту же безрадостную, томительную картину. Плоты. Лодки. Дети под навесом, похожие на испуганных птенцов. Раненые на самодельных носилках, стонущие тихо или молчащие с открытыми ртами. Усталые волонтёры с Литейного. Озёрники верхом на никсах, по пояс в воде, чернеющие на фоне свинцовой глади. Писари со своими вечно мокрыми листами. Люди, которым было очень страшно. И люди, которым даже сейчас, в этом аду, казалось, что страх, деньги и дальняя родня в городской управе дают им неоспоримое право быть спасёнными первыми.

С дарами Белого Озера работать стало проще. Но работа никуда не исчезла. Очередь не стала короче. Людей из этого несчастного, обречённого города всё ещё нужно было эвакуировать находя место каждому.

Зато теперь за моей спиной шли дружины Белого Озера.

Я подняла Белую Заводь, указала её серебряными зубцами на плот с тяжёлоранеными и произнесла так, чтобы меня услышали ближайшие старшие, и голос мой перекрыл шум толпы:

— Этот плот уходит первым. Детей — в следующую лодку. Всех новых раненых кладите у левого причала.

Волонтёры повторили мой приказ грубее и короче, на языке, понятном толпе. Озёрники подхватили его у воды, и их гортанные крики покатились вдоль пирсов. Писарь, поймав мой взгляд, торопливо ткнул пером в свой лист и принялся переставлять отметки. Кормчий у плота выругался сквозь зубы, но уже не спорил, а принялся грубо, по-деловому рассаживать людей по местам.

Я почувствовала, как холодная, деловая злость снова занимает своё привычное, удобное место внутри меня. Состояние это было в высшей степени неприятное, зато на редкость полезное.

Ну здравствуй, мой берег. Я вернулась.

* * * * *

Сначала над полем, раскисшим от дождя и крови, перед Восточным бастионом, вспыхнуло так ослепительно ярко, что я машинально прищурился и пригнутся, хотя видел уже не первый удар рунным заклинанием и не первый взрыв. Потом до стены докатилась волна жара. Он ударил в лицо, сухой и горячий. Ударная волна повалила бойцов вне укрытий и санитаров, которые ещё не успели убрать мёртвых после первого кровавого приступа.

Осадные машины ургов, неуклюжие, но очень прочные стальные черепахи, исчезли в ослепительно-белом огне одна за другой.

Это не было совсем не так, как это потом рассказывают в кантинах, если рассказчик хочет, чтобы ему поднесли кружку карзы бесплатно. Одна машина неуклюже осела передней частью в размешанную землю, точно уставший тауро. Вторая завалилась на бок, с треском ломая стальные рёбра жёсткости. Третья раскрылась сбоку, и наружу вывалились обгоревшие до черноты урги из десанта, которые за мгновение до этого были ещё живыми штурмовиками. Четвёртая ещё несколько тягостных мгновений скребла землю окованными железом колёсами, словно внутри кто-то, уже мёртвый, продолжал тянуть за ремни, а потом остановилась и вспыхнула вся целиком, став похожей на огромный погребальный костёр.

Хорошо... Даже очень хорошо. Однако радоваться ещё слишком рано.

За уничтоженными осадными приспособами Орды уже шла основная серая масса второй волны. Тысячи ургов, панцирников, тяжёлая пехота в чёрной броне, твари, которых я ещё не успел как следует рассмотреть, и люди. Эти не все были с огнестрельным оружием, и они явно не спешили первыми умирать у нашей баррикады, а играли роль поддержки.

На стене кто-то зло и радостно заорал. Это был короткий выкрик, полный мрачного облегчения, которое у солдата вырывается само собой, когда прямо перед ним наконец-то сгорает большая, опасная вражеская дрянь.

— Радоваться потом будем! — выкрикнул я, и голос мой прозвучал жёстче, чем я того хотел. — Машины сгорели, а Орда осталась. Красная Рота, работаем с подготовленных огневых точек. Прежние сектора. Цели — Восходящие, командиры групп и те, кто лезет к баррикадам. По толпе патроны не экономить!

Для стрелков мы подготовили окна, галереи, мешки с песком, пристрелянные заранее участки и верхние этажи домов за проломом. Там им и место. Пусть работают сверху и вдоль улицы, а не изображают храбрость там, где враг может достать секирой.

Гвардейцы Дома ван дер Джарн и добровольцы заняли позиции на баррикадах внизу. Вот им как раз было место у нижнего прохода. Щиты, короткая дистанция, их крупнокалиберные карабины выстрелами почти в упор отбрасывали штурмующих и наносили колоссальные повреждения. Шлемы и кирасы неплохо защищали гвардейцев в ближнем бою. Вот только щегольская белая была уже совсем не белой. Да и земля под их сапогами была уже мокрой от крови. На долю гвардейцев сегодня выпала самая грубая солдатская работа, которую потом редко вспевают в песнях, потому что в ней мало красивой романтики. Гвардейцы уже заплатили за неё сорока семью своими. И моим исключительно надёжным однополчанином Броганом, с которым мы прошагали всю Кровавую Пустошь во всех направлениях.

Но о нём я сейчас старался не думать. Вернее, думал. Конечно же, я думал о нём. Однако позволить себе сейчас скорбь я не мог. Права не имел.

А он лежал с остальными убитыми под полотнищем, и этот кусок парусины казался мне тяжелее гранитной плиты. Если я сейчас обернусь и начну смотреть туда, где его накрыли, живые заплатят за мою слабость. Я уже был должен этим мёртвым. Поэтому должен сделать всё чтобы помочь живым.

— Санитарные команды! — выкрикнул я, увидев, что носильщики после удара «Испепелителя» остановились вместе со всеми. — Пока враг снова собирается, убирайте тех, кого можете унести. Через пару минут будете делать то же самое под стрелами, дротиками, пулями и Рунами-Заклинаниями!

— Пока передышка не закончилась, боезапас к подготовленным огневым точкам! — продолжил я. — В первую очередь к «Суворовым» и тяжёлому пулемёту Ари Чи. Камень — к нижней баррикаде, закрыть левую щель под плитой. Живее!

Как же не хватало опытного Брогана, который сам знал что и в какой момент нужно было делать...

Люди зашевелились все разом, но на этот раз уже упорядоченно, как рабочий механизм, который пнули тяжёлым сапогом и заставили снова крутиться. Ящики с магазинами потащили вверх, к позициям на стене. Двое добровольцев с Литейного потащили на носилках плоские камни из мостовой к левой части баррикады, надсадно кряхтя. Парень с ведрами воды побежал к пулемётчикам. Она нужна была для перегретых стволов, если снова придётся стрелять до тех пор, пока патроны не кончатся, заниматься этим будет некогда.

Но опомнились не только мы. Передовые группы Орды снова двинулись к пролому.

Они уже не шли так, как первая волна, которую мы втянули в подготовленную улицу и проредили сверху. Теперь передние ряды обходили горящие машины, задние растягивались шире, а несколько плотных групп начали смещаться к самым краям нашей зоны огня. Враг прощупывал нашу оборону и искал, где есть шанс подойти ближе.

Орда училась на своих ошибках пугающе быстро.

Плохая новость. Враг, который учится на своих мёртвых, всегда стоит дороже и цену эту придётся уплатить в жизнях.

Я открыл Скрижаль.

Звёздная Кровь: 31 / 1420.

Ожидаемо. День не становился приятнее. Огненный Пилум или Ледную Звезду я мог активировать, но только один раз. Двадцать четыре капли из тридцати одной, и по какому-нибудь плотному участку второй волны прошёл бы хороший огненный удар. После этого у меня осталось бы семь капель и сомнительная возможность встречать следующую проблему почти пустым.

513.

В тылу, со стороны старого канала, раздался свирепый рёв.

Я невольно вжал голову в плечи и не сразу понял, что слышу боевую раковину. У озёрников мне уже приходилось слышать подобное — в глубинах Тропоса, их церемонии начинались именно с такого звука. Только там рёв боевой раковины сообщал, а сейчас он нёс в себе угрозу и предупреждение. Лёгкие у амфибий здоровые, объёма хватает на целую минуту непрерывного рёва, поэтому звук получался нечеловеческий, вибрирующий и по-настоящему свирепый. Он заставлял сердце сбиться с ритма и напоминал о том, что где-то в глубине озера живут существа, которым человек — не хозяин и не гость, а добыча.

Оттуда, где за руинами проходил старый канал, до войны служивший для разгрузки речных барж, донёсся второй рёв. Первый ещё не успел затихнуть, и два звука сплелись в один долгий, вибрирующий вой, от которого по коже побежали мурашки.

Стало ясно, что по старому каналу идут совсем не баржи.

Перед проломом всё ещё горело после «Испепелителя». Осадные машины Орды разнесло в щепу и обугленное мясо, передние ряды выбило, но вторая волна не откатилась. Урги уже добрались до рогаток. Одни прятались за щитами, другие волокли раненых назад, к своим, третьи снова лезли к заграждениям, перешагивая через тела.

Мы огрызались огнём.

Гвардейцам ван дер Джарн пришлось вести огонь почти в упор — на такой дистанции промахнуться мог только слепой, но и враг не промахивался. Бойцы Красной Роты вместе со мной удерживали стену и разместились в засаде разрушенных домах, готовые захлопнуть ловушку, если гвардейцы не удержатся. В принципе, за одного погибшего нашего бойца Орда теряла сотню, а то и больше нападавших. Но даже такая математика нас спасти не могла. Увы, патроны и люди не размножались сами по себе, а пополнения ждать было неоткуда. Каждая новая рогатая морда у рогаток означала, что кто-то из наших не успел выстрелить раньше, устал, замешкался или просто кончились патроны в магазине. Силы мои пусть и очень медленно, но таяли, как лёд под весенним солнцем.

Обожжённый до мяса ург, по которому, казалось, «Испепелитель» прошёлся краем, содрав кожу с половины тела, вцепился обеими руками в рогатку и попытался оттащить её в сторону. Естественно, у него ничего не получилось. Заграждение было намертво вбито в землю и засыпано камнями. Тогда он принялся раскачивать его, упираясь обугленными ногами в землю. Пальцы скользили по обугленному дереву, ург хрипел от боли и ярости, но тянул. Двое щитоносцев закрывали его спереди и слева. Щиты были деревянные, но толстые, обтянутые свежей кожей, с вбитыми по краю костяными пластинами. Пули уже несколько раз попали в левый щит, выбили из него фонтанчики щепы и увязли в коже, но щит держал.

Я поднял «Десницу» и выстрелил почти не целясь.

Тяжёлый револьвер рванул руку отдачей, знакомой и привычной, как рукопожатие старого друга. Выстрел грохнул так, что на миг заложило уши. Большую часть щита аннигилировало, а щитоносцу за щитом вскрыло грудь и плечо. Он рухнул назад, сбил второго урга и открыл того, кто раскачивал рогатку.

Стрелок Красной Роты за проломом дал очередь из «Суворова». Обожжённый ург дёрнулся, отпустил рогатку одной рукой, но всё ещё стоял, будто держался на одном только упрямстве. Вторым выстрелом в него попал гвардеец ван дер Джарн почти от самого заграждения, с трёх шагов. Ург опустился на колени, медленно, будто раздумывая, завалился лицом в каменную крошку, и по его спине сразу полезли следующие.

Только после этого я позволил себе повернуть голову.

— Командир! — заорал сержант от рогаток, перекрывая голосом грохот боя. — С тыла сигнал! Со стороны канала кто-то идёт!

— Заграждение не бросать! — рявкнул я в ответ. — Кто идёт?

Сержант пригнулся, пропуская над головой чужую пулю, которая выбила крошку из стены в полуметре от его виска, глянул в сторону тыла и выругался — длинно, витиевато, с упоминанием родственников того, кто стрелял.

— С поста сообщают, чтобы мы не стреляли! Воины Белого Озера пришли на помощь, командир!

— Сколько их?

— Немного. Чешуйчатая броня, трезубцы, щиты Белого Озера. Поднимаются от воды по ступеням. Восходящие вроде, все как один.

Я обернулся. Канала от пролома видно не было. Между мной и водой лежали руины, дым, поворот старой улицы и обгоревшие стены домов — всё, что осталось от квартала, который до войны считался приличным. У дальнего поста гвардеец стоял с поднятой рукой, а второй опустил карабин стволом вниз, показывая нашим, чтобы не стреляли. Жест был правильный, понятный, но от этого не менее опасный. В дыму и суматохе слишком легко принять своих за чужих.

Через проём между обгоревшими стенами на мостовую поднимались воины Белого Озера.

Металл на остриях трезубцев и наконечниках копий поймал отсвет пожаров, вспыхнул серебром, синевой и влажным белым блеском. Потом из дыма и пара поднялись шлемы, наплечники, щиты, чешуйчатые пластины на груди. По броне бежала вода, стекая ручейками на закопчённый камень. С волос и бород капало. Оставалось только признать, что выглядели они совсем не как люди, которые только что вылезли из грязной канавы за стеной.

Они явились на войну как на парад и праздник своей силы.

Лучшие воины Белого Озера пришли не спасаться, просить места у огня или прятаться за нашими спинами. Они вышли из воды в полном боевом блеске, в артефактной чешуе, с родовыми знаками на щитах, с трезубцами, которые явно стоили дороже, чем вся эта улица до войны вместе с жителями. У благородных Домов Аркадона на парад принято надевать золото, шелка, яркие плащи и начищенные до зеркального блеска кирасы. У народа воды парадом была война. Там, где у других звенели цепи и медали, у них сверкали чешуя доспеха, клыки глубоководных тварей, убитых ими, и дорогостоящее оружие.

Их было меньше, чем хотелось бы. Пятнадцать, может быть, двадцать — Копьё, но никак не армия, которую я ожидал.

Но каждый, кто поднимался из канала, выглядел так, будто война — это его... даже не ремесло — искусство. Высшая форма самовыражения, для которой вся предыдущая жизнь и грядущая смерть служили лишь материалом.

Впереди всех шёл Кинг.

Водяного Змея я узнал сразу. Совсем не из-за того, что у него был какой-то особенно удобный для узнавания профиль или особо богатый доспех. Просто таких как один раз видишь на троне, среди раковин, стражей и холодного света Тропоса, а потом узнаёшь даже посреди дыма, крови и чужих криков. Они двигаются иначе. Смотрят на мир так, будто он принадлежит им по праву, а все остальные просто ещё не поняли этого.

Когда-то Водяной Змей с большим коварством втянул меня в обычай Белого Озера, в Дары, в родство и в ту часть политики, где улыбки стоят дороже клинков. Тогда он сидел в своём месте силы и проверял, чего стоит сухопутный чужак из Небесных Людей. Проверял терпеливо, вдумчиво, как кот проверяет мышь, прежде чем решить — играть с ней дальше или уже съесть. Благодаря его интригам у меня появился сын, жёны и тесть Локи. И благодаря им же он обязан был явиться на эту войну, иначе он нарушил бы своё слово. А нарушить слово — это потеря лица, что влечёт за собой бесчестье. Вот только явиться он на нашу войну мог когда и где пожелает, чего допустить было нельзя.

И Кинг выглядел в боевой обстановке совсем не хуже, чем в Тропосе. Может быть, даже лучше и уместнее. Высокий, атлетичный, в чешуйчатом доспехе, каждая пластина которого ловила свет пожаров и возвращала его холодным водяным блеском. Мокрая борода легла на грудь тёмной волной. В правой руке он сжимал тяжёлый трезубец с зазубренными остриями.

За его спиной шло Копьё.

Не толпа. Не подкрепление из тех, кого удалось собрать по дороге и погнать в бой, пока не разбежались. Копьё Кинга, те, кто заслужили честь идти в бой с Водяным Змеем и побеждать там, где только огонь и смерть. Каждый из них был Восходящим. Каждый стоил не одного десятка обычных воинов. И каждый пришёл сюда не за деньги или по приказу — по праву крови, чести и долга перед своим правителем.

Когда я увидел их у меня немного отпустило внутри. Не сказать, что сильно. Улыбаться и обниматься не захотелось совершенно и рассказывать всем, что мы спасены не захотелось. До спасения нам было ещё как до родной Земли пешком через Единство, время и пространство. Но тугой комок, который последние минуты скрутил мне все внутренности и мешал нормально вдохнуть полной грудью, чуть ослаб и отпустил. Я больше не бился в пластобетонную стену лбом в полном одиночестве. Теперь у меня есть компания.

Кинг поднялся на мостовую, прошёл мимо постового и остановился передо мной так, будто мы встретились не у пролома в стене, а в зале, где принято спорить о браках, дарах, древнем клановом праве и фионтарах.

— Лорд Кир, — сказал он.

Голос у него был хриплый после воды, но силы в нём меньше не стало.

— Кинг.

Он посмотрел за моё плечо, туда, где урги снова набирали напор у заграждений, потом перевёл взгляд на меня.

— Дана приходила ко мне, — сказал Водяной Змей. — Она принесла твоё слово. Мне журчали, что у пролома сейчас решается судьба войны. Я пришёл так быстро как смог.

На этом всё.

Никаких объяснений, почему он сам, почему так мало, почему остальные не здесь. Лишние слова просто не поместились бы между нами и Ордой.

— И ты пришёл вовремя, — сказал я. — Очень вовремя.

Кинг слегка наклонил голову.

— Где место моего Копья?

Голос у Кинга был ровный, деловой, без тени церемонности. Так спрашивают те, кто пришёл работать, а не украшать собой чужую победу.

Я показал на баррикаду и рогатки перед ней.

— Вон там. Гвардейцы ван дер Джарн ведут огонь почти в упор. Орда уже поняла, что мы выдыхаемся, и сейчас полезет сильнее — они всегда чуют, когда защитники начинают экономить патроны. Красной Роте нужно время перезарядиться и снова захлопнуть ловушку. Твоё Копьё усиливает гвардейцев, принимает на себя Восходящих Орды и не даёт открыть проход. Дальше придумаю по ходу.

— По ходу... — повторил Кинг без выражения и внезапно усмехнулся. — А ты умеешь разрабатывать стратегические планы, рикс. Мне нравится.

— Да. План великолепный. Сам от него в восторге, кинг.

Водяной Змей посмотрел на рогатки, баррикаду из битого камня, опрокинутых телег и на гвардейцев ван дер Джарн. Потом он оглянулся на своих, и что-то в его лице изменилось — не выражение, скорее степень присутствия. Он перестал оценивать ситуацию и включился в работу.

— Хорс!

К высокому кингу шагнул совсем уж великан. Он был выше Кинга на полголовы и шире почти любого бойца, которого я видел за последние месяцы. На нём сидела такая же чешуйчатая броня, но пластины на груди были крупнее, толще, а щит в левой руке выглядел как дверь от небольшого сарая — только это была не дверь, а артефактный металл, с тусклым водяным блеском и зубьями по нижнему краю. Я знал их назначение. Такими зубьями удобно давить упавших врагов.

— Там кажется пытаются продавить оборону, — спокойно сказал Кинг. — Покажи этим недорослям, что значит давить.

Хорс не улыбнулся, а именно оскалился, показал в оскале зубы, которые были чуть острее человеческих. Вроде разница и мелкая, почти несущественная, а в такие моменты, подмечаешь каждую деталь. Гигант кивнул и пошёл к баррикаде широким шагом.

— Лэйша...

Женщина в сверкающей чешуе шагнула вперёд без спешки, будто времени у неё да и у всех нас было сколько угодно. Она не могла похвастаться тяжёлым щитом, как Хорс. На поясе у неё висел тонкий кинжал с резной костяной рукоятью, в правой руке — копьё с белыми прожилками на металле, похожими на трещины во льду. Лицо спокойное, глаза тёмные и неприятно внимательные, взгляд проницательный. Она смотрела будто сразу внутрь человека, туда где рождаются приказы мышцам.

— Бери под контроль всех, кто прорвётся, — сказал Кинг. — Не дай им перекрыть гвардейцам сектор огня.

Лэйша кивнула и без слов плавно пошла следом за Хорсом, к тесному месту у заграждений, где урги уже дважды почти прорвались к нашим стрелкам.

— Рейк...

— Я здесь, кинг!

Молодой озёрник с узким лицом и жёсткими складками у рта поднял артефактный трезубец, по зубцам побежал белый иней, хотя вокруг было жарко сразу от нескольких от пожаров. Холод расползался от металла тонкими нитями, оседал на чешуе доспеха инеем, таял и снова появлялся. Лёд и вода — близкие родственники.

— Помоги Лэйше и Хорсу, только не жги Звёздную Кровь на красоту.

— Понял, Кинг.

Копьё людей Белого Озера рассредоточилось вдоль баррикады. Трое Восходящих Лэйша, Хорс и Рейк отдавали короткие команды другим членам Копья кинга.

Вскоре они заняли те места, где через несколько мгновений должно было стать хуже всего. Каждый из них знал свою работу. Никто не спрашивал, не уточнял, не ждал дополнительных приказов, они просто делали, что нужно без вопросов. Вот так и должно работать настоящее Копьё — не по команде, а по пониманию и чувству друг друга. На мгновение мне стало очень завидно. Моему Копью до такого уровня взаимодействия расти и расти. Да и где оно — моё Копьё. Со мной на позициях только Чор, да Локи. Чор может хоть кое-что, а Локи выступает просто как очень хороший стрелок из «Суворва».

Я повернулся к сержанту, который всё ещё держал позицию у левой рогатки.

— Перезарядка! Магазины к «Суворовым»! Гвардейцам ван дер Джарн не прекращать огонь, но стреляйте пореже! Пусть подумают что мы выдохлись. Младшему офицеру Чи передайте, чтобы сменил короба и остудил стволы. Пусть готовит пулемёт к плотной группе. Когда Орда решит, что мы всё, пусть он их разочарует.

— Есть, командир!

Огонь с нашей стороны через несколько минут стал становится реже. Не прекратился — гвардейцы продолжали ожесточённо отстреливаться, но они не могли обеспечить ту плотность огня, которая сдерживала волну атакующей орды. В общем грохоте появились паузы. Вокруг щёлкали пустые магазины, кто-то матом потребовал патроны, кто-то упал на колено, другие спешно меняли позицию, чтобы не торчать на одном месте слишком долго. Доброволец с перекошенным от страха лицом потащил ящик с патронами к стрелкам на стене, спотыкаясь о битый камень и стараясь не смотреть на тела.

И мой план сработал. Орда почувствовала слабину.

Не знаю, как — может, по звуку, может, по запаху страха, может, их командиры просто умеют считать выстрелы. Но стоило нашему огню ослабнуть на десять минут, и вот уже передние ряды накатывающей на нас волны рогатых уродов пополнились новыми штурмовиками и начали давить сильнее, будто кто-то повернул невидимый вентиль.

Над ургами прокатился вой — низкий и протяжный, тянущийся на одной ноте, — многие из воинов врага подхватывали его и шли вперёд быстрее. Щиты сомкнулись, копья опустились, задние ряды навалились на передних, толкая их к рогаткам. Живая волна из тел, железа и ярости.

Хорс встретил первые ряды у рогатки.

Он не стал кружить оружием и искать уязвимое место, как это делают на турнирах и в балладах. Просто врезался щитом в ближайшего щитоносца так, что тот влетел спиной в своих, сбив ещё двоих. Потом Хорс шагнул следом, заполнив собой проход между рогатками, и опустил трезубец сверху вниз. Дерево вражеского щита, кожа, костяные пластины, плечо под ними — всё хрустнуло разом, как сухая ветка под сапогом. Ург даже не успел закричать. Проход перед Хорсом на миг освободился, и гвардеец ван дер Джарн успел сунуть ствол карабина почти в лицо следующему ургу, который лез через тело своего товарища.

Выстрел.

Мозгами и крошкой от черепа урга забрызгало всех позади, а потом он и вовсе исчез, будто его сдуло ветром. Закованный в гибкие доспехи Хорс не останавливался, продолжая крушить тяжеленым щитом и трезубцем всех кто подвернулся ему под руку.

514.

Грохот стоял такой, что в ушах звенело, а земля под ногами мелко дрожала.

Рейк почти незаметным движением выхватил из Скрижали Руну.

Под ногами группы ургов, пытавшихся обойти Хорса слева, внезапно появилась широкая полоса предательского льда. Первый ург поскользнулся и с глухим стуком рухнул на собственный щит. Он беспомощно заскользил по обледенелому камню. Второй запнулся, наступил на товарища и потерял равновесие. Он раскрылся, подставив грудь навстречу летящему свинцу. Очередь из «Суворова» срезала его. Третий удержался на ногах, но его ступню намертво прихватило к камню тонкой коркой льда. Он рванулся вперёд, оставив на месте кусок ступни и заорал. Этот крик отчаянного страдания на мгновение перекрыл даже грохот сражения.

Лэйша остановила тех, кто почти добрался до гвардейцев. Она просто смотрела на группу ургов перед собой — внимательно, спокойно, словно на назойливых насекомых.

Вдруг у одного из них отказали руки. Пальцы разжались сами собой, и тяжёлый щит с металлическим лязгом ударился о камни. Ург уставился на свои ладони с выражением детского непонимания. Второй развернул голову к соседу, будто услышал приказ оттуда, где приказа быть не могло. Он послушно шагнул в сторону, открывая незащищённый бок. Третий застыл с занесённым топором. В его глазах застыл настоящий, животный ужас — он вдруг осознал, что тело ему больше не принадлежит. Лэйша была менталистом не из последних. Я находился достаточно далеко, но почувствовал её через напряжение пси-поля, как мощное возмущение.

Гвардейцы ван дер Джарн сделали то, что умели лучше всего.

Они дали слаженный залп почти в упор. Свинцовая метла пронеслась по рядам атакующих, выкашивая всё на своём пути.

Кинг появился на позициях последним. В тот же миг вода вокруг него пришла в движение, поднялась в воздух и зависла крупными пузырями, как будто вокруг него была невесомость. Жидкости было немного, от силы несколько бочек, но Водяному Змею и этого хватало. Вода закрутилась вокруг трезубца тугими жгутами, превращаясь в стремительную спираль. Он метнул этот водяной бич вперёд, хлестнув по ногам ургов, которые как раз тянули новую рогатку, чтобы расширить проход.

Тончайшее лезвие из жидкости с легкостью рассекло щиты, доспехи, плоть и кости.

Хорс тут же закрепил успех. Он с разбегу врезался щитом в тех, кто остался стоять, и всем своим весом, добивая трезубцем тех, кто ещё пытался подняться.

Баррикада вновь выдохнула огнём слаженного опустошительного залпа.

Красная Рота закончила перезарядку как раз вовремя. «Суворовы» загрохотали с галерей и из проломов в стене, выкашивая задние ряды, которые продолжали напирать на передних. Тяжёлый пулемёт Ари Чи снова запел свою рваную песню, и это стало решающим фактом разгрома. Плотная группа у центральной рогатки просто перестала существовать. Там, где только что стояли нестройные порядки противника, остались лишь изувеченные, обезображенные тела.

Атака была отбита. Орда снова откатилась.

Впрочем, враг не побежал — урги вообще редко отступают, пока их не перебьют до последнего или пока командир не отдаст прямой приказ. Но давление ослабло. Те, кто выжил, начали пятиться, прикрываясь щитами. Задние ряды перестали толкать вперёд. Где-то в глубине их строя низким протяжным звуком заревел боевой рог-раковина.

Это был сигнал к перегруппировке.

У нас появилось несколько минут передышки.

Я посмотрел на кинга. Водяной Змей стоял у рогатки, опираясь на трезубец. Вода на его броне уже почти высохла от жара окрестных пожаров. На лице не было ни торжества, ни усталости — лишь спокойное внимание воина, который выполнил задачу и ждёт следующей.

— Неплохо, — сказал я, чувствуя, как в груди всё ещё колотится сердце.

Кинг бросил короткий взгляд на поле боя и хмыкнул.

— Легко было...

Он помолчал, перехватывая трезубец поудобнее.

— Восходящих ещё не прислали. Но пришлют. Обязательно пришлют, когда решат, что мы совсем выдохлись.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодный сквозняк. Похоже, он был прав. Я кивнул и повернулся к сержанту, который уже пытался привести в порядок своих людей.

— Раненых — в тыл, живо! — рявкнул я, перекрывая шум. — Боеприпасы на позиции. И поторапливайтесь, чёрт возьми, надо всё успеть, пока эти твари снова не полезли.

Орда оставила после себя бурое месиво из тел, щитов и обломков копий, но я не туда смотрел, а начал считать. Потери в убитых — это всегда успеется, сейчас нужно было понять, сколько живых у меня под началом осталось. Считать живых и способных держать оружие, потому что в такой мясорубке именно эти цифры решали, сможем ли мы пережить ещё один штурм или нас просто сметут следующей атакой. У гвардейцев ван дер Джарн оказалось трое раненых. Один офицер из Восходящих был совсем плох, арбалетный болт прошил кирасу и грудь. Его уже оттащили за баррикаду, ещё я заметил и двоих легкораненых, которые ещё могли стрелять, хотя руки у них дрожали и лица побелели от потери крови, и я видел, как санитар перевязывал одного из них, накладывая повязку прямо поверх разорванного рукава, а второй сидел, привалившись к мешку с песком, и перезаряжал магазин трясущимися руками. По-хорошему их бы тоже нужно было бы в тыл отправить, но если я начну так делать, что очень скоро останусь на бастионе в одиночестве.

У ближайшего стрелка из Красной Роты, молодого парня с обожжённой щекой, оставалось два магазина к «Суворову», у его соседа — три, а у того, кто сидел на галерее над проломом, и вовсе один, и он уже показывал жестами, отчаянно и нетерпериливо, что ему нужны ещё, потому что следующая волна не заставит себя ждать, и если сейчас кто-то не принесёт патроны, ему останется только бить штыком и прикладом, когда они полезут через пролом. Я дошёл до гнезда, где мы установили тяжёлый пулемёт. Ари Чи доложил, что единственная наша надежда против плотных построений, успела сожрать три полных короба, что было неудивительно. Ведь молотил спаренный пулемёт почти без перерывов.

Я прикинул, что мы выиграли время, едва ли много, возможно, ровно столько, чтобы перевести дух, перевязать раны и перезарядить то, что можно перезарядить, потому что Орда продолжала двигаться, зашевелились щиты, было слышно, как кто-то в глубине рядов, невидимый отсюда, командовал, перестраивая задние линии для нового броска, и этот холодный, расчётливый порядок в их стане говорил о том, что враг не просто лезет вперёд в слепой ярости, а действует по плану, и значит, нас ждёт нечто более продуманное, чем ещё одна толпа.

Ари раскурил свою трубочку и утёр с лица пот, и в этот момент из старого канала начали подниматься новые воины, и я сразу отметил, что это совсем не сказочные фигуры, каким был кинг со своим Копьём, — на них не было артефактной чешуи, переливающейся всеми цветами радуги, и трезубцы их не имели такого количества насечек, которые могли бы рассказать о десятках побеждённых врагов, и это были простые озёрники в доспехах попроще и поскромнее, с родовыми щитами, на которых красовались знаки озёрных Домов и родов.

Они пребывали небольшими группами по семь-пятнадцать бойцов. Канал у нас в тылу исправно работал как подводная дорога и пусть группы пребывали небольшие, однако бойцы пребывали сразу туда, где они были нужнее всего.

— Кровавый Генерал, — обратился ко мне старший из новоприбывших, высокий мужчина с сединой в длинных волосах и тяжёлым взглядом, который выдавал в нём бывалого воина, прошедшего не одну кампанию, и голос его звучал глухо, но твёрдо. — Куда встать? Где нужны наши копья?

Я мгновенно оценил его силы и распределил по позициям, потому что медлить было нельзя — каждая секунда сейчас работала против нас, и я не мог позволить себе ошибиться, отправив людей не туда, где они принесут максимум пользы.

— Четверо к гвардейцам ван дер Джарн, к баррикаде, там нужны крепкие щиты, чтобы принять первый удар и не дать врагу продавить оборону, — сказал я, указывая рукой на то место, где дымились обломки и где наши стрелки уже успели занять новые огневые точки, готовые встретить следующую волну. — Двое выносят раненых к каналу, там безопаснее, и пусть не вступают в бой, пока не переправят всех в Торговый Порт Манаана, там Дана Быстрый Плавник руководит эвакуацией. Трое пусть подносят боеприпасы, и делают это быстро, но не бегом. Сам отправляйся и всех своих Восходящих отправь к Кингу Белого Озера. Нельзя нам сейчас размазывать силы по мелким дыркам, а собираем их в один кулак, иначе вся наша оборона посыплется...

Озёрник деловито кивнул, и сразу начал раздавать команды. Его бойцы без лишних слов разошли по местам, занимая позиции.

Орда не дала нам больше времени, чтобы опомниться или перестроиться, потому что враг тоже умел считать и понимал, что каждая минута передышки отдаляет наш крах, и потому они пошли на приступ снова, но уже иначе — не валом пехоты, как в прошлый раз, а разряженным, но в тоже время слаженным строем. Я сразу понял, что кинг был прав в своём прогнозе. Впереди двигались щитоносцы, щит к щиту, прикрывая друг друга и тех кто двигался за ними.

Я разглядел как минимум двух Восходящих, чьи фигуры выделялись на фоне обычных ургов более добротными доспехами, и я сразу понял, что это профессиональные убийцы, а не просто штурмовики. Один из них держал поднятую ладонь, и над его пальцами дрожало прозрачное марево — защитный щит, который гасил пули и заклинания, и я понимал, что пробить его обычным свинцом будет непросто, а второй нёс короткий жезл с тусклым, но явно заряженным камнем на конце, и я не сомневался, что этот камень предназначен для чего-то разрушительного, возможно, для удара по нашим баррикадам. Дальше, за магами, шли панцирники в тяжёлой броне и эти рогатые явно не собирались умирать быстро, а уже за ними, как скот на убой, гнали обычных ургов без доспехов, с одними дубинами и ножами, которых просто-напросто загоняли вперёд, чтобы они заполнили собой пространство и дали основным силам подойти, чтобы мы потратили на них патроны, а потом, когда магазины опустеют, они ударят уже по-настоящему.

— Связка, — сказал кинг, и в его голосе проскользнула едва заметная усмешка.

— Твоё Копьё готово? — спросил я, не отрывая глаз от надвигающихся групп врага, хотя внутри у меня всё сжалось от предчувствия тяжёлого боя, и я чувствовал, как сердце начинает биться чаще, но я не позволял себе ни паники, ни сомнений.

— Всегда готово, — ответил он, и трезубец в его руках чуть качнулся, словно живой, готовый в любой момент превратиться в оружие, которое будет крушить врагов.

Урги повели себя именно так, как я и думал. Они выпустили вперёд полуголых дубинщиков. Защитники огрызнулись огнём. Начал долбить крупнокалиберный пулемёт. И поначалу у нас всё складывалось очень даже неплохо.

Лёгкие пехотинцы Орды побежали первыми, как им и приказали, причём бежали не толпой, а неровными волнами по две-три тысячи, с промежутками между группами, чтобы наши стрелки не могли одним залпом положить сразу всех, и в руках у них были дубины, топоры, ножи, копья, у некоторых — связки дротиков и грубые деревянные щиты, и они не должны были победить, они должны были заставить нас стрелять, испытать крепость наших нервов, забить пространство телами, и когда я увидел эту первую волну, то не дал Красной Роте открыть огонь сразу, хотя внутри у меня всё сжалось от желания ударить по ним немедленно.

— Ближе, — сказал я, и голос мой прозвучал ровно и жёстко, хотя в горле пересохло от напряжения. — Пусть войдут в пристрелянные участки.

Гвардейцы ван дер Джарн у баррикады тоже не сорвались, и я мысленно отметил, их хорошую выучку и выдержку, потому что у многих лица были белые от усталости и потери крови, у одного молодого гвардейца нижняя губа тряслась так, будто он стоял голым на морозе, но ствол карабина он не опустил и раньше команды не выстрелил, и я почувствовал, как внутри меня шевельнулось что-то похожее на уважение к этим в общем-то простым парням, которые держались и несмотря ни на что не дрогнули. А досталась им самая трудная роль.

Первые урги добежали до ям и обломков старой мостовой, где мы заранее пристреляли сектор, и тогда я рявкнул:

— Огонь!

«Суворовы» ударили почти одновременно, и я услышал, как их сухой, рваный треск разрезал воздух, и лёгкую волну разрезало очередями, так что передние рухнули, задние споткнулись о них, третьи начали перепрыгивать, получая пули уже в прыжке, и я видел, как их тела падают, как некоторые ещё пытаются ползти, цепляясь за щебень окровавленными пальцами, а пулемёт Ари Чи пока молчал, потому что я берёг его для тех, кто шёл за расходным мясом, и его было по-настоящему жалко тратить на эту дешёвую пехоту.

Орда приняла потери без заметного испуга, и я понял, что это только начало, потому что на место первой волны тут же побежала вторая, и вот теперь стало видно, что враг не просто бросает нам под ноги дешёвую пехоту.

— Вот они, — сказал кинг, и я почувствовал, как он подобрался, готовый в любой момент ударить.

— Вижу...

Кинг понял тактику противника не хуже меня и не бросил своё Копьё вперёд, и я видел, как Хорс остался у самого опасного прохода, где давили щитами, а Лэйша встала между гвардейцами и тем местом, где шли враги с крюками, а сам кинг занял середину у баррикады, чтобы видеть сразу две главные группы латников, и я понял, что он делает то же самое, что и я — ждёт, не позволяя врагу навязать нам свой ритм.

Новые озёрники продолжали и продолжали прибывать по каналу и занимали места на самых опасных позициях. Ещё несколько волн лёгкой пехоты разбились о нашу оборону, и это было заметно проще, чем до этого.

Стрелки Красной Роты вели прицельный огонь, как в тире, и я увидел, как две цепочки ургов легли, но третья всё-таки проскочила до рогаток, и один прыгнул на заточенное бревно животом, закричал и попытался сдёрнуть себя руками, второй пролез под перекладиной и получил прикладом от гвардейца ван дер Джарн по черепу, третий почти добрался до мешков с камнем, но озёрник со щитом шагнул ему навстречу и ткнул копьём снизу, под рёбра, и я услышал, как тот захрипел и осел, цепляясь за древко.

На этом лёгкая пехота закончилась, но своё дело она сделала. Пока мы стреляли по бегущим, латники подошли на дистанцию броска, и я увидел, как сразу три крюка полетели к рогаткам — один зацепился за скрещённые жерди, второй ударил по щиту гвардейца, третий ушёл выше и впился в край обугленной телеги, а за крюками дёрнули цепи, и рогатка скрипнула, но не поддалась, потому что мы вбили её хорошо и завалили камнем не зря.

Однако латники потянули ещё раз, и Хорс шагнул вперёд, ударил по цепи трезубцем — не перерубил, слишком толстое железо, но выбил её из рук у ближайшего урга, а потом бросился вперёд во главе своих бойцов. Я заметил, как он опустил щит на того, кто потянулся поднять крюк, и просто вбил рогатую башку в землю.

Воины Белого Озера схлестнулись с литниками ургов во встречной атаке, покупая время стрелкам. И этих скоротечных секунд хватило Ари Чи. Тяжёлый пулемёт заговорил вновь. От шитоносцев полетели кровавые брызги и щепки, но внезапно пулемёт замолк.

— Патрон перекосило в патроннике! — крикнул Ари, и его второй номер тут же полез к ленте, и я увидел, как его колотит от напряжения и быстрого темпа боя.

Как только пулемёт перестал молотить, я увидел, как вперёд вышел Восходящий Орды — тот, что нёс марево перед ладонью.

— Валите Восходящего! — отдал приказ я.

Куда там... Пули обходили его и его группу стороной.

Тогда в дело вступил кинг поднял трезубец, и я почувствовал, как влага в воздухе вокруг нас сгустилась, стала почти осязаемой. Вода собралась сначала в пузыри, а потом резко рванулась тонкими струями к вражескому Восходящему по грязи и трещинам мостовой, между ногами латников, и враг увидел удар слишком поздно — вода хлестнула его по запястью, сбила ладонь в сторону, и прозрачная защита на миг перекосилась, потеряв плотность.

515.

На этой полосе ещё шевелились раненые. Одни пытались ползти назад. Другие просто лежали и орали, пока их не добивали свои же или не успокаивали выстрелами наши стрелки. Я заставил себя не смотреть на них. Если начать считать каждое тело, можно сойти с ума.

Наши заградительные рогатки стояли криво. Правую покосило сильнее левой. За баррикадой гвардейцы мрачно и сосредоточенно перезаряжались, перевязывались. Эти мужчины были на пределе — их давно следовало бы сменить, да пока было некем. Один сидел на камне и пытался перетянуть ремнём бедро поверх грязной повязки, лицо его было серым от потери крови. Другой держал карабин в руках, но смотрел над проломом пустыми, остановившимися глазами. Третий орал на добровольца, чтобы тот не тащил ящик с патронами прямо на открытое место, потому что враг мог снова начать обстрел в любую секунду.

Озёрники Белого Озера, пришедшие с кингом, стояли у самой опасной части прохода. Хорс уже не лез вперёд — он опустил щит на камень и тяжело дышал, склонив голову. На щите остались свежие следы крови и куски чужой кожи. Рейк сидел на одном колене и держал трезубец обеими руками, словно боялся выпустить. Лэйша стояла рядом с гвардейцами и смотрела на поле так, будто всё ещё выбирала, кому из врагов запретить двигаться или заставить поднять оружие против своих. От неё исходило напряжение, готовое в любой миг снова ударить по чужой воле.

Кинг держался ближе к центру баррикады. Когда он повернулся ко мне, я увидел, что на нём больше чужой крови, чем воды. Но от этого он не стал похож на сухопутника — инаковость чувствовалась в каждом его движении.

Я вдохнул глубоко. Горло сразу засаднило от гари и пыли висевших в воздухе. Голос, если я сейчас скажу что-то громко, выйдет хриплым и сорванным.

— Носилки с камнем и мешки с песком к баррикаде, — приказал я, стараясь говорить ровно. — Боеприпасы к к «Суворовым» на стену, пусть перезаряжаются и набивают магазины, пока есть время. Раненых не складывать у прохода — тащите дальше, к воде, там хоть какая-то защита. Санитары, не стоять, мабланы ленивые! Живых в первую очередь, мать вашу! Мёртвыми потом займёмся, если будет кому заниматься. Чор где?

— Ваш зоргх, командир? — уточнил один из бойцов.

— Вредный, пронырливый, прожорливый и меткий.

— Похож... Живой он, командир, — ответил кто-то слева, и я узнал голос одного из стрелков Красной Роты. — Вырубился.

— Где?

— У пустых ящиков из-под пулемётных лент. Там и Ари Чи.

Я повернулся было идти туда, чтобы проверить их самому, но рядом остановился Витор ван дер Киил. Генерал выглядел не лучше остальных: пыль на лице, кровь на рукаве, у воротника расстёгнута застёжка, словно ему стало душно в разгар боя. Но глаза у него были ясные, не сказать, что слишком уж бодрые, просто нормальные глаза человека, который видел много боёв и не собирался ради каждого нового изображать прилив эмоций. Это была его привычная работа.

Он окинул поле коротким взглядом. Я увидел, как его лицо чуть расслабилось.

— Сегодня они больше не полезут, — сказал Витор спокойно и уверенно, так что я почти поверил ему сразу.

— Уверен?

— Нет, — ответил он без тени бравады, только с холодной, трезвой оценкой. — Уверенным можно быть только в том, что смерть ждёт всех нас, рано или поздно. Щупать нашу оборону будут. Но крупными силами до темноты не полезут. Они потеряли штурмовую связку, увидели Копьё Кинга, получили по шее у пролома — теперь будут думать. До ночи, возможно, станут стрелять, пробовать малыми группами, выносить раненых и формировать новые штурмовые отряды. Главного штурма здесь сегодня не будет. Ты молодец, Кир...

Я кивнул и снова посмотрел на правую покосившуюся рогатку. Внутри закипало желание сделать всё самому — перепроверить, переставить, усилить. Привычка держать всё под контролем въелась в меня глубже, чем я готов был признать.

— Молодец — это хорошо, — сказал я. — Но рогатку надо укрепить до темноты. И людей у баррикады сменить хотя бы на час, иначе к утру они будут стрелять в собственную тень.

Витор кивнул.

— Смену я организую. Есть у меня резерв — немного, но на ротацию хватит. Гвардейцы пусть отдохнут, пока можно.

Я посмотрел на кинга. Водяной Змей стоял неподвижно, опираясь на трезубец, и смотрел туда, где Орда перестраивалась за обломками осадных машин. На его лице не было ни усталости, ни торжества — только спокойное внимание хищника, который знает, что добыча никуда не денется.

— Тогда надо немедленно усилить баррикаду, — заговорил я, и собственный голос показался мне чужим, хриплым, словно принадлежал человеку, который не спал трое суток. — Сменить гвардейцев на позициях. Добровольцев убрать с открытых участков, перевести на защищённые фланги. И ещё...

— Кир... — веско остановил Витор, и я осёкся на полуслове.

В голосе его появилась твёрдость генеральского приказа, с которой не спорят. Он говорил негромко, почти интимно, нас никто не мог слышать. Но интонации были такими, что возражать сразу становилось почти физически трудно, словно язык прилипал к нёбу. Я ощутил всем нутром, что он уже принял решение — окончательное, бесповоротное — и сейчас собирается мне его объявить.

— Я со всем справлюсь. Иди отдохни.

— А мои люди здесь останутся? — вырвалось у меня, и в собственном голосе я услышал растерянность.

— Да. Именно так. Останутся.

— И будут умирать, пока я отдыхаю? — переспросил я, чувствуя, как внутри, в солнечном сплетении, вскипает горячая злость.

Витор выдержал мой взгляд спокойно, без тени смущения.

— Это возможно. Но без Звёздной Крови твоя ценность как боевой единицы крайне невелика. Ты сейчас просто ещё один вымотанный боец. А сегодня ещё один боец, не стоит усталого командира завтра.

— Витор, вы предлагаете мне пойти домой? В особняк?

— Да. Именно это я и хочу тебе посоветовать.

Я усмехнулся, но усмешка вышла кривой и горькой. Внутри всё протестовало против этого простого, разумного и правильного решения.

— Хорошо звучит. Люди у пролома истекают кровью, а командир нежится у себя дома на белых простынях.

Витор пожал плечами и посмотрел на меня так, будто я изрёк нечто настолько очевидное, что обсуждать это было бы пустой тратой времени.

— Ты можешь лечь на ящик с патронами, рядом с зоргхом и горцем. Только пользы от этого не будет никакой. Командир без сна хуже десятка убитых. Он принимает решения, от которых могут погибнуть сотни.

— Ты меня с позиции гонишь? — спросил я в лоб, без обиняков.

— Нет. Не гоню, а советую отправляться домой, хорошенько выспаться и плотно поесть. Заметь, как старый боевой генерал советую, пока у нас наметилось затишье. Этот участок я удержу до завтрашнего утра и без тебя.

Я хотел ответить ему, подобрать слова, колкие и убедительные, но не нашёл, что именно сказать. Внутри меня одна часть — та, что отвечала за гордость и упрямство — всё ещё цеплялась за мысль, что я обязан остаться, что уйти сейчас означает предательство. Другая же часть, более древняя и мудрая, соглашалась с Витором, признавая его правоту.

Где-то за баррикадой коротко ударили три выстрела, потом ещё один, и кто-то из гвардейцев выругался, требуя новый магазин. От старого канала снова донёсся глухой рёв раковины, протяжный и тоскливый, и на него ответили уже со стены, перекличкой сигналов. Подкрепления продолжали прибывать, и город жил ночной жизнью.

К нам подошёл кинг. Я увидел, как Водяной Змей смотрит на поле — спокойно и внимательно, с прищуром бывалого рыбака, оценивающего не то, что произошло, а то, что может произойти через час, через сутки, через неделю.

— Генерал ван дер Киил журчит разумно, — произнёс кинг, и в голосе его послышалась лёгкая усмешка, хотя лицо оставалось серьёзным, высеченным из камня.

— И ты туда же, родич? — спросил я, чувствуя, как внутри поднимается волна раздражения, хотя рассудок твердил, что они правы, оба правы.

— Волна сегодня ударила в каменную дамбу и разбилась, — ответил Водяной Змей, и слова его звучали весомо, с той особенной неторопливостью, которая свойственна людям, понявшим жизнь. — Орда вернётся. Утром. Сейчас они отхлынули назад, перебурлят в своих норах и вернутся с новой злобой. Моё войско останется у пролома. Иди к дому, рикс. Рыбак без сна путает сети и топит свою лодку.

— У меня нет лодки, — сказал я, чувствуя, как в груди рождается какая-то злая усмешка.

— Значит, утопишь чужую, — спокойно ответил кинг, и во взгляде его мелькнула тень понимания, которое бывает только у старых воинов, повидавших слишком много смертей.

Витор даже не улыбнулся. Он стоял, сложив руки на груди, массивный и неподвижный, как изваяние, и спокойно ждал моего решения.

Я потёр лицо ладонью, ощущая, как огрубевшая кожа скребёт по щетине. Пальцы пахли пороховым нагаром и оружейной смазкой — тяжёлый запах войны. И я понял с пронзительной ясностью, что спорить с ними дальше — значит тратить силы, которых у меня немного, на бессмысленное упрямство.

— Ладно. Делим участок.

Витор кивнул, и на его обветренном лице мелькнуло нечто похожее на удовлетворение, хотя губы так и не тронула улыбка.

Кинг чуть наклонил голову, принимая моё решение с достоинством равного.

— Красная Рота, артиллерия, гвардейцы, добровольцы, баррикады, боезапас, смена стрелков, раненые — на тебе, Витор.

— Принял, — кивнул старый генерал.

— Люди Белого Озера, канал, Восходящие, клановые дружины, ближний бой в проломе, вражеские Восходящие — на тебе, кинг.

— Моё войско знает, где глубина и где острый камень, — ответил Водяной Змей, и в голосе его послышалась та уверенность, которая даётся только долгими годами командования и десятками выигранных сражений.

— Тогда удержите пролом до утра...

— До утра удержим. Не сомневайся, — сказал Витор, и в словах его не было ни капли сомнения или бравады.

Я кивнул. Кинг посмотрел в сторону Орды, туда, где во тьме ворочалась серая бесформенная масса, и я видел, как взгляд его скользит по горизонту, оценивая, сколько времени остаётся до следующего броска.

— А утром посмотрим, кого мутный поток к нам вынесет...

Мне не понравилось его «утром». В этом слове таилось слишком много неопределённости, слишком много смерти. Однако спорить уже не было сил, и я понял, что если сейчас не уйду — не уйду уже никогда, останусь здесь навсегда.

Я всё-таки, прежде чем отправиться домой, пошёл к ящикам с боеприпасами. Мне нужно было убедиться, что мои друзья живы и спят, что с ними всё в порядке, насколько вообще может быть порядок в нашем положении.

Чор лежал, привалившись спиной к щербатой стене, и его АКГ-12 покоился у него на коленях. Рука, даже во сне, сжимала цевьё — мёртвой хваткой бойца, готового проснуться от первого чужого шага и сразу вскинуть карабин, даже не открывая глаз. Лицо зоргха было серым от усталости и копоти, на шее засохла тонкая дорожка крови, бурая и страшная, но рана выглядела неглубокой, царапиной по меркам этой ночи.