Read the book: «Атаман»
Глава 1
Гриня был счастлив. Насад шёл вверх по Волге третью неделю. Большая река не любит, когда кто-то ходит против течения и всем, кто это делал, она это быстро объясняла. Когда дул ветер, мужики ставили парус, и тяжёлое, плоскодонное судно, подставляя осеннему солнцу наращённые борта, ползло по воде, как боярская вдова по церковному двору. Когда ветра не было, садились на вёсла, а то и вовсе вылезали на берег, впрягались в лямки и тащили посудину бечевой. Удачей было если рядом была деревня. Тогда можно было нанять мужиков, а не тащить насад самим.
Гриня однажды попробовал помочь взрослым и тут же пожалел об этом. Хватило его только шагов на сто. Волжский берег с корабля, казавшийся ровным лугом, был покрыт ямками, кочками и даже простая ходьба по нему была мучением. А уж когда ещё и верёвка больно режет грудь — тем более.
Осень хозяйничала уже вовсю. Тальник пожелтел, на откосах краснел шиповник, а по утрам над водой стоял такой густой туман, что кормщик не видел собственного носа, не говоря уж о носе судна. В такие часы пережидали у берега.
Сегодня Гриня спокойно сидел прислонившись к высоким дополнительным доскам борта и слушал, как плещет вода реки. Борт был таким высоким, что скрывал Гриню целиком. Оттого такие суда и звали насадами: борта у них «насаживали» досками повыше, чтобы груз не заливало. Напротив, на палубе по-турецки сидел отец. Широкий, спокойный, с аккуратно подстриженной бородой.
На нём был добротный, но не вычурный кафтан, а на поясе кошель и нож в простых ножнах, без серебра и камней. Отец считал, что богатство надо держать в товаре, а не на себе. Людей, обвешанных золотом, отец презирал. Таких любой разбойник заметит издалека. А то, что лежит в трюме, не видно никому.
Отец был для Грини всем. Мать Гриня не помнил, она умерла, едва он родился, бабок и дедов тоже не осталось. Не было у Грини ни дядьёв, ни тёток, которые заглянули бы на Пасху. В жизни маленькой семьи был только дом, лавка, да нянька. Толстая, добрая, пахнувшая луком, но чужая. Когда отец уезжал, дом пустел. Когда возвращался, он снова становился домом.
Почему так вышло, Гриня знал из рассказов отца. Отец любил рассказывать про историю семьи, особенно про грининого деда. Он говорил о нём как говорят о человеке, которого уже нет, но который как будто всё ещё сидит в углу комнаты.
Семья Грини была из Великого Новгорода. Прадеда вывели оттуда мальчишкой, вместе с отцом и матерью, когда Иван III решил, что слишком уж вольные новгородцы Москве ни к чему. Их привезли в Нижний, где их никто не знал, и где никого не интересовало что гринин род торговал с немцами ещё при вечевом колоколе. Из Новгорода Великого в Новгород Нижний. «Спустили», - сказал прадед. Шутка была невесёлая, но умная и передавалась из поколения в поколение, как фамильное серебро.
Обиду на московских прадед хранил всю жизнь и передал своему сыну – грининому деду. Дед Грини родился уже в Нижнем, но ещё говорил свободно по-немецки и по-польски, как велось в старых торговых новгородских семьях.
Когда на торгу появлялся заезжий немец, дед сразу бежал знакомиться. Москву дед ненавидел люто, как ненавидят вора или непогоду.
— Даже ветер с их стороны смердит, — любил говорить дед. Ездить на московские торги онне хотел, и даже когда в лавку заходил московский купец, дед отказывался вести с ним дела. Но, зато, когда Астрахань стала московской и открылся путь на юг, дед первым из нижегородцев начал ходить в Персию.
Пока дед с товаром был в дальних местах, своего сына, будущего отца Грини, он оставлял дома, при лавке и счётной книге. Мальчишке было всего шестнадцать, но считал он уже быстрее самых опытных приказчиков.
В Персию дед ездил трижды, и на третий раз он не вернулся.
Весть о его гибели пришла только следующим летом. Её привёз армянский купец, который и сам знал немного: ночь, караван-сарай, а наутро русского нашли с перерезанным горлом, без товара и кошеля. Кто это сделал, так и не дознались. Вот так всю жизнь нижегородцы боялись волжских воров, а деда зарезали там, где он считал себя среди друзей. За морем, у людей, с которыми он уже дважды пил шербет.
Когда новость о гибели деда разлетелась по городу, новгородское купечество махнуло на семью рукой. Все ждали, что мальчишка прогорит. Думали к зиме продаст лавку. Но отец Грини справился. Он распродал, всё что мог, чтобы расплатиться с долгами, спал по четыре часа, но к двадцати годам поехал в Персию уже сам.
А потом сделал то, чего дед никогда бы не простил: наладил торговлю с Москвой. Сын понял то, чего не хотел понимать старик: теперь Москва лучше платит. Зачем нижегородскому купцу учить немецкий и польский отец Грини никогда не понимал, но зато где теперь выгода — понял сразу. В новые времена надо и жить по-новому.
Женился отец поздно, на тихой девушке, которая умерла первыми же родами. Жениться второй раз он не захотел и всю нерастраченную любовь отдал сыну.
В Персию теперь он тоже ездил регулярно, но каждый раз, собираясь в дорогу, долго стоял на пороге, не решаясь выйти. Однажды Гриня услышал как отец говорил слуге, что больше всего боится не вернуться как гринин дед. Поэтому, когда Грине исполнилось десять, отец решил — всё, хватит. Мальчик не должен остаться один, как когда-то остался он сам. И пусть знает товар, дорогу, людей. Пусть учится.
Весной они вышли по большой воде на насаде, а в Астрахани пересели на морское судно, потому что по морю насады не ходят. Гриня никогда не видел моря и думал, что оно как Волга, только шире. Но всё оказалось иначе. На третий день пропал берег. Вода стала серой, потом синей, а потом такого цвета какого Гриня ещё никогда не видел. Корабль качало, Гриню тошнило, но с палубы он не уходил. Кричали чайки, ветер пах солью, а отец сидел рядом и делал вид, что всё в порядке.
Персия встретила непривычной жарой. В Нижнем такой никогда не бывает, даже в июльский полдень: она стояла в воздухе, будто стена. На базаре у Грини закружилась голова от нового. Сушёные абрикосы, инжир, розовая вода, жареный лук, верблюжья шерсть, пряности. Каждый товар жил на своей улице: сукно отдельно, ковры отдельно, серебро отдельно. Базар словно шёл строем.
Торговались не спеша, с угощением, и спор больше походил на беседу. Каждое утро над городом разносился протяжный напев.
— Это местный поп зовёт народ молится, — объяснил отец.
У персов дела были плохи. Шла какая-то война. Турки брали у шаха город за городом, на дорогах было неспокойно, цены росли, и отец всё время оглядывался, опасаясь воров.
Ткани они покупали у местного купца по имени Ахмед. Сухой старик с руками, как у резчика по кости, и хитрыми глазами, которые, казалось, видели, сколько ты готов заплатить, раньше, чем ты сам это понимал. Ахмед совал Грине сладости и льстил, называя «маленький купец». Отец торговался с ним полдня. Потом они пожали друг другу руки, и Ахмед приказал слугам отнести товар на корабль.
Обратно возвращались поздно. Лето закончилось, в Астрахани каждую неделю прибавлялось вестей о заморозках, и отец считал дни по пальцам.
— Если до льда не доберёмся, - говорил он кормщику. — Застрянем под Казанью и придётся зимовать. С товаром и с мальчишкой.
Кормщик, старый и седой, пожимал плечами. Он знал, что река не спрашивает, куда торопится человек. Одно слово: Волга.
Но Гриня всё равно был счастлив. Он видел море, видел страну, где люди говорят и молятся иначе, и теперь вместе с отцом возвращался домой.
В полдень, когда туман наконец ушёл и впервые за три дня вышло солнце, сделали привал. Староста, который поручился за мужиков, не соврал: люди оказались работящие. На привале они расселись у костра, варили кашу с салом, резали ржаной хлеб. Харч по обычаю шёл хозяйский, и отец, хоть и считал каждый грош, но на еде для работников не экономил.
Сам он сел на бревно у отдельного костра. Пока Гриня ел, отец посматривая на небо, а потом вдруг встал и пошёл на корабль.
Вернувшись, он положил перед Гриней кусок красной кожи. Устраивать такие неожиданные уроки отец любил.
— Что за товар? — спросил он Гриню.
Гриня взял кожу, согнул пополам и провёл пальцами по поверхности.
— Кожа.
— Это и так понятно, — рассмеялся отец, — а какая?
— Мягкая.
Отец вздохнул так, как вздыхают люди, которым предстоит трудная работа.
— Это сафьян. Козлиная кожа. Красят в красное, зелёное, жёлтое. Она не мнётся, не трескается на морозе, и цвет годами держать будет. Это на башмак, кошель, книгу. За неё денег не пожалеют.
Потом отец положил перед Гриней второй кусок кожи. Толстый, тёмный, с резким дегтярным запахом. Гриня провёл по нему ногтем. От ногтя остался белёсый след.
— Это юфть?
Отец довольно улыбнулся.
— Верно, юфть. Это сапог, ремень, сбруя. Тут красота не главное. Важно, чтоб вода не брала, и на морозе кожа не дубела.
Отец согнул кусок юфти и отпустил. Кожа уверенно распрямилась.
— Запомни: товар мало увидеть, его почувствовать надо. Глаз обманет. Лавочник тебе покажет изнанку. С виду всё красивое, а самая гниль внутри спрячется. Ты сначала потрогай, понюхай, а уж потом на цену смотри.
— А если он обидится?
— Лавочник? Обидится — значит, дурак. Дел с таким иметь не надо.
Отец убрал обе кожи и достал свёрток тёмно-синего сукна. Развернул, разгладил ладонью. Руки у него вдруг стали заботливыми.
— А вот это сукно. Кафтан из такого и ветер держит и носится долго. Такое всем нужно. И в Нижнем, и в Москве, и в Персии.
— Оно дорогое?
Отец пренебрежительно махнул рукой.
— Нет, простое. Дорогой товар особого ухода требует.
Отец посмотрел на Гриню с сомнением, но потом встал и снова поднялся на насад. Потом вернулся и принес с собой деревянный ларец, который Гриня много раз видел у отца на полке над лавкой. Отец отпер ключом замочек и поднял крышку. Внутри лежали небольшие свёртки, каждый в тонком полотне. От них приятно пахло сухими травами, которые кладут в ткань от моли.
В ларце отец выбрал один из свертков и осторожно развернул. Гриня замер. Внутри оказалась тонкая, гладкая ткань глубокого бордового цвета, густого, как вино. Не блестящая, а тёмная и мягкая, словно впитывающая свет. И в этот цвет были вплетены серебряные нити, такие тонкие, что сразу их даже не заметишь. Нити шли узором из длинных листьев и птиц с изогнутыми шеями.
— Это что? — восторженно вздохнул Гриня.
— Это объярь. Особый персидский шёлк. — Отец понизил голос. – Его из Шемахи возили. А теперь там война и товара не будет долго.
Отец расправил ткань и дал сыну потрогать.
— Только осторожно! Не тяни. Нить порвётся, и всё.
Гриня взялся за край шёлка двумя пальцами. Ткань была такая гладкая, что почти не чувствовалась. Будто держишь не материю, а летний ветер.
Отец повернул ткань к свету. Солнечный луч лёг на шёлк, и серебряные нити вспыхнули. Искры побежали по узору, и птицы будто шевельнули крыльями. Отец чуть повернул руку, и блеск погас, остался только густой тёмный бордовый цвет. Повернул ещё раз, и свет опять пробежал по ткани.
— Вот это по-настоящему дорого, — сказал отец тихо. — Боярыне на летник, а то и выше. За один такой отрез в Москве дом поставить можно.
— Эка, дом! —- сказал кто-то у большого костра и засмеялся.
Отец сразу напрягся. Он быстро завернул шёлк, уложил его в ларец и всё спрятал. Стало совсем тихо. Только потрескивал костёр и где-то далеко кричала волжская чайка.
Отец обеспокоенно обвёл взглядом лица мужиков. Лица были как лица. Усталые, обветренные, равнодушные. Работники жевали, смотрели в свои миски. Купец недовольно поёрзал на бревне, но успокоился. Ему даже стало немного стыдно за свою чрезмерную осторожность. А ещё через час мужики снова впряглись в лямки, и насад пополз дальше.