Read the book: «Действующие лица: благотворительность в современной российской литературе»
Издано с разрешения авторов и правообладателей
Дизайн holystick studio
Иллюстрации Анны Иванцовой
Тексты приложений Софии Горовой
Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.
© Автономная некоммерческая организация «Агентство социальной информации»
⁂
Сборник «Действующие лица» – книга, после которой трудно остаться в неведении о чужой боли и чужом милосердии. Она о тех, кого мы часто не замечаем: кто в тени, но преломляет свет. Благотворительные организации помогают тысячам. Но что у них внутри у людей, на которых держится эта работа?
Книга приоткрывает дверь в мир, где помощь другому – норма, даже когда сам помогающий – на грани. Каждый рассказ – как выдох человека, который уже много раз вдохнул чужую беду. Это не герои с пьедестала, а простые люди, живущие рядом с нами. И любой из нас может стать немножко похожим на них. «Действующие лица» – не просто сборник о благотворительности. Это сборник о человечности.
Ольга Алленова, журналист, специальный корреспондент ИД «Коммерсантъ»
Эта книга – попытка рассказать о современной российской профессиональной благотворительности языком художественного текста. Сегодняшний темп жизни требует не двухтомных романов, а совершенно нового лаконичного жанра. Представленные зарисовки превращают сложные темы в простые и нестрашные, но от этого не менее впечатляющие. Это невероятно важно для всех нас сегодня.
Нюта Федермессер, учредитель Фонда помощи хосписам «Вера», автор проекта «Регион заботы»
Дорогие читатели!
Эта книга – попытка показать работу в некоммерческих организациях (НКО) через истории – отчасти вымышленные, но основанные на опыте взаимодействия с НКО, который есть у каждого из авторов.
Когда спрашиваешь людей, что они знают об НКО, немногие могут полноценно ответить, хотя наверняка кто-то из вас так или иначе соприкасался с благотворительностью, волонтерством, имел опыт взаимопомощи и солидарных действий.
Некоммерческие организации создают люди чаще всего для решения самых разных проблем. Таких организаций больше сотни тысяч по всей стране, больших и маленьких. Они добились серьезных изменений в нашем обществе, придумали и создали с нуля методики и технологии, без которых трудно представить сегодняшнюю жизнь: кризисные и паллиативные центры, систему ранней помощи, телефоны доверия, приюты для животных и т. д. Это результат усилий талантливых, амбициозных и неравнодушных людей, одновременно экспертов и энтузиастов, для которых НКО стали центром притяжения, местом работы, профессиональной самореализации и личностного роста.
Агентство социальной информации рассказывает о работе НКО и работе в НКО уже больше тридцати лет. Мы знаем, что до сих пор людей, работающих в таких организациях, часто считают чудаками, святыми подвижниками, почти пришельцами с другой планеты, а порою сомневаются в искренности и добросовестности их деятельности.
В этой книге мы решили показать, как устроены будни «действующих лиц» некоммерческого сектора. Это не доска почета и не гимн «светлым человечкам», которые несут добро. Здесь нет идеальной картинки бескорыстного служения – здесь боль, раздражение, проблемы, токсичные отношения, но есть и свет, движение, романтика, драйв и счастье оттого, что от твоих усилий кому-то становится легче. Чтобы контекст был более понятным читателю, рассказы перемежаются вставками с комментариями реальных людей из НКО.
Альманах – часть проекта «НКО-профи», в котором мы разными способами рассказываем о профессионалах из НКО. Проект реализуется при поддержке Фонда Потанина.
Елена Тополева-Солдунова,директор Агентства социальной информации
В начале 2024 года Агентство социальной информации и Школа литературных практик провели в Доме творчества «Переделкино» недельную лабораторию «Действующие лица». Участвовать в ней мы пригласили писателей и журналистов, которым интересно писать о героях и героинях из некоммерческого сектора. Так, в Переделкино вместе с нами отправились авторки из Иркутска, Кавминвод, Воронежа, Ноябрьска, Астрахани, Санкт-Петербурга и Москвы.
Целью лаборатории стал поиск новой, лишенной стереотипов оптики для письма о сотрудниках благотворительного сектора. Нашей задачей было показать, что они не святые бессребреники, не ангелы, не супергерои и не выгоревшие циники, а просто разные живые люди. В актуальной русскоязычной литературе таких текстов до сих пор очень мало.
Уже на второй день лаборатории стало очевидно, что вокруг нее собрались не просто талантливые писательницы, но и интересные, необычные люди с разным и очень ценным опытом соприкосновения или сотрудничества с НКО. На занятиях я и сокураторка программы Алеся Атрощенко рассказывали, как создавать истории и использовать для них актуальный современности язык. Писательница Егана Джаббарова объясняла, как инклюзивно писать о «других», и знакомила студенток с актуальной поэзией и эссеистикой. Писательница Марина Кочан, издательница и редакторка Юля Петропавловская, соосновательница Школы Таня Новоселова говорили о том, как книга, художественный текст могут стать не только фактом литературы, но и важным социальным проектом.
Мы делились своими методами работы с художественными текстами, но самым важным в этой лаборатории стали опыт ее участниц и написанные ими истории, которые вошли в этот сборник. «Действующие лица» рассказывают нам о том, как сотрудники и сотрудницы фондов разрываются между своим родительством и помощью подопечным, как приходится брать интервью у людей, переживших ад и все потерявших, и при этом оставаться спокойными; как внесистемная помощь может навредить нуждающемуся, как бороться с собственным РПП и искать редкий и незаменимый снек для девочки с расстройством избирательного питания; как работник фонда легко может оказаться в волшебной сказке своего подопечного с РАС и встретить настоящего дракона; как волонтеры дружат, влюбляются, чувствуют, переживают, устают, выгорают, выдыхают и живут дальше. «Действующие лица» – один из первых сборников литературных текстов о людях в благотворительности. Надеюсь, эта письменная практика будет продолжаться.
Евгения Некрасова,писательница,преподавательница лаборатории прозы, соосновательница Школы литературных практикВсе рассказы этого сборника – художественный вымысел. Совпадения с реальными местами, событиями и личностями случайны.
Справка: кто работает в некоммерческих организациях?
Может показаться, что в НКО трудятся только волонтеры: они помогают другим безвозмездно и, наверное, делают это в свободное время. Но на самом деле для беспрерывной работы благотворительной организации нужен целый штат сотрудников. В НКО обычно работают директор, менеджеры направлений, специалисты благотворительных программ, бухгалтеры, администраторы, ИT- и PR-специалисты, фандрайзеры (те, кто ищут средства на работу организации) и многие другие. Эти люди, как и все остальные, работают с утра до вечера, а иногда и сверхурочно. Они не могут трудиться бесплатно и совмещать эту занятость с другой.
В этой книге – и в рассказах, и в последующих справках – мы стремимся раскрыть содержание работы этих людей. Знакомясь с художественным произведением, читатель погрузится в мир НКО и узнает, как живут, мыслят и к чему стремятся работники благотворительной сферы. А в справке после каждого рассказа вы найдете пояснение, какие проблемы системно решают сотрудники НКО и почему это важно.
Организация, о которой говорится в рассказе, может не совпадать с НКО, описываемой в справке. Это сделано намеренно: таким образом мы смогли осветить работу большего числа благотворительных фондов, показать вам более полную картину. Это никак не противоречит интересам некоммерческих организаций: они не конкурируют друг с другом, а сотрудничают, ведь их цель – сделать так, чтобы как можно больше людей могли получать помощь в разных обстоятельствах.
В справках вы также найдете QR-коды, которые ведут на страницы НКО: переходя по ним, вы узнаете больше о работе этих организаций и сможете оставить заявку на волонтерство.
Мария Томич
Я могу
«Помни день субботний, чтобы святить его… Ибо в шесть дней Господе создал небо и землю, море и все, что в них; а в день седьмой почил. Посему благословил Господе день субботний и освятил его» (Исх 20:8–11)
Звуки издавала собака. Топая то вправо, то влево, она скрежетала когтями по паркету в коридоре и будила не только Миру, ее мужа и детей, но и соседей сверху, снизу, сбоку и даже, кажется, из соседнего дома.
Еще толком не успев открыть глаза, Мира, как обычно, взяла телефон. Проверила рабочую почту – две заявки на оказание адресной помощи: ребенок с опухолью мозга из Дагестана, мать просит оплатить перелет, и вторая – непрофильная, ДЦП, нужна реабилитация. Личная почта была завалена рекламой и напоминаниями от банка о приближении даты выплаты кредита. Следом за почтой посмотрела мессенджеры – ничего важного. Теперь сайт фонда – закрылся ли сбор на Мишу? Нет.
Псина топала и часто дышала. Она засовывала нос в дверную щель и еле слышно поскуливала. Мира не хотела вставать и думала о том, что все же зря уговорила мужа взять собаку. Ей всегда казалось, что без собаки дом пустой, даже если в нем полно детей, или бабушек, или неважно кого. В доме должен быть пес. Эту рыжую морду она забрала у волонтера – щенок был похож на шерстяной мяч и пылал яростной любовью ко всему живому. Мира мечтала о собаке, потому что не хотела ощущать дом пустым. Муж согласился. Прошло два года, и сейчас, когда Мира пыталась утихомирить собаку, она думала, что теперь ей самой в этом доме мало места. Весь он был заполнен лишними звуками, запахами, чьими-то необходимостями.
– Мама!
Мира открыла дверь в детскую. Злата сидела на кровати, взъерошенная и немного опухшая.
– С днем рождения, зайка!
Злата обняла маму и бросилась к букету из воздушных шаров с цифрой семь, привязанных к большому подарочному пакету. Мира с Егором еще ночью все подготовили и украсили комнату.
– Вау! Кукла! Я о такой мечтала!
Мира думала о том, что Злата выросла слишком быстро. Последние три года она не успевала следить за этими изменениями: три года назад она открыла фонд.
– С днем рождения! – пробурчал Демид. В его подростковом возрасте совсем не хотелось разделять детские радости с младшей сестрой.
Пока Злата перебирала подарки, Мира думала, что нужно ответить той маме, у которой ребенок с ДЦП. Но профильных фондов по ДЦП она не знала – к кому ее направить?
– Мама, смотри, как у нее голова крутится! – Злата тыкала Мире новую куклу. Мира писала сообщение в рабочий чат фондов: «Коллеги, доброе утро! Извините за беспокойство в выходной…»
Проснулся Егор, Злата бросилась отцу на плечи.
– Ну что, готова к празднику?
– Да! Когда приедут бабушки?
«Лучше бы никогда», – подумала Мира.
– Я гулять с собакой пойду.
На улице она много курила. Псина никак не хотела писать, значит, жди лужу дома. А мыть пол сегодня – это уже слишком. Топтаться на одном месте надоело, Мира зашла в рабочую почту – надо ответить маме из Дагестана. «Добрый день! Пришлите, пожалуйста, документы…»
Оказавшись в кармане, телефон снова начал свой вибрирующий танец: звонила Наташа, мама подопечной девочки Лизы. Мира уже шла к подъезду, она торопилась, нервничала. Хотя бы сегодня она может не отвечать на рабочие звонки?
⁂
Лиза лечилась в их отделении, жила с Наташей в квартире фонда. А потом врачи сказали, что лечить Лизу больше не будут, потому что бесполезно. Наташа верить не хотела. Мира помнила тот день, когда зашла к ним в комнату: Лиза лежала у мамы на животе и смотрела мультик на экране телефона, а Наташа смотрела в стену. У Лизы сменялись на экране действия и персонажи, и у Наташи на стене тоже сменялись – врачи, разговоры, пресловутые вера с надеждой и слово «паллиатив». Наташа верить не хотела. Мира же понимала, что в ближайшее время Лизу нужно обеспечить всем необходимым – специальным аппаратом, чтобы дышать, обезболивающими и много чем еще. Лизе нужно встать на учет в хоспис.
– Наташа, вам нужно позвонить в хоспис.
У Наташи на стене мелькали картинки.
– Нам в Питер надо. Говорят, там в Песочном врач хороший есть.
Наташа позвонила в ту клинику в Песочном, потом в другую, потом еще в одну. Съездила в Питер, обкатала Москву.
– Наташа, вам нужно позвонить в хоспис! – уже настойчивее повторяла Мира.
Оставить их жить в квартире фонда Мира не могла: в этой квартире нельзя умирать. В ней живут те, у кого еще есть шанс.
В соседнем доме нашлась квартира, и Наташа сняла ее. Чтобы быть рядом с чем-то, что напоминало ей об относительно счастливой жизни. По крайней мере, жизни, где у нее еще не умирал ребенок.
– Я никуда не денусь, я с вами, – поддерживала ее Мира, – вы всегда можете мне позвонить.
И Наташа звонила. Звонила и звонила. Поговорить. Рассказать. Снова поговорить.
⁂
Дома Мира никак не могла сосредоточиться на делах. Злата плясала под детские дурацкие песни, они въедались в голову, разъедали мозг. Егор обнял жену:
– Ну чего ты так переживаешь? Приедут, поздравят, чай попьют и уедут.
Но Мира знала, что все будет не так.
Она любила свою маму, да и свекровь у нее тоже неплохая женщина. Только они другие. Обычные. Такие женщины, которые готовят на обед и первое, и второе, у которых поглажены простыни и вылизан кухонный кафельный фартук. У Миры же этот фартук был в разноцветную навсегда прилипшую крапинку – масло, мясо и бог знает что еще.
А еще у Миры была бабушка – любимая бабуля, которая все детство делала с ней уроки, на даче собирала малину и ходила далеко к пастухам за коровьим молоком. «Дети – это главное в жизни!» – говорила она Мире уже двенадцать лет, с первого дня после рождения Демида. Мира не спорила, но что-то в этих словах ее коробило, что-то мешало дышать. Для бабушки она, Мира, перестала быть чем-то законченным, полным. Мира стала мамой – приложением к детям. Она должна была кормить, одевать, лечить, обучать.
– Как дела? – спрашивала бабушка.
– У нас в фонде… – начинала было Мира, как бабушка ее перебивала:
– Это все понятно, а дети-то как?
А Мира хотела быть собой. Мирой. Мирой – директором фонда. Мирой – успешной женщиной, которая основала свое дело, полезное для других. Мирой – другом. Мирой – помощником.
– Мама, накрути мне волосы на ту штуку, чтобы кудри были!
– Злата, я не могу, мне надо готовить. Все, не мешайте мне.
– Мир, давай все же закажем еду. Ну чего сейчас мучиться? – Егор знал, что для Миры готовка – это пытка. Они давно пользовались сервисами доставки.
– Я хочу приготовить сама. Хотя бы на день рождения дочери я могу сделать сама? Только не отвлекайте меня, пожалуйста.
Егор поцеловал жену в висок, схватил Злату на руки и вышел. А Мира осталась одна с ощущением, что ей предстоит подъем на Эверест без страховки и теплой одежды.
⁂
Еще во время учебы в институте Мира стала работать на телевидении. Ей нравилось – чувствовалась причастность к богеме. Мира росла в однушке с отцом-тираном, бесхребетной, но очень любящей мамой и младшим братом. В этой квартире одна собака сменяла другую, иногда не сменяла, а дополняла, и в итоге их малогабаритка была похожа на бочку с солеными огурцами – такая же тесная, темная, но вкусно пахнувшая маминой стряпней. У Миры до сих пор хранился детский дневник, где в одной из записей она плакалась, что у нее только одни джинсы. И когда она стала достаточно зарабатывать, первое, что сделала, – купила себе сразу десять пар джинсов известного, хоть и дешевого, бренда. И с этим огромным пакетом она шла домой, к тогдашнему парню (который так и не стал мужем), с чувством победы, как казалось, над главным – бедностью.
А потом закрутилось: рождение сына, расставание, снова родительская однушка, только уже без папы (ему наконец-то хватило духу уйти к своей толстой любовнице)… Телевидение больше не приносило радости, а все заработанные деньги уходили на что угодно, кроме самой Миры. А потом Егор, свадьба, беременность. А потом рак. Узнав о нем, Мира выла за закрытыми окнами машины, думая, что умрет и маленькая дочь ее не запомнит. Но Мира не умерла. Она выздоровела и открыла фонд.
Было очень интересно и непривычно. Мира раньше ничего не создавала, не умела управлять, планировать, не знала, как работает НКО, из чего состоит вся эта кухня, где искать деньги и как потом за них отчитываться. Но Мира была упертой и ненавидела проигрывать, поэтому все, что нужно было узнать, она узнала; все, чему научиться, – научилась.
Три года фонд развивался и рос. Мира с командой курировали небольшую больницу с двумя онкоотделениями, где лечились дети. Маленькие, лысые, часто умирающие. Над первой смертью Мира рыдала навзрыд. Над второй – тихо в углу. После пятой стала просто выходить курить. После двадцатой ей стало казаться, что она не чувствует уже ничего.
Фонд стал ее третьим ребенком. Она сама не заметила, как он вытеснил из ее жизни встречи с друзьями, отпуски, выходные, прогулки с детьми, кино по вечерам, уборку в квартире и многое-многое другое. С каждым месяцем фонд занимал всю Миру – растекался по ее крови, заполнял собой все внутричерепное пространство.
⁂
Бабушки должны были явиться через три часа. Мира нервно взбивала сливки, чтобы сделать крем для торта, но они упорно не поднимались. Она обещала Злате красивый розовый торт и хотела быть хорошей мамой, которая сдерживает обещания.
В маленькой кастрюльке варились яйца, в большой кастрюле – картошка, в холодильнике лежали продукты, из которых должно было получиться что-то выдающееся, на столе – лист со списком этого выдающегося, а сливки все никак не хотели поддаваться миксеру.
У Миры зазвонил телефон. Наташа. Снова.
Наташа звонила настойчиво. Мира взяла телефон, но тут в кухню зашел Демид:
– Мам, а мы завтракать будем?
– Будем, – Мира положила телефон, – только не сейчас.
– Ну я есть хочу…
– И я хочу. Ты видишь, что ничего не готово? Я не успеваю.
Демид вернулся с отцом. Тот накормил сына бутербродами, параллельно разгадывая со Златой головоломки из нового журнала.
– А можете, пожалуйста, в комнату пойти? Вы меня отвлекаете!
Шампиньоны, фаршированные курицей с овощами, оливье, салат «Весенний», мясо в духовке, закуски, канапе… Мира пыталась успеть все – пока варилось одно, она резала другое и нервничала все больше, потому что кухня превратилась в чудовищное месиво: обрезки овощей, грязные миски, лопатки, венчики миксера, пятна крема…
Снова звонила Наташа.
Мира взглянула на телефон, а потом увидела свое отражение в зеркале: голова грязная, лоб в муке. У нее выходной, в конце концов. Она может не отвечать.
Когда наконец почти все было готово, позвонила Кристина.
– Мир, у нас с сайтом что-то – платежи не проходят.
– Господи, твою мать!
– Мне сестра сказала. Она попыталась нам на Мишу перевести, и не прошло.
Мира положила трубку.
– Егор!
Муж зашел в кухню с висящей на шее хохочущей Златой.
– Умоляю, размажь по коржам крем этот, там проблемы с сайтом, мне надо разобраться.
– Мама звонила, она уже едет. Может, в душ сходишь, а сайт потом? – Муж пытался стереть муку со лба Миры.
– Не могу я потом!
⁂
С тех пор как появился фонд, Мира почти перестала общаться со всеми давними друзьями. Во-первых, у нее совершенно не было на это времени. А во-вторых, они не понимали, чем она занимается. Помогать людям – замечательно, даже похвально. Но разве это работа? И за это еще и платят? Благотворительность – это же бесплатно!
Объяснять каждому одно и то же она не могла. Сначала обижалась, потом перестала. Она замкнулась на коллегах и знакомых из сектора НКО – вместе они варились в этом котле с бедами одних и деньгами других. Там не хватало места ничему другому.
⁂
– Мама! Порвалось! – В руках у Златы была оторванная пуговица от красивого праздничного платья. В нем она хотела быть похожей на Эльзу, но платье Эльзы Мира заказать забыла, поэтому в самый последний момент купила просто голубое.
– Черт. – Мира только выскочила из ванной, ей продолжала звонить Наташа, бабушки были на подходе, а стол еще не накрыт. – Егор!
– Давай я пришью, – сказал муж, и Мира почувствовала маленький спазм в груди. Все чаще ей казалось, что сердце будто качает пресс – раз-два, раз-два. И тренажер этот называется «чувство вины».
– Не хочешь отвечать? – Егор кивнул в сторону телефона.
– У меня выходной, у Златы день рождения. Я имею право сегодня не работать. – Мира дернулась. – Я забыла про мясо!
Пока Мира, обжигаясь, судорожно пыталась достать мясо из духовки, в коридоре началась суета: дети встречали ее маму и бабушку.
– Мир, у тебя что, вазы нет? – спросила бабушка, увидев букет китайских фонариков, подвешенных у входа вниз головой.
– Есть! Я не успела!
Бабушка засмеялась. Эти цветы Мира срезала на даче еще в августе, повесила сушиться у входа. Но за три месяца у нее и правда не было времени ими заняться. Она их даже не замечала.
Мира раскладывала приготовленную еду, Егор носил блюда в комнату и ставил на стол. Злата бегала по квартире с новыми игрушками. Мира чувствовала, что уже устала. Ей очень хотелось сделать все, чтобы праздник у дочери был веселым, но выдавливать из себя улыбку получалось с трудом. Интересно, зачем звонила Наташа.
– Мама, бабушка сказала, что я копия папы! А ты тоже копия папы?
Миру передернуло.
– Да, Злата, – ответила ее мать, – мама твоя очень похожа на своего отца.
– Мама! – зарычала Мира. – Я не хочу ничего о нем слышать в своем доме! Ты мне специально делаешь неприятно?!
– Ну ты же правда похожа… Это же гены…
Зазвонил телефон – незнакомый номер.
– Да пошел он к черту со своими генами вместе. Мне надо ответить. – Мира взяла трубку. – Алло!
Очередной запрос на помощь. Незнакомая мама. Нужно жилье. О выходном не подумала. Мира дала телефон Леры – коллеги, она отвечает за заселение в квартиру фонда, звонить только в понедельник! Хорошо, сказала женщина, спасибо.
Мира курила на лестничной клетке. Мясо оказалось сухое – передержала, и сейчас оно было квинтэссенцией провала всего ее материнства. Мира плакала. Сигарета закончилась быстро. На подоконнике лежала пачка соседа, Мира взяла – не заметит. А заметит, и ладно. Из лифта вышла свекровь, обнялись. Впереди был очень долгий вечер.
⁂
Мира сидела за столом со своей семьей. Смотрела на мужа, который тащил на себе дом: он умел любить не уставая. Умел заботиться, не ворчать, совмещать работу и все то, что как бы должно быть ее, Мириными, обязанностями. Смотрела на дочку, удивительно красивую в этом голубом платье (так жалко, что не в платье Эльзы), и на сына, который стал почти чужим (когда она его упустила?). Мире так хотелось схватить их, обнять всех сразу, кричать, как она их любит. И как же жалко, как больно, что она не делает этого никогда.
Но у них были гости. И Мира смотрела на свою маму, бабушку, свекровь. Ей так хотелось, чтобы сейчас их здесь не было. Не потому, что не любит, не ценит, а потому, что сейчас тот день, когда она не работает. Она хочет обнимать, целовать, хочет, чтобы вся Злата была с Мирой сегодня.
Мира ела. Она заедала усталость, работу, мысли, обиду на себя, чувство вины и такую кривую, недоделанную любовь. Мира клала в тарелку все, что видела на столе, съедала и наполняла ее снова. Она не чувствовала насыщения: еда проваливалась в дыру из завтра, новых рабочих задач, новых упущенных объятий, нового чувства вины.
С тракторным скрежетом по ушам Миры ездили бабушки: восхищались детьми, вспоминали маленькую Миру, обсуждали успехи Демида, спрашивали, почему его так и не записали в бассейн, почему картошка несоленая, почему Злата давно не была в зоопарке, почему Мира разрешила ей накраситься, почему Демид не умеет не огрызаться, почему в салате оливки, а не маслины, почему до сих пор не съездили проведать дачу, почему мясо сухое, почему Мира не варит супы, почему, почему, почему… К этим шести буквам вопроса они добавляли еще четыре – Н. А. Д. О. Надо заводить Злату в школу, а не высаживать из машины на дороге, надо учить Демида готовить, вон уже взрослый какой, надо отдать его в спортивную секцию, а Злату – играть на фортепиано. И обязательно надо варить детям суп, потому что это полезно для желудка.
Мире очень сильно хотелось курить. Снова позвонила Наташа – отличный повод выйти из комнаты. Но тут Злата торжественно заявила, что сейчас будет танцевать и все, конечно же, должны смотреть.
С этим танцем Злата на днях выступала на концерте с детским коллективом, в который Мира записала ее в сентябре. Женщины восторженно причитали и расхваливали растяжку.
– Какая же ты молодец, Златочка! – не унималась бабушка. – Какая же у вас девочка прекрасная! Мира, тебе понравился концерт?
– А мамы не было, – беззаботно сказала Злата, продолжая крутиться под музыку.
Все будто притихли, и воздух стал каким-то густым, не всасывался в легкие.
– Я не могла. Я работала, – отрезала Мира. – Ну что, пора торт выносить?
На кухне Мира поставила чайник и полезла за чистыми тарелками. Мира любила в выходные расписать все дела, чтобы утром сразу начать их делать, а не тратить время на планирование. А сейчас она не могла уткнуться в ноутбук – сейчас нужно было уткнуться в гору грязной посуды, которую Егор тащил из комнаты.
– Они постоянно меня осуждают! – выпалила Мира, когда почувствовала руку Егора у себя на плече. Муж всегда знал, когда ей плохо.
– Мир, они вообще ничего не сказали.
– Да, я не смогла прийти на этот долбаный концерт! Вот такая я хреновая мать!
– Никто не говорил, что ты хреновая мать. А где свечки?
– Черт! Я забыла купить свечки!
Мира расплакалась. Ей хотелось плакать жалобно, по-детски, будто она, маленькая, разбила коленку, упав с велосипеда. Так, будто сейчас ее возьмут на руки и подуют на ранку. Она хотела плакать от обиды и боли. Но так не получалось – Мира плакала от ярости и злости. Она ненавидела себя, эти тарелки, и свечи, и платье Эльзы, которое какого-то черта забыла заказать. Мира рыдала. Егор посадил ее на стул, сел на корточки напротив.
– Значит, так. Выбирай: я сейчас иду за свечками в магазин, а ты умываешься, успокаиваешься и накрываешь на стол к чаю, либо это все делаю я, а ты идешь на улицу подышать. Как ты хочешь?
– В магазин пойду.
⁂
– Я люблю тебя, мамочка, – сквозь сон пробормотала Злата.
Мира гладила дочку по голове, ютясь с ней на детской кровати, заваленной подаренными сегодня игрушками и сокровищами вроде бус из ракушек и какой-то резиновой ерунды из «Пятерочки».
– И я тебя люблю. С днем рождения!
Мира поцеловала дочь, чмокнула сына, который с трудом оторвался от игры в телефон, и вышла в коридор. На кухне убирался Егор. Мира достала из холодильника открытую бутылку вина и сделала несколько больших глотков прямо из горлышка.
– Егор, я спать пойду, ладно? Не могу.
Спрятавшись под одеялом от целого мира, она вспомнила, как рожала Злату. Вспомнила врача, ту палату, боль и совершенно неповторимое чувство счастья, когда на живот положили этого лягушонка. Мира засыпала, и сквозь сознание прорывались картинки: маленький Демид, маленькая Злата, выпавшие зубы, плач, смех, игры, прогулки, объятия, поцелуи, сон вместе, любимая потерянная игрушка и руки, детские руки – у Миры на шее, в ладонях, на губах, маленькие, пухлые ручки детей. Почему так было раньше? Почему не сейчас? Ответить Мира не могла. Она заснула.
⁂
Воскресенье пролетело, будто его и не было. Рабочий понедельник навалился всем своим весом еще до его начала. В семь утра, как по будильнику, позвонила незнакомая женщина с просьбой оплатить билеты в Москву для нее и ее ребенка: у этой женщины другой часовой пояс, а что там в Москве у Миры, она не подумала.
В маленьком офисе было тихо и спокойно. Вся активность бурлила под пальцами Кристины, отбивалась от кнопок клавиатуры, отстукивалась буквами и цифрами на экране. На стеллажах ровно стояла история – папки с бесчисленными документами, договорами, актами, бухгалтерией. Мира любила порядок в офисе, когда любую бумажку можно найти на раз-два, а на столе, кроме ноутбука, только блокнот, ручка и бронзовая фигурка маленького верблюда.
⁂
Мира коллекционировала верблюдов, у нее их было больше двухсот. Она плохо помнила, когда это животное стало для нее так много значить. Верблюды были символом силы и выносливости. Они шли вперед, несмотря на голод, жажду и жару. Мира тоже. Ну, или просто хотела так думать.
Когда-то она придумала дарить своих верблюдов детям в больнице. Тем, кто уже умирает, – им нужны силы, и тем, кто опускает руки, когда надежда есть. Выбирала из своей коллекции, просматривала все пыльные фигурки, расставленные по квартире, и выбирала нужного, подходящего именно этому ребенку.
А Тимура с верблюдом Миры даже похоронили. Этот подросток стал ей братом. Они дружили и очень любили друг друга. Тимура уже нельзя было вылечить, Мира понимала, что скоро он умрет, и подарила ему свою подвеску на шею. Сказала: «Ты можешь ее не носить, она же женская, со стразами. Пусть просто будет у тебя». А Тимур надел и больше не снимал.
И когда она целовала его в холодный лоб, страза с верблюжьего горба сверкнула на прощание. А домой с собой она увезла статуэтку верблюда, которую Тимур перед смертью завещал ей – попросил маму передать Мире.
⁂
Кристина печатала что-то очень важное. Когда вошла Мира, она буркнула: «Привет, сейчас» – и продолжила работу. Мира села за стол проверять все мессенджеры, почту и историю вызовов. «Точно! Наташа же позавчера звонила…»
Наташа любила говорить подолгу, и Мира обычно была готова поучаствовать в длинной беседе, но решила отложить ее на обеденное время – сейчас, как всегда, завал.
– Все! Отправила на модерацию сбор на «Добре». – Кристина встала из-за стола и пошла к чайнику. – Тебе Наташа звонила? Лиза умерла.
Это «Лиза умерла» подвисло в воздухе. Где-то на пути от Кристины до ее, Миры, ушей. «Лиза умерла» застряло посреди кабинета, оно пыталось прорваться дальше, но Мира не пускала.
– Когда?
– В субботу.
«В субботу-боту-боту…» – отстукивало эхом.
– Да, Наташа мне звонила. В субботу. Я пойду покурю, сейчас вернусь.
На улице было ветрено, никак не получалось прикурить – огонек гас. Мира крутилась вокруг своей оси, снова и снова чиркая зажигалкой. Неловкое движение – и зажигалка плюхнулась в лужу.
– Черт!
От злости Мира топнула по ней ногой, еще раз и еще. Ей так хотелось, чтобы этот кусочек пластика сломался, разлетелся на мелкие куски, уничтожился.
Лиза умерла.
Наташа звонила, когда Лиза умирала? Или когда уже умерла?
Мира стрельнула зажигалку у дворника, поплотнее закуталась в пальто и села на бордюр. Курила и думала. Наташе нужна была помощь. Но чем Мира могла помочь? К тому моменту Лиза уже была под опекой хосписа, не фонда, и они точно сделали все, что было нужно. Но зачем-то Наташа звонила. Может быть, просто выговориться, сказать главное – что ей страшно. А Мира не ответила. Обещала всегда быть рядом, не пропадать, поддерживать. Зачем обещала? Никогда никому ничего не обещать. Никому. И платье Эльзы дочке тоже обещала… Зачем Лиза умерла в день рождения Златы?
Рабочий день был таким же, как всегда: звонки, письма, проблемы, их решения. Люди, люди, люди. Но Мира никак не могла сосредоточиться. Мысли почему-то постоянно возвращали ее – нет, не к Лизе. К мясу, которое она пересушила в духовке в субботу. В ту субботу это мясо было для нее огромной проблемой. Мира плакала. И в этот же день на другом конце города Наташа держала на руках мертвую Лизу. Плакала ли?
Нужно было позвонить Наташе. Что-то сказать. Мире хотелось извиниться, но ее начинало тошнить, как только она думала о том, что виновата. Признавать эту вину ей не хотелось. Она обдумывала множество аргументов, почему имела право не отвечать, но все они разбивались вдребезги о чувство долга.
Позвонить Наташе она так и не решилась. Написала. Какую-то ерунду, обычные слова, но и на те Мире потребовалось несколько часов.
«Ей теперь не больно», – пропищал телефон в ответ.
По дороге домой Мира купила две бутылки полусладкого вина – нужно было как-то заснуть. Вытирая волосы после душа, вспомнила фразу, которую однажды написала в ЖЖ ее однокурсница: «Хотела утопиться, но в результате помыла голову».
– Мам, полежи со мной! – попросила Злата.
Мира легла рядом и обняла дочь. Волосы у нее были цвета ржи, мягкие, тонкие. Когда умирала Лиза, у нее не было волос, она была лысой.
– Как дела в школе?
– Хорошо. С Дашей сегодня делали косметику для кукол из бумаги. Она меня научила. Я сделала косметичку, помаду и лак для ногтей, а Даша хотела сделать ресницы, такие накладные, знаешь…
Дочь продолжала рассказ, но Мира не слушала. В голове шумом прибоя звучало вино, но даже у него не получалось заглушить голос в глубине: Наташе нужна была помощь, почему Мира так и не ответила? Внутри у Миры разрастался ледяной айсберг.
– …вот такая у Даши мечта. А у тебя есть мечта? А, мам?
– Что? – Мира потеряла нить рассказа и пыталась понять, чего от нее хочет дочь. – Мечта? У меня… Нет… Наверное, нет.
– А у меня есть, – сказала Злата, крепко прижавшись к Мире. – Я хочу, чтобы мы всегда-всегда были вместе.
Злата обняла маму, а у Миры перед глазами была Лиза в гробу. В красивом белом платье и мягких туфельках. Она лежала искусственно ровно, вытянувшись как струна. Однажды Нюта Федермессер1 написала, что хочет быть похороненной не в торжественной одежде, а в пижаме, потому что в ней уютно. И на боку, потому что на спине спать неудобно. Интересно, Лизе было удобно?
– Пора спать. – В комнату зашел Егор.
– Я тут останусь сегодня, ладно? – Мира даже не подняла голову от подушки. Дул ледяной ветер, и с айсберга в грудной клетке слетали снежинки, они кружили по телу Миры, и с падением каждой все сильнее стучали зубы.
– Мама будет спать со мной, ура! – Злата запрыгала на кровати, хлопая в ладоши.
– Ты в порядке? – Муж погладил Миру по голове. – У тебя же температура! Сейчас принесу градусник.
Как только градусник оказался под мышкой, Мира поняла, что больна: тело стало похожим на детский слайм – такая же мерзко липкая, бесконтрольно растекающаяся субстанция. Очень сильно трясло. Мира всегда тяжело переносила температуру, восхищалась теми, кто может болеть на ногах. Она болела очень редко, но каждый раз лежала тряпочкой.
Злата заботливо накрыла маму одеялом, Егор бурчал, что перегреваться не надо, наоборот, стоит открыть окно. Демид с соседней кровати поддержал как мог – подростковым сухим «выздоравливай», а Мира, засыпая, как всегда, взглянула на экран телефона, который почти никогда не выпускала из рук. На часах было 22:22.
⁂
Когда Мира была маленькая, кто-то ей сказал: желание, загаданное в ту минуту, когда на часах одинаковые числа, обязательно сбудется. С тех пор всегда, увидев такие цифры, она обязательно что-то загадывала. Каждый раз думая, что это ерунда, она все равно проговаривала то, чего очень хотелось прямо сейчас. И никогда не думала, сбывается хоть что-то или нет.
Пару лет назад Мира рассказала об этой примете Злате, и само собой так вышло, что с ней традиция стала касаться только одного времени – 22:22. Вечерами дочь следила за часами и каждый раз бежала к Мире с криком: «Мама, загадывай! Двадцать два двадцать два!»
В этот момент мать и дочь были объединены одной верой, одной силой, одним таинством и волшебством. Мира любила эту минуту.
⁂
– Злата, – еле-еле, сквозь скрежет зубов сказала Мира, – двадцать два двадцать два. Загадываем желание. Загадай свою мечту, хорошо? Пожалуйста.
– Какую?
– Ты только что сказала: чтобы мы с тобой всегда были вместе.
– А ты что загадаешь?
– То же самое.
Злата сжала кулачки и замерла на несколько секунд. Мира закрыла глаза и загадала самое важное, самое осознанное желание. Она провалилась в черную яму сна, чувствуя, как в ее горячее плечо дышит Злата.
⁂
Мира варила кофе. Вообще она пила растворимый – так быстрее, но иногда баловала себя молотым с кардамоном, который раз в год из Египта привозила подруга.
– Доброе утро!
На кухню вошел сонный Егор.
– Привет. Погуляешь с собакой?
– Угу. Ты во сколько сегодня придешь? Хотя бы примерно. Мама просила заехать, у нее с компом проблемы, вот думаю, как успеть Злату забрать. Или пусть Демид сходит?
– А я сегодня не еду никуда, – сказала Мира. – Кофе будешь?
– Кардамон твой? Нет, спасибо. В смысле – никуда не едешь?
– На работу не еду. И Злата никуда не идет. Мы в кино решили.
Муж поднял бровь. Мира так не умела и всегда удивлялась, как эта часть тела может выдавать подобные кульбиты.
– Да что ты так смотришь? – Мира засмеялась. – Да, прогуливаю работу, иду с дочерью смотреть мультик.
– А на той неделе ты прогуливала работу, потому что вы ездили в зоопарк, а перед этим – потому что ходили с Демидом играть в виар, а до этого…
– Ну перестань, – театрально обиделась Мира и взяла в руки вдруг зазвонивший телефон. – Довари, пожалуйста, мне надо ответить.
Это была Наташа. Мама Лизы.
– Добрый день, Наташа! Как вы?
После похорон Лизы здесь, в Москве, Наташа вернулась в свой родной северный город.
– За эти два месяца, знаешь, у меня столько мыслей было… Я вообще звоню тебе с просьбой. В субботу у Лизы день рождения…
⁂
Мира стояла между могилами нового подмосковного кладбища, совсем непохожего на привычные. Здесь не было этих странных земельных бугров, от которых у нее всегда возникало мерзкое чувство, будто все похороненные были беременными и их огромные животы, не вмещаясь в гроб, поднимались над земной плоскостью.
Здесь земля была ровной, гладкой. Плиты. Над плитами кресты. Ровные. Гладкие.
Мира стояла между могилами нового подмосковного кладбища и держала в руках телефон с включенной камерой. Камера была направлена на могилу Лизы. Она не видела лица Наташи, которая из своей Тынды через камеру ее мобильного телефона молча кричала дочке о любви. Она не слышала этих слов. Она не знала их. Чувства к умершему ребенку другие. Она не хотела их знать. Ее любовь была теплой, мягкой. Любовь Наташи была острой, режущей.
– Ладно, Мир, спасибо тебе… – плавно, водой вытекло из динамика.
– Я могу еще постоять.
Пауза. Гладкая. Ровная.
– Постой тогда еще, пожалуйста.
И Мира стояла.
«Должно ли в субботу добро делать, или зло делать?
Душу спасти, или погубить?» (Мк 3:4)
Мария Томич, журналист, сценарист, руководитель фонда «Время детства».
Родилась и выросла в Москве, окончила РГГУ по специальности «журналистика». Дважды пережив онкологическое заболевание, Мария создала фонд помощи детям, которые лечатся от рака, – «Время детства». Фонд работает в НПЦ им. В. Ф. Войно-Ясенецкого и оказывает всестороннюю поддержку семьям с онкобольными детьми. Мария – равный консультант в детской онкологии. Публиковалась в различных СМИ, работала на радио и телевидении. Победитель первой литературной премии журнала Forbes с повестью «98/8. История одной болезни». Многодетная мама.
Помощь в хосписе
Что такое паллиативная помощь
Паллиативная помощь – это поддержка человека с неизлечимым заболеванием и его близких. Цель такой помощи – не только снять боль у паллиативных пациентов и облегчить их состояние, но и улучшить качество их жизни. Им оказывают психологическую поддержку, решают их социальные и юридические проблемы и помогают прожить оставшееся время по возможности активно и интересно.
Паллиативную помощь можно получить в государственных хосписах и у НКО. Например, Детский хоспис «Дом с маяком» заботится о людях с неизлечимыми заболеваниями от рождения до 30 лет, в формате выездной службы оказывая помощь на дому или госпитализируя в свой стационар. Кроме того, у «Дома с маяком» есть дневные центры и две квартиры сопровождаемого проживания.
В чем особенность помощи НКО
НКО нужны для того, чтобы закрыть вопросы, которые не решает государство, или помочь тем, у кого нет возможности получить поддержку другим способом. Так, на территории отдельных регионов государство может помочь только тем людям, кто в этих регионах зарегистрирован. «Дом с маяком» помогает детям и молодым взрослым в Москве и Подмосковье вне зависимости от прописки.
Команда «Дома с маяком» старается как можно лучше узнать пациента, задать человеку множество вопросов и понять его потребности и желания, например что ему не подходит типовая инвалидная коляска, а нужна особенная. Так же поступают и с близкими пациента: допустим, родителю паллиативного ребенка нужен отдых – и ему в помощь присылают няню из хосписа.
Много внимания фонд уделяет социализации своих подопечных. Важно, чтобы они все продолжали вести привычный образ жизни, посещали интересные мероприятия и заводили друзей. С этой целью для детей и их близких организуют экскурсии, концерты, выездные лагеря, мастер-классы.
А еще в стационаре Детского хосписа «Дом с маяком» создана особая атмосфера праздника. Там не палаты, а каюты, все в ярких цветах; врачи и медсестры не ходят в белых халатах, на стенах – красивые картины и фотографии. Для гостей регулярно проводятся экскурсии по стационару. Открытость «Дома с маяком» помогает донести до общества простую идею: хоспис – это не страшно, страшно, когда его нет.
«Дом с маяком» поддерживает семьи после потери ребенка. С родителями общаются психологи и другие специалисты. В ежегодный День памяти семьи собираются, чтобы разделить друг с другом боль потери. В 2024 году более 500 семей встретились в парке Горького и посадили в память о своих детях розы и лаванду.
Всего в благотворительном фонде «Дом с маяком» 450 сотрудников. Именно системная работа большой команды позволяет этой организации ежегодно помогать более чем 1100 семьям с тяжелобольными детьми и молодыми взрослыми.
Как можно помочь
У «Дома с маяком» 500 активных волонтеров, но фонду всегда нужны новые помощники. На его сайте можно заполнить анкету, после чего с кандидатом свяжется сотрудник НКО и поможет выбрать подходящее направление.
Чаще всего фонду нужны:
● автоволонтеры: они помогают доставить семьям медицинские аппараты или расходные материалы, поздравить их с праздником (например, привезти торт и подарок в день рождения пациента);
● помощники на мероприятиях – аниматоры, музыканты;
● дизайнеры;
● фотографы;
● волонтеры-няни;
● волонтеры для помощи в интернатах;
● парикмахеры, косметологи и мастера маникюра, которые помогают подопечным и их близким ухаживать за собой, даже когда на это нет времени и сил;
● помощники по хозяйству в хосписе: периодически их помощь нужна, чтобы что-то убрать, привести в порядок, украсить;
● волонтеры-фандрайзеры: на специальной платформе фонда можно открыть сбор (например, к своему дню рождения или без повода) и призвать друзей и знакомых поддержать его.
Нередко фонд также ищет сотрудников в хоспис: врачей, медсестер, нянь, ассистентов (две последние вакансии не требуют специального образования). Обо всех открывающихся вакансиях «Дом с маяком» сообщает на своем сайте, где на них можно откликнуться.
«Дом с маяком» также находится в постоянном поиске квартир в Москве. В них команда фонда создает условия для жизни ребят из интернатов или тех, за кем некому ухаживать. Если у вас есть возможность помочь с квартирой, просто свяжитесь с фондом любым удобным для вас способом.
О чем нужно помнить помогающему
Работа с паллиативными людьми сложна в эмоциональном плане. Человек касается табуированной темы – смерти, а это всегда непросто. Волонтер или сотрудник также много отдает и может выгореть. Чтобы избежать этого, периодически необходимо полностью отключаться от паллиатива и отдыхать.
Часто волонтерами или сотрудниками паллиатива становятся после личной утраты. Но команда «Дома с маяком» не советует идти в хоспис тем, у кого близкий ушел из жизни меньше года назад. В этот период человек особенно тяжело переживает свое горе, и нахождение в паллиативе может быть болезненным для него. Волонтерство ни в коем случае не должно быть в ущерб себе.
Маргарита Полонская
Год Дракона
Где-то есть помидоры, которые на вкус как настоящие. Рома сейчас режет помидоры – на вкус никакие, купленные в магазинчике на первом этаже жилого дома. В этом же доме на шестом этаже в квартире 66 живет Станислав и скоро поселится Давид. А с ним посменно живут специалисты сопровождения Рома и Аня.
Станислав сидит за столом напротив Ромы и рисует на альбомных листах. Его передние зубы торчат изо рта, поэтому рот никогда не закрыт. Часто слюна стекает по подбородку и капает на растянутую футболку с логотипом Nike. Станиславу тридцать лет.
РОМА. Ты салат будешь со сметаной или с маслом?
СТАНИСЛАВ. Или с маслом.
Рома встает, чтобы достать с самой верхней полки подсолнечное масло. Рома очень высокий, у него красивые кудрявые волосы и пухлые губы. Ему двадцать три, на нем модный лонгслив с вышитым васильком. Рома достает бутылку подсолнечного масла, а в это самое время Вероника пытается представить, словно из ее бедренной кости выходит луч света, – она занимается пилатесом на спортивном коврике мятного оттенка. Медленный вдох носом, выдох через рот.
СТАНИСЛАВ. И люби, дракон, людей2.
Станислав нарисовал на белом листе дракона. Получилось что-то вроде ящерки с длинными крыльями неодинаковой формы. Он кладет картинку в стопку других листов. Сначала кажется, что на них везде одинаковые драконы, но когда Станислав быстро перелистывает листочки, то дракон летит, как в мультике.
Скоро новый год – год Дракона. Новый цикл, новый этап, повышение цен на помидоры, на абонемент в фитнес-зал. Скоро три месяца, как Рома влюблен в Веронику. Три месяца, как он работает сопровождающим Станислава. Скоро три месяца, как Станислав не живет в психоневрологическом интернате (в народе это место называют концлагерем).
После пилатеса у Вероники сессия с коучем. Представь себя через пять лет. Как ты выглядишь? Как одета, что ты делаешь, кто с тобой рядом, что ты при этом чувствуешь?..
Вероника в своих мыслях рисует себя на берегу моря. На ней удобные льняные шорты, майка, на глазах дорогие солнцезащитные очки. Вероника собирает образцы песка для изучения. Там, в мечте, она изучает почвы, пишет диссертацию, хорошо питается и регулярно путешествует. Иногда читает лекции, получает гранты на исследования, скоро выйдет ее книга.
КОУЧ. А что ты можешь сделать уже сейчас?
ВЕРОНИКА. Мне кажется, мои нынешние отношения стопорят меня.
⁂
Рома и Станислав идут из магазина. У Станислава в руках пакет с продуктами. У Ромы в руках пакет с продуктами. Станислав останавливается и кладет свой пакет на снег.
РОМА. Станислав, пожалуйста, возьми пакет и пойдем домой. Я не буду за тебя его нести, потому что он легкий и ты можешь сам.
СТАНИСЛАВ. Можешь сам.
Рома поднимает пакет и дает Станиславу в руки. Делают шагов пять в сторону дома. Станислав снова кладет пакет на землю. Рома возвращается к нему, поднимает пакет, дает Станиславу. Снова идут.
РОМА. Я очень опаздываю, пожалуйста, поторопись.
Но Станислав идет все так же медленно, периодически останавливаясь. Рома не выдерживает, берет его пакет и идет в сторону подъездов.
⁂
Вероника и Рома в кино. Она берет его руку и засовывает себе в трусы. У Ромы краснеют щеки, но этого не видно в темноте зала. Станислав дома облизывает стену, пока специалистка сопровождения Аня подметает пол. «Я тебя люблю», – шепчет Рома Веронике на ухо, и она отдает его руку обратно. Вероника встает и выходит из зала, Рома идет за ней.
⁂
В вестибюле кинотеатра пахнет попкорном, так что у Ромы бурлит в животе – поесть он не успел.
РОМА. Я что-то не так сделал? Тебе же нравилось делать это в кинозале.
ВЕРОНИКА. Хотела поделиться своими чувствами. Мне кажется, мы очень разные.
РОМА. Почему?
ВЕРОНИКА. Знаю, это банальщина, но дело правда не в тебе.
Рома наконец понимает, к чему она ведет.
ВЕРОНИКА. То, чем ты занимаешься, – это важно. Кто-то же должен делать эту работу. Но я совсем другая. Я не хочу застрять в этом городе на всю жизнь. Хочу большего.
РОМА. Кто последний покинет Омск, не забудьте выключить свет.
Веронике несмешно, но она все равно улыбается.
⁂
Аня собирает рюкзак, зная, что скоро конец ее смены. Станислав сидит на стуле и смотрит в стену. Он немного устал рисовать, а спать или смотреть телевизор не хотелось.
Рома поцеловал Веронику в щеку и ушел.
Дракон летел. Он немного заваливался на правый бок – крылья были несимметричны. Должен ли он извергать огонь? Это не было нарисовано. Он не будет делать то, что не нарисовано. Мимо проносились самолеты, беспилотники, облака и иногда другие драконы. Внизу он увидел волосы Вероники под ярко-оранжевым беретом. Спикировал вниз и поднял Веронику на самый верх.
Аня в этот момент наконец нашла свой второй беспроводной наушник на столе в комнате сопровождающих и положила его в чехол из бисера. Станислав снова увлеченно рисовал. Все пальцы были уже в черточках и точках от разноцветных фломастеров. Рома подъезжал к дому, где находилась квартира сопровождаемого проживания.
Вероника и дракон летели. Сверху ее нелюбимый город был весь белый, усыпанный снегом. Вот школа, где она занималась вокалом, вот там живет ее лучшая подруга Альбина. Вот недостроенное метро, над строительством которого работал ее отец. Не город, а настоящая дыра.
Станислав соединил несколько альбомных листов и опять пролистал. В первом кадре дракон (в его окрасе желто-оранжевые и зелено-голубые оттенки, крылья черные, улыбка добрая, глаз нет) летит над грустной девушкой в оранжевом берете. Следующий кадр: дракон летит, а девушка в оранжевом берете – на его спине. Она спит, а дракон летит в сине-черно-зеленые облака (голубая толстая стрелка вверх).
Рома заходит в квартиру, Аня на бегу дает ему пять – она спешит заехать домой перед концертом.
АНЯ. Все комментарии в чате.
РОМА. Спасибо! Хорошего концерта!
АНЯ. Ага, давай.
Дракон громко сопел, а когда увидел, что Вероника спит, – перестал. На самом деле она не спала, а была без сознания от шока.
⁂
Рома лежал и смотрел в стену. Вспоминал, как принял решение не поступать в 2022 году. Как волновался перед собеседованием на волонтера, как радовался, что предложили должность сопровождающего. Как слетел с третьего тура на театрального режиссера.
Станислав, сидевший рядом, дорисовал внутри драконьего туловища две зеленые скамейки.
Рома перевернулся на другой бок, от стены к окну, и как раз в этот момент мимо их окна пролетел дракон с Вероникой. Рома сразу узнал ее берет, крупное родимое пятно и изумрудные сережки-гвоздики. Он вскочил с дивана. Подошел к окну. Дракон и Вероника улетели. Рома повернулся к Станиславу. Станислав раскачивался на стуле, прикрыв глаза.
РОМА. Нам нужно срочно спасти Веронику!
СТАНИСЛАВ. Веронику.
Рома забрал у Станислава изрисованные странички и дал ему чистый лист и карандаши.
РОМА. Куда теперь они летят?
СТАНИСЛАВ. Летят.
Станислав рисует.
⁂
Рядом с библиотекой имени Пушкина располагается подземный переход с большой буквой М наверху. Это должна была быть станция метро. Но проект строительства, начатый в шестидесятые, закрыли в 2019-м. Так вестибюль метро стал просто подземным переходом. Рома и Станислав подходят к вестибюлю. Поздний вечер, людей почти нет. Рома, закрыв лицо шарфом, подбегает к скрытой камере и пшикает в нее баллончиком с краской. Возвращается к Станиславу. Дает ему красный карандаш. Станислав рисует красную арку с ручкой – это дверь. Дверь открывается внутрь.
Они идут по тоннелю метро. У обоих на головах фонарики.
РОМА. Ты уверен, что это здесь?
СТАНИСЛАВ. Это здесь.
Они зашли в тупик.
Рома снова протянул Станиславу фломастер. Станислав уронил фломастер на землю.
Они услышали гул. Рома резко повернул голову налево и увидел еще одно ответвление в тоннеле. Станислав уверенно пошел туда первым, Рома за ним. Чем глубже они шли, тем сильнее становились ветер и гул. Их волосы и одежда развевались, глаза пришлось прищурить, а руки на всякий случай вытянуть вперед, чтобы не наткнуться на что-нибудь. В какой-то момент они уже не шли – их затягивал ветер.
Ветер дул из ноздрей дракона. Он спал. Чихнул во сне: Станислав и Рома щекотали дракону нос, пока залетали внутрь него.
⁂
Вероника и Рома сидят на зеленых скамейках внутри дракона. Вероника обмахивается беретом от духоты.
РОМА. Вероника, знакомься, это Станислав. Клиент фонда.
Вероника рассматривает Станислава, он стоит, раскачиваясь туда-сюда, выставив одну ногу вперед. Станислав рассматривает Веронику.
СТАНИСЛАВ. Ты красивая. Можно обнять?
РОМА. Ты можешь сказать «нет», если не хочешь.
ВЕРОНИКА. Я не хочу обниматься, извини. (К Роме.) Почему вы не принесли еды? Мы здесь умрем.
РОМА. Предлагаю не паниковать.
ВЕРОНИКА. Предлагаю что-то придумать!
Станислав развернулся и пошел в темноту. Рома пошел за ним. Вероника тоже встала со скамейки – ей совсем не хотелось оставаться одной в темноте.
Оказалось, что внутри драконьего брюха почти такой же длинный тоннель. Стены раскрашены голубым, красным, желтым, зеленым. Пока они шли, Вероника заговорила.
ВЕРОНИКА. Меня с детства учили полагаться только на себя. Все в нашей семье карьеристы. Наверное, кроме отца. Если бы мы встретились в другое время, я бы хотела лучше узнать тебя. Но сейчас мне нужно готовиться к поступлению в магистратуру во Франции, нужно работать над статьей.
РОМА. А я чем мешаю?
ВЕРОНИКА. Ты не мешаешь, это другое.
Снова молчат.
Они доходят до сердца дракона. Оно красно-оранжевое, большое, теплое, стучит и пульсирует. Станислав остановился и теперь греет ладони у сердца дракона, как у костра. Вероника замерзла, поэтому вслед за ним тоже греет руки. Рома оглядывается по сторонам.
Сердце прицеплено на оранжевую нитку к верхней части туловища дракона. Станислав ловит взгляд Ромы и показывает ему пальцами ножницы, как в «камень, ножницы, бумага». Рома вынимает ключи, пытается дотянуться до нитки. Даже с его ростом чуть не достает. Вероника протягивает ему руку, он отдает ей ключи, обхватывает за бедра и приподнимает к потолку. Вероника ключами перерезает нитку. Сердце плюхается на пол драконьего брюха, подпрыгивает. Станислав хватает за руку Рому, Рома – Веронику, и они впрыгивают в сердце дракона. Там невесомость. Свет как от прикроватной лампы. Веронике не сразу удалось расслабиться, но, когда получилось, она почувствовала себя совсем легкой, как пушинка. В животе что-то щекотало.
ВЕРОНИКА. Я примерно так себя чувствовала, когда мы первый раз поцеловались.
РОМА. Я всегда чувствую себя так, с тех пор как мы познакомились.
Они смотрят друг другу в глаза. Тянутся для поцелуя губами, но лишь переворачиваются на живот, так и оставшись висеть с губами-трубочками.
ВЕРОНИКА. Я так есть хочу!
В специальных тюбиках они получают теплый суп, чай и крем-тортик. Вероника счастлива – очень вкусно! Станислав счастлив, что поел любимый тортик с ореховым кремом. Рома счастлив, что держал Веронику за руку. Он заплакал, отвернулся. Его слезы долетели до Вероники, до Станислава. Их было очень много, это был слезоливень. Вероника тоже заплакала. Сердце наполнялось водой, еще чуть-чуть – и их затопит! Станислав коснулся стенки сердца кончиком языка.
Сердце остановилось. Вода вылилась в грунтовые воды подземелья метро. Станислав выпрыгнул из сердца, Рома и Вероника за ним.
⁂
Они стояли во дворе психоневрологического интерната. Оглядевшись по сторонам, Вероника и Рома увидели забор с колючей проволокой. Дверь калитки заперта. Сердце выпрыгнуло из водосточной трубы, как раз минуя сетку забора. Станислав уже рисовал на фасаде дверь. Она открывалась наружу. Все трое на цыпочках поднялись на второй этаж. Шли по темному коридору, мимо комнаты санитарок – все спали. Приглушенно бормотал телевизор. Стены были некрасиво зеленые, обшарпанные, кое-где сверху текло. Внизу капли ловил тазик.
Станислав дошел до нужной коричневой двери. Открыл. Там стояло шесть железных кроватей, трое спящих были к ним привязаны. А в углу на кровати сопела Люба лет тридцати шести в задранной в районе поясницы футболке. На ягодицах вразброс синяки от уколов. Станислав подошел к ее кровати, поправил Любе футболку, накрыл ее одеялом. Вышел из комнаты. Вероника и Рома смотрели за ним, стоя на пороге палаты. Вероника закрыла нос воротом свитера – спертый, неприятный запах лекарств, мочи, сырости.
Они услышали по коридору чьи-то шаги. Вдалеке шла санитарка, шаркая тяжелыми грязными сапогами. Вероника притянула Рому за рукав куртки. Они закрыли дверь в палату изнутри. Рома подставил стул, чтобы снаружи никто не смог открыть.
РОМА. Нам нужно уходить.
Станислав смотрел на спящую Любу. Достал фломастер, нарисовал дракониху (они были на втором этаже, а окна зарешечены). Вероника и Рома уже сидели на драконе. Станислав пытался разбудить Любу, дергая ее за рукав футболки, но она не реагировала. Дверь пытались открыть настойчивыми толчками снаружи. Рома подошел и нащупал пульс у Любы на шее.
РОМА. Она жива, просто под лекарствами. Нам надо уходить.
СТАНИСЛАВ. Уходить.
Станислав шлепает себя ладонями по щекам, лбу, голове. Рома удерживает его руки.
РОМА. Тише, тише. Мы завтра с утра навестим Любу, погуляем в саду. Ты же любишь гулять в саду.
Дракониха подходит ближе, на ней сидит Вероника. Станислав забирается наверх, Вероника помогает ему, взяв за руки. Рома запрыгивает, и все трое улетают через нарисованную дверь.
⁂
Дракониха улетела по своим драконьим делам. Вероника, Рома и Станислав – грязные, уставшие – стоят рядом с домом, где живет Станислав, работает Рома и скоро на смену придет Аня.
ВЕРОНИКА. Можно поцеловать тебя последний раз?
РОМА. Лучше не надо.
ВЕРОНИКА. Тогда я пойду.
РОМА. Давай.
Станислав уже отпер дверь ключом от домофона.
⁂
Вероника открывает глаза у себя дома. Станислав еще спит в своей комнате в квартире сопровождаемого проживания. Рома тоже еще спит в комнате тьюторов. Аня только пришла домой после концерта и поставила турку с кофе на плиту.
Маргарита Полонская, писательница, куратор арт-проектов в благотворительном фонде «Антон тут рядом».
Живет в Санкт-Петербурге. Рассказы Маргариты публиковались в проекте «Что я знаю о папе?», медиа «Горящая изба», сборнике рассказов «Верю / не верю» издательства «Папье-маше».
Сопровождаемое проживание
Что такое ПНИ
Главная проблема людей с ментальной инвалидностью в России – невозможность жить самостоятельно и свободно в «большом мире». Обычно о них заботятся родные, а если родных нет, то человек с особенностями развития оказывается в психоневрологическом интернате (ПНИ). На сегодня таких закрытых учреждений в стране 687, в них живут более 163 тысяч человек.
Интернаты деперсонализируют человека – из личности он становится получателем социальных услуг. У него нет ничего своего, он не решает никаких вопросов самостоятельно, и чаще всего никто не спрашивает о его желаниях. Более того, во многих ПНИ катастрофически не хватает персонала, в итоге человек порой оказывается без элементарного ухода. А если ему тяжело передвигаться, то он может неделями оставаться запертым в четырех стенах и даже не вставать с кровати.
Что может быть вместо интерната
Альтернатива ПНИ – сопровождаемое проживание. При такой системе человек с любыми особенностями развития живет в обычных домашних условиях: у него есть своя одежда и мобильный телефон, он ходит на работу или учебу, в кино и кафе, общается с другими людьми и сам решает, что ему съесть на завтрак. Помогают человеку с инвалидностью сотрудники НКО – социальные работники и педагоги. С кем-то они находятся круглосуточно, а кого-то навещают раз в неделю – убедиться, что с подопечными все в порядке.
Во множестве регионов России есть инициативы НКО по организации сопровождаемого проживания. Например, с 2017 года в Санкт-Петербурге и Ленинградской области команда благотворительной организации «Перспективы» наладила сопровождаемое проживание в доме и четырех квартирах для 25 людей с ментальной инвалидностью. При поддержке специалистов НКО эти люди ежедневно ведут активный образ жизни и ломают все стереотипы о человеке с особенностями развития.
За несколько лет с ребятами произошли невероятные изменения: те, кто раньше жил в самом «тяжелом» отделении ПНИ, стали полностью самостоятельными. Рождалась дружба, случилась даже история любви. Юлия, одна из подопечных «Перспектив», не только выбралась из интерната, но и помогла выйти «на волю» своему другу. Вскоре они поженились и теперь живут вместе в отдельной квартире, которую снимают сами.
Помощь в ПНИ
Пока ПНИ существуют, помощь там очень нужна. Стать волонтером в интернате можно, связавшись с одной из профильных НКО. Никакие специальные навыки от желающего помочь не требуются, а обо всем, чему нужно обучиться для сопровождения людей с тяжелой инвалидностью, расскажут сотрудники НКО. Самое ценное для жителя интерната – личное внимание и общение, которых ему действительно не хватает. Волонтер может просто гулять с человеком, сопровождать его на занятия, помогать изменить положение тела или сесть на коляску, чтобы тот не лежал целый день, – и тем самым дарить ощущение, что человек нужен, что им интересуются и хотят помочь. Всего за один час волонтер способен открыть жителю интерната целый мир и помочь ему почувствовать себя человеком, а не получателем социальных услуг.
Такой помощью занимаются именно НКО, их сотрудники и волонтеры могут уделять много времени нуждающимся в поддержке, напрямую помогать людям с инвалидностью и улучшать их жизнь. Это позволяет НКО слышать каждого человека, понимать его потребности и удовлетворять их, дарить радость общения.
Более 70 организаций, помогающих людям с ментальными особенностями, объединены в Альянс «Ценность каждого». Связавшись с ним, можно узнать, какая НКО занимается проблемой в вашем регионе, и поддержать ее. А если хотите помогать в Петербурге, то «Перспективы» принимают людей из любых городов в программу «Добровольный социальный год». Участники программы каждый будний день в течение семи часов помогают в местном ПНИ, и организация оплачивает им проезд до Санкт-Петербурга и проживание в городе.
Помощь в сопровождаемом проживании
«Перспективы» регулярно ищут сотрудников в свой штат для проекта сопровождаемого проживания. Опыт работы в НКО и специальное образование необязательны, главное – иметь мотивацию для работы с людьми с ментальной инвалидностью, разделять ценности «Перспектив» и хотеть учиться.
Социальные работники и их помощники в течение дня помогают людям с инвалидностью в квартире сопровождаемого проживания – с гигиеническим уходом, готовкой, уборкой, походом в магазин и на прогулку. Эти специалисты развивают у своих подопечных навыки общения, предлагают им занятия с учетом их особенностей.
Еще есть социальный куратор – это «голос» человека с инвалидностью. Куратор сопровождает подопечного в государственные учреждения, социальные и медицинские центры, чтобы помочь ему объяснить свои потребности и реализовать права, поддерживает в выборе подходящего дела. Он также ищет партнеров в сфере культуры и образования, организует занятия и события и сопровождает на них людей с инвалидностью.
Почему это важно
Включаться и помогать людям с ментальной инвалидностью, говорить об их проблемах необходимо. Фокус социальной политики сегодня смещается на тех, кто более функционален, кого можно встроить в рабочий рынок, а люди с инвалидностью все более невидимы для общества.
Благотворительные организации помогают тем людям, которые максимально незаметны и не слышны и которым очень нужна поддержка, но они не могут сами о ней попросить. Подключаясь к НКО и поддерживая интеграцию их подопечных в обычную социальную жизнь, можно ломать стены, отделяющие людей с инвалидностью от всех остальных. А главное – помогать им строить счастливую и свободную жизнь, к которой они, как и все люди, стремятся.
Елена Королькова
Латте на овсяном молоке
Да блин! Если Маша звонит, это плохо. У нас негласный договор: только сообщения в мессенджер. Вся информация по работе должна быть зафиксирована, за-фик-си-ро-ва-на, а не поболтали, решили все на словах и забыли. Никаких разговоров. А никаких отношений, кроме рабочих, у нас с ней нет. Если Маша звонит, тем более утром, тем более в субботу, значит, хочет сказать что-то неприятное, нагрузить меня чем-то. Знает, что по телефону сложнее сказать «нет».
Я не перезваниваю. Валяюсь, смотрю, как солнечный свет лежит на драном линолеуме и занавеска из «Икеи» еле-еле колышется над ним. Утром мне нужно время, чтобы собрать в одно целое организм, рассыпавшийся за ночь на части. Когда я стала таким нытиком? Это я от Машки подцепила привычку вечно жаловаться. То у нее дочка болеет, то она сама, то ее мать, то одна коллега нездорова, то другая – они там все болеют. Мне кажется, я от них удаленно заразилась. Снова звонит.
Токсичный человек эта Маша, «токсик», как говорит Л. Еще год назад я была совершенно необразованной, стыдно вспоминать, как Л., послушав мой рассказ о подруге юности, спросила: «Она токсик?» Я сидела, улыбалась и не понимала, что нужно ответить. Я кивнула так, чтоб это можно было счесть и за «да», и за «нет». Теперь я знаю даже, что такое кринж, более того, это слово вошло в мой повседневный лексикон. Когда инструктор по вождению указывает на женщину на остановке и говорит: «О, вырядилась, ты посмотри на нее, пугало» – это кринж. Когда муж говорит моей маме: «Тетя Таисия, вы всегда так хорошо готовите, но курочка в этот раз не получилась» – это кринж.
Сейчас Маша опять скажет по телефону, чтобы я оплатила счет, я поспешно оплачу, а она позвонит и выдаст: «Отбой». Нет уж. Я грамотный человек. Никаких разговоров. Я и их всех учу: не тупите, записывайте все разговоры на диктофон. И моя правота доказана уже не раз.
«Что случилось?» – пишу я сообщение. В ответ она снова звонит.
– Алё?
Ненавижу говорить «алё», что за слово такое? Откуда оно вообще? Говоришь, как идиотка, «алё». А то еще некоторые говорят «алло». Это вообще кринж.
– Слу-у-ушай, у нас тут Лёлька помирать собралась, надо меронем3 срочно искать. Его вообще нигде нет. Я уже проверила что могла, нужно точечно звонить по аптекам.
– Хреново…
– Я тут с ними, мать в истерике.
– А мы сегодня дачу едем смотреть.
– А-а… Да, мы тоже хотели…
– В однушке два месяца на южной стороне…
– У моей маман такая квартира, жесть. Ну ладно, у меня там Оля умирает, Катя истерит…
– Катя?
– Мать Олина.
Умываюсь и пью кофе на кухне за столом. Это непривычно – обычно я пью его в кровати. Но этот звонок разбудил меня слишком рано. 7:47. Муж еще спит. Занавеску поднимает над столом теплый майский ветер. Открываю ноутбук и вбиваю в гугл: «Меронем купить в Москве».
Два месяца я не выходила из дома никуда, кроме «Пятерочки»4. Пока муж делал покупки, я стояла возле цветущей черемухи и нюхала ее. У фонтанчика напротив «Пятерочки» жались алкаши. Только они были свободны.
Я два месяца не была в центре Москвы, не пила латте на овсяном из «Кофикса». В бумажном стакане с собой. Кажется, можно купить овсяное молоко и сделать с ним кофе дома. Но это совсем другой кофе. Он совсем непохож на тот кофе с собой.
Я не могла перестать думать об этом латте из «Кофикса» и о том, как легко его было взять с собой.
Я закрыла дверь на кухню, чтобы не разбудить мужа, и набрала номер аптеки.
– У вас есть меронем?
⁂
– У вас есть меронем?
– Нет.
И трубку бросили. Ну вот же, что я могу?
В конце концов, это нарушение моих границ. Я не обязана заниматься такой фигней. Я и так много делаю для фонда. У меня все документы в порядке, аудитор похвалил меня, сказал, у нас самый лучший учет из всех, что ему доводилось видеть. И это немало! Я выполняю свою работу на отлично. Я ценный сотрудник и меня нельзя потерять. Вот так! Нарушать мои границы не стоит, я могу, в конце концов, и разозлиться. Да меня на любой работе с руками оторвут. «С руками оторвут» – что за выражение такое дебильное? «С руками оторвут». У кого руки оторвут? Не у меня, надеюсь. Так вот, мне везде будут рады! Я для любой организации подарок. Только тут меня не ценят. То и дело норовят нарушить границы.
– У вас есть меронем?
– Милая, а когда вы приедете?
– В смысле?
– У меня есть то, что вам нужно, приезжайте скорее.
– Э-э-э-э. Меронем? А сколько у вас флаконов?
– Сколько вы захотите.
– А вы можете проверить точное количество?
– Вот вы приедете, и мы вместе все проверим.
Я кладу трубку.
А дача уйдет. Я искала ее два месяца. И хозяйка сказала, что на просмотр записались пять человек. Либо сегодня, либо мы останемся без дачи и будем все лето сидеть в квартире. Такую дачу нереально найти снова. Прямо на берегу озера, и ехать всего час.
Сейчас нужно подумать. Как тогда, когда я целых три дня была волонтером «Лизы Алерт». У меня болели ноги, я не могла много ходить, и мне поручили звонить в морги и больницы. Нужно было сказать: «Здравствуйте, я волонтер поискового отряда „Лиза Алерт”» – и спросить, не находится ли в этом морге человек высокого роста, волосы светлые, примерно сорок лет. Нет таких? Ну слава богу. «А чего вы сразу в морг-то звоните, девушка, он, может, еще жив?» – спросила у меня тетка. Что мне тогда сказал координатор? Что нужно думать. Думать! Так я и нашла ту женщину, которую не могли найти ее родные и почему-то не искала полиция. Нужно не тупо звонить подряд по десяткам больниц и моргов, а думать.
Чем дальше от центра, тем больше шансов, что меронем завалялся на нижней полке. Надо искать в спальных районах, в аптеках без названия.
– Добрый день. У вас есть меронем?
– Конечно есть.
– Но его нигде нет.
– А у нас есть.
– Пожалуйста, проверьте точно, у меня нет времени совсем. Человек умирает.
– Я не могу сейчас проверить, перезвоните через 15 минут, но я вам говорю, что есть.
Делаю пометку на своей карте нелогичной логистики. Тут есть шанс. А что, если они живут в другом измерении и у них меронем совершенно не пользуется спросом, именно их аптеку обошли все, кто искал его? Что, если я снова, как тогда, попала в точку, что, если у меня нюх?..
Пока подтверждения нет, я не могу останавливаться. Снова звоню в неприметную аптеку без названия в спальном районе.
– Нет!
– Нет…
– Нет.
– Вы уже звонили! Нет у нас меронема!
– Девушка, простите, у нас, оказывается, действительно нет меронема, я думала, что есть.
Вычеркиваю. Получаю СМС от Машки: «Ну как?» – и не знаю, что отвечать. Я делаю еще двадцать звонков. Стол передо мной завален исписанными, исчерканными листами бумаги: кому звонила, кто сказал, что есть, что сможет достать, но потом перезвонил и сказал, что ошибся… Вырабатывается система, по которой четко понимаешь: здесь говорят, что есть, но на самом деле нет, по интонации голоса угадываешь. Прям слышишь, что человек просто не в теме. Меронем пропал, а он не заметил этого. Ему не нужно. Он живет в другом измерении.
Когда открывается дверь на кухню, ветер из окна поднимает листки, и они летят на пол.
– Что делаешь? – спрашивает муж.
– Ничего…
Он идет в ванную. Я звоню дальше. Он заходит снова и включает чайник.
– Так, а чем ты вообще занята?
– Погоди…
Муж делает себе кофе, я нервно оборачиваюсь на него. Чего стоит над душой?
– Собирайся, мы же к двенадцати должны быть.
– Да погоди… Нет, короче, прости, я не смогу.
– Почему?
– Тут надо кое-что сделать.
– По работе?
– Да.
– Хорошо.
– Поможешь мне?
– Как?
– Пожарь яичницу.
Он никогда не жарил яичницу. Но этим утром я очень хочу есть.
Яичница, недожаренная и сопливая, появляется на столе между бумаг в тот момент, когда я слышу:
– Меронема нет нигде, его больше не завозят в Россию.
Ладно. Одной рукой я подцепляю яйцо, другой набираю номер.
– Есть пол-упаковки.
– Пол-упаковки?
– Да, там пять флаконов.
– А можете проверить?
Слышу шуршание и врывающийся в трубку голос девушки, которая спешит, – у нее покупатели.
– Пол-упаковки.
– Я приеду через час, отложите мне, пожалуйста.
– Хорошо.
– Хорошо?
– Да, хорошо, давайте запишу ваше имя.
– Иванова Елена.
– Записала.
– Вы только не отдавайте никому.
Я вскакиваю с табуретки. Яичница падает с задетого стола и рассопливливается по полу.
– Костя! – кричу я.
– Что?
Он спокойно заходит в кухню.
– Срочно!
– Что?
– Не знаю!
Я бегу в комнату, хватаю джинсы, рубашку.
– Одевайся. Надо ехать.
Я вызываю такси с Пражской на Тушинскую, а оттуда на Первомайскую, там живет эта самая Лёлька. «Время в пути два часа», – пишет приложение.
⁂
Из такси я смотрю на город. Он пуст, залит солнцем и огромен. Каждая минута отстукивает в мозгу. Я не могу слушать музыку, не могу читать, я сижу в такси и считаю минуты. Еще минута, когда без меронема Ольга может умереть. Еще, и еще, и еще минута. Как же она невероятно далеко, эта Тушинская!
«Пять флаконов – этого на пару часов хватит, это хорошо», – пишет мне Машка.
«На пару часов?!»
«Ну, может, больше и не понадобится».
⁂
Я пришла работать в фонд пять лет назад. Я ничего не знала о том, как это работает. Мне очень нужна была работа, хоть какая-то. Они что-то говорили мне как само собой разумеющееся и всем понятное, а я молчала, пыталась понять, что имеется в виду: концентратор, стома, ИВЛ, муковисцидоз5… Никто не собирался проводить со мной просветительскую работу, нужно было во всем разобраться самой или уйти. Я осталась. Тут ни у кого нет времени. Никто не будет представлять тебя коллегам, рекомендовать и отвечать на твои бесконечные вопросы. Все спешат и говорят на непонятном языке. Те, кому нужно все разжевывать, тут не задерживаются.
Меня раздражали коллеги. Они жили какой-то другой жизнью. Однажды меня попросили присутствовать на переговорах с крупным фондом, который мог бы помочь деньгами нашему небольшому фондику. Я сидела и два часа молчала, слушала их и не понимала, что я тут делаю. Они не вели переговоры, а бесконечно говорили о своих подопечных, вспоминали истории чудесного спасения или трагической гибели. Потом я видела, как работники фонда обнимают детей с инвалидностью, живущих тут же, в гостинице при фонде, как они все сияют. Я очень хотела есть. Я думала, когда уже закончатся эти странные переговоры, и вспоминала, где тут ближайшее кафе.
– А вы только своими непосредственными обязанностями бухгалтера занимаетесь или и программной работой? – спросила сотрудница того крупного фонда.
Что она имеет в виду под этой самой «программной работой»? Я ответила с глупой улыбкой: «Так, время от времени». Потом ходила и злилась. Зачем ставить людей в нелепое положение? И почему бухгалтер фонда непременно должен заниматься какой-то там «программной работой»? А если нет, то что? Тогда он плохой человек? Не понимаю я их.
«Помощь людям, больным муковисцидозом». Первые пару лет мне даже не приходило в голову загуглить, что это такое, муковисцидоз. Мне не нравилось, что в документах беспорядок, что нарушается последовательность хозяйственных операций. Сначала заявка на помощь от подопечного, потом рассмотрение заявки, потом поиск лекарства, заказ лекарства, оплата счета, доставка лекарства и подписание накладной. Почему нельзя все сделать так? Порой случалось, что лекарство уже доставлено и подопечный уже принимает его, а я, главный бухгалтер, узнаю об этом последней. Я пишу, что так совершенно недопустимо, но никто не реагирует. Все заняты.
Мне не нравились статьи на сайте, они были слишком нарочитые и жалостливые, но люди жертвовали, и всем было плевать, что статьи бездарные. Стиль – ничто. Как только я выучила слово «муковисцидоз», меня стали поправлять: «Мы не говорим „люди, больные муковисцидозом”, это некорректно, нужно говорить „люди с заболеванием муковисцидоз”». Мне казалось, это лично меня носом тыкают. Специально.
Я хотела уволиться. В конце концов, все это не соответствует моим ценностям. Нужно быть верной себе.
⁂
Прямо из такси я продолжаю звонить в аптеки. Уже по второму, по третьему кругу. В Москве, оказывается, совсем немного аптек. Набираешь в гугле «аптека», увеличиваешь карту, еще, и еще, и еще. Забываешь, что сюда уже звонила несколько раз. Но то, что я нашла, – это «пара часов». Только пара часов. Это так мало.
Мне вдруг снова везет. Дрожат руки, телефон падает под сиденье.
– Я нашла еще коробку, ее привезут со склада в аптеку на Белорусской к 14:00. Заберем сейчас то, что есть на Тушинской, ты повезешь это Машке, а я выйду где-то в районе Белорусской и буду ждать.
– Хорошо.
Такси останавливается на углу. Я выскакиваю из машины, кручу головой, но от этого аптека не становится ближе. Я иду вдоль здания, но аптеки нигде нет. Это жилой дом, буквой Г, его длинная часть выходит на шоссе. Я слышу, как поют над головой беззаботные птицы. Чвирк, чвирк. Что я тут делаю? Я должна быть на даче!
Я оббегаю дом вокруг и не нахожу аптеку. Вижу двух женщин возле подъезда, готовых мне помочь, бегу к ним.
– Где аптека?
– Ее давно закрыли… Да, закрыли.
Я бегу дальше. Сажусь на перила и тяжело дышу. Мне сейчас нужно набрать Машку и сказать, что я ошиблась. Меня обманули. Я была неграмотной и поверила на слово случайным людям в трубке телефона. Я обнадежила умирающую девочку и ее мать, и они потеряли из-за меня драгоценное время, не искали в другом месте, ждали меня. Скорее всего, и та коробка на 14:00 тоже окажется пустышкой. Мир раздваивается. От бега горло и грудь дерет, как будто их трут на терке, во рту привкус крови. Вспоминаю голос девушки из аптеки. Она была в самом деле. Я, наверное, просто ошиблась адресом. Я перепутала дом, улицу, что-то еще.
Достаю телефон и пытаюсь найти, какой из десятков номеров в телефоне принадлежит заветной аптеке на Тушинской. Звоню. Ошибаюсь. Снова звоню. Слышу знакомый голос, и сердце ухает.
– Где ваша аптека?
– Волоколамское шоссе, 104.
– Я здесь, но здесь нет аптеки.
– Спокойно, просто успокойтесь. Мы есть – со стороны шоссе маленькая незаметная вывеска в подвальчик.
Я бегу со двора, мимо женщин, что продолжают судачить. Выбегаю на улицу. И нахожу аптеку.
⁂
Я выхожу из такси на Ленинградском проспекте. Стою и озираюсь. Никого. Только парень на велосипеде с большой зеленой коробкой доставки за спиной проезжает мимо меня. Город без людей и машин так изменился, что я не могу понять, в какой стороне метро. Брожу туда-сюда по проспекту и вдруг понимаю, что не ищу метро, а просто слоняюсь и трясусь всем телом. Потом я набредаю на метро «Сокол». В одиночестве спускаюсь в огромное метро, непостижимо огромное для меня одной. Поезд приезжает только для меня. Я сажусь в него и вижу в конце вагона парня с зеленой коробкой, он уткнулся в телефон и даже не смотрит в мою сторону. Его не удивляет присутствие человека.
Выхожу из метро на «Белорусской», иду по железнодорожному мосту, не встретив ни одного человека. Спускаюсь с моста и углубляюсь в дворики. До 14:00 еще полтора часа. Я ищу лавку и нахожу ее в одном из дворов. Это уютный дворик, в котором так тихо, что слышно, как гуляет легкий, теплый ветер. Сегодня идеальный день с идеальной погодой плюс двадцать градусов. Впереди бесконечное лето. Впереди.
Я сижу долго-долго, и ничто не шевелится, кроме задетых ветром цветов в цветнике. Вдруг замечаю движение. Оказывается, черная кошка все время спала на земле под кустом пиона. Она встает, потягивается и жмурится. Оказывается, все это время я была не одна. Кошка, никуда не спеша, вдумчиво и последовательно обнюхивает каждую травинку.
Ольга. Лёля. У нее так и не случится любовь, первый секс, разочарование, злость, обиды, плавание в море, ночи у костра, поход в лес, первая поездка за рулем, первое собеседование, первый рабочий день?
Она болеет с рождения. У нее даже парня никогда не было. Как у моей двоюродной сестренки – она умерла в десять лет от генетической болезни, название которой я не знаю. Когда я росла и впервые влюблялась, когда ко мне впервые подошел парень, чтобы познакомиться, когда я впервые пошла на свидание, я каждый раз думала: какой была бы сестра в двенадцать, тринадцать, четырнадцать, восемнадцать лет. Какую бы она выбрала прическу, стиль в одежде, как бы она смеялась? Она была такой хорошенькой и совершенно рыжей, конопатой. Это редкость. Она была бы редкостью. Но ее просто нет.
Если ничего не знать о человеке, ему легче помочь. Привязанность не дает сосредоточиться, страх мутит разум, вот почему родные не могли найти ту пропавшую женщину две недели, а я нашла. У меня не было эмоций. Я ничего о ней не знала, кроме ее редкого восточного имени Ламара. Я ничего не знаю об Оле, кроме того, что ей недавно исполнилось восемнадцать, уже три года она ждет пересадку легких, она худенькая, бледная девушка с фотографии, лица которой я не помню. Образ размывается. Выскальзывает из памяти картинка. Я не могу вспомнить лицо той, что ждет сейчас лекарство. Это хорошо. Если я не успею и она погибнет, в моей памяти не будет ее лица.
Машка пишет: «Спасибо, меронем у нас, теперь Оле будет легче».
⁂
Женщина в аптеке за Белорусским вокзалом безучастна. Она просит меня подождать. Снова ждать! Я уже полтора часа ждала. И теперь даже минута ожидания кажется мне жестокостью. Она не спешит. Размеренно и спокойно делает свои дела. Чтобы не беситься, я хожу по аптеке и разглядываю витрины, но не вижу ничего. Я подхожу к кассе, удаляюсь, подхожу, удаляюсь, на пятом витке она протягивает мне пакет с коробкой меронема. Десять флаконов, их хватит на пять-шесть часов. А может, и не понадобится, если Оля выйдет из обострения быстрее. Меня удивляет, что женщина даже не думает, почему я жду эти лекарства, почему я сижу у дверей аптеки, почему у меня такой взволнованный вид. Как она может не задаваться этим вопросом, и просто продолжать жить, и выбивать свои чеки, и протягивать с безучастным видом пакет?..
Я еду на «Первомайскую», где муж ждет меня, чтобы забрать лекарство и передать его Ольге. Он выходит из метро и идет в квартиру, где живет Ольга с матерью. Я благодарна ему. Когда он возвращается, мы едем до Курской и выходим на улицу.
За Курским вокзалом, возле трамвайных рельсов, по которым больше не ходят трамваи, притулился «Кофикс». Мы спешим к нему наперегонки. «Кофикс» – это свобода, веселье, терпкий и слишком насыщенный вкус недорогого кофе, после которого всегда становится весело, как после вина. «Кофикс» – это оттуда, из той жизни, где не было никаких ограничений. В помещение кафе зайти нельзя, можно только заказать кофе в окошечке и ждать, когда его выдадут. Мы хихикаем, пока нетерпеливо ждем кофе. Получив горячие стаканы, мы выходим на Садовое, идем по тихим широким улицам, и только деревья шумят над нами, когда мы проходим мимо усадьбы Усачевых на Земляном Валу. Теплый ветер, каким он бывает всего несколько раз в году, раздувает рукава моей рубашки, и ткань приятно касается кожи. Только сейчас я замечаю, что в спешке схватила старую рубашку, в которой как-то красила дверь, и теперь она усеяна крапинами розовой краски, рукава истрепались, на спине уже есть заплатка, но я все равно люблю ее больше любой другой вещи. Эта рубашка приносит мне удачу. Может, я и неслучайно именно ее надела сегодня.
Кофе отвратительный.
– Кофе просто гадость, – говорю я весело.
– Да, кофе уже не такой, как до пандемии, испортился.
– Конечно, у нас же кофе не растет, его нужно привозить, а откуда его привозить?..
– Думаешь, это поддельный кофе?
– Он всегда был поддельный, просто сейчас это очень невкусный поддельный кофе.
– Так что, выльем его?
– Ни в коем случае! Я допью, это кофе моей свободы.
И мы пьем наш отвратительный кофе.
– Позвони хозяйке дачи, может, она не сдала, – говорит муж.
– Не хочу.
Я просто хочу идти вперед. Размахивать руками и чувствовать, как теплый ветер проникает в рукава рубашки, как высвобождается и летит дальше. Как ноги легко несут тело, не чувствуя его тяжести, будто я облако. Мне себя не жаль. Я иду вперед.
– Дачу не сняли, зато спасли человеку жизнь, – говорит муж.
– Это слишком самонадеянно, мы просто помогли.
– Ну да, я это имел в виду.
Мы идем пешком до Добрынинской, а потом наступает вечер, и наши куар-коды на «выход в город» истекают.
Мне приходит СМС от Машки: «Отмучилась наша Ольга». Я читаю несколько раз. Открываю рот:
– Кость…
– Что?
Вижу его счастливое лицо и выдыхаю тишину. Он должен знать, нужно ему сказать, только чуть позже, не сейчас.
Елена Королькова, писательница, кинодраматург, главный бухгалтер благотворительного фонда «Кислород».
Родилась в Новгородской области. Живет в Москве. Окончила ВГИК, училась в ШИКИ (Школа искусств и креативных индустрий), в литературной школе «Горизонт событий».
Сценарии Елены публиковались в журнале «Искусство кино», рассказы и стихи – в проектах «Прочтение» (рубрика «Опыты»), «Что я знаю о папе?», the village, Prosodia, «р\а\з\н\и\ц\ьi», в журналах «Иначе», Psychologies, «Формаслов», «Пашня», «Дактиль», «Лиterraтура». Дипломант Волошинского конкурса 2024 года, победитель литературного конкурса «Все счастливые семьи…?» от АСПИР и ГодЛитературы. РФ.
Помощь людям с муковисцидозом
Что такое муковисцидоз и как с ним живут
Муковисцидоз – это неизлечимое заболевание, вызванное мутацией гена. У людей с этим диагнозом нарушается работа поджелудочной железы, легких, бронхов, желудочно-кишечного тракта и все эти органы постепенно разрушаются.
Большинство людей с муковисцидозом в России сегодня поддерживают свое состояние, ежедневно принимая множество лекарств: муколитики, ферменты, антибиотики. Месячный курс всех этих медикаментов стоит от 100 до 700 тысяч рублей. Бо́льшую часть лекарств пациенты получают бесплатно от государства, но какие-то средства могут понадобиться срочно, и тогда благотворительные фонды закупают медикаменты.
Людей с муковисцидозом также поддерживают общественные организации пациентов, работающие под девизом «Люди должны лечиться, чтобы жить, а не жить, чтобы лечиться». Их цель – улучшить качество жизни людей с муковисцидозом, объясняя им, что такое ежедневная базисная терапия и как ее принимать, помогая выстроить индивидуальный режим.
А еще НКО работают с государством, чтобы добиться помощи для людей с муковисцидозом на законодательном уровне. Например, команда региональной общественной организации Московской области «Помощь больным муковисцидозом» добилась, чтобы был принят нормативный акт, регламентирующий бесплатное обеспечение людей с этим диагнозом необходимым медицинским оборудованием в Московской области.
Что меняет таргетная терапия
Важно понимать, что прием медикаментов не останавливает постепенное угасание человека с муковисцидозом. Лекарства лишь помогают максимально продлить жизнь пациента и облегчить его состояние в определенный момент, сняв те или иные симптомы. Остановить развитие заболевания помогает инновационное лечение – таргетная терапия, которая действует на первопричину – генетическую поломку. Два раза в день человек принимает лекарства, которые эту поломку блокируют, и все процессы, разрушающие его органы, прекращаются.
С принятием таргетной терапии жизнь человека с муковисцидозом кардинально меняется. Организм приобретает силу, человек чувствует себя намного лучше и может работать, учиться, путешествовать, заводить семью. Ему не грозят обострение, требующее срочного приема лекарств, регулярные госпитализации, а главное – человек больше не живет с постоянной мыслью, что скоро его может не стать. Принимающий таргетную терапию может жить так же долго, как люди без муковисцидоза, и смело мечтать о счастливом будущем.
Главная задача профильных НКО сегодня – добиться, чтобы каждый человек с муковисцидозом в России (а их порядка пяти тысяч) получал такую терапию. Но пока это проблематично. Разработки таргетной терапии ведутся в основном за рубежом, и иностранные лекарства очень дороги: на одного человека необходимо потратить примерно 18 млн рублей в год. В России разработками генетической терапии муковисцидоза занимаются в Медико-генетическом научном центре имени Н. П. Бочкова.
Всех детей с муковисцидозом таргетной терапией обеспечивает фонд «Круг добра», а вот для взрослых федеральной программы помощи нет. Им остается надеяться на региональное правительство в вопросе, будет ли выделено финансирование на закупку лекарственных препаратов для таргетной терапии. Большинство пациентов старше 18 лет пока остаются без нее.
Как поддержать людей с муковисцидозом
Для большинства пациентов с диагнозом «муковисцидоз» очень актуальна помощь с поддерживающими лекарствами:
● можно оплачивать покупку медикаментов, доступных в России. На сайтах специализированных фондов всегда опубликованы сборы, кому и на какие лекарства сейчас нужны средства;
● можно привозить из-за рубежа зарегистрированные в РФ, но не импортируемые сегодня препараты для людей с муковисцидозом. Получить информацию о них и договориться о покупке и доставке также можно через НКО.
Еще общественной организации «Помощь больным с муковисцидозом» нужны волонтеры – ведущие мастер-классов. НКО важно, чтобы ее подопечных не только лечили, но и воспринимали как личностей, помогали им развиваться, поэтому для ребят регулярно проводятся различные мероприятия и занятия.
Ценны также специалисты, готовые работать pro bono: системные администраторы, SMM-менеджеры, дизайнеры. Кроме того, сейчас НКО готовит к публикации книгу с историями людей с муковисцидозом, и необходима помощь с ее версткой и печатью.
Если вы готовы помогать организации, пишите на электронную почту alekina.olga@yandex.ru.
Таня Коврижка
Кит Катя
1
Каждое утро она просыпается счастливой. Пока спишь – есть не хочется. Пока не вышла на кухню – борьба не началась. Катя знает, что и после завтрака, и перед обедом, и после обеда, и перед ужином, и особенно после него она все еще будет голодной, а вот счастливой – уже нет.
Сначала она смотрится в зеркало, потом фотографируется с трех ракурсов: перед, бок и попа, но только без головы. Посмотревшись чуть дольше, Катя делает еще один, четвертый снимок – руки. Уверившись хоть в небольшом, но все-таки похудении за ночь, она смелеет и встает на весы, но спорить с жестокой машиной не приходится. Катя ставит очередную точку на графике, маленьким скотчем приклеенном к стене у зеркала, и доводит полоску. Будто линейкой прочертили, ровная, как линия Катиных губ теперь. Неясно, что хуже. С набором она хотя бы знает, как справляться, а что делать с плато?
Вой ребенка из соседской квартиры вплывает в образовавшийся настрой. «Значит, уже девятый час, неплохо продержалась», – хвалит себя Катя и все же идет готовить завтрак. Она открывает план питания, хотя знает, что́ там написано, до последнего символа.
Ребенок подвывает все громче, иногда срывается на короткий крик, но, скорее всего, как обычно, закончит нормальным плачем.
Готовую порцию нужно взвесить, отрезать лишнее, добавить овощи, взвесить с овощами, выбросить лишнее. После каждой крошки, отправленной в мусорное ведро, Катя в него плюет. Тянет густую каплю, цедит с нёба и из-за щек, как может скребет сухое горло, но плюет на яйца, шпинат, помидоры и огурцы обязательно.
«Можно было бы и еще выбросить, – думает Катя, – нужно выбросить». Она фотографирует тарелку и отправляет в личный канал, он же пищевой дневник. В чат «поддержки для худеющих» не успевает – за стеной гремит:
– Если ты сейчас же не съешь, я запихну в тебя силой!
Катя никогда не думала о причинах плача ребенка за стеной. Никогда не слышала ничего такого, ни стука мебели или кулака о стену. Мало ли поводов, дети все время плачут. Но в то утро Катя впервые отчетливо слышит грубый голос матери, и ей даже кажется, что эта мать – ее.
– Все, даже моему терпению пришел конец. Я позвоню отцу, он придет и будет тебя держать. Поняла? Или так, или ешь по-хорошему! Слышишь? Рот открыла и ешь!
Катя посмотрела в свою тарелку с еще горячим подрумяненным омлетом, точно слишком полную для линии на графике, который уже несколько месяцев не стремится вниз, тарелку почти незаконную, тарелку, которую точно нельзя съесть. Даже если мама продолжит кричать. Даже если будет держать отец. Тарелку, которую вообще не нужно было готовить и нельзя было придумать, потому что только слабаки не владеют собой, только слабаки дожорят, только слабаки вообще едят.
Катя оставляет омлет и идет к соседям.
2
Дверь открывает обычная женщина. За ее спиной нет ни бардака, ни штабелей бутылок. Чистенький коридор заканчивается узким шкафом и мягким пуфиком, на свободной от крючков и уличной одежды стене висит календарь с котиками. Женщина будто привычно слушает невнятное блеяние, которое самой Кате представляется грозным отчитыванием. Она берет девушку за руку и ведет на кухню, та едва успевает скинуть обувь. Женщина красная, будто плачет, но щеки сухие. На кухне она сыплет кучей терминов, но Катя ничего не понимает.
– Она же такая маленькая, – говорит Катя, – такая худенькая.
– Вот именно! – хрипит женщина. – Она еще ребенок, а они все нас бросили, скоты. А о детях они подумали? Единственный творожок, который она ела, единственное мяско. И ничего теперь нет.
Катя хочет ответить, но женщина заранее перебивает, тыкая пальцем:
– И не надо говорить, что все заменили. Они не просто название изменили, там и внутри что-то другое. Это я разницы не почувствую, вы разницы не почувствуете, а она, – палец на девочку, – она все чувствует.
Может, Катя и могла бы отыскать в своей памяти хоть какие-то знания об аутизме, заглянуть в заплаканные глаза пятилетней девчонки с любопытством, задать ее матери глупые, но искренне интересующие вопросы. Но все Катино внимание занимает стол. На небольшом квадрате теснятся тарелки и пиалочки. В двух глубоких – овсяные каши: на молоке и на воде. На плоских – фигурки из фруктов, овощей и ягод. Рядом с рожицами и домиками обычные бананы и яблоки в кожуре. Гроздь винограда и половинка граната. Сырники, оладьи, блинчики обычные и с какой-то начинкой. Но только стаканчики с соком (три – и все разного цвета) наполовину отпиты. Катя охнула. Столько слюны у нее нет.
– Как еще раз, говорите, это называется?
– Избирательное пищевое поведение, ИПП. – Женщина обрела контроль над дыханием и говорит теперь тихо, устало. – Сколько крупу, молоко и сахар ни взвешивай, а каша все равно немножко разной получается. И бананы разные вырастают, и даже огурцы. А на заводе что-то химичат – и вкус всегда одинаковый. Вот она только это всякое одинаковое-запаянное и ест.
Девочка не ела. Перед ней не было ничего запаянного, заводского и химического. Только свежее, натуральное и горячее. Катя смотрит на нее и удивляется. Она думала, аутисты какашки по стене размазывают, в стену молча смотрят, на людей бросаются, а тут сидит красивая, глазищи огромные, кудряшки облаком вокруг лица.
Женщина машет на дочь рукой, отпускает из-за стола в комнату, и та исчезает быстрее берлинских пончиков из «Пятерочки» в тот единственный в году читмил6, который Катя себе позволяет. Соседка продолжает:
– Все же мамы думают, как запихнуть в ребенка еду? Что в этом такого, да?
Катя не отвечает, только дергает плечами, потихоньку пятится к подоконнику, косится в окно и на улицу. В голове стучит: «Не смотри на стол, не смотри на стол, не смотри на стол».
– Они мне говорят: мой тоже ничего не ест. Но это другое. Все еще так шутят, умные такие, что ж вы плачете по «Икее», ха-ха. Да я не по «Икее» плачу, сволочи вы бездушные! Я плачу по единственному мясу, которое мой ребенок есть может. Понимаете?
Катя кивает, но не понимает.
– Я сразу скупила все коробками, на что денег хватило, сколько в магазинах было, сразу – все. Печенье, какао, шоколадки, полезное-бесполезное – по барабану, главное, что она это ела. У меня вот тут, – женщина потянулась к ближайшему шкафчику и открыла дверцу, подставляя взгляду контейнер с приправами для мяса, для рыбы, для картошки по-деревенски, для гречки по-купечески, для макарон по-флотски, – все заставлено было. Думала, ну восстановимся как-то, да? Не навечно же. Но все. Все! – Она обвела рукой пустую, по ее мнению, полку. – Ну сколько можно? У людей никаких запасов не хватит.
К столу еще и шкафчик – это уже слишком. Катя делает широкий быстрый шаг от подоконника и закрывает дверцу. Спрашивает, чтобы отвлечь внимание и не выдать своего порыва:
– А что фонды?
– А что я им скажу? Ну вот что? Здравствуйте, у меня ребенок с аутизмом, купите нам «Киткат»? Я сама беру с зарплаты по тысяче рублей за пару штучек. Но всего не найти, и не можем же мы вечно так жить. Вот в чем суть! Она должна научиться есть то, что ей дают. Сейчас хорошо бананы ест. А когда не будет? – Женщина выдохнула, сил у нее не осталось. – Человеку нельзя не есть. Он от этого умирает.
3
Катя пытается продолжить с того же места. Вот кухня, вот омлет. Она разогревает еду, отправляет фото в чат для худеющих. Пока берет приборы и салфетку, старается не смотреть на политые слюной овощи в мусорке. В особенно тяжелые дни она бросает туалетную бумагу в ведро на кухне, лишь бы не было возможности принять эту излишнюю еду за дозволенную.
Омлет пересолен. Катя думает о соседском омлете и представляет на языке его вкус – такой же, как в детском садике. Теперь слюны хватит на что угодно. Секунду Катя даже думает пойти попросить еду у соседей, но тут же сама на себя матерится. Снова слабость, снова срыв. Но ведь там, за стеной, столько еды! Вкусной, красивой, горячей, но ненужной. А нужной еды – нет.
Катя считает, сколько шоколадок, какао и сухих каш может купить на остатки стипендии. Она дипломница, повышенную и творческую стипендии в этом году не получает. Родители, конечно, дадут сколько она захочет, тем более на еду, но у них есть свои условия. Если купит сама сколько сможет, то точно больше не будет есть в этом месяце. Вот радость-то… Все равно – получившееся число так мало, что стыдно даже представлять, как передаешь этот скудный дар соседке. Разве что она ответным жестом угостит Катю чем-то.
Возможно, Катя на это надеется. Ну не съесть же им это все вдвоем? Хотя Катя не знает, сколько человек у соседей в семье. На самом деле только сейчас Катя понимает, что вообще ничего о них не знает, кроме пары ярких фактов.
Если у соседской девочки аутизм, то другие люди – люди без аутизма – должны ей помогать. Разве это не так работает?
Катя пишет в заметках сообщение, которое отправит знакомым, перед кем не стыдно показываться в виде просильщицы. Потом отправит и тем, перед кем стыдновато. Затем вообще всем.
Приветствие – история – диагноз – суть просьбы – список продуктов – контакт.
Большинство просто игнорирует ее сообщение. Некоторые отвечают, но с такой ядовитой иронией, что Катя не сразу, но понимает: они думают, что переписываются с мошенником и сейчас его переиграют. Только одна одногруппница спросила: «Катя, это ты?!»
«Катя – это я. Я – Катя. И я очень злюсь». Ошибка новичка: если первые пять человек отказали, считаешь, что откажут все. Настоящее мастерство фандрайзера – не видеть никаких ложных закономерностей. Не только не лишаться мотивации, но и не черпать силы, не обольщаться ни одним из ответов. Тот самый донор может появиться абсолютно неожиданно и случайно.
Катя пишет в чат «худеющих» про поиск еды, администратор удаляет, ведь сообщение «не по теме», но его успевают увидеть несколько девочек. На экране всплывают текстовые облачка.
Не знаю, что тебе там надо, просто забери у меня всю еду!!!
И приложено фото полного холодильника.
Ровная линия губ. Катя встает из-за стола, демонстративно топает в комнату и шумно падает на кровать, будто кто-то ее сейчас видит.
Забирай шоколадки! Купила в дожор. Знаю, что позорище, ну вот так. Только скорее приезжай, я буду дома еще максимум сорок минут.
Катя крутится с бока на бок, вздыхает и поминутно вскидывает брови. Раньше эти же люди рассказывали о «силе воли» и ежедневном снижении веса. Радужная картинка в чате сильно отличается от реальной жизни, но разве Катя не знала этого раньше? Она цокает, но теперь уже на себя саму.
Когда бесполезные сообщения прекратились, девушка листает все каналы подряд. Открывает свой личный и просматривает медиафайлы. Два бледных кусочка трески рядом с горсткой разваренной гречки, половина огурца, четверть помидора. Макароны-бантики рядом с зелеными плевками все того же шпината, надоевшего до боли в деснах, кажутся не красивыми бабочками, а подвальными мотылями. На тефтелинах под сблевом из моркови с луком и сметаной Катя остановилась.
Соленые яйца все еще лежат на дне живота. Для диплома не написано ни слова. Катя открывает план питания, но теперь он вызывает какие-то новые чувства. Вот только если Катя хочет жить конкретно в этой квартире, одна, без забот и стресса, который достается всем остальным иногородним студенткам, ей просто необходимо приготовить еду для очередного приема пищи, сфотографировать и отправить в личный канал.
Вой из-за стены извещает об обеде. Катя с кровати презрительно смотрит на график, а потом в зеркало, где отражаются ее ляжки. Катя вглядывается в них, видит плавную линию, словно брюхо кита. Она открывает рот в такт протяжному вою из-за стены, будто он льется из ее собственного рта.
4
Тот самый донор появился неожиданно, вне всяких закономерностей. Подруга брата одногруппницы написала: «Сестренка вылетает из Германии, она может заехать в „Икею” и в термушке привезти тефтели. Погугли, сколько можно провозить в ручной клади. Их двое взрослых и ребенок. Только быстро, они уже выезжают».
Катя гуглит, заканчивает переписку, сохраняет номер рейса. И все – никаких уточнений, договоренностей и правил. Пока девушка принимает душ, приходит еще одно сообщение, без обещания еды, но аж с тремя контактами проверенных педиатров, консультирующих детей с аутизмом и ИПП. Одеваясь, Катя отвечает другу тренера по зумбе, на которую ходила два года назад, когда кардиотренировки решали все проблемы. Друг этого друга работал на старом заводе «Нестле» и (все мы знаем, каким образом) сохранил множество коробок с какао, шоколадками и сухими кашами. Срок годности не бесконечен, и товарами, лежащими без движения на маркетплейсе, уже можно было и пожертвовать.
Катя выключает фен, чтобы прослушать голосовое сообщение с перечислением консультационных центров, где есть специалисты по пищевому поведению именно у маленьких детей, а не только у подростков и взрослых. Одевается, узнав, что существуют специальные няни для семей с особенными детьми, приходящие не для какой-то неотложной задачи, а просто чтобы дать родителям хоть пару часов отдохнуть. Катя удивляется: оказывается, у нее так много знакомых и знакомств.
Неужели так бывает? Неужели одни люди просто помогают другим? Но разве сама Катя сейчас не делает то же самое? Даже голова немного закружилась, но Катя не понимает – от счастья или от голода. Она едет в Пулково, а потом, с тефтелями в термопакете, – за шоколадками, все это время собирая в одну заметку контакты и ссылки. За несколько часов ценность ее диплома по «организации социальной работы со студенческой молодежью» была перебита более существенными (даже вещественными!) результатами пары сообщений в соцсетях. К этому сложно остаться равнодушной. Катя прижимает еду к груди.
Часы поездок по городу выматывают, сообщения перестают сыпаться, и на подходе к дому вдохновение сменяется обыденной усталостью. Она тащит пакет и коробку, кажется, будто из них тянется аппетитный аромат. Вот бы после такого тяжелого дня получить теплый, уютный вечер дома с горячим ужином и вкусным напитком! Но Катя знает, что дома нет никакого горячего ужина. Даже тот, что ей все же полагается (при такой-то линии на графике у зеркала, рядом с весами), еще нужно приготовить. Посмотреть в план, взвесить продукты, потом взвесить готовое блюдо. Выкинуть лишнее.
Вместо фотографии своего обеда Катя отправила в канал чужую фотографию из чата худеющих, кадрировав тарелку. Было бы время – покрутила бы что-то в бесплатных нейросетях, но даже такие картинки все равно нужно обязательно чередовать с настоящими снимками, где видно ее кухню, ее половники и кастрюли.
Открывая подъездную дверь, Катя перекладывает коробку из одной руки в другую и внимательно смотрит, будто сканирует рентгеновским зрением. Она хочет ее съесть. Всю разом. Прямо сейчас открыть, разорвать ногтем фольгированные крышечки, засыпать в рот содержимое каждой пачки. О, а тефтельки! Она не будет плевать, она будет катать их во рту, обсасывать и обволакивать, прикрывать языком, а уже потом дробить на самые маленькие кусочки.
Стоя в лифте, Катя представляет, как съедает все, что приготовила девочке мама. Как ее рука тянется к красивым тарелкам и загребает прямо так, без приборов. Она хочет бесстыдно объесть эту бедную девочку и ее бедную маму, хотя бы в мечтах.
Катя не ела весь день. Соленый омлет не в счет. Весь день Катя думала о еде, смотрела на еду, читала о еде, просила еду – но ничего не ела. Уже на своем этаже Катя решила: на самом деле не нужны ей никакие оправдания. Она вообще не обязана была искать эти чертовы тефтели по всему свету! Ее об этом никто не просил. Соседка о сборе даже не знает. А значит, Катя может делать с этой едой что захочет.
5
В детстве ежедневную еду Кате готовил папа, а праздничную – мама. Это было следствием их рабочих графиков: мамины смены начинались в 8 утра, а папины в 12, вот он и готовил всей семье на весь день. Ради шутки и потому, что в молодости действительно служил на флоте, он добавлял к каждому блюду приставку «от кока». Рассольник от кока, ежики от кока, даже пюре с котлетой не обычное, а от самого кока! Катя смеялась, раскачивалась на стуле, воображая себя юнгой на этом семейном корабле, и чувствовала присутствие папы, когда обедала одна после школы. А потом родители развелись (что тоже было следствием таких разных графиков), и через пару лет блюда от кока начала есть новая доченька в новой семье. А Катя перестала есть вообще что-либо.
И как бы потом мама ни извинялась, как бы ни объясняла, что боялась за Катино здоровье, что сама была ранена голодными годами и видела душевное счастье только в полном холодильнике, – было уже поздно. Простые разговоры не помогали.
Катя сидит за кухонным столом своей квартиры. Раковина переполнена грязной посудой, душа – ненавистью. После таких приступов Катя ощущает себя как оборотень после полнолуния: очнулась в ужасе, крови и грязи, мало что помнишь, мало что понимаешь и очень стыдишься своего обнажения.
Все было неправдой. Катя не нюхала еду, перед тем как съесть, и вообще не жевала. Катя смотрит на грязные руки – кажется, она даже не использовала вилку.
Посмаковав самоотвращение достаточно, чтобы принять самонаказание, Катя встает из-за стола, собирает разорванные упаковки в мусорку, а уцелевшие пачки – в новый пакет. Затем открывает калькулятор, считает дни до следующей стипендии и умножает на три – завтрак, обед, ужин. Ровно столько самых дешевых протеиновых батончиков она заказывает в онлайн-магазине. Все, сама виновата. Никакой больше даже самой бледной завалявшейся трески.
Катя заходит под горячие струи душа, как и всегда, в надежде выйти обновленной. Хотя бы из-за отсутствия верхнего слоя эпителия. Неудивительно, что не помогает. Удивительно, что, выйдя из душа, она видит еще одно запоздавшее сообщение.
Привет. Знакомая знакомой волонтерит на СММе в фонде и говорит, что там помогают именно таким детям. Он находится в Москве, но они очень в контакте с Петербургом, вот ссылка и номер, пусть эта мама просто позвонит.
Катя будто не соглашается, пишет: «Но мне уже наприсылали столько всего…»
Это очень круто! Ты такая молодец. Так много информации собрала в один день. А представляешь, сколько информации и контактов у фонда, который работает много лет? Пусть мама обязательно позвонит.
А они только детям и только аутистам помогают?
А у тебя есть кто-то еще? Смотрю, ты прям в теме.
Я не для себя, я для подруги.
Ха-ха. Катя, для каждой проблемы хоть какой-то фонд да найдется. Нужно только обратиться, понимаешь?
Катя не отвечает. Выделяет контакты фонда и переносит в самый верх заметки, а потом прямо так, в халате и с мокрыми волосами, идет к соседке. Отдает пакет женщине, узнаёт ее телефон и пересылает ей заметку целиком.
Женщина удивляется, прижимает к груди пакет, не зная его прежнего размера, говорит: «Ты святая, Катя, ты святая и святее тебя нет. Дай бог тебе здоровья, дай бог тебе счастья».
Еще утром Катя открыто засомневалась бы. Я? Я – святая? Да я ужасная! Я отвратительная. Я только и делаю, что хочу жрать. Жрать-жрать-жрать. Но сейчас Катя молчит – ей нечего сказать. Система оценки сбилась, простой график больше не кажется объективным.
Из комнаты выходит девочка и садится на пуфик в конце коридорчика, у нее в руках пластиковая бутылочка с каким-то напитком. Женщина ловит Катин взгляд и говорит:
– Хорошо, что люди эту штуку придумали. Если за день так ничего и не съела, даю ей это. Как корм для котов. Просто набор витаминов.
Телефон вибрирует от уведомления – курьер с батончиками уже в пути к Кате. На экран падают крупные соленые капли.
Потом Катя обязательно научится правильно оформлять помощь, вежливо отвечать тем, кому эта помощь предназначалась, и тем, кто ее дал. Она научится вести базы, списки и сохранять все, даже, казалось бы, незначительные контакты. Но это будет потом, а сейчас она молча выходит из соседской квартиры. По пути парой нажатий избавляется от чата для «худеющих» и целой папки с каналами о питании.
Катя отпирает свою квартиру. Садится на стул у входной двери. Открывает свой канал, он же пищевой дневник, он же – главное условие отдельного проживания. У этого частного канала, кроме Кати, всего одна подписчица. Та, что должна знать, что Катя ест минимум три раза в день. Та, что должна видеть: это не одни лишь шоколадки с энергетиками. Та, кому это всегда было важно, даже когда самой Кате – нет.
Она пишет прямо в канал, потому что знает: это всегда был чат всего с одним человеком и этот человек сейчас ждет ее сообщения.
Мама, я согласна обратиться к врачу.
6
Каждое утро она просыпается счастливой. По просторному, светлому отделению разбегается запах какао с молоком и рисовой каши. Выйдешь в столовую – день начался. Медсестра расскажет о назначениях на день, выдаст лекарства. Катя последний раз завтракает в клинике. Эту радостную новость она сообщает в чат поддержки людей с расстройством пищевого поведения и своей равной консультантке – женщине, которая пережила то же самое. Скоро придет и поздравит лично мама.
Собрав вещи в пару пакетов, уже на выходе Катя смотрится в зеркало. Смотрится полностью. Китовый вой из прошлого легонько гудит (не такое простое это дело – излечение), но Катя ловко переводит взгляд от зеркала в сторону. На стене висит объявление: «Новому отделению фонда в Санкт-Петербурге требуются сотрудники и волонтеры». Катя фотографирует объявление целиком и отдельно – куар-код для связи.
Привет, я Катя. И я хочу помогать.
Таня Коврижка, писательница и исследовательница женской прозы, авторка и колумнистка в родительских медиа.
Живет в Санкт-Петербурге, родилась и выросла в Амурской области. Обучалась журналистике в Тихоокеанском государственном университете в Хабаровске, автобиографическому письму – на курсах WLAG.
Впервые об опыте воспитания ребенка с особенностями – писательница воспитывает дочь с РАС – Таня Коврижка рассказала в полуавтобиографическом рассказе «От десяти до одного», опубликованном в зине «Где-то» в 2022 году, все еще заменяя имена и некоторые обстоятельства. Автофикшен-роман «Яд» (NoAge, 2024) – первый изданный художественный текст, в котором авторка показывает собственное материнство и быт родителей ребенка с ментальными нарушениями.
Кроме работы над художественными текстами, Коврижка ведет блоги, пишет статьи об особенном родительстве, обучает дочь на дому. До 2023 года взаимодействовала с фондами и НКО как благополучательница, а после попыток подобрать подходящую форму обучения для дочери основала собственный локальный проект для поддержки родителей детей с особенностями развития, которые выбрали семейную форму образования.
Помощь людям с РПП
Что такое РПП
На расстройство пищевого поведения (РПП) долго не обращали внимания: не считали его заболеванием и не признавали как серьезную проблему современного общества. Да, все заметили, что на многих людей действуют навязанные стандарты красоты из медиа и фитнес-индустрии и в итоге они маниакально хотят похудеть. Но прежде казалось, что РПП связано только с потерей веса и не представляет опасности.
На самом же деле из всех психиатрических заболеваний именно РПП чаще всего приводит к летальному исходу. Дело в том, что ограничения в питании, избавление от съеденной пищи, принятие мочегонных и изматывающие тренировки могут привести, кроме потери веса, к снижению иммунитета и даже отказу жизненно важных органов. Кроме того, ограничение питания часто приводит к тому, что человек замыкается в себе, перестает общаться с другими, у него развивается дисморфофобия – неадекватное восприятие своего тела. Все это нередко приводит к попыткам суицида: каждая шестая смерть от РПП – результат самоубийства.
Почему сложно получить помощь
Человеку с РПП сложно получить помощь и даже найти достоверную информацию о своем диагнозе. В интернете много мифов об этом заболевании и ложных, непроверенных данных. Пользователю легко наткнуться на непрофессионала: часто те, кто уже прошел через РПП, решают, что теперь могут лечить других, и благодаря соцсетям быстро набирают популярность.
На самом деле людей с РПП должна консультировать команда экспертов, обученных работе именно с этим расстройством: психиатр, клинический психолог и специалист по питанию.
При этом получить помощь бесплатно практически невозможно. В России работает только одна государственная клиника для взрослых, которая специализируется на РПП (Клиника расстройств пищевого поведения ГБУЗ ПКБ № 1 ДЗМ при клинике имени Н. А. Алексеева), и она бесплатна только для тех, кто зарегистрирован в Москве. Для детей и подростков тоже существует всего одна государственная клиника с отделением по лечению РПП – Центр им. Г. Е. Сухаревой. Там также бесплатно оказывают помощь детям и подросткам, проживающим в Москве. И в том и в другом учреждении ждать консультации придется в среднем около двух месяцев.
В единственной специализированной частной клинике, Центре изучения расстройств пищевого поведения, также расположенном в Москве, лечение крайне дорогостоящее. При этом стационар заполнен полностью, а запись на консультацию – на четыре недели вперед.
Платную помощь может себе позволить далеко не каждый, и в итоге людям приходится обращаться в обычный психоневрологический диспансер (ПНД), где чаще всего нет эксперта, глубоко разбирающегося в проблеме. К тому же специалисты нередко избегают лечить пациентов с РПП из-за физических рисков: пациент действительно может умереть из-за истощения или нарушения работы внутренних органов. Врачи же общей практики – педиатры, терапевты – не берутся лечить РПП, не зная, как помочь при психическом расстройстве.
Что делают НКО
Некоммерческие организации поддерживают людей с РПП – тех, чью проблему общество не воспринимает всерьез, – чтобы как можно больше людей знали, как сохранить психическое здоровье, свое и близких. Одна из таких НКО – центр «Как ты». На данный момент в его штате всего два человека: координатор центра и координатор групп равной поддержки. Остальная команда из-за небольшого бюджета работает в качестве волонтеров или временно привлеченных специалистов.
Одна из целей организации – распространять достоверную информацию о психическом здоровье и развеивать мифы о нем. Команда «Как ты» регулярно проводит прямые эфиры и онлайн-фестивали на своем YouTube-канале «Психопросвещение», публикует просветительские посты в социальных сетях. Во всех материалах «Как ты» эксперты простым языком объясняют сложные вещи, а сами люди с психическими расстройствами и их близкие рассказывают, как им живется с РПП.
Команда центра также напрямую помогает людям с расстройством и их близким: проводит тренинги навыков регуляции эмоций, занятия по арт-терапии, группы равной поддержки. Сотрудники НКО ежегодно организуют конференцию «PROпсихику: психопросвещение для специалистов», где рассказывают о современных методах диагностики и лечения и таким образом готовят специалистов, которые так или иначе взаимодействуют с людьми с расстройствами.
Как может помочь каждый
Есть несколько способов поддержать центр «Как ты»:
● для психологов и психиатров – стать одним из волонтеров-консультантов центра;
● проводить группы равной поддержки (психологическое образование не требуется, достаточно пройти обучение в центре);
● помогать в организации событий «Как ты» в качестве интеллектуального волонтера: SMM-менеджера, фотографа, видеографа, дизайнера (в прямых эфирах с психологами и психиатрами, на «РПП fest» – событии, где можно послушать специалистов и поделиться своим опытом);
● pro bono организовать съемку: команда центра планирует создать два бесплатных видеокурса о том, как построить здоровые отношения с едой и принять свое тело, и о том, как управлять своими эмоциями, – но пока не нашла достаточно средств для съемки и монтажа;
● быть внимательным к близким. Если вы замечаете какие-то изменения у своего родного или друга, посоветуйте обратиться к проверенному эксперту. Найти его можно на сайте Ассоциации специалистов, информированных о расстройствах пищевого поведения;
● быть тактичным по отношению к человеку с РПП. В этом вам поможет игра, обучающая общению с людьми, у которых диагностировано РПП. Она была выпущена центром «Как ты» совместно со студентами Высшей школы экономики.
Евфросиния Капустина
Двойная жизнь
Женя ехал в больницу имени Боткина. Ну как ехал – его везли на скорой. Везли по мартовским петербургским улицам, подпрыгивая на кучах песка, перемешанного со льдом и оттаявшими собачьими какашками. Везли с мигалками, с подвывающей сиреной и с зевающим фельдшером, тщетно пытавшимся закрутить в узелок вылезшую из форменной куртки синюю нитяную петельку.
Женя достал телефон, написал сообщение:
Вызвал скорую. Подозрение на пневмонию. Везут в больницу Боткина на Миргородской улице.
Отправил Еве. Нажал «копировать» и «вставить». Отправил маме.
Мама перезвонила через две минуты.
– Ну что, дошлялся со своими бомжами?! Я тебе столько раз говорила, что ничем хорошим это не кончится! Я тебе говорила!
– Мам, ты же знаешь, что я уже месяц не работаю с бездомными, успокойся.
– А откуда тогда пневмония у тебя, откуда? Это все ты в этих палатках своих здоровье ослабил, инфекций нахватался – и вот пожалуйста!
– Заразиться я мог вообще где угодно. И может быть, у меня еще и не пневмония, не переживай ты так.
– Как мне не переживать? Я же…
Сирена взвыла так громко, что Женя поморщился и на несколько секунд перестал слышать что-либо вообще. Когда вой стих, телефон тоже молчал.
– Мамуль, ты тут?..
– Тут. Что с тобой разговаривать, толку никакого.
– Ладно, я позвоню тебе из больницы, когда точно диагноз узнаю.
– Да что диагноз, и так понятно, что у тебя что-то очень плохое. Небось не только пневмония, но и туберкулез какой-нибудь, и ковид этот еще… Ох, господи.
– Ладно. Целую.
Женя поправил свое туловище на кушетке, которая пыталась сбросить его с себя на каждом повороте и очередной песочно-ледяной куче. Прикрыл глаза. Пересчитал в голове даты. Через два дня будет месяц, как он был на последнем дежурстве в пунктах обогрева – брезентовых палатках, поставленных в городской промзоне для ночлега бездомных. Каждый день волонтеры привозят в эти палатки горячую еду и чай. А два раза в неделю приходит медицинская бригада из «Благотворительной больницы» – один или два врача и один помогающий волонтер, что-то вроде медбрата/медсестры/санитара в одном лице. Вот этим самым «одним лицом» и был Женя.
Уже из палаты позвонил маме:
– Мамуль, врач посмотрел, со мной ничего страшного не случилось, сдал анализы на пневмонию. Подлечат и выпишут.
– Может, еще чего выявят, чего ты сразу радуешься. Может, у тебя не только пневмония, ты так кашляешь!
– Не преувеличивай, пожалуйста.
– Что «не преувеличивай», вечно ты во что-то вляпаешься… Ладно. Как там у тебя палата, не дует из окон?
– Хорошая, нормальная палата, все в порядке.
– А рядом кто лежит, с какими диагнозами?
– Мужчина, моего возраста, что-то вирусное, ничего серьезного.
– Ох, сейчас ты еще от него подцепишь что-нибудь!
– Мамуль, мы ложимся спать. Спокойной ночи, люблю тебя.
Умылся. Написал сообщение Еве.
Мне прокапали антибиотик и что-то жаропонижающее укололи. Я в норме, температуры уже нет совсем. Сосед по палате матерится даже во сне во время храпа.
Мне еще повезло, что я оказался в палате, тут люди в коридорах лежат. Как ты?
В палату заглянуло существо в огромном строительном респираторе на все лицо и белом комбинезоне, медсестра ли, медбрат – неясно. Существо молча покрутило головой, нажало на выключатель, вышло. Пора спать.
Утром, трясясь в трамвае по дороге к фонду, позвонила Ева:
– Ты как там?
– Да ничего, осваиваюсь. Сегодня анализы не готовы. Есть ощущение, что я самый живой и здоровый на этаже… Один в коридоре блюет, другой шатается и головой трясет, третий дрожит в ознобе. Мой сосед по палате вообще в сознание не приходил ни разу за сутки. У меня всего лишь болят легкие и тяжело дышать, по сравнению с другими – некритично.
– Ладно. Зря ты тогда сразу в две палатки на смены вышел, я ведь предупреждала тебя, что так не принято. Волонтеры обычно только одну смену в неделю работают, не как мы, сотрудники.
– Хоть ты меня не обвиняй. Знаешь же, что я последний раз выходил туда, хотел на прощание максимально полезным побыть.
– Жаль, что ты решил закончить.
– Ну ты ж видела… Это тебе мама прощает бездомных, для тебя это официальная работа все-таки, за зарплату. А мое волонтерство забесплатно – уже перебор для нее.
Она видела. Ева заметила изменения во внутрисемейных отношениях сразу, как только предложила мужу иногда волонтерить в фонде, где она уже несколько лет работала руководителем подразделения. Она предложила, он согласился. Правда, выбрал для себя позицию в другой НКО, не в той, где работала жена.
Она видела.
Как мама отдергивает руку, если случайно касается руки сына за столом, – отдергивает и идет мыть. Видела, как мама откладывает себе фрукты на отдельную тарелку, чтобы не брать с общей, с которой берет сын. Видела, как он пытается поговорить с мамой, показывает ей фотографии медицинских волонтеров во время работы, упакованных в перчатки, маски, хирургические костюмы и дурацкие мятые шапочки на волосах. Видела, что мама почти месяц не разговаривает с ним. Не разговаривала ровно до того дня, когда он пришел и сказал, что планирует завершить свою работу медицинским волонтером.
Из того, что Ева успела заметить за три года брака, мама Жени вообще нормально реагировала только на новости с основной работы сына. Она ни слова не понимала в судостроении, точно так же, как не разбиралась в работе НКО. Но рассказы про чертежи, корабельную обшивку и ходовые испытания воспринимала с восторгом, протяжно приговаривая на каждую историю:
– Да-а-а, здорово, конечно!
Ева делилась историями со своей работы: как кому-то из бездомных восстановили документы, как человек выбрался с улицы и стал снимать квартиру, как кто-то из подопечных получил новую профессию и стал поваром… Все эти рассказы мама встречала с прохладным одобрением, порой лишь одним кивком.
Каждую командировку сына, каждое его позднее возвращение с работы по причине скорого спуска судна – все это мама отмечала как нечто героическое. Кормила Женю ужином из двух горячих блюд и бутербродов, предлагала дополнительные блинчики, выспрашивала подробности о новом корабле. Упорно не замечала обвисшую синюю кожу под глазами сына, трясущиеся руки со вспухшими венами и крупными царапинами, жирные пряди волос (помыть их он не находил сил).
Женя целовал маму в лоб, уходил в комнату и там шепотом жаловался Еве, что не видит никакого результата своей работы, совсем никакого.
– Я сижу, черчу-черчу. Отправляю чертеж на утверждение, мне его присылают обратно с правками. Я снова черчу. Я даже весь корабль чаще всего не вижу, не знаю, каким он получается! Только куски какие-то одни и те же, все одинаковые.
Ева давно хотела предложить мужу поменять офис судостроительного завода на работу в НКО, где трудилась она сама, но подходящих вакансий все не открывалось – бюджета едва хватало на минимальную оплату труда уже имеющихся сотрудников.
В один из вечеров Женя сообщил Еве, что подал заявку на волонтерскую позицию в «Благотворительную больницу». В другой вечер сходил на собеседование, правда, маме сказал, что поехал погулять по центру – это она одобряла. После первого дежурства жена спросила:
– Ну как тебе, тут результат видишь?
– Конечно вижу! Вот у бездомного гноящаяся мокрая рана на ноге была, а вот я ее промываю, накладываю крем и сухую чистую повязку. И ему уже не больно спать, не так больно ходить, хотя бы на один день. Результат передо мной сразу, не потом.
Через какое-то время решили поделиться новостями с мамой. Беспокоились, что ей не понравится, что за эту работу денег не дают, но вышло как-то неожиданно хуже. Про отсутствие денег она, да, высказалась. Но куда больше ее обескуражило, кому решил помогать ее сын. Ее Женя, которого она приучила мыть руки не только после туалета, но и просто так, среди дня, для пущей дезинфекции. Ее Женя, которого она приучила убирать грязную обувь с коврика в прихожей, чтобы кошечка не подцепила чего живого с этой обуви. Ее Женя, который никогда в жизни не попьет воды из открытого родника или ручья (как она свято верила). Вот этот самый ее сын, приученный к чистоте, теперь возится с заразными, вонючими, больными бомжами. Эта информация вывела маму из себя куда сильнее, чем то, что за такое не платят.
После нескольких скандалов, истерик и слез Ева не выдержала:
– Слушай, кажется, нам съезжать надо. Невозможно так с мамой жить.
– Я думал об этом и даже посчитал… Посчитал, что с нашими зарплатами, если мы съедем на съемную квартиру, у нас не останется денег даже на проезд до палаток, не то что на поддержку «Больнички» деньгами. И нам, скорее всего, придется брать подработки, так что и времени не будет совсем. То есть мы можем съехать, но волонтерами, видимо, быть перестанем…
– Так себе варианты…
– Давай попробуем скрывать?
На несколько месяцев секрета хватило. Мама думала, что дети гуляют и весело проводят время в прогулках друг с другом или с приятелями. Дети же перевязывали отгнивающие пальцы и обмороженные конечности, учили бездомных самостоятельно менять повязки между приездами медиков. А потом мама обо всем догадалась. Ну как догадалась: нашла в куртке сына листовки с адресами палаток и расписанием работы медиков. Он носил их, чтобы при встрече отдавать бездомным на улице и приглашать подойти за помощью.
После этого мама замолчала, совсем. Ни слова, ни на какую тему. Это было еще хуже скандалов. Женя продержался месяц, а потом сообщил маме, что ушел из волонтеров. Мама обрадовалась и заговорила как ни в чем ни бывало. А еще через месяц его увезли в больницу. И теперь снова вернулось что-то, что нужно скрывать.
Из больницы Женя отправил жене несколько картинок, каждую с приписками:
На стене моей палаты карандашом нарисован мишка. Этот снимок можешь показать маме – пусть позабавится. Остальные не показывай!
Это вход в больничный корпус. На полу написана дата строительства. И последнего ремонта, судя по состоянию внутри. Вчера я научился открывать форточку и закрывать ее плотно и тщательно, чтобы не дуло. Теперь это делаю только я, больше никто не берется.
Это Кузьма, мой сосед по палате. В принципе, неплохой чувак: тихий, мирный, не храпит, спать не мешает, сам из норки редко выходит.
Длинный коридор на этаже почти ровно 80 шагов. И петля 50 шагов вбок. Если энергично шастать туда-сюда, это даже похоже на прогулку.
Прямо за углом стоят кровати и лежат люди. Так что даже в этих коридорах ночью не уединиться и не поговорить по телефону.
По коридорам бродят жильцы соседних палат. В одной наркоманы, в другой какие-то зеки в наколках. Где-то в этой же больнице Боткина лежат бездомные, клиенты «Больнички». Но рядом со мной их нет, и хорошо. Как-то стыдно, не смог бы смотреть им в глаза, раз перестал помогать им.
Сосед вчера температурил и бредил во сне: «Ни хрена себе, какие тут двери!»
Я подумал, что он умирает и видит врата рая или ада. Но он бредил всю ночь и до сих пор жив, лежит под капельницей.
Ни в коем случае не говори маме!!!
Вечером прислал просто сообщение, без иллюстрации:
Сосед наконец-то пришел в себя, и я с ним познакомился. Руслан, бездомный.
Кстати, тоже 1984 года рождения, как я.
Утром Ева увидела сообщения от Жени сразу в двух чатах: их личном и общем волонтерском, где были собраны все руководители, врачи и волонтеры «Благотворительной больницы».
Сначала открыла личное сообщение. Первой частью – пересланная запись из какой-то городской новостной группы: «В больнице Боткина скончался первый пациент с диагнозом коронавирус».
Приписка:
Если что, это не я, я жив. Улыбающийся смайлик.
И вторая часть сообщения:
Бездомный родом из Беларуси. Его бы на родину отправить. Для этого нужны временная справка о личности и билет. Сейчас везде карантин, помочь с документами никто официально не может, консульство закрыто. Граница тоже закрыта.
А главное, у него нет нормальной одежды. У него вообще нет одежды, всю отобрали, его избили, скорая подобрала… В общем, теперь я ему рассказываю, где все это сейчас можно сделать, устроил тут целый кол-центр.
Не говори маме!
Написала ответное сообщение:
Ты же вроде как решил окончательно завязать? Изумленный смайлик.
Пошла в общий чат читать сообщения там. Нашла фотографию: помятый Женя и рядом еще более помятый незнакомый мужчина. Рядом со снимком приписка:
В одной палате больницы Боткина с пневмонией лежат волонтер «Больнички» и бездомный. Может, в ББ есть и врач из Боткина для полного комплекта?
Да, оба небритые, лохматые, похожие… Сейчас живем и питаемся одинаково.
Но одного выпишут домой, а второго – на улицу.
Вернулась к личному чату с мужем, дописала второе сообщение:
Кажется, волонтерство тебя не отпускает. Придется нам, видимо, жить с мамой в гробовом молчании. Или съезжать на другую квартиру. Хохочущий смайлик.
Женя ответил только вечером:
Не могу делать вид, что меня это не касается. Тем более если сразу вижу результат. Посоветуешь, к кому из коллег лучше обратиться Руслану по поводу восстановления паспорта? Это вообще реально сделать сейчас, в условиях пандемии?
Кстати, я оторвал пуговицу на рубашке. Пришил. И ведь я не взял нитку и иголку, пришлось взять взаймы у запасливого Руслана… Он мне помогает! Как будто это нормально – помогать друг другу. Но маме лучше этого не знать.
А, и мне наконец-то поставили диагноз! У меня пневмония. Это скажи маме.
Новостные ленты наполнялись статистикой погибших от эпидемии. К первым цифрам добавлялись все новые и новые. Двузначные числа как-то за день стали трехзначными. Женина мама не отрывалась от телевизора. Кажется, она была абсолютно уверена, что у сына никакое не воспаление легких, а если даже и оно, то вызвал его этот самый новый вирус. После каждого новостного выпуска она взглядывала на невестку и поджимала нижнюю губу.
Когда-то, еще при робком, годичной давности, первом семейном разговоре о волонтерстве, свекровь бросила:
– Я думала, хоть ты из него нормального, солидного мужчину сделаешь, а ты его тянешь в какие-то дурацкие приключения.
Кажется, прямо сейчас в ее голове крутились куда менее мягкие фразы.
Наконец она не выдержала молчания:
– Хоть бы мужу позвонила, узнала, как он там!
– Мам, он же написал, что там не очень удобно говорить, рядом другие пациенты, им покой нужен.
– Ну а мне нужно знать, как он! Звони.
Ушла звонить в другую комнату:
– Жень, ты как там? Мама тревожится.
– Я отлично! Сегодня знакомые привезли вещи для Руслана, он примерил, все подошло. Качественные вещи: куртку, брюки, ботинки. И футболки с носками в качестве бонуса. В общем, он в восторге!
– Не зря ты в больнице полежал, короче…
– Да, это точно. Забыл сказать: кто-то из дарителей одежды положил в карман куртки 500 рублей и часы. В общем, смысл моего появления здесь реализован. А, да, маме скажи, что я ходил на процедуры, ел кашу и какао. Какао – пойло редкостное. Этого маме не говори.
Руслан глухо кашлял на своей койке у стены. В паузах между кашлем прислушивался к телефонному разговору соседа, даже шею вытянул, чтобы лучше слышать. Когда Женя положил трубку и вернул себя в кровать, Руслан спросил:
– Чё, стремаешься, что со мной связался?
– Нет, с чего ты взял?
– Ну а чё не хочешь, чтоб мама про меня знала?
– С мамой все сложно, не хочу ее волновать, старенькая она уже.
– А где ты работал волонтером?
– В «Больничке». Знаешь, эти медики, которые по палаткам и приютам бездомным помогают? Сейчас покажу.
Женя нашел в телефоне несколько фотографий. Протянул телефон бездомному.
Руслан, щурясь, рассмотрел каждый снимок, хмыкнул, прикрыл рот.
– Почему смеешься?
– Еще год назад я бы сказал тебе: «На хрен ты этим занимаешься? Тебе больше делать нечего?» Теперь я понимаю, что кто-то должен и это делать. А смешно – эта шапочка на тебе тут как горшок ночной, у меня в детстве такой же был, синенький.
– У меня тоже был похожий горшок, только зеленый. А у тебя как, семья, родители есть?
– Была. Мама была. А сейчас нет. Из-за нее я здесь оказался.
– Из-за нее в больнице или в России?
– В России. Она уехала сюда полтора года назад. В нашем городе магазин закрылся, где она работала. Новой работы не нашлось для нее: кому старуха нужна, да еще с больными ногами… Я, конечно, орал, что прокормлю нас, что мужик и все такое. Ну а кого я прокормлю своими дверями?
– Какими дверями?
– Двери я ставлю – в квартиры, в офисы, куда надо, короче.
– А, так вот чего ты под капельницей про двери бредил!
– Не помню, может, и бормотал чего, привычка. Короче, уехала мамка, говорила, что в Москве поищет работу и не будет у меня на шее сидеть. Ну и все, потерялась, не знал я про нее ничего почти год. А потом один товарищ сказал мне: видел ее в рабочем доме. Видел, как помирала. Застудилась вроде, кашляла, а хозяин скорую запретил вызывать, ну и ее не пускал в больницу. Там и померла она. Вот я и приехал, хотел найти, кто до такого ее довел. Найти и наказать.
– Нашел?
– Не, гиблое это дело. Я, конечно, сильно пытался. Пытался сам попасть в рабочий дом, как наживка, изнутри все вызнать. Нашел даже центр помощи один, просил, чтобы подстраховали и вытащили меня оттуда, если что. Они отказались: нельзя, говорят, туда самому соваться. Ну, я попытался. Оказалось, домов этих рабочих – куча целая, тот, где мамку видели, уже и закрылся, а хозяин его открыл новый. Я поспрашивал тех, кто сейчас там, все одно твердят: не суйся в пекло. Говорят, паспорт отберут сразу, а сбежишь – либо поймают и убьют, либо без документов ничего никому не докажешь. Мафия там, мафия дома эти держит. Толпу людей забесплатно набирают, гоняют на работы – не по профессии даже, а какая работа хозяину нужна, ту и делают все. А кто помер, без табличек на кромке кладбищ хоронят.
– И ты не хочешь с этим разобраться? В полицию пойти, в конце концов!
– Не, к черту. Там такая жесткая мафия, что я соваться больше не буду. И так уже бомжом тут стал, куда дальше. И ты не суйся, я знаю, что говорю! А, хочешь поржать? Паспорт у меня все равно отобрали. Ну, украли то есть. Я с горя доверился мужичку одному на улице, поговорили, выпили слегка, холод был лютый. Вроде и выпил-то пару стакашек всего, а ничего не помню. Очнулся – паспорта нет. Вот с паспортом помоги мне, если можешь, я домой хоть уеду.
– Да, я уже рассказал про тебя волонтерам, напишу, куда пойти надо, чтобы паспорт восстановить. Может, и с билетом помочь получится.
– Это хорошо бы, да.
Женя стоял у окна палаты, смотрел во двор.
По двору, перепрыгивая с одного выжившего островка асфальта на другой, передвигались санитар, кот и Руслан. Санитар нес что-то, упакованное в коробку, в старый корпус с горчичными стенами (судя по небрежным прыжкам, что-то не особо хрупкое). Кот нес куда-то по дворовой диагонали свой пушистый хвост, категорически не желая уронить его в лужу (впрочем, судя по жухлому прошлогоднему листу, прилипшему к хвосту, куда-то он его все же ронял). Руслан, только что выписанный, нес к выходу с больничного двора себя – в новой куртке, брюках и вообще во всем новом. В левой руке он держал салфетку, ту самую, на которой Женя написал свой номер телефона и адрес, куда нужно прийти за оформлением паспорта.
– Сообщи, как доберешься до дома!
– Посмотрим, куда я смогу добраться в наше-то время.
Телефон завибрировал. Мама.
– Да, мамуль.
– Сынок… Ты мне скажи, ты ведь правда больше не будешь волонтером?
– Не переживай, мамуль. Я буду просто человеком.
Таракан Кузьма окончательно охренел, заполз к Жене на палец и согласно закивал своими усищами. Он подтверждал услышанную информацию. Он все видел.
Женю выписали через неделю после Руслана. Почему-то оказалось, что пневмония у домашнего человека лечится дольше, чем у бездомного. Странное дело.
Домой он добирался уже общественным транспортом, без мигалок и по подсохшим улицам. Льда на них уже не было, песчаные кучи разнесло по краям да по глазам прохожих, оттаявшие собачьи какашки уже сплющились под ногами и колесами и стали суховатыми корочками.
На последнем перекрестке перед домом Женя воткнулся глазами в капслоковое «СДАМ КВАРТИРУ» на мятом белом листе, посмотрел на цену, вздохнул. Опустив взгляд ниже по столбу, увидел маленькую желтую карточку, приклеенную скотчем на фонарный столб. На карточке, тоже капсом, черными буквами было написано:
«РАБОЧИЙ ДОМ».
И чуточку ниже, сильно мельче:
«Работа есть для всех, оплата и питание ежедневно, проживание строго у нас!»
Женя оторвал карточку, положил в карман. Обошел столб по кругу, на разной высоте нашел еще три таких же листочка, оторвал все. Светофор загорелся зеленым, но Женя этого не видел: он стоял спиной к нему у второго фонарного столба и обрывал желтые карточки. Потом с третьего столба, с четвертого, с пятого… Казалось, конца нет этим желтым флажкам, заманивающим людей туда, откуда они больше выберутся. Но нет, на двадцать каком-то столбе желтые карточки закончились.
Евфросиния Капустина, социальный фотожурналист, писательница.
Родилась в городе Ялуторовске Тюменской области, живет в Санкт-Петербурге. Окончила Санкт-Петербургский государственный институт культуры. Работала над социальными фотопроектами в России, Гватемале, Никарагуа. Фотограф-волонтер благотворительных организаций «Ночлежка» и «Благотворительная больница». Руководит фотоотделом в международной благотворительной организации Health & Help. Книга Евфросинии «Люди, которых нет на карте» о ее работе в труднодоступных деревнях Гватемалы и Никарагуа вышла в 2024 году в «Редакции Елены Шубиной».
Медицинская помощь бездомным
Почему бездомные не могут получить медицинскую помощь
В 99 % случаев бездомным людям, как и всем остальным, нужна не срочная, а плановая медицинская помощь: сходить к врачу, сдать анализы, сделать прививку. С возрастом таких процедур и обследований, как правило, требуется больше, а ситуация бездомности все усугубляет: оказавшиеся на улице часто находятся в опасных для жизни условиях и приобретают множество болезней. В итоге для них медицинская помощь еще более актуальна, чем для «домашних» людей.
Но получить ее бездомные люди, как правило, не могут. Во-первых, у них часто нет документов, а без паспорта и полиса медицинского страхования в государственных поликлиниках и больницах не принимают. Например, без регистрации ВИЧ-положительные люди не могут встать на учет в Центр-СПИД и получать жизненно необходимую терапию. Во-вторых, этих людей нередко дискриминируют из-за их положения – и отказывают в помощи.
В результате, превозмогая боль, лихорадку и другие тягостные симптомы, они вынуждены заниматься самолечением, и, только если станет совсем невыносимо, смогут рассчитывать на скорую помощь.
Кто обследует и лечит бездомных людей
Лечат людей, независимо от наличия у них гражданства, регистрации в регионе и денег, только профильные НКО. Их принцип работы – каждый человек заслуживает медицинской помощи.
Одна из таких НКО – «Благотворительная больница». Ее создал в 2018 году в Санкт-Петербурге врач Сергей Иевков, и с тех пор работу обеспечивают 10 штатных сотрудников (врачи, медицинские сестры и административный персонал: бухгалтер, операционный директор, специалист по привлечению ресурсов, SMM-менеджер, администраторы клиники) и как минимум 30 постоянных волонтеров.
У «Благотворительной больницы» есть своя клиника, в которой только в 2024 году приняли 1240 пациентов. Здесь врачи помогают бездомным людям избавиться от острой боли, получить необходимые лекарства, направляют на операции, прививают от сезонного гриппа, дифтерии, брюшного тифа, вирусных гепатитов А и В и других заболеваний, которым подвержены оказавшиеся на улице. Проводятся также скрининговые исследования, например на рак шейки матки.
У «Благотворительной больницы» есть санитарный автомобиль, на котором сотрудники НКО могут выезжать к маломобильным бездомным людям и привозить их в клинику. На выездах работает команда из нескольких специалистов – медиков и соцработников.
Какие специалисты нужны в помощь бездомным
В благотворительной клинике всегда нужны практикующие врачи. В основном прием здесь ведут терапевты, но ценна помощь медика абсолютно любой специализации. Порой подобрать лечение в состоянии только узкий специалист (например, кардиолог или пульмонолог). За несколько волонтерских часов в месяц этот врач может принять пациентов, нуждающихся именно в его помощи, и спасти им жизнь.
Немедики могут стать в «Благотворительной больнице» интеллектуальными волонтерами. Все актуальные задачи НКО публикует в своем Telegram-чате, например часто бывает нужна помощь дизайнеров, копирайтеров, юристов, фотографов, event-специалистов.
Чтобы стать волонтером, необходимо заполнить анкету на сайте фонда.
Как может помочь каждый
Любой человек может помочь «Благотворительной больнице» лекарствами, перевязочными материалами и средствами гигиены. Ценны также любые очки. Передать все можно лично в петербургский офис НКО или отправить туда же Почтой России (актуальный адрес указан на сайте организации). В офисе часто нужна помощь волонтеров для сортировки полученных лекарств и очков.
Принять участие в судьбе бездомных людей можно и с помощью Telegram-бота «Я вижу бездомного». Достаточно сообщить в этот бот, где и когда вы видели бездомного человека, которому, возможно, сложно добраться до пункта обогрева и приюта и получить медицинскую помощь. Раз в неделю все заявки из бота рассматриваются командой «Благотворительной больницы», и она выезжает к каждому из бездомных людей.
Татьяна Жикина
Выход
Два года Зоя пила почти каждый день. Точнее, можно было по пальцам одной руки пересчитать дни, когда она не пила алкоголь. Тогда она работала продавцом в магазинчике сувениров, приходила утром на работу с десятиминутным опозданием и больной головой, открывала ящик стойки, проверяла наличку, вздыхала, заваривала себе вонючий кофе и ждала покупателей. Иногда включала музыку с сиди-дисков – минут на сорок можно было отвлечься от тяжелой головы и отбивать такт ногой. Но по второму кругу слушать это было уже невыносимо.
Ничего никогда не происходило. За день в магазинчик заходило дай бог человек пять, и те не всегда оказывались довольны обслуживанием. «Вы как будто и не хотите мне ничего продавать», – пару раз слышала Зоя от покупателей.
Это было правдой, Зоя не хотела ничего продавать. Она вообще ничего не хотела после того, как закончила вышку и вернулась из столицы в родной город. После работы она шла домой, по дороге брала ноль двадцать пять бальзама, а дома выпивала их в одно лицо под ролики на ютьюбе и дешевые чипсы.
Голова ныла с утра, но не так сильно, чтобы совсем хотелось умереть. Лишь определенно убавляя желание жить, если оно вообще у нее было.
В одно такое утро Зоя разложила все брелочки и магнитики по витринам, уселась за стойку и от скуки открыла соцсети. Там она увидела уведомление – кто-то хотел подписаться на ее закрытый профиль. Такое происходило нечасто, поэтому она пошла проверять, кто это и что это.
Размытые фотографии, кусочки городских пейзажей, огни, размноженные какой-то специальной оптикой… Зоя не знала, как это правильно называлось, и вообще не слишком разбиралась в визуальном искусстве. Но по фотографиям было видно: кто бы это ни был, он или она был таким же, как Зоя. Смотрел на все через мутную пленку, пытался чем угодно сделать свой мир веселее, но получалось не очень.
По нику не было даже понятно, парень это или девушка. Тогда Зоя просто взяла и написала в личку: ты кто?
⁂
Зоя быстро подружилась с Саней. Точнее, они быстро стали вместе пить, ночевать друг у друга, засыпая под серии «Твин Пикса», или ночь напролет слоняться по городу. Саня оказалась такой же мрачной и худощавой девчонкой, их даже периодически называли сестрами.
Саня любила фотографировать Зою на фоне гаражей, заброшек, разваливающихся зданий, которых было много в их городе. Зоя не очень любила фотографироваться. Но Саня говорила, что у нее очень фотогеничный профиль, как у Ахматовой. И Зоя соглашалась постоять пару секунд для кадра – больше не выдерживала, ноги сами выносили ее за пределы досягаемости Саниной «мыльницы».
Саня потом выкладывала снимки к себе в инстаграм и в сообщества любителей мыльниц «ВКонтакте». Некоторые из них даже пользовались популярностью. Но денег фотография не приносила, поэтому два через два Саня работала в кофейне.
Зоя приходила к ней на работу, и, пока клиентов не было, они попивали из стаканчиков кофе, в который добавляли немного коньяка. Этому Зою научила Саня: ей казалось, что кофе перебивает запах алкоголя, а с небольшим градусом в крови обслуживать клиентов было проще: получалось им улыбаться, а иногда еще и шутить. В кофейне всегда пахло молотым кофе и вкусными добавками. А пока не было клиентов, можно было болтать ни о чем с Зоей, смотреть на ее лицо.
Так прошло десять месяцев. Все закончилось резко. Однажды Саня перебрала с коньяком на работе, и ее стошнило прямо на шубу клиентке.
Саня пыталась убедить начальника, что ее стошнило из-за дрянной шаурмы. Но она давно была на карандашике: слишком много бегала курить, слишком мрачно смотрела на людей, слишком часто начальник чувствовал запах перегара.
Увольнение лишило Саню не только денег на жизнь. В последнем сообщении, которое Зоя получила от подруги, она прочла: «Мне тошно от самой себя, не хочу, чтобы ты видела меня такой».
⁂
Зоя устроилась в «Выход». Выходцы, как себя называли сотрудники организации, помогали бездомным людям: оплачивали восстановление документов и лекарства, искали жилье и работу, ходили вместе с клиентами в паспортный стол и прочие инстанции, чтобы сориентировать человека или вступиться за него, если будут отказывать.
Почему Зоя устроилась туда? Она и сама не знала. Просто листала с утра ленту новостей и увидела у знакомого репост вакансии. Вспомнила о пылящемся в шкафу дипломе соцработника и подумала: а чем черт не шутит? Работать в сувенирном магазинчике стало так же отвратительно, как по утрам пытаться вонючим кофе перебить запах бальзама и сигарет. Нужно было что-то менять. И темным вечером того же зимнего дня Зоя отсканировала свой диплом и выслала его вместе с резюме. На следующий день ее пригласили на собеседование.
Помогать тем, в кого никто уже особо не верил, показалось Зое неплохой задачкой. Ей захотелось эту задачку решить, обыграть всех и вся, срубить джекпот, чтобы все несчастные стали счастливыми. Весь вечер она читала, что вообще в России происходит с бездомными людьми, с какими проблемами они сталкиваются, какие есть возможности получить помощь, какие работают организации, как помогают бездомным в разных странах. Она искала, читала, смотрела, удивлялась, как же все плохо, расстраивалась и думала про Саню, угрюмую девчонку, с которой они пили, пьяными шлялись по ночному городу, лазали в заброшки, засыпали в обнимку.
Они не были в самом деле близки. Они просто сглаживали своим присутствием одиночество каждой. Но Зоя помнила чувство, когда получила от Сани последнее сообщение. Несколько минут она не могла толком вздохнуть. Потом спустилась к магазинчику у подъезда, купила ноль двадцать пять и напилась.
Тогда она написала Сане миллион пьяных сообщений, в которых говорила, какая Саня гениальная, прекрасная и замечательная, как она круто фотографирует. Писала, что Саня обязательно прославится как великий фотограф. Что обблеванная шуба какой-то там никчемной женщины ничего не значит. Что вертела она Саниного начальника на том, чего нет… Но Саня ей больше не отвечала. Более того, она ее сначала заблокировала, а потом и вовсе удалила свой аккаунт.
Зоя шла на собеседование, взвинченная и злая, особенно на Саню, которая так внезапно исчезла, махнув на себя рукой. Она думала о том, что могло случиться. А вдруг Саня не смогла выбраться из этого своего отчаяния и, не найдя новую работу, совсем спилась? А вдруг она стала одной из клиенток того же «Выхода»? Ведь своего жилья у Сани не было, она снимала комнату как раз на заработок в кофейне.
Зою приняли, и она потихоньку втянулась в работу. Откопала дома конспекты лекций, вспомнила, как проходила практику в геронтологическом центре с одинокими бабушками и дедушками, как проводила для них занятия по рисованию. На ее новом месте тоже оказалось много одиноких бабушек и дедушек, хотя, конечно, люди были разные, с очень непохожими судьбами и характерами.
Сначала было сложно отучить себя опаздывать, ведь многие бездомные люди приходили к самому открытию центра. Чтобы быть на работе вовремя, Зоя старалась меньше пить. Все больше ее мысли занимали проблемы тех, кто обращался за помощью. Все реже болела голова по утрам.
Каждый день Зоя консультировала людей, которым было плохо. Она успокаивала, шутила, расспрашивала, а когда было нужно, просто молчала и была рядом. Неожиданно для себя поняла, что вообще-то она неплохой соцработник.
Зоя подружилась с коллегами. Часто вечерами они вместе играли в настольные игры, болтали, пили чай. Медленно, но верно выпивку в ее жизни заменили работа и люди.
Но все еще каждый день Зоя вспоминала Саню. Прошло уже два года с тех пор, как Саня ушла. Ушла, но Зою не отпускала.
В один из вечеров с настолками Зоя рассказала про Саню Паше. Вообще, она не особо любила рассказывать коллегам о себе и своей жизни. С клиентами «Выхода» нередко приходилось беседовать о самых разных зависимостях, и в голове каждый раз непременно возникал голосок, напоминавший, что еще несколько месяцев назад Зоя сама пила почти каждый день. И, по правде говоря, периодически хотелось снова.
Как раз в тот вечер Зое очень хотелось выпить. И чтобы этого не случилось, нужно было с кем-нибудь поговорить, а главное – вытащить наружу навязчивые мысли, которые раньше глушились только алкоголем.
Паша тоже был соцработником, но чаще работал не в центре, а консультировал бездомных людей на улице. Он выслушал Зою, глядя куда-то мимо ее головы, помолчал, покивал. И сказал, что знает Саню.
⁂
Оказалось, что Саня иногда приходит за бесплатным обедом. По субботам и воскресеньям «Выход» раздавал готовую еду в разных точках города. И к одной из них последние полгода два-три раза в месяц приходила Саня: брала рожки с тушенкой, иногда просила прокладки, мыло, что-то еще по мелочи.
Паша рассказал, что Саня не была бездомной: она снимала недорогую комнату на окраине, перебивалась подработками, кое-как сводила концы с концами, постоянно выпивала и, кажется, что-то употребляла. Он не был уверен, но иногда замечал у нее мутный взгляд и что-то странное в логике ее рассказов о себе.
Зоя выслушала историю Паши, до конца надеясь, что это окажется какая-нибудь совсем другая Саня. Но совпадало все, начиная с внешности и заканчивая историей про шубу и рвоту.
Сначала внутри стало страшно и тихо, а потом мысли разогнались до предела и устремились к одному: Саня, такая дурацкая и унылая, такая прекрасная и умная, прямо сейчас нуждалась в ней, в Зое, она нуждалась в помощи. И Зоя поняла, что обязана ей помочь.
⁂
В воскресенье Зоя поехала с Пашей раздавать обеды. Она не знала, что скажет Сане, если увидит ее, но очень этого хотела. В животе шевелилось что-то большое и холодное, когда они ехали в «Газели» к нужному адресу.
У машины собралась небольшая толпа пришедших за едой. Возгласы, что сегодня рис суховат, сменялись разговорами о том, что Василия давно не видно, потому что он лег прокапаться, а не потому, что умер, а Вшивкову вот опять бьет муж. Вшивкова молча кивала и оттягивала воротник, тихонько показывала Паше и Зое синяки на шее. Многие приходили сюда не только за едой, но и ради встречи друг с другом и с ребятами, а теперь торопились поделиться новостями. Паша нырнул в машину, чтобы найти листовку с номером женского кризисного центра. Зоя продолжала смотреть сквозь шею Вшивковой, хотя та уже отошла от раздачи и теперь показывала синяки другой женщине.
Сани не было видно. Зоя наливала черпаком суп в баночки и контейнеры, кивала, вполуха слушая разговоры в очереди. Паша рассказал, что Саня обрезала волосы и очень исхудала за последние месяцы. Но Зоя была уверена, что в любом случае узнает ее мгновенно.
Она вспоминала: вот пришло то самое первое сообщение: «Я Саня, не хочешь прогуляться?» Вот они сидят на холме, с которого открывается вид на городское кладбище, пьют вино из одной бутылки. Вино холодное и очень кислое – Саня пьет только сухое. Они пьянеют и говорят о том, как кого нужно похоронить. Зоя за кремацию, а Саня хочет лежать под старой толстой елкой на кладбище в родной деревне. Вот они карабкаются на железнодорожный мост. Саня на самом верху, а Зоя боится – забирается не очень высоко. Небо темное, и Зоя смотрит на Саню снизу вверх, ее волосы, еще длинные, развеваются на ветру. Она делает несколько снимков окрестностей. Фотографирует ворону, которая прилетела и пытается прогнать этих двух людей: здесь территория птицы. Вот они лежат вместе на разложенном старом диване, Саня держит на коленях ноутбук, а Великан говорит, что совы не то, чем кажутся. Зоя смотрит на профиль подруги, которая сосредоточенно следит за сюжетом «Твин Пикса».
Зоя помнила Санино лицо очень хорошо, оно въелось в ее мозг. С тех пор как Саня исчезла, она запрещала себе его забывать. Каждый день перед сном представляла его, проверяла, не стерлось ли.
В один момент все соединилось. Зоя занесла черпак над термосом с супом, подняла глаза, и картинка внутри совпала с картинкой снаружи. Саня сказала: привет.
⁂
Они не выясняли, кто виноват или кто прав. Саня не казалась сломленной или униженной оттого, что ходит на бесплатные обеды и просит иногда в «Выходе» прокладки. Надо как-то жить, объясняла она. Там ничего такие макароны, рис тоже нормальный.
Зоя позвала Саню к себе пожить: в трехкомнатной квартире, где Саня была одной из квартиранток, на две недели отключили горячую воду. И Зоя подумала: здорово, если подруга будет у нее на виду почти двадцать четыре часа в сутки.
Саня приехала с двумя сумками вещей. Она уселась на кровать, сняла черные заношенные носки. Улыбнулась невесело и посмотрела вперед себя. Зоя крутилась вокруг Сани, рассказывала, что где лежит, как включать индукционную плиту, какую створку окна можно открывать, а какую нет, потому что та сломалась. А потом резко остановилась, посмотрела прямо в глаза Сане и спросила:
– Какой у тебя план?
– План?
– Да, что ты собираешься дальше делать?
– Я надеялась, что мы с тобой сходим в магазин и возьмем вина. Честно, я задолбалась. И хочу отдохнуть.
Это было правдой, ей нужно было отдохнуть. И Зоя не хотела в первый день ссориться с вновь обретенной Саней. Она хотела, чтобы все в ее жизни стало чуточку легче, проще и лучше. Чтобы Саня стала чуть ближе к той худой, мрачной, но веселой девчонке в кофейне, от которой пахло свежемолотым кофе и…
– Хорошо, я схожу. Красное сухое?
– Да.
– А ты отдыхай. Я приду скоро.
⁂
Первые несколько дней они пили вино по вечерам. Как только часы показывали 18:00, Зоя сразу закрывала рабочий ноутбук и мчалась домой, захватывая в магазинчике у подъезда бутылку. Одна на двоих – ничего страшного, от этого даже похмелья не могло быть. Полбутылки сухого вина – это не сорокаградусный бальзам. Это просто попытка вновь стать ближе с Саней.
Та за бокалом рассказывала Зое, как жила все это время. Как очень долго искала работу, в итоге устроилась курьером, но толковых денег на этом не сделать. Сил не было. Фотографировать Саня почти перестала. Большую часть времени она просто проводила в комнате, смотрела фильмы и пила.
Через неделю Саня честно призналась, что ей сложно: она курит траву и сейчас ей очень хотелось, но она стесняется при Зое – та теперь «слишком ангелоподобная со всеми этими своими бездомными». Зоя обиделась, но сказала «ок». На вопрос о том, откуда у нее трава, Саня промолчала.
Две недели прошли, но Зоя предложила подруге остаться еще: спокойно поищешь работу, походишь на собеседования. Саня кивала, но оставалась дома, когда Зоя уезжала в «Выход». Готовила еду, смотрела ютьюб.
Как-то раз в «Выходе» отключили электричество, и Зоя пришла домой на пару часов раньше обычного. Зайдя в квартиру, она увидела Саню, сидевшую на корточках и рывшуюся в тумбочке с документами. А из заднего кармана ее джинсов торчал старый, но еще вполне рабочий мобильный Зои.
– Ты шутишь?
Зоя стояла в дверях и пыталась понять, как не заорать на Саню. Или надо было бы заорать? Саня выложила телефон из кармана, положила на место, кое-как поправила бумаги в ящике и медленно задвинула его обратно. Она выдавила: прости меня. И не разговаривала с Зоей весь оставшийся день, уткнувшись в телефон. Только под вечер, когда оставалось пятнадцать минут до 23:00, выдавила: не хочешь выпить?
Наутро Зоя оставила на кровати Сани листовку с расписанием встреч «Анонимных алкоголиков», которые по воскресеньям проходили в «Выходе», и ушла на работу. Саня листовку увидела, сложила самолетиком, но положила в свой рюкзак.
В пространстве квартиры становилось все больше зудящего молчания, аккуратных, но напряженных покашливаний, шумных и длинных вздохов.
В последний день все началось из-за посуды. Саня уже двое суток ничего за собой не мыла, в раковине и вокруг нее стояли сковородка, две кастрюльки, три кружки, несколько вилок и целая стопка тарелок с засохшими пятнами кетчупа и ошметками макарон.
Зоя смотрела на это все, медленно вдыхая и выдыхая. Это просто посуда, повторяла она про себя. Просто кастрюльки и просто тарелки.
– Сань, ты когда планируешь разгрести эти пирамиды?
– Вечером.
– Давай сейчас, пожалуйста.
– Давай я сама решу?
Выдох. Отчаянно захотелось взять в руки кастрюлю, дойти до кровати, на которой лежала Саня, и надеть ей эту кастрюлю на голову. Вместо этого Зоя развернулась, надела ботинки и куртку и вышла на улицу. Ей нужно было проветриться.
Зоя ходила по району несколько часов, пока носки не промокли. Она знала: как только увидит Саню, внутри все откажет, прорвется плотина претензий и нехороших слов. А Зое так хотелось оставаться для Сани хорошей. Той, кто всегда рядом. Но вот уже несколько часов она была не рядом, а боялась вернуться в квартиру, боялась взглянуть на Саню. Боялась, что вмажет ей, как только увидит.
Придя домой под самый вечер, Зоя обнаружила в квартире свое одиночество. Посуда была чистой и стояла по местам. На своем месте не оказалось старого мобильного и небольшой пачки денег, которая хранилась в другом ящике на черный день.
Смешно, подумала Зоя, что черный день наступил вот так. Идти завтра на работу не было сил, она позвонила Паше и сказала, что приболела. А сама спустилась в магазин у подъезда и купила ноль-пять.
⁂
Через неделю Зоя вернулась к работе. Приходили клиенты, рассказывали ей свои истории. Она шла по опроснику: имя, фамилия, когда родились, какое образование, сколько жили на улице… Выслушивала, кивала. Да, документы сделать поможем, да, только нужно написать заявление в МФЦ, да, могу с вами съездить, но давайте вы сначала попробуете сами?
На обеды она больше не ездила – не хотела снова увидеть Саню. Но Паша сказал, что Саня и сама там больше не появляется. Спросил, что у них случилось и где та теперь.
Зоя честно призналась, что не знает. Что Саня сбежала с ее деньгами и телефоном. Что Зоя ходила на старую квартиру Сани, но там ее тоже не было, комнату занял кто-то другой. Что несколько недель они с Саней пили. И что потом, когда Саня сбежала, был совсем плохой срыв.
Паша спросил, не хочет ли она заявить в полицию, получил отрицательный ответ и тогда предложил: давай-ка вместо раздачи обедов ты походишь на «Анонимных»? Тоже по воскресеньям, только у нас в центре.
⁂
Зоя зашла внутрь, повесила рюкзак на спинку одного из стульев. Стулья стояли кру́гом, большая их часть еще была пустая, и Зоя налила себе в картонный стаканчик кипятковый чай, чтобы хоть чем-то занять руки.
Спустя минут десять комната наполнилась людьми. Ведущий, невысокий мужчина с плоским лицом, сделал голос погромче и пригласил всех рассаживаться по местам. Когда все затихли, пришло время для знакомства с новичками.
Зоя решила представиться первой:
– Всем привет! Я соцработник, и у меня проблемы.
Татьяна Жикина, писательница и поэтесса, специалистка по медиасопровождению в пермской благотворительной организации «Территория передышки».
Родилась в 1996 году в городе Березники Пермского края. С 2016 года занималась написанием и переводами текстов, ведением социальных сетей для некоммерческих организаций и волонтерских инициатив в сферах помощи животным, прав человека, помощи людям в уязвимом социальном положении.
Немедицинская помощь бездомным
Какая помощь бездомным эффективна
Стандартный подход к помощи бездомным в России и во многих других странах – заселение в государственные и открытые некоммерческими организациями приюты. Но для многих такая среда не способствует социализации, а дает обратный эффект. В приюте человек оказывается изолированным от общества и вынужден жить по строгим правилам: бездомного будто воспитывают, чтобы сделать из него «добропорядочного гражданина».
Такие условия устроят не каждого, и люди часто сами уходят из приютов, либо их выгоняют за многочисленные нарушения. В итоге бездомные разочарованы, а сотрудники приютов только впустую тратят ресурсы, которые могли бы вернуть этих людей к обычной жизни.
Лучшим способом помочь бездомным с 1980-х годов считается программа заселения по модели Housing First («Жилье в первую очередь»). Бездомному предоставляют индивидуальное жилье и остаются с ним на связи, помогая решить проблемы с документами, работой и всем, что привело его на улицу. Через какое-
то время бывший бездомный уже самостоятельно оплачивает это жилье, а соцработники при необходимости продолжают поддерживать его.
Эффективность программы заселения высока: после нее до 98 % людей не возвращаются на улицу. Некоторые страны, например Финляндия и Норвегия, полностью отказались от приютов и перешли на эту систему. В России такие проекты существуют точечно: их запускают НКО, иногда при финансовой поддержке государства. Программы заселения сейчас опробованы в Москве, Челябинске, Самаре, Санкт-Петербурге и Перми.
Что мешает помогать
В обществе много стереотипов о бездомных людях, которые в последние годы только усиливаются. На рынке дефицит рабочей силы, и некоторым кажется, что бездомные не хотят работать, а рассчитывают лишь на бесплатную помощь. Подобные стереотипы мешают государству и обществу участвовать в решении проблемы бездомности.
Большую роль здесь играет дефицит информации. Общество не знает, как и почему люди могут оказаться на улице, и в итоге воспринимает бездомных с предубеждением. Кажется, что это дурно пахнущие, нетрезвые и порой агрессивно себя ведущие мужчины, которых можно встретить у мусорных контейнеров. Но в действительности без дома может оказаться каждый, и многие из оставшихся без жилья на вид ничем не отличаются от остальных людей.
Что можно сделать
Прежде всего стоит понять, что такое бездомность, и избавиться от стереотипов о людях, оказавшихся на улице. В этом помогут онлайн-курсы «Бездомность научной точки зрения» от благотворительной организации «Ночлежка» и «Социальное сопровождение бездомных людей» от «Территории передышки».
Наиболее эффективную помощь бездомным оказывают профильные некоммерческие организации. Они делают все, чтобы как можно раньше «подхватить» оказавшегося в сложной ситуации человека и не оставить его на улице. В таких организациях нужны социальные работники, юристы, психологи, координаторы проектов, а также те, кто занимается коммуникациями, созданием контента и привлечением пожертвований. Открытые вакансии можно найти на сайте «Территории передышки».
Вы можете поддержать такие организации несколькими способами:
● присоединиться к их благотворительным акциям как волонтер, например по раздаче еды и гуманитарной помощи, проведению мастер-классов;
● стать волонтером-психологом или юристом (чаще эту системную помощь оказывают штатные сотрудники, однако порой работы у НКО так много, что нужна поддержка добровольцев);
● отдать в НКО вещи для бездомных: сезонную одежду, продукты, средства гигиены, инвалидные коляски, очки, лекарства.
Как быть, если встретил бездомного
Не стоит пытаться самостоятельно восстановить документы и найти жилье для бездомного человека – лучше доверьте эту работу профильным НКО. Постарайтесь направить бездомного человека туда. Для начала узнайте, кто в вашем городе оказывает такую помощь: список проверенных организаций, пунктов обогрева и приютов можно найти на интерактивной карте на сайте «Ночлежки» и в мобильном приложении «Помощь бездомным людям» организации «Теплый прием».
Увидев бездомного, дайте ему листовку с информацией о проверенном месте, где ему могут помочь, или напишите название этого места и его адрес на бумаге. Ни в коем случае не давайте человеку сорванное со столба объявление, в котором обещают жилье и работу и указывают только номер телефона. Обычно под такими объявлениями скрываются незаконные работные дома, где людей зачастую удерживают насильно.
При необходимости помогите бездомному человеку добраться до приюта или НКО: купите билет и посадите в метро или на автобус, вызовите такси. По возможности дайте бездомному одежду и обувь, в которых он сможет появиться в общественном месте.
Если человек отказывается принять помощь, не настаивайте на ней. А если бездомный согласился и отправился благодаря вам в НКО, вы можете обратиться в эту организацию и узнать, как поживает тот, кого вы поддержали.
Лена Абакумова
Красно-желтые дни
Словарь ПВР
Вместо «дрон» мы говорим «беспилотный летательный аппарат».
Вместо «беженцы» мы говорим «временные переселенцы».
Вместо «Хеллоуин» мы говорим «Тыквенный Спас».
Вместо «гуманитарная помощь» мы говорим «поддержка от государства».
Вместо «ПВР» мы говорим «здесь».
Что такое ПВР?
Обычно это бывший детский лагерь или санаторий. У них знакомые названия: «Радуга», «Орбита», «Заря»… Мой называется «Звезда» – десяток кирпичных двухэтажных корпусов, отдельное здание для общественных мероприятий (актовый зал на первом этаже, столовая на втором), администрация, медицинский корпус. Вокруг санаторная территория с соснами, дорожками, фонарями, видом на реку, детской площадкой. Здесь почти нет мобильной связи, но подключен слабый вайфай.
В статьях о ПВР пишут, что многие такие пункты находятся в лесу, далеко от больших городов, а часто далеко и от маленьких. Есть и такие, у которых ближайшая автобусная остановка в нескольких километрах.
Мой находится в Калужской области, недалеко от Обнинска.
Дорога долгая, сначала ночь в поезде, потом еще два часа в электричке. Я переживаю по поводу предстоящей встречи. Протираю объектив камеры, трясу то одной ногой, то другой, гляжу на себя в зеркальце. Меня беспокоит сразу все: какими окажутся организаторы и волонтеры, как выглядит лагерь, как работать с детьми, где я буду спать, что есть.
Поезд немного кренится, я гляжу в окно. Солнечно. Видно далеко, вокруг рыжие поля, красно-желтые деревья. Достаю камеру – удача! Ловлю пролетающего журавля, контрастный серый на рыжем фоне полей. Хороший кадр.
На станции понимаю, что здесь не только солнечно, но и тепло, значительно теплее, чем в Петербурге. Мне машет рукой незнакомая девушка, я понимаю, что это Инга, директорка лагеря. Она сразу меня обнимает.
– Я очень рада, что ты приехала, – говорит Инга.
– Я нервничаю, – говорю я.
– Как и все мы. Не переживай, у нас есть план.
План простой: кофе, закупки к лагерю, знакомство с организаторами и волонтерами. Инга высокая, у нее низкий голос, и мне кажется, что она значительно больше меня. За кофе и разговором выясняем, что у нас много общего. Сначала она, как и я, работала в школе, потом ушла. Я занялась фотографией, Инга – своим проектом, который вырос в НКО.
Я нашла ее пост – она искала волонтеров в лагерь – в ленте нашей общей приятельницы, с которой работала в летнем фотолагере для детей из крутого питерского центра. Инга выглядит далекой от лагерей для обеспеченных детей. Это почему-то меня радует.
Фотографирую Ингу в пункте выдачи: в руках два рулона кальки, довольный вид. Зеленая куртка и красная шапка отлично выглядят на фоне синего и розового. Электрическое освещение ее не портит.
На встрече организаторов и волонтеров нас десять человек, должны приехать еще ребята. Инга и ее коллега с толстой рыжей косой, кажется Аля, рассказывают, как у них появилась идея делать детские лагеря в ПВРах. Первый получился почти случайно, по просьбе знакомых. А после, во время каникул, лагерь стал для детей возможностью переключиться, отвлечься от реальности корпусов и столовых. Инга и Аля звали танцоров, актеров, художников на небольшие программы, и это оказалось правильным и важным.
Я никогда не работала с беженцами, даже не представляю, как это может выглядеть. Из-за этого переживаю, никого не могу запомнить. Ингу и Алю кое-как удалось, а кто там еще? Паша – волонтер напротив меня, очень высокий, его колени неловко упираются в стол. Дальше люди в моей голове смешиваются: танцор, юристка, цирковые артисты, сценарист, учителя… Все рассказывают, как оказались здесь. Причины разные. Высокий мальчик в третий раз едет в ПВР, говорит, ему нравится. У него приятная манера разговаривать, немного медленно для меня, но звучит успокаивающе. Инга делится, что едет отвлечься от рутинных задач. Кто-то едет помогать.
Я зачем-то вру, что люблю движухи, значит, все еще нервничаю. Наблюдаю за ребятами, слушаю, цепляюсь взглядом за Пашу. Он рисует и иногда смотрит на меня. Что рисует, не вижу, но мне ужасно интересно, там мой портрет или что-то со мной не связанное?
Мне неловко. Еще я смотрю на его руки и думаю, что они очень красивые.
Инга проговаривает правила.
Правила лагеря для детей:
Первое. Нельзя обижать словом и делом.
Второе. Можно участвовать во всем и просить о помощи.
Правила лагеря для взрослых:
Первое. Не говорить о политике, странах, войнах.
Второе. Не быть психологом для детей, не обсуждать травматичный опыт ребенка.
Переходим к плану. Я буду отвечать за младшую группу вместе с Алей. Утром и вечером мы будем проводить детям рефлексию. Эта задача мне понятна: рефлексии – частая практика для детских лагерей. Между утренним и вечерним сборами групп – занятия и факультативы. Я готова вести фотографию, но детям не на что фотографировать самим. Снова смотрю в сторону Паши: интересно, что же он рисует?
Его очередь говорить. У него есть сценарий, но ему не с кем снимать.
Я думаю: ну интересно же.
И предлагаю себя в пару.
⁂
Первое занятие курса «Съемки клипа»
Мы сидим в актовом зале на пластиковых стульях и знакомимся с детьми. Имена самые обычные: Алиса, Рита, Юля, Коля, Вова… Коль несколько, самый младший дарит мне браслет из резиночек. Добавляю его к своим, на руке вереница бисера, лент, каучука. Выглядит как цветной доспех.
– Дети! – говорит Паша. – Мы будем снимать клип. Как вы думаете, о чем он будет?
– О нас!
– О том, как мы здесь живем!
– О, давайте рэп запишем!
– Да ты дебил, какой рэп, ты даже читать не умеешь.
– Дайте я скажу. Мы будем снимать письки!
Паша вздыхает и серьезно смотрит на младшего Колю. Тот вскакивает со стула и с воплем убегает за кулисы. Остальные дети шумно приветствуют такой экшен. Хотя это и забавно, но мы просим их успокоиться и послушать.
– Мы сейчас распределим роли, – говорит Паша. – Кто хочет быть Железным человеком?
– Я-а-а-а-а-а-а-а! – отвечают сразу все.
Я присматриваюсь к детям и выбираю Железного человека пофактурнее.
– Пусть Вова будет, – говорю я, и его друг Коля тут же пинает пластиковый стул под Вовой.
– Давай, – говорит Паша. – А ты, Коля, будешь Суперменом. Ок?
Коля ноет, но соглашается. Все хотят быть супергероями, никто не хочет быть Икаром.
На самом деле мы снимаем не клип, а короткометражку. Но объяснить идею короткометражки детям я не могу: мне трудно удерживать их внимание. Дети напоминают мне племянников: те так же висят на мне, просят нарисовать то супергероев, то лошадей и негодуют, если я говорю не с ними. Только моим племянникам не больше шести, а здесь самому младшему ребенку восемь.
Коля бегает по залу с криком «Я Супермен!». Он нашел какую-то ткань и закрепил ее на плечах, его плащ по цвету точь-в-точь как одна из кулис. Начинаю снимать, Коля с разбегу прыгает через пластиковый стул, словно взлетает. Кадр шикарный, но я прошу повторить: кулису все равно потом вешать обратно, а вот красивые полеты над стульями лучше иметь в нескольких версиях.
Коля разбегается еще раз, подскакивает Вова и, пока я снимаю, ставит Коле подножку.
Крик. Визг. Коля налетел на Вову, начинается драка, они катаются по полу, как два кота, светлая бритая голова и темная кудрявая, я подбегаю и разнимаю их.
Я кричу:
– Вова, блин, ну зачем?! Ты же мог его покалечить!
Они кричат:
– Да ты конченый вообще!
– А чего все ему?! Чё вы его одного снимаете?! Чё он вообще вон занавеску содрал, ему можно?
Наши слова превращаются в маленький смерч из камней.
Паша подходит к нам, опускается на корточки. Говорит: «Нет, ребят, мы так не договаривались». Оба замолкают.
Почему я так не могу? Мне становится стыдно.
Все занятие, целый час, дети орут друг на друга, иногда на взрослых. Конфликты возникают хаотично, как пузырьки газа, эмоции уходят так же быстро, как появились. С непривычки первое занятие кажется мне бесконечным.
⁂
В конце дня я не могу уснуть и сижу на общей кухне для организаторов.
Думаю о том, что раньше я никогда не кричала на детей.
Что у Вовы на рукаве мелкие дырочки. Как будто ткань затерлась от ношения.
Что на двери корпуса организаторов висит инструкция о действиях в случае обнаружения дрона.
Что горячая вода дошла до душа, только когда я открыла все три крана в мойке на кухне и ждала почти полчаса. Вода протекла и прогрелась, но в душевой все равно было холодно. Я не смогла вымыть голову, и завтра волосы придется носить в пучке.
Что на территории живут собаки. Говорят, их здесь несколько, все одинаково рослые, черные, мохнатые. Откуда здесь собаки? Они здесь жили раньше или приехали с беженцами?
Интересно, как живут сами беженцы? Снаружи их корпуса выглядят гораздо приличнее, чем наш. Но я не верю, что в условиях детского санатория можно жить как-то значительно лучше. Наверняка у них, как и здесь, туалет на этаже, а в комнатах из мебели только кровати и шкафы.
Завариваю чай, приходит Паша. Он молча опускается рядом и садится рисовать на крафт-бумаге, которой стол застелен, как скатертью.
– Длинный день, – говорит он. – Чего не спишь?
– Думаю. Кажется, дети не очень хотят сниматься.
– Надо завтра их на улицу вывести. Свежий воздух там… Ну и они будут нам показывать, как все устроено. Передадим им ответственность.
Он рисует на крафте летающие тарелки. Из-за лампы, включенной в коридоре, контуры рисунков не черные, а темно-зеленые. Над чашкой зеленоватым светится пар от чая – котел ведьмы, только маленький.
– Никогда раньше не кричала на детей, – говорю я.
– Ты долго продержалась. Все ок, ты – это ты, твоя реакция естественна.
– Спасибо. Я поснимаю?
– Конечно.
Фотографирую рисунки, руки, чай и чувствую, что мне становится хорошо и тихо и что я наконец начинаю засыпать.
– Спокойной ночи.
⁂
Второе занятие курса «Съемки клипа»
– Дети, – говорит Паша, – сегодня мы снимаем на улице. Идите одевайтесь и подумайте, куда бы вы хотели нас с Аней сводить.
Дети одеваются… и разбегаются с крыльца корпуса кто куда.
Издалека Коля с Ваней кричат нам:
– Догоните нас!
И убегают куда-то в лес.
– Что будем делать? – говорю Паше.
– Бежим!
Но когда, кажется, мы уже догнали детей, они куда-то прячутся, и мы стоим на пустой сосновой поляне. Похоже, они действительно не хотели сниматься «как по-нашему». Паша смеется. Фотографирую его на фоне сосен и замечаю, что улыбка у него совсем мальчишеская.
Мы сдаемся. Идем вдоль корпуса, натыкаемся на детскую площадку. На перекладинах, зацепившись ногами, висят Алиса и Рита. Они рады, что мы их нашли. Мы снимаем небольшой фрагмент с ними, они ведут нас дальше, к другим детям, и так за час мы находим и снимаем почти всех детей, кроме Вовы и Коли, и хохочем, потому что дети радуются солнцу, бегу, воздуху и ведут себя по-дурацки, и Паша ведет себя по-дурацки, и висит на руках, и забирается на лазалку, и бегает в догонялки, и все залито светом и сосновым воздухом, как будто время замедляется, как будто время становится этим густым сосновым воздухом.
Паша бежит за мной, и я с криком убегаю. Я плохо бегаю, тем более с камерой, но дело совсем не в этом, а в том, что в этом густом времени он никогда меня не догонит.
⁂
Обед
Обедают в столовой не все. Многие приходят с контейнерами и уносят еду с собой. Мы с Пашей сидим за столом для организаторов, часть детей уходит к родителям, часть садится к нам. Между нами влезает Рита, говорит, что покажет мне после обеда качели. Это ее любимое место здесь. Еще она любит котят, играть и братика.
– А где твой брат?
– Там остался.
Я не уточняю, где – там. А что сказать тогда? Пока я думаю, Рита переключается на Пашу и показывает ему свои браслетики. Это местный аналог социального капитала: браслетики плетут друзья, если у тебя их много, ты популярный.
Мне неловко, и я утыкаюсь в тарелку. Еда удивительно вкусная: рыжая, как осень, солянка, плотная мясная котлета, пюре – но не серое, как в детском саду, а настоящее, помидоры, огурцы. Оглядываюсь и вижу, что не все едят с удовольствием. Спрашиваю Пашу почему. Он говорит, что кормят хорошо, но меню повторяется каждую неделю. Еще нет еды для вегетарианцев или аллергиков.
⁂
Я не планировала никаких крашей, парней, увлечений. Во-первых, это в принципе трудно спланировать, а во-вторых, я ехала сюда помогать.
Но время, еще вчера густое, становится ритмичным, и я живу в нем. Расписание повторяется. В девять утра завтрак, каша обязательно молочная, чай сладкий, хлеб белый. Встреча с младшей группой, мы играем, разговариваем, но больше половины времени наблюдаем и останавливаем конфликты.
Утренняя встреча сменяется занятием по съемкам клипа. Дети строят мизансцены и диалоги, я снимаю. Иногда они убегают, и мы с Пашей их ищем. Те, у кого не получается, разочаровываются и принимаются раскачивать искусственную пальму, прятаться в шкафы, строить и рушить домики.
Обед, прогулка, вечерняя встреча, ужин, ночное сидение на кухне с Пашей.
Я наблюдаю, как Вова с разбегу пинает пластиковые стулья, составленные друг на друга. Стулья легкие, и они пару метров скользят по полу актового зала. Получается эффектно.
Кажется, Паша мне нравится.
Кажется, дети мне нравятся.
Я совсем не могу понять, как себя с ними вести. Они мне кажутся намного эмоциональнее детей из предыдущих лагерей.
Читаю про то, как устроены ПВР.
Те, кто приезжает сюда, попадают в промежуточное пространство. У них есть все необходимое. Место для сна. Еда. Одежда. Школа. Можно получить российское гражданство, но для этого нужно будет отказаться от своего. Можно получить статус беженца и уехать. Кто-то находит работу, новое место, новый смысл – и уезжает. Кто-то остается. Есть те, кто живет здесь почти два года.
Я наблюдаю, как три раза в день люди приходят за вкусной, но одинаковой едой. Здесь нельзя готовить, некуда поехать развлекаться. Сложно управлять своей жизнью. Сложно уехать.
Цикличная страна, год от года живущая в войне, прячет среди лесов, как в шубе, пункты временного размещения беженцев. Здесь не так хорошо, как дома, но привычно и безопасно.
⁂
Последний день съемок
В последний день съемок, то есть в предпоследний день лагеря, время снова замедляется. Оно как будто застревает в легких, становится ватой в руках.
Дети скандалят так, что у меня звенит в ушах. Паша старается навести порядок, но даже он уже не справляется.
Алиса отказывается брать Риту в номер на концерт. Рита рушит домик из столов и стульев, который сделала Юля. Юля как бы ненарочно наступает на руку Коле.
– Да ты конченая!
– Да ты даун!
– Я тебя уничтожу.
– Рита, ты крыса!!! Слышишь? Ты крыса! Я тебя ненавижу.
Я повторяю про себя «нельзя обижать словом и делом» и отвожу в сторону рыдающую Риту, потом Алису, потом Юлю.
Дети тащат нас на прогулку, ведут в самый дальний угол леса, там мы снимаем последние сцены клипа-короткометражки. Солнце светится в волосах, мне кажется, что Паша берет меня за руку, но на самом деле это неправда, просто я хочу, чтобы так было, вокруг красные листья и желтые от солнца сосны. Паша напевает «Красно-желтые дни» Цоя, я смотрю на него и думаю: беда.
Мы шумно и весело готовим к празднику зал, делаем из крафта гирлянды и цветы, Аля вырезает бумажные звезды, и все волонтеры на время становятся многорукими существами.
Начинается дискотека, дети возбуждены и рады. Они писали записки с любимой музыкой. Их приводят в восторг темнота, теснота и мигание стробоскопа. Сначала они бегают по залу, но отказываются танцевать. Мы, взрослые, танцуем друг с другом, иногда берем за руки тех детей, кто уже готов, и выводим их на танцпол. Я беру за руку Риту и танцую с ней, она кричит, что играет ее любимая песня. Рита выводит Алису, Алиса – Юлю, и так по цепочке танцпол заполняется детьми, которым помощь взрослых уже не нужна. Мальчики тоже танцуют. Паша берет меня за руку, и мы танцуем вдвоем. Потом мы выходим подышать свежим воздухом (в зале душно) и смотрим на звезды, и небо, и зеленые фонари, и темно-зеленые вершины сосен. Мы молчим и стоим просто так, ничего не происходит, но мне этот момент кажется хрупким, будто звенящий хрусталь.
Мы возвращаемся в зал. Дети танцуют, ползают, визжат, дерутся за кулисами, играют в догонялки. Энергия разрывает детей изнутри, как сжатые пружины, видно, что им этого мало, напряжение уже рвется наружу. Я предчувствую что-то, но не могу понять, что именно.
Дети срывают и топчут все украшения, каждую гирлянду из цветного крафта, каждую бумажную звезду, каждый тонкий цветок, ничего не остается, только белая поземка клочков на паркете актового зала. Их не остановить, напряжение слишком высоко.
Дискотека заканчивается. Дети уходят. Я смотрю на разорванные украшения, на пустой зал и плачу от обиды.
⁂
– Паш, я думаю, все, что мы делаем, бессмысленно.
– Это только так кажется. Нет ничего бессмысленного.
– Аль, я думаю, все, что мы делаем, бессмысленно.
– Это только так кажется. Нет ничего бессмысленного.
– Инга, я думаю, все, что мы делаем, бессмысленно.
– Это только так кажется. Нет ничего бессмысленного.
Я сижу на кухне и смотрю на зеленый пар над чаем. Мне кажется, любой здесь ответит так же, но я не могу понять этих детей, мне кажется, что все зря.
Приходит Паша, садится рядом, обнимает меня одной рукой. Мы молча грустим, а затем – завтра же концерт – садимся монтировать клип.
⁂
Последний день лагеря
Я не понимаю, что чувствую. Вроде бы с Пашей ничего не было? Или было? Можно ли считать вечернее объятие дружеским? Вчера мне показалось, что на прогулке Паша коснулся моей руки. Когда думаю об этом, я радуюсь. Вспоминаю, как мы танцевали, и верю: не показалось, не могло показаться.
Думаю, что не понимаю детей, а с другой стороны, возможно, в таком напряжении только жажда разрушать приносит облегчение?
Мне двадцать семь, я поехала сюда, чтобы помогать хоть кому-то, потому что не могу больше бездействовать. И вот я тут – и думаю совсем не о помощи, а о том, когда все-таки он возьмет меня за руку, и о том, что здесь не только дети ведут себя младше, чем обычно, но и взрослые тоже. Мне весело и немного стыдно, но я рада, что могу быть такой шальной и дурной.
Начинается концерт, и дети выступают с номерами. Вова и Коля начинают драться, хотя пришли их родители, но дети не идут к ним – я встаю между мальчиками и занимаю пост охранника. Я ощущаю себя большим устойчивым деревом среди конфликтов. Мальчики стоят сначала в метре по разные стороны от меня, а потом обнимают-виснут, и так мы стоим весь концерт: светлая бритая голова, темная кудрявая и большое дерево между ними.
Мы показываем короткометражку, она названа «Летающие дети». Каждый ребенок в кадре снят в полетах над стульями, ступенями, детской площадкой, каждый из них Икар, Супермен, Железный человек. В объективе камеры дети кажутся более хрупкими, уязвимыми, маленькими. Эти дети заперты здесь, они замерли здесь, и им нужен кто-то, на кого можно опереться.
Что такое ПВР? Это пункт временного размещения там, где времени как бы нет.
Дети, запертые здесь, находят в дальнем углу периметра качели. Они раскачиваются на них, взлетают наверх, верят, что летят.
Как ни странно, никто не ломает ноги.
Короткометражка заканчивается.
Паша берет гитару и поет «Красно-желтые дни». Мне кажется, что со сцены он смотрит мне прямо в глаза, хотя этого не может быть, точно не может быть: я в глубине зала, в темноте, мне кажется, что мои зрачки расширяются, но этого точно не может быть.
Концерт заканчивается, Вова и Коля просят меня приехать еще, говорят, что никогда не будут все рушить и драться.
Я прощаю их.
Потом подходят их родители и говорят, что с нами детям становится немного легче.
Потом подходит Паша и просит меня выйти с ним на секундочку на улицу, потому что ему нужно что-то мне сказать.
Лена Абакумова, учительница математики, волонтер и участница нескольких НКО, писательница.
Живет в Санкт-Петербурге, пишет рассказы о женщинах и подростках в сложных ситуациях. Публиковалась в сборнике рассказов «Верю – не верю». Организовывала проект «Через театр» – театральные фестивали для школьников и учителей из шести регионов России. Благодаря ему познакомилась еще с несколькими проектами, где была волонтером, например ездила в ПВР организовывать детский лагерь на каникулах.
Анна Шипилова
Со всеми остановками7
– Что ты там ищешь? Смерть свою? – пересказывает разговор с сыном моя попутчица в купе поезда «Москва – Севастополь». – Если малой пойдет, то и батя за ним. Мне с палкой, что ли, за вами бежать?
Она худая, с короткими обесцвеченными волосами.
Когда поезд тронулся, она сразу выгнала из купе мужчину с верхней полки, чтобы переодеться. Отвернулась, сняла розовый пушап, вздохнула с облегчением и надела спортивные штаны и футболку. Лифчик засунула под подушку, выглянула в коридор и с улыбкой позвала мужчину обратно:
– Заходите-заходите, садитесь ко мне, чай будете?
Она едет в Воронеж, я – в Ростов-на-Дону, остальные – в Крым.
– Есть патриоты, я не против, что у нас до сих пор присутствует патриотизм, это даже хорошо… – продолжает она. – Но у сына друг в ЧВК… Страшно там, страшно.
Год назад отменили все самолеты в приграничные регионы, и я много езжу на поездах. Между женщинами обычно быстро завязываются разговоры, мужчины чаще отмалчиваются, уткнувшись в планшеты и телефоны, уходят курить или в вагон-ресторан.
Соседка снизу едет с собакой – большим боксером, клетка занимает почти всю полку. Она выпускает его размяться, пес обнюхивает и облизывает наши руки.
– Он добрый, не пугайтесь, не укусит.
По вагону идут двое полупьяных мужчин, заглядывают в открытую дверь, видят собаку, отшатываются.
– Давайте закроем, – предлагает женщина с короткой стрижкой, – а то точно укусит кого-нибудь. – И шепотом: – Хорошо, что наш тихий.
Поднимаю глаза к верхней полке: мужчина отвернулся и, похоже, заснул.
В вагоне-ресторане почти все столы заняты людьми в форме. Я не успела поесть и, раз уж прошла пять вагонов, обратно не пойду. Нахожу место, заказываю котлету по-киевски с пюре. Компания справа – еще водки. «По триста закончилась». Берут по четыреста. Из женщин здесь только я и официантка. Пытаюсь вилкой разрезать котлету и чувствую на себе косые взгляды. Перепившие мужчины смеются и орут. Поезд раскачивается. Вдруг слева: «Какие пируэты! Алина Загитова отдыхает» – это официантка лавирует с подносами. «Я Альбина, если чё», – с улыбкой говорит она.
В соседнем купе всю ночь звон бутылок. Утром в коридоре проводники собирают их в черные мусорные пакеты. Переодеваюсь. Глажу боксера через прутья клетки – трогаю мягкий мокрый нос, пес облизывает мои пальцы, пускает слюни. Хозяйка протягивает упаковку влажных салфеток.
Схожу в Ростове-на-Дону. На привокзальной площади, посреди стоянки такси, – БТР.
В коридорах ПВР шумно, как на перемене. Школьники делают уроки, разложив тетради и учебники на подоконниках, кто помладше – гоняет мяч, малыши возятся с игрушками на полу. Дети сначала стесняются, но вскоре привыкают ко мне и оператору, отвечают на вопросы, кривляются перед объективом, отталкивая друг друга. Школьников родители стараются подготовить, почему-то всегда заучивают стихи. Семилетняя девочка из Мариуполя рисует свой разрушенный дом, с выражением читает «Жди меня». Оператор, закончив снимать, говорит: «Пойдем покурим». На крыльце он с минуту стоит с сигаретой в зубах. Закуривает. «Я больше не могу. Как ты выдерживаешь?» Я отвечаю, как учили на режиссерском, что нужно выстроить дистанцию с героем, и добавляю уже от себя: мы не можем сидеть и плакать, мы здесь, чтобы снять их историю. Говорю то, в чем убеждаю себя каждый день: мы помогаем, документируем, собираем деньги. Он молчит, выдыхает дым, кивает.
Я уже четыре месяца работаю в пресс-службе Российского Красного Креста: езжу по приграничным регионам, собираю истории беженцев из Украины, выслушиваю проклятия и благодарности, «не дай бог вам такое пережить». Один из принципов обществ Красного Креста – нейтральность, я не могу вставать ни на чью сторону. Я говорю только «военный конфликт», «боевые действия», «продолжающееся насилие», вместо «беженцы из Украины» – «пострадавшие от украинского кризиса». Здесь, в Ростове, как и в Воронеже или Курске, войну называют войной люди с разными позициями. Никто не замямливает, не закашливает это слово, не говорит «происходящие события» или «в связи с ситуацией». У кого-то мобилизовали сына, кто-то уже год ждет мужа, кто-то сам военнообязанный, ждет и боится повестки.
ПВР обычно на окраине города или в области – это санатории, лагеря, турбазы, дешевые гостиницы. О том, что там живут беженцы, знают только в ближайших окрестностях, но не знают, например, таксисты. «ПВР – это что?» – спрашивали меня и в Курске, и Воронеже, и в Ростове.
ПВР – это пункт временного размещения. Это дети, инвалиды, пенсионеры, матери-одиночки, люди с зависимостями. ПВР – это люди, оставшиеся без домов и квартир, сменившие одну страну на другую. ПВР – это люди, которые боятся камер, потому что их могут увидеть в Украине и посадить на десять лет, так они говорят. ПВР – это люди с потухшим взглядом, которые плачут, когда я прошу говорить громче. ПВР – это люди, к которым я приезжаю раздавать гуманитарную помощь, одежду и продукты и понимаю, что это такая мелочь: чай, печенье, шорты ребенку, худи маме… «Заявление заполняли на выплату?» – «Заполняла, пришло десять тысяч… А еще будут выплаты?» – «Пока нет».
Гречка, мука, подсолнечное масло, печенье, сгущенка – помогаю коллегам из воронежского отделения раскладывать гуманитарку по пакетам. Сообщение: «В пятницу в клубе „1917” вручение премии блогерам, приглашение на тебя +1. Напиши, с кем будешь, внесем в списки. Дресс-код обязателен». На предыдущей работе я продюсировала рекламу и интеграции у блогеров. Открываю вложенный файл с дресс-кодом и референсами: пайетки, цветные волосы, яркие помады, блестки, глиттер. Откладываю телефон, беру очередную пачку муки – куда я еще не положила? Вдруг кому-то не достанется, надо проверить каждый пакет. Мой дресс-код – джинсы, толстовка, красный жилет с белым крестом на спине и груди. Это не униформа, но без жилета беженцы мне не доверяют и отказываются разговаривать.
Я вспоминаю, во сколько мой поезд в пятницу, прикидываю, получится ли заехать домой переодеться. Есть ли у меня хоть одна вещь с пайетками? Кажется, футболки, толстовки, джинсы – это весь мой гардероб. Идти никуда не хочется. Закончив с продуктовыми наборами, пересылаю сообщение Артему, мы пару месяцев встречаемся. «Пойдем вместе?» Он отвечает сразу: «Ну и дресс-код у них, где я возьму костюм человека-амфибии?» Улыбаюсь.
У меня есть список стандартных вопросов для беженцев: откуда приехали, когда, в каком составе, чем занимаетесь, чем помог Российский Красный Крест. Кто-то отвечает односложно – ни видео, ни интервью из этого не собрать; кто-то уходит от ответа, а кто-то, наоборот, начинает рассказывать всю свою жизнь: где родился, учился, кем работал, как его город бомбили и что осталось от его квартиры, кто умер в семье. Для СМИ чем хуже, тем лучше: интервью многодетной матери-одиночки, подхватившей троих детей, больную маму и кошку и пробравшейся под пулями и по трупам через границу, охотнее примут к публикации. Одни не соглашаются говорить под запись даже на условиях анонимности, другие ищут меня по всему отделению и часами ждут, когда я освобожусь и поговорю с ними: надеются, что обнародование их истории что-то изменит.
– Мы уезжали в субботу, у ребенка не было уроков, – рассказывает женщина в темных очках и с платком на голове (онкология? – спросить не решаюсь). – Заехали покормить собаку, я забрала мужа из больницы, у него тяжелая операция была на сердце, шестичасовая. Мы до этого уже ездили – туда, сюда, нам говорили, что нас больше не пустят. Все едут сюда. Даже те, кто просто за хлебом с утра вышли, могут уехать в Россию. В тапочках, с одной сумкой и пакетом с хлебом. В общем, горя было много, весь Херсон ехал в эту сторону. И соседей мы видели в огромных очередях, и учителей, и директора школы – всех вообще, это было очень неожиданно. Вообще не верилось до конца ни во что. Мы полтора часа по полю ехали, доехали и встали в очередь. Сейчас на фотографиях смотрю: ни одного живого места. На нашей улице, ближайшей, буквально в четырех домах от нашего, просто все разбомбили. Нам прислали соседи фотографии, все разрушено. У нас прадедушка воевал, был в плену, у него девять детей было, это его дом был. Старшие сыновья тоже воевали, летчиками во время Великой Отечественной были. Из девятерых остался один. Это уже никому не нужно, но это наша история, мы ее чтим. У нас здесь ничего нету, никаких родственников, муж в больнице, но мир не без добрых людей. Я иногда встречаю кого-то из своего города, узнаю просто по лицу, мы стоим обнимаемся, как близкие люди, и у всех один вопрос: что делать дальше? Нестабильность, нестыковка везде, в законах, душах, сердцах, понимаете? (Киваю.) Нам помогают обычные люди, вот с зарплаты мясорубку купили, с миру по нитке – голому рубаха. Говорили, своих не бросаем, а нас бросили. Почему так? Я хочу пойти на «Первый канал», к Малахову, рассказать всем, как нас бросили. Как думаете, возьмут меня?
Пока мы едем из одного ПВР в другой, проверяю сообщения. Артем отправил мемы с котами, потом переслал новость про Белгород: ночью бомба с российского самолета сошла посреди жилого квартала, на парковку между домами и «Пятерочкой». Никто не пострадал. Мне ехать в Белгород через три дня. «Поедешь? Ты уверена, может, отменить?» Мама раньше меня все узнает, она пишет в телеграфном стиле: «Опасно. Закончишь – позвони». Родным и друзьям я обычно говорю: «Живы будем – не помрем», «Два раза в одну воронку бомба не падает», «Если суждено утонуть, не сгоришь». На самом деле мне, конечно, страшно. В ответ на вопрос коллег, как я поеду в Белгород, улыбаюсь: «Перекрестясь». Почему я так уверена, что оно того стоит? Сколько людей посмотрят мои видео, прочитают интервью и посты в социальных сетях и медиа, увидят фотографии – сотни, тысячи? Изменит ли это что-то? Я не могу спасти никого, кто находится под обстрелами, я могу только разговаривать с живыми, записывать, запоминать. Когда мне позвонили и предложили работу в Российском Красном Кресте, я согласилась сразу.
Организаторы вечеринки пишут в общий чат: «Игристое на нашей премии – от спонсора „Четыре реки”. Они будут рады отметкам в соцсетях. Ждем вас!» Мой поезд отходит с Придачи – дальней платформы Воронежа в рабочем районе. За окном мелькают поля кукурузы и подсолнечника, новые кладбища с яркими, кислотного цвета венками. В обратную сторону идут эшелоны с военной техникой: танки, БТР, грузовики. Наш поезд останавливается, пропускает их. Все выходят в коридор смотреть, кто-то снимает на телефон, чей-то ребенок играет на ковролине с машинкой. Его мама, засмотревшись, не замечает, потом одергивает его: грязное все, чего ты ползаешь тут, иди в купе.
У бара с шампанским никого нет, зато огромная очередь за мороженым, в которой толкаются дети с цветными волосами и в широких штанах и девушки-подростки в обтягивающем, обмазанные глиттером с головы до ног. Мы берем по бокалу, один выпиваю залпом, сразу тянусь за вторым. Артем смотрит неодобрительно. Почти кричу ему на ухо: «Я не успела поесть, пойдем за шаурмой». За шаурмой очереди нет: видимо, все худеют. Женщина за стойкой долго выспрашивает, что мне положить, усердно заливает майонезом капусту и мясо. Ведущая церемонии – тоже в обтягивающем, полуголом и глиттере – вручает премии детям, девушкам и парням. Мы с Артемом смотрим с верхнего яруса, быстро допиваю второй бокал, закусывая шаурмой, болею, конечно, за блогеров, которых я снимала. Они мне машут, и, когда я спускаюсь на танцпол, мы обнимаемся, фотографируемся. На мне остается глиттерный след.
Артем спрашивает: «А что ты еще делаешь, кроме того что разговариваешь с беженцами?» Еще я: получаю отказы СМИ, которые пишут об образовании, когда предлагаю материал о буллинге детей-беженцев («Мы избегаем тем, связанных с беженцами, тем более с детьми»); пишу статьи, монтирую видео, в региональных отделениях читаю лекции коллегам по фото- и видеосъемке и монтажу и рассказываю им о том, как брать интервью; придумываю с дизайнером макеты рекламы, которая через несколько месяцев будет висеть по всей Москве: на билбордах и остановках, в автобусах, на вокзалах.
Мы договорились встретиться через пару дней после работы и поужинать, заходим в одно за другим кафе, все столики заняты. Артем с раздражением говорит: «А говорят, проблемы в экономике. Нигде не сесть». В следующем же баре берем по бокалу навынос и садимся на бордюр. Мимо пролетает машина, из нее доносится веселая песня: «Потеряли пацана… он больше не наберет… она забрала его». Приваливаюсь к Артему, утыкаюсь лбом в его плечо.
– Я не знаю, сколько еще выдержу.
– Так уходи.
Делаю глоток вина.
– Мы не вернем им дома, не воскресим их родных, не пришьем им ноги и руки обратно, не остановим войну, понимаешь? Все, что мы можем, – это раздавать продукты, вещи и несколько тысяч рублей.
Артем молчит.
– Я понимаю, легко жить в Москве, как ты, и вообще ничего не замечать, как будто ничего не изменилось.
Он отстраняется, выпрямляется.
– Мы с тобой читаем одни и те же телеграм-каналы, я все знаю. – Он допивает вино. – Поехали по домам. Я устал.
От метро еду в переполненном автобусе.
– Ты на каком языке говоришь? Кто ты, откуда? – допытывается мужчина у соседа из Центральной Азии, который говорит по телефону. – Мы думали, что мы свободные люди, а мы рабы. – Он обращается уже ко всему автобусу: – Чё мы голову не подняли? Почему молчим?
– Заткните его кто-нибудь, – говорит женщина рядом со мной и поджимает губы.
– А чё ты не на войне? – спрашивает его кто-то из мужчин. – Иди, сдохни там, тебе там самое место.
– Меня не взяли! – кричит он. – Я готов умереть за Родину. Ходил, а меня не взяли!
Начинается ссора, двери автобуса открываются на остановке. «Пойдем выйдем».
– Никуда я не пойду, дырявые, мля. Ищут темные места для своих делишек. Темные места ищут темные люди, а светлые места ищут светлые люди, мне Бог сказал.
Моя остановка, выхожу на самом интересном месте его монолога. В магазине рядом с домом алкоголь переставили поближе к кассам, но не шампанское и виски со скидкой, как обычно. Передо мной в очереди три женщины с одним мандарином, пластиковыми стаканчиками и бутылкой водки.
– Ты за сколько взяла?
– Триста шестьдесят.
– Ты чо-о-о-о? – Отбирает и уходит менять на другую.
Очередь к вагону двигается медленно. Читаю новости, проверяю чаты – Артем не написал. Поднимаю голову и вижу такие же очереди около каждого вагона, хотя поезд в Белгород отходит уже через несколько минут. А я думала, смогу несколько часов поспать на свободных креслах.
– Я первая приезжаю на прилет, потому что я на велосипеде, – хвастается мне молодая журналистка в Белгороде, худенькая девочка в огромных круглых очках. – А другие пока вызовут такси, пока доедут. Вот недавно бомба сошла, так, когда я приехала, там еще что-то взрывалось! Я все сняла! А когда ничего не происходит – скучно. – Она опускает глаза. – Про что писать? Про фестиваль тюльпанов, что ли? Я хочу туда, где идут боевые действия, – говорит она с вызовом, – вы можете меня туда отправить?
Я – нет.
Игорю восемнадцать. Ему не положена гуманитарная помощь, он совершеннолетний здоровый мужчина и не входит в льготные категории. Коллега приносит ему со склада куртку: «Померь, должно подойти, я тебе отложила». Мы договорились об интервью, начинаю со стандартных вопросов. Он сидит опустив глаза, очень стесняется, говорит тихо. Родителей у него нет, они с дедом долго собирались уехать, копили деньги, но не смогли. Он замолкает. Я спрашиваю, где дедушка сейчас. Коллега рядом сдавленно вздыхает. Игорь с усилием продолжает: в тот день были ужасные бои, проснулся в пять утра, туман стоял, только вспышки видно было. Вечером они с дедушкой праздновали Девятое мая, накрыли на стол, как каждый год, к деду пришел друг, стали выпивать. Игорь сидел в подвале с младшим братом, играл в игру, его звали, но настроения праздновать не было. Потом взрыв, звон в ушах, он поднимается наверх, видит дедушку, лежащего во дворе, выбегает, пытается его поднять, но тот умирает у него на руках. Кассетная бомба. Мне хочется спросить, как он понял, что именно кассетная, но я не могу расспрашивать об этом. Все деньги он потратил, чтобы похоронить дедушку нормально, не под номером.
– Под номером?
– Ну то есть никак, со всеми там, в яме. – Он наконец-то поднимает глаза.
Мы собираем Игорю пакет с продуктами, он пишет заявление на материальную помощь, оно ляжет на стол кому-то из моих коллег в Москве. Белгородцы передают мне пачку документов. «Вы же им там скажете? Ну они же должны помочь, да?» Я не знаю. По официальной статистике, на февраль 2023 года было пять миллионов беженцев из Украины. Помочь всем невозможно – не хватит денег, ресурсов, сотрудников. Как делают выбор, кому помогать, а кому нет, не хочу даже думать. Все, о чем я могу думать, – я не спросила у Игоря, где его брат. Вместо этого в конце интервью, пытаясь расшевелить его, я спросила, какие у него планы на будущее, кем он хочет стать. Он ответил, что просто хочет выбиться в люди. Рассказал, что живет в ПВР, учится в белгородском строительном колледже и подрабатывает маляром.
В Белгороде на домах одна и та же свежая, нанесенная через трафарет надпись «Убежище» и стрелка за угол. «Они не работают, – говорит коллега, – надпись есть, а убежищ нет». Судя по навигатору, я где-то на реке Везелке, и она вызвалась проводить меня до отеля. Я делаю скрин и пишу Артему: «Я в Везелке» – и улыбающийся эмоджи, вижу две галочки – доставлено, но не прочитано. Мальчишки играют в футбол в «коробках», женщины гуляют с колясками, в сквере играют на гитаре и поют студенты. Сумерки сгущаются, все время жду сирену воздушной тревоги, но ее нет.
Завтра долгий день: рано утром из Белгорода еду в Курск, тоже в отделение и в ПВР. Спрашиваю адрес ПВР, чтобы рассчитать время и спланировать день, но коллеги отвечают: «Завтра сами вас довезем». Они не пишут адрес в мессенджерах, чтобы информация не утекла: опасаются за беженцев. В каких-то регионах сжигают желто-голубые склады, кто-то, услышав украинскую речь на улице, вызывает полицию, а в ПВР могут приехать мстить за убитых родственников или друзей.
В Курске во время интервью с беженкой, получившей ходунки после двух недель ожидания, у меня начинаются месячные. Она рассказывает, как выезжала через серую зону с водителем, который согласился ее довезти бесплатно, а я понимаю, что вообще забыла про цикл. Думаю, как хорошо, что я в черных джинсах, вспоминаю, что с утра видела аптеку напротив отделения. Жду, пока собеседница договорит, но совершенно не слежу за смыслом ее слов. Говорю, что через пять минут вернусь, и прошу оператора остановить запись. Выхожу из отделения, перебегаю дорогу, машины останавливаются, и я осознаю, что не сняла жилет. Использовать его в личных целях и носить в нерабочее время запрещено, в нем нельзя даже курить и пить алкоголь. В аптеке меня пропускают без очереди: принимают за сотрудницу скорой помощи. Прошу обезболивающее и прокладки. Бегу назад – надеюсь, моя героиня еще не ушла. Слабость показать тоже не могу: в отделении полно людей, которым гораздо хуже.
Уже в поезде в Москву, проверяя сообщения, вижу, что Артем так и не ответил, а я пропустила приглашение от друга: он написал, что приедет из Брянска на вручение литературной премии. Сегодня. Я в джинсах, кроссовках и в красной толстовке с цифрами «1867» – дата основания Российского Красного Креста, ненакрашенная, волосы в хвосте – мы с коллегами играли в мяч с детьми из ПВР. Пишу: «Прости, не увидела сообщение, буду». Крашусь, стараясь не попасть кисточкой в глаз, накладываю на щеки и сгоревший нос тональный крем, провожу по скулам красной помадой, растушевываю пальцами.
От вокзала беру такси, уже опаздываю. Долго стоим в пробке, за окном билборд: фотография мальчика из Воронежа и надпись «Судьба ребенка-беженца в твоих руках». Департамент массовых коммуникаций только с третьего раза согласовал нам все документы и макеты, зато выделил рекламные площади в центре.
Вбегаю в красивый дом с колоннами, бывшее здание Союза писателей. В пустом холле накрытые для фуршета столы, из зала доносятся звуки виолончели и скрипки – торжественная часть уже началась. Беру бокал белого и выпиваю залпом. Официант неодобрительно разглядывает мои пыльные джинсы. Беру следующий, и он говорит: «Фуршет еще не начался». Поворачиваюсь и иду с бокалом в зал. Ведущая в вечернем платье в пол объявляет лауреатов. Ищу глазами друга, улыбаюсь ему от двери. Он улыбается в ответ.
Рабочие чаты не замолкают: «Срочно нужно найти волонтеров в Воронеже разгрузить тонну тушенки», «Фура уже едет», «Может быть, кинуть клич по ПВР?», «Давайте напишем в соцсетях», «Волонтеров покормим, напишите». Раздаются аплодисменты, моему другу вручают грамоту финалиста. Непрочитанных сообщений все больше. Лауреатов и финалистов фотографируют. «Вы уже добрались домой? Все хорошо?» – пишут мне белгородские коллеги. Сегодня у них были обстрелы. Друг подходит ко мне, я обнимаю его, кто-то жмет ему руку, и я снова отвлекаюсь на телефон.
– Хватит работать, пошли отметим, хоть не зря приехал, – говорит он.
Официанты снимают крышки с лотков с шашлыком на шпажках, но мне совсем не хочется, хотя я весь день почти ничего не ела. Друг спрашивает:
– Как прошел твой день?
Беру третий бокал и отключаю уведомления.
Анна Шипилова, писательница, финалистка премии «Лицей», лауреат премии журнала «Знамя».
Родилась в Москве в 1989 году. Окончила ВГИК им. С. А. Герасимова. Ее рассказы опубликованы в журналах «Дружба народов», «Знамя», «Искусство кино», «Прочтение», ROAR, сборниках издательств «Есть смысл», «Эксмо», «Папье-маше» и др. Автор сборника рассказов «Скоро Москва», который вышел в издательстве «Альпина. Проза» в 2024 году.
В 2023 году работала в пресс-службе Российского Красного Креста, освещала помощь беженцам из Украины и приграничных российских регионов.
Даша Благова
Мария пропала
1
У Яны сорок первый размер ноги – ступни-ласты, лыжи в хлопковых носках. Яна подпрыгивает и скользит по керамогранитному коридору, как будто забыла, что она работающая взрослая, и собралась в детский сад.
– Короче, Саш, я в шоке!
Яне тридцать лет, у нее строится дом в ипотеку на склоне горы. Обычно Яна собранная, упругая и живет в четком режиме, а теперь все скользит и скользит, наговаривая в большой телефон послания своей северной подруге. Та когда-то помогала детям, потом бездомным, потом ушла из маленьких фондов в корпорацию, чтобы помогать ей помогать. На экран прыгают новые числа: двести и четыреста рублей.
– Мне уже где-то тысяч пятнадцать накапало, Саш! Завтра утром тогда все сниму и отнесу ей.
Яна проскальзывает в ванную к зеркалу, задевая плечом дверной косяк. Ее нос и лоб сверкают буквой Т. Яна обстукивает лицо напудренной подушечкой, выходит за дверь и становится спиной к бежевой стене-фону. Выбирает из списка подруг другую, менее близкую и несеверную, записывает кружок.
– Дорогая Катя, здравствуй! Так, нет, отмена…
– Дорогая Катя, привет! Спасибо огромное за пост, ты очень хороший человек… Нет.
– Дорогая Катя, привет! Как ты? Слушай, большое спасибо за пост про Марию. Это нечто, мне продолжают приходить деньги. Передай, пожалуйста, своим подписчикам, что они очень хорошие и сердечные люди.
Яна отправляет кружок и пересматривает на скорости 1,5. Даже при ускорении ее голос не звучит кукольно. Целыми днями Яна сидит перед ноутбуком: онбордит, проводит стендапы, катит релизы, ревьюит и дает фидбек. Ее никогда не кукольный голос слушают десять, тридцать, а иногда и сто окошек в экране. А у Марии кнопочный телефон с серо-зеленым экранчиком, Яна ей просто звонит.
– Мария, здравствуйте! Не потревожила? Как вы, все нормально? Ага! Мария, а мы собрали через блог вам уже больше пятнадцати тысяч, представляете?
Яна говорит с Марией еще немного, заглаживает ее смущение как может, объясняет, что зато хватит на куртку и сапоги к зиме и что люди любят помогать, надо давать им такую возможность. Телефон прижимает щекой к плечу и пытается вспомнить, давно ли протирала его спиртом. Яна вытаскивает из холодильника тяжелую кастрюлю, ставит на стол. Прощается с Марией и откладывает телефон. Ставит рядом кастрюлю поменьше. Яне бывает стыдно за то, как она питается: готовит самое простое, жарит полуфабрикаты, ей никогда не до «пэпэ». Видит сообщение от северной подруги, снова жмет на микрофон.
– Там главная проблема в том, что ей никак не дадут паспорт. Уже всем, кто с ней приехал, дали, а у Марии – ни документов, ни карты.
Яна вываливает в пакет несвежий плов из большой кастрюли, туда же – полуфабрикатную долму из кастрюли поменьше. Сегодня Яна опять поругалась с окошком на экране, а потом объелась батончиками и чипсами. Вчера случилось то же самое, только Яна объелась докторской колбасой. Яна никогда не доедает и свою стыдную еду.
– Да нет, не думаю, что обманывает. А зачем ей обманывать?
Яна немного жалеет, что сразу рассказала про деньги северной подруге: она не радуется вместе с ней, а только душнит. Надо было рассказать потом, когда получится с паспортом.
Яна кладет пакет с едой в холодильник, а кастрюли замачивает в раковине. Посудомойки в съемной квартире нет, Яна арендует ее, потому что раньше этот дом был санаторным корпусом на лесной опушке. И сам Железноводск Яна выбрала для жизни из-за его лесистости, переехала сюда из города по соседству.
Яна моет руки, надевает лосины и топ, поверх топа – широкую футболку. Берет спортивную сумку, выходит из дома, садится в свою маленькую синюю машину и едет в нижнюю часть города, уже не лесистую и не курортную, – там живут почти все местные. Перед тем как убрать свой большой телефон в шкафчик, Яна все-таки записывает новое голосовое северной подруге:
– Слушай, тут уже больше двадцати тысяч. Может, хватит на взятку в паспортном столе? Сколько обычно дают? Ты давала взятки? И еще раз сорри, что сегодня голосовыми: весь день на бегу.
Яна оставляет телефон в шкафчике, закрывает его на ключ. Она никогда не берет телефон в спортзал: ей нужно останавливать мозг хотя бы на полтора часа, тянуть, толкать и поднимать тяжести, иначе однажды, боится Яна, она просто не раскроет ноутбук со слушающими ее окошками. Яна входит в тренажерный зал, длинный, мрачный и лязгающий, единственный в городе. Задает на эпплвотчах обычную силовую тренировку и сразу идет на тягу к поясу. Дважды в неделю Яна занимается сама, а с тренером – всего один раз, потому что экономит ради дома на склоне горы. После тренировки Яна идет к шкафчику и сразу же хватает телефон. Экран забросан сообщениями, в приложении банка Яна видит, что на специальном счете для Марии уже 36 тысяч.
От вечера остается совсем немного. Яна хочет посмотреть что-нибудь новенькое на ютьюбе, но видит рабочее оповещение и открывает корпоративную почту, там болтается задача. Если сделать ее сейчас, завтра можно будет закончить раньше и сразу поехать к Марии. Около полуночи Яна берет пакет с мешаниной из стыдной еды и выходит из дома. На счету для Марии 52 тысячи. Яне больше не хочется кататься по керамограниту: она чувствует себя так, будто начала катить важный релиз и вдруг залила клавиатуру чаем.
Дом, где живет Яна, похож на зуб, куснувший лес: по трем сторонам от него буковая роща. Корни толкают от себя дом, и асфальт в его дворе трескается, складывается в маленькие горные цепи. Яна светит фонариком, чтобы не споткнуться, подходит к лесу и прислоняется к прохладному гладкому стволу. Она тихонько свистит и выключает фонарь. Луна дает немного света покореженному асфальту, но Яна смотрит прямо в лесную черноту, она не боится ее. Яна чувствует теплый воздух, который выпаривает из себя лес. «Деревья – легкие нашей планеты», – вспоминает она.
У ног Яны появляется черное мохнатое тело, оно крутится и трется о голые Янины ноги. За ним – еще одно, посветлее, тычет сопливым носом в коленку. Яна шипит, чтобы не ставили на нее лапы, и вываливает мешанину из стыдной еды. Прежде Яна гладила собак, пока те ели, но, когда проговорилась об этом Марии, та запретила ей лезть к собакам во время еды. У Марии раньше было четыре тойтерьера, до них – немецкая овчарка; кто был до овчарки, Яна не запомнила. Она ждет, пока собаки закончат есть, садится на корточки и треплет их мощные шерстяные шеи.
Перед сном Яна очищает лицо гидрофильным маслом и умывает пенкой, наносит средство с ретинолом, присаживается на кровать, скроллит ленту минут пятнадцать, потом увлажняет кожу кремом и ложится спать. Обычно Яна засыпает сразу и не видит снов. В ту ночь она долго ворочается, просыпается несколько раз, а когда за окном начинает сереть, берет телефон, чтобы проверить счет Марии – там 73 тысячи.
Утром Яну тошнит, она не может есть жареные яйца, открывает холодильник и долго в него смотрит. Закрывает, берет телефон и находит чат с северной подругой. Яна уже отправила ей скриншот банковского приложения – с числом чуть больше ста тысяч. Подруга молчит, Яна отыскивает йогурт с вишней и съедает его с куском лаваша. Подруга отвечает. Яна читает и хмурится.
– Саш, ну при чем здесь системная помощь? Давай не будем лишать человека субъектности, ладно? Мария врач, у нее двое взрослых детей. Компетенция фонда, как ты говоришь, нужна другим людям, а Мария сама сообразит, окей? А силы фонда лучше для кого-то еще поберечь.
Яна и ее северная подруга еще немного переписываются, пальцы Яны громко вбивают в экран буквы. Она откладывает телефон и умывает лицо очищающим гелем, вытирает кожу бумажным полотенцем и наносит крем для сужения пор.
– Саш, а ты понимаешь, что, когда ты пытаешься распоряжаться судьбой взрослого человека, это называется патернализм и насилие?
Яна моет руки с мылом после телефона, мажет на лицо увлажняющий крем. Переписывается еще немного. Снова моет руки, теперь наносит солнцезащитный крем.
– Да потому, что один взрослый человек не может контролировать другого, как бы ему ни хотелось. А если он излишне пытается, это превращается в насилие. Просто отвезу ей деньги, хватит душнить, Саш!
Яна причесывает брови, красит ресницы и проходится по лицу кистью с прозрачной пудрой. Выходит из ванной, становится спиной к бежевой стене. Напоминает себе не сутулиться. Открывает чат с не такой близкой и совсем не северной подругой, записывает кружок.
– Дорогая Катя, еще раз спасибо за помощь. Восхищаюсь тобой и твоими подписчиками. Я тебе уже написала, что мы собрали очень много денег, ты же видела скриншот? Так вот, думаю, лучше закрыть сбор и поберечь ресурсы подписчиков для кого-то еще. Как думаешь?
Яна отправляет кружок и пересматривает его в режиме 1,5, удостоверяется, что выглядит дружелюбно и совсем не встревоженно. Открывает телеграм-канал Кати, смотрит предпоследний пост, который про Марию. Яна листает фотографии, приложенные к посту, на них – огрызки домов, серые кучи и очень грустные люди. Где-то там ее мертвые тойтерьеры, думает Яна, и ей вдруг хочется плакать.
2
Яна извиняется за опоздание. «Ничего страшного», – говорит Мария и улыбается. У нее красивая улыбка, но один зуб серый. «Может, теперь подлечит», – думает Яна. Они идут по курортному парку на склоне горы. Тяжелые, влажные листья отбивают от них жару, ветерок похлопывает по спине и бокам. Им идется легко.
– Как себя чувствуете? – спрашивает Яна.
– Хорошо. – Мария улыбается. – А вы?
– Тоже хорошо! Как вас кормят?
– Неплохо. – Мария улыбается на каждом ответе.
– Мясо стали давать?
– Иногда дают. Но я еще ела ваши котлеты и колбасу.
– Рада слышать. А как с документами?
– Да так же.
Почти стемнело. Яна и Мария возвращаются к нецентральному входу в парк. Все это время плечо Яны тянет холщовая сумка. Яна достает из нее черный пакет, несколько раз обернутый вокруг себя же. Мария знает про деньги, она тоже взяла сумку.
– Вам есть куда спрятать? Тут большая сумма.
– Ой, что вы, мне же не нужно много, – улыбается Мария. – Зачем большая?
– Ну, это ваши деньги, люди вам решили помочь. Так что, не украдут?
– Да не должны, – улыбается Мария.
Яна отдает Марии сверток. Та держит его в руках, смотрит, не улыбается. Ей не нужно ничего отвечать пакету.
– А я могу помочь другим? – Мария спрашивает у пакета без улыбки. – Там ребенок заболел, а нормальных лекарств не дали.
– Ребенку можете помочь. – Яна слышит, что звучит строго. – Но сначала себе, пожалуйста. Это собирали вам, а не другим людям.
– Хорошо. – Мария отвечает пакету.
– Мария, и еще просьба. Узнайте, пожалуйста, кому можно дать взятку насчет паспорта. Наверняка ваши давали. Я тоже попробую узнать.
– Хорошо.
– Идем в машину, я вас довезу до санатория, а то уже темно.
Мария всегда садится позади Яны. Боится сидеть рядом с водителем или устает от вежливой улыбки, Яна не знает. Она почти ничего не спрашивает, потому что вместо себя Мария показывает ей гладкий экран с приятной беспроблемной женщиной, и этот экран, как чувствует Яна, очень хрупкий. Однажды Яна привезла Марию в оптику, чтобы купить ей очки по рецепту, и продавщица спросила как бы с сочувствием: «А вы мариупольская, да?» Тогда Яна увидела трещины в экране: Мария застыла, несколько секунд смотрела в себя и потом отошла к дальней витрине. «Женщина, а вы на фига такое спрашиваете?» – прошептала тогда Яна. «Скидочку хотела сделать», – так же тихо ответила женщина. «Делайте молча», – ответила Яна. Когда она подошла к Марии, та была уже обычной, улыбающейся.
Пункт временного размещения находится в санатории «Жемчужина Кавказа». Снаружи он выглядит так же, как и все санатории для советских учителей и прорабов: невысокий, с маленькими окошками, простой, выкрашен в персиковый. А прямо во дворе санатория стоит ресторан-стекляшка с верандой и пластиковыми стульями. Там всегда кто-нибудь ест шашлык и пьет пиво, а цветомузыку не выключают даже днем. На нарядных гостей стекляшки с крыльца санатория смотрят люди в домашнем, которые выходят из здания курить и никогда ничего не говорят.
– Мария, не забудьте насчет паспорта, ладно?
– Хорошо!
Мария выходит из машины, машет Яне и улыбается. Яна знает: как только свет фар сползает с Марии на стену здания, а затем на дорогу, Мария выключает свой гладкий защитный экран.
Яна заходит домой и видит эсэмэску от Марии: «Яночка, я плачу. Сколько же денег. С ума сойти! Дай бог здоровья всем, кто поучаствовал! Как же мне отблагодарить?» Яна радуется. Она делает скриншот и отправляет его северной подруге, затем той, что написала пост в телеграм-канале и уже закрыла сбор. «Будьте живы и здоровы, это лучшая благодарность».
3
«Яночка, купила пуховик 4,9 тыс. Сапоги 3,2 тыс. Взяла аптечку на всю комнату, 4,9 тыс. Еще нужны тонометр и мультиварка. Посмотрите б/у в интернете?» У Яны недельное планирование, но она отвлекается и пишет эсэмэску: «Мария, очень рада! Тонометр и мультиварку посмотрю. Есть новости по паспорту?» Яна выключает камеру, встает и выкручивает рожок из кофемашины. «Яночка, спасибо. По паспорту новостей нет, обещали контакт».
Весь день Яна работает так, будто еще и тренируется. Пальцы все делают сами, в голове весело толкаются задачи, похожие на воздушные шарики. Яна отмечает, что ее тело расслаблено, по нему не бегает тревожный ток. К семи вечера она завершает все важные дела, захлопывает ноутбук, достает из холодильника большой свежий ананас и спускается в машину. Хочется на тренировку, но обещала родителям прийти на ужин.
Мама и папа Яны живут в Минеральных Водах – плоском и скучном городе-сковородке на предгорье. Яна выросла там, а после школы уехала учиться в модный и не такой сковородочно-жаркий Пятигорск. Квартира родителей – душная двушка с двумя кондиционерами, один из них подарила Яна, еще когда была студенткой. Родители никогда не берут деньги, поэтому Яна много лет набивает их быт дорогими подарками. Мама пожарила домашнюю курицу и сделала любимый Янин салат с крабовыми палочками, папа испек шарлотку. Родители рассказывают, как отлавливали дурацкую уличную собаку, чтобы отвезти ее на стерилизацию, и Яна смеется. За чаем Яна говорит, что через два дня летит в Москву по работе.
– Слушай, а тот Сережа с Москвы, у вас с ним все-таки серьезно или так…
Яна смотрит прямо в маму, мамино лицо заминается. Кожа на лице мамы всегда умела складываться в понятное для Яны сообщение. Когда Яна принадлежала маме полностью, она могла угадать ее настроение еще и по дыханию и шмыганью. Но чаще всего ничего не надо было угадывать: мамино настроение выливалось на Яну, как из банки, в которую стрельнули камнем. Когда Яна стала почти тридцатилетней и пару раз блокировала маму в соцсетях, кожа на лице мамы все чаще стала заминаться как-то промежуточно. Яна читала это так: «Ни за что не покажу, насколько я тобой недовольна».
– Уезжаешь, значит… Надолго? – спрашивает папа.
– На неделю.
– Надо приехать собак покормить?
– Нет, я с соседкой договорилась, – сказала Яна. – Но есть женщина, живет в санатории. Она из Мариуполя.
Яна смотрит на маму. Мамино лицо распрямляется и сообщает Яне, что мама удивлена. Папа выглядит примерно так же, но его эмоции читаются хуже.
– Ее зовут Мария. В общем, дала ей ваши номера на экстренный случай. Скорее всего, ничего не случится, но однажды мне пришлось съездить ночью в аптеку. Сейчас у нее все есть, но мало ли. На всякий случай.
– Понял.
– Ну, ладно…
Мамино лицо заминает удивление, а еще, как кажется Яне, страх. Папа тоже что-то заминает. Все с минуту молчат, мама встает, еще раз ставит чайник и снова садится. Папа гоняет на телефоне шарики.
– А насчет Геленджика что думаешь? – спрашивает мама. – Имеет смысл туда в отпуск ехать?
4
Мария не пишет вечером, утром и на следующий день. Не отвечает ни на один звонок. Завтра Яне лететь в Москву, очень нужно, чтобы Мария взяла трубку. В пять вечера телефон Марии отключается. Яна пишет руководителю, что не придет на последнюю встречу из-за мигрени. Она почти никогда не берет отгулы: руководитель просит Яну не волноваться и отдыхать.
Около шести Яна захлопывает ноутбук, берет легкую олимпийку и бутылку воды, выходит из дома и садится в маленькую синюю машину. Предзакатное солнце красит асфальт, мохнатые бока гор и низкие дома в цвет персикового варенья. Курортников, идущих в санатории к ужину, распирает от вечерней минералки. Толстые собаки спят в кустах. Сами улицы будто развалились кое-как в вечном лесу.
И только Яна-пружина дергается в своей маленькой машине, глохнет на светофоре и забывает снять машину с ручника. Паркуется у «Жемчужины Кавказа» под припев «Марджанджи» из цветомузыкального кафе-стекляшки. Впервые заходит в фойе санатория: оно похоже на отремонтированную школу, только техничку усадили на ресепшен.
– Здравствуйте, Ольга. – Яна читает имя на нагрудной табличке. – А где здесь переселенцы из Мариуполя?
– Беженцы, что ли? Да уже полсанатория заняли.
– А на каких этажах?
– Тебе зачем?
– Потеряла женщину. Так, ладно. Ольга, вы не знаете Марию из Мариуполя?
– А мне зачем их по именам знать?
– Ну так, из уважения.
– Какого уважения? Ты хоть знаешь, какой тут контингент? Сама не знаешь, о ком говоришь, думаешь, они благодарны тебе будут? Их тут 150 человек, а ты говоришь – Мария!
– Вы меня пустите наверх?
– Конечно нет!
– Я сама поспрашиваю.
– Иди отсюда, говорю тебе!
– Какая же вы крыса, Ольга.
Яна специально выходит медленно – так, чтобы крик Ольги подольше побился о ее равнодушную спину. На крыльце курят люди в пижамах и халатах, они скорее похожи на пациентов, чем на отдыхающих, потому что никакие они не отдыхающие. Ни с кем из Мариуполя, кроме Марии, Яна еще не заговаривала.
– Здравствуйте, простите, пожалуйста, что потревожила… Тут пропала одна женщина, она из Мариуполя, моя знакомая. Ее зовут Мария, вы не знаете такую?
– Здесь много Марий из Мариуполя. – Яне отвечает только женщина возраста Марии, концы ее волос рыжие и веселые, а корни тусклые и полуседые.
– Блондинка, около пятидесяти лет. Может, вспомните?
– Нет, не помню.
– А подскажите, пожалуйста, не видели здесь скорой помощи? Полиции? Может, слышали что-то? О каких-то происшествиях?
– Не было такого.
Яна говорит спасибо, потом еще раз говорит спасибо, немного наклоняется вперед, но ей никто не отвечает, пижамно-халатные люди продолжают молчать и курить, никто не смотрит на Яну.
Она едет в торговый центр «Мир», сама не может объяснить, почему именно туда. Где еще бродить Марии? Может, она решила потратить все деньги? Почему Яна подумала, что в этом месте они могли бы встретиться? В «Мире» уже закрылись печать, оптика и все ряды с тряпками, работает только пункт выдачи заказов.
– Девушка… – На Яну надвигается мужское тело в охранничьей обертке.
Яна выскакивает из торгового центра и садится в машину.
Не заводит ее и выходит. Решает поискать в соседнем супермаркете. Вдруг Мария просто ушла за продуктами? Уже почти темно, весь супермаркет просматривается с улицы, Яна проходит вдоль его стеклянных стен туда и обратно. Может, сломался телефон и Мария пошла за новым? Яна ездит по крошечному городу-курорту, который упал длинной сосиской между двумя горами, затем спускается в нижнюю часть, навалившуюся на горы сбоку круглой булкой. Высматривает Марию в супермаркетах, магазинах сотовой связи, салонах красоты, единственном книжном, аптеках и в конце концов приезжает в городскую больницу.
На дверь приемного покоя плюется грязным светом лампа. Здесь у входа тоже курят: три мальчика, у двух по одной ноге, один без руки, одеты в домашнее: пижамы и резиновые шлепки. Яна специально не смотрит на них и заходит внутрь. В предбаннике какая-то возня и кровь, но Марии здесь нет, и Яна внутрь возни не заглядывает. Спрашивает, не получали ли Марию, пятьдесят два года, называет отчество и фамилию. Медсестра шипит, как утюг, опущенный в воду, она недовольна, но Яна давит некукольным голосом, и медсестра проверяет.
– Нет такой, идите в морг, – брызжет она.
Яна не хочет в морг. Она ходит по двору кругами, туда и обратно, мальчики просят ее угостить сигаретами, Яна не курит и идет за сигаретами в магазин, отдает. Заходит в больницу с другой стороны – где главный вход, через который посещают больных. Внутри свежо, светло и отремонтировано, как в хорошем санатории. На ресепшене сидит другая медсестра – сразу видно, что ее не мучат стонущие с колюще-режущими, она здесь в оазисе.
– Из мариупольских, да? Помогаете ей? – Добрая медсестра смотрит сочувственно, улыбается Яне.
– Да, живет в «Жемчужине Кавказа», там никто ничего не видел.
– Ладно, не волнуйтесь, не надо вам в морг. Сейчас прозвоню всех сама.
Добрая медсестра берет телефонную трубку и начинает стучать ногтем по пластику, Яна отходит в сторону и пишет длинное сообщение руководителю. Сочиняет, стирает, переписывает, в общем, врет о том, что ее мама сломала ногу и Яна не сможет лететь завтра в командировку. Перечитывает, редактирует. Добрая медсестра заканчивает обзвон и зовет Яну.
– Нигде нет вашей Марии. И слава богу! Может, у родственников?
В маленькой синей машине Яна открывает чат с северной подругой и нажимает на микрофон. Говорит, что та, вероятно, была права. Рассказывает, как пропала Мария. Жалуется на бессилие.
– Как думаешь, ее убили и ограбили, да? Наверняка же узнали про сто тысяч? Не знаю… Я на пределе, честно. Ты можешь погуглить, что делать? Пожалуйста. Я пока поезжу, поищу. Не знаю уже.
Яна получает сообщение от руководителя: он говорит, что мама, разумеется, важнее, хотя немного жаль, ведь Яна тимлид, а выпадет из командного вайба. «Подключусь онлайн», – печатает Яна. Северная подруга присылает голосовое сообщение.
– Милая моя, хорошая Яна. Ты ни в чем не виновата, успокойся. Ты же хотела как лучше, правильно? Просто не знаешь систему, не понимаешь, как организовать устойчивую помощь. Все ошибаются, мы все решим. Ты не одна. Подключаю фонд. Поезжай пока куда хотела. Только осторожнее!
Яна выезжает на улицу Ленина, самую толстую и центральную, она режет пополам и курорт-сосиску, и нижнюю часть города. Паркуется во дворе пятиэтажки. Многоквартирный дом шелестит и суетится, готовясь ко сну. Подростки кричат друг другу что-то матерное на прощание. Яна ходит-крутится, оглядывается, переходит в соседний двор, всматривается в тела на лавках, за лавками, светит под ноги, идет в кусты, копается там, переходит в новый двор, и так шесть дворов.
Яна возвращается в машину и едет наверх, в курортную часть, где снимает квартиру сама и где живет Мария. Решает остановиться у заброшенного сквера, липнущего к такому же заброшенному кинотеатру. Здание обшито металлом, местные называют его «Кристалл». В самые тяжелые месяцы, когда год только начался, Яна ходила в этот сквер плакать. Здесь не было даже бездомных собак.
Яна бродит по скверу и чувствует, как тот со смехом возвращает ей ее же слезы. Листья шелестят слишком быстро и нервно, ломаются и падают ветки. Столько слез оставила зря и так бездарно, чего рыдала, если не справилась с главным?.. Яне кажется, что деревья тычут в нее ветками, как пальцами. Точно сошла с ума, думает Яна и поворачивается, чтобы идти обратно, но ненадолго останавливается, заметив на металлическом боку кинотеатра двухметровую красную Z.
Яна подъезжает к курортному парку, где они с Марией встречались позавчера. Даже в такое время здесь гуляют люди: расслабленные курортники, местные молодые пары, как попало одетые люди с собаками. Яна не знает зачем, но идет по следу, который они с Марией оставили тут недавно. Она уже ничего не чувствует и не знает. Саша пишет короткие сообщения: позвонила туда-то, написала сюда, но Мария так и не нашлась.
Яна сворачивает в темную часть парка. Там они с Марией шли днем, а ночью здесь никто не гуляет. Тусклый фонарь, просто чтобы не спотыкались. Советские лавочки, которые никак не обновят. Яна видит тощую лису, которая тащит огромную кость. Над головой проскальзывает большое светлое пятно. Сова?
Яна слышит тоненький скулеж пунктиром из темноты. Включает телефонный фонарь и продвигается к звуку.
В кустах лавка, на ней женщина, в ее руках какая-то суета.
– Мария, это вы?
Яна подходит ближе, Мария узнает ее и улыбается. У нее на коленях толкаются два крохотных породистых щенка. Один из них зевает, показывая зубы-иголочки. Яна сразу понимает, куда делись сто тысяч.
– Мария, зачем?
– Яночка, не знаю… Как думаете, можно договориться с ПВР?
– Нет, Мария, нельзя.
– Точно?
– Точно нельзя.
Яна садится рядом, обнимает Марию впервые. На колени к Яне переползает маленький тойтерьерчик. Яна тянет к нему палец, щенок хватает его острыми зубками. Мария начинает плакать, сипло и горько. Яна говорит ей, что ничего страшного, щенки не пропадут, что все живы и это самое главное. Тойтерьерчик присаживается и делает на Яниных штанах горячую лужицу.
Дарья Благова, писательница.
Живет и работает в Кавказских Минеральных Водах. Выпустила романы «Южный Ветер» и «Течения», а также написала сборник рассказов «Оттолкнуться от паузы» совместно с благотворительным фондом «Подари жизнь». Номинантка премий «Национальный бестселлер» (2022) и «Ясная Поляна» (2023, 2024), «Большая книга» (2024), резидентка Дома творчества «Переделкино», выпускница Школы литературных практик. Публиковалась в литературных журналах «Юность», «Дружба народов», «Артикуляция», «Дарьял», сборниках «Сказки нового года», «Механическое вмешательство», «Одной цепью», «Срок годности», «Зимние рассказы Яндекс Книг» и др. В прошлом работала журналисткой: продюсировала подкасты в студии «Либо / Либо», была шеф-редакторкой в «Афише Daily» и выпускала тексты на социальные темы, писала для многих медиа. Больше пяти лет волонтерила в психиатрической больнице № 1 им. Н. А. Алексеева, где создала вместе с пациентами проект «Радио „Зазеркалье”», участвовала в организации фестиваля «Нить Ариадны», спродюсировала мультфильм «Голоса» и др.
Помощь беженцам
Роль некоммерческих организаций
В ситуации, когда нужна экстренная помощь, НКО незаменимы. Они рассматривают каждую ситуацию индивидуально и помогают там, где государство пока не дотягивается. Например, если у человека сгорели все документы, он не получит положенные ему выплаты, так как сначала надо восстановить паспорт. Однако для этого нужно оплатить госпошлину, а денег у пострадавшего может не быть. Благотворительный фонд помогает такому человеку не остаться на улице, кормит и одевает его, а затем решает юридические вопросы.
С 2022 года фонд «Святое Белогорье против детского рака» начал активно помогать беженцам. Ранее сотрудники этой НКО 15 лет поддерживали семьи, в которых ребенку поставили онкологический диагноз. У организации уже были инфраструктура и команда, позволившие оперативно запустить программы для новой категории нуждающихся. Всего за три года фонд «Святое Белогорье…» помог более чем 35 тысячам людей.
Что именно делает НКО
Сотрудники фонда и десятки помогающих им волонтеров ежедневно принимают сотни беженцев и обеспечивают их жизненно важными вещами: зимней одеждой, лекарствами, медицинскими приборами и средствами реабилитации. При необходимости помогают добраться в другие города. Организация запустила большой проект «Новая жизнь» для тех, кто потерял имущество: людям предоставляют все, что может понадобиться при переезде, – от аптечки до минимально необходимой техники.
Нередко к фонду также обращаются за психологической помощью. Те, кто пострадал от обстрелов или переживает тяжелый посттравматический синдром, нуждаются в поддержке. «Святое Белогорье…» организовал выездную реабилитацию для своих подопечных. Кризисные психологи посещают с консультациями пункты временного размещения.
Сотрудники НКО и волонтеры едут туда, где нужна срочная помощь. Например, команда «Святого Белогорья…» до трех ночи готовила и разносила еду и горячие напитки тем, кто разгребал завалы после повреждения зданий в центре Белгорода.
Как помочь
В офисе фонда каждый день нужна помощь. Волонтеры могут подбирать для пострадавших одежду на складе, собирать и выдавать продуктовые наборы, делать копии документов и раскладывать их.
Часто требуется квалифицированная волонтерская работа. Фонд с трудом справляется с огромным количеством документации, здесь ценна помощь бухгалтера. Периодически подопечным нужны юридические консультации – узнать, положены ли им выплаты и как их получить. В ПВР работает детская комната, куда приходят психологи и педагоги – такие специалисты также необходимы. Еще для детей проводятся праздники, которые волонтеры помогают организовывать.
Фонду можно помогать и удаленно. Например, часто актуальна помощь с закупками: искать в интернете надежных поставщиков одежды и обуви, у которых можно купить большие партии товаров по низким ценам. Все задачи публикуются в чате удаленных волонтеров. Чтобы вас добавили в него, свяжитесь с директором фонда Евгенией Кондратюк: roo31@bk.ru.
Все желающие помочь могут отправлять по адресу «Святого Белогорья…» гуманитарную помощь: одежду, обувь, посуду, продукты длительного хранения. Актуальный адрес можно найти на сайте организации.
Александра Зайцева
Реплика
Я поняла, что ненавижу Мадину, зимой, в декабре, во вторник.
Если быть точной, во вторник в девять двадцать утра.
После я осознала кое-что еще: несмотря на свою внешнюю монументальность, ненависть – скудное слово, округлое и скользкое, как мячик, плавающий в мыльной воде детской ванночки. Такое же темно-бордовое с желтой полосой. Такое же полое внутри. Нет, мои чувства были по-настоящему тяжелыми, ребристыми, из сколько-нибудь организованной формы торчали их острые углы. Я злилась. Даже больше – была в ярости. Я возмущалась и презирала. Брезгливо смотрела сверху вниз на стадо потребителей. А Мадина стояла первой в бесконечном ряду зажравшихся дамочек, но почему именно ее лицо стало их общим лицом, мне понять так и не удалось.
Мы с Мадиной никогда не были хоть сколько-нибудь близки и интересны друг другу. Просто сидели за одной партой в девятом классе, пока Мадину не увезли в Нальчик. Она была милой, спокойной, скучной. Высокая, большеглазая. Ее ноги и руки были густо покрыты темными волосками, особенно заметными на удивительно белой коже. Я могла бы сказать Мадине про депиляцию, но что-то останавливало. Ее инаковость. А вдруг таким, как она, это нельзя? Нельзя ведь рваные джинсы и ботинки на рифленой платформе. И вообще, кто я ей, чтобы раздавать гигиеническо-эстетические советы? Никто. Ей все никто, а сама она невидимка. Я не встречала Мадину нигде, кроме школы. И я бы окончательно забыла ее за все эти годы, если бы тогда, в девятом классе, она не посмотрела кротко и не сказала тихо, что завидует мне. Мне. Завидует. Словно я что-то значу, словно имею нечто ценное. «Ты такая свободная», – сказала она. Я. Свободная. Оказалось, что ненужность и брошенность – очень даже свобода. Я могу брить ноги, а если захочу – голову, красить губы, напяливать на себя любую рвань и толкаться вечерами возле стекляшки и за троллейбусным депо. Мне можно стрелять курево у местных гопников и поднимать подбородок высоко, да что там, задирать к самому небу. И ощущать свое превосходство – новое и необычайно приятное чувство. И говорить с Мадиной чуть покровительственным тоном. И бесконечно сострадать ей – жертве традиций и предрассудков. Какое упоение!
Мадина уехала и перестала быть даже воспоминанием, а моя свобода осталась.
И вот спустя пару десятков лет, во вторник утром, я отвела дочку в младшую группу детского сада, зашла в магазин за хлебом и кофе, дома бросила ложку этого условного кофе в стакан, залила кипятком, скривилась от запаха жженой резины, добавила сахар, отнесла стакан к старому, купленному с рук ноутбуку, открыла одну из рабочих социальных сетей, мельком глянула на время (девять двенадцать), подняла глаза на экран и среди прочих лиц в перечне «Ваши возможные друзья» заметила смутно знакомое. Мне понадобилось восемь минут, чтобы вспомнить Мадину, просмотреть ее фотографии и почувствовать, как тошнота поднимается из живота мерзким ворсистым пузырем. И дело не в кофе – на него можно списать приступ изжоги, но не ярость. Не отвращение. Не желание раздавить.
Мадина в глянцевитом авто. Мадина у водопада. Мадина на Елисейских Полях. В Арабских Эмиратах. В Индии. В Италии. Туфли Мадины. Брильянтовые часы Мадины. Платья Мадины. Километры платьев, туфель, сумок, часов, пальм, яхт и снова платьев! Нет, мне не хотелось ее тряпок, я думала о другом: как можно быть настолько убогой и самодовольной в своем убожестве? Как?! Как можно выбрасывать столько денег на барахло и не стыдиться этого? Черт возьми, ты что, слепая? Глухая? Безмозглая? Или живешь на другой планете? Где твоя совесть? Есть ли хоть что-то человеческое в тебе?
Но я могу ошибаться. Вряд ли, но в теории могу. У тебя ведь нет детей (иначе и их снимки демонстрировали бы твое довольство). Возможно, ты и правда не знаешь. Я расскажу тебе. Бедной птичке, которая вызывала жалость своей несвободой. Знаешь, что такое дети? Это даже не клетка, сквозь прутья которой видно окно и ветки дерева за ним. Это узкий ящик, в котором ты обреченно лежишь изо дня в день, таращишься в темноту и гадаешь, заколотили над тобой крышку или еще можно сдвинуть. Добровольная кабала, полное отсутствие собственной жизни, когда ты всего лишь придаток, обслуживающий слабое, болезненное существо. Существо прекрасное, любимое и беспощадное. И ты одна с ним, всегда одна. Тебе за тридцать, ты ничего не добилась, ты даже не поняла, чего хотела бы добиться, – работала где-то вполсилы, пока не угодила в ящик. Твой муж говорит: я стараюсь, но ты не видишь ни его заботы, ни денег. Он старается, конечно, старается и не понимает, отчего тебе хочется выдохнуть все, до последней молекулы кислорода, и никогда больше не вдыхать. И тогда ты начинаешь спасать себя сама.
Отводишь дочку в детский сад, возвращаешься домой, завариваешь дрянной кофе и открываешь хронику боли, гораздо большей, чем твоя. Я покажу. Смотри.
Лера четыре года спина бифида Антон два года сложный порок сердца Ангелина полтора года синдром Гиршпрунга Влад шесть лет детский церебральный паралич Данила девять лет детский церебральный паралич Ева одиннадцать лет раннее органическое поражение ЦНС Лука десять лет муковисцидоз Давид семь лет цирроз печени F4 Алиса два года двухкамерное сердце Маша три года детский церебральный паралич Марк девять лет эпилепсия Кира…
Смотри. Я подчеркиваю номер счета, на который ты можешь перевести деньги для кого-то из них. Любую сумму. Сколько не жалко. Это не мой личный счет, это благотворительный фонд. Юридическое лицо. Все честно: вот сайт, документы, отчеты, контакты. Задай вопрос, тебе ответят.
У меня тоже есть пара вопросов. Сколько у тебя дизайнерских сумок? И можно ли сумками измерять чью-то надежду?
Я включаю тебя в ежедневную рассылку.
Дорогая Мадина, здравствуйте! Доброе утро! Добрый вечер!
Мы фонд, который помогает детям с тяжелыми заболеваниями. Семьям. Людям.
Уважаемая Мадина, Вы можете помочь… принять участие… стать другом…
На оплату операции. Реабилитации. Препарата.
Любая сумма. Любая сумма. Любая сумма. Удобная Вам.
По три раза на день смотрю на тебя, отслеживаю, жду. Меня выворачивает от твоих новых тряпок, улыбок, пальм, моя слюна становится густой и едкой от каждого твоего фото. Я забрасываю тебя сигналами SOS, огненно-красными, воспаленными, но все мое негодование и вся моя правота разбиваются о твою сытую безмятежность. Теперь я открываю рабочие соцсети до кофе, вместо кофе, чтобы как можно скорее убедиться в твоем бездушии. Ты позолоченная тля. Ты гнойник, который я вскрываю, расковыриваю ежедневно, растравливаю, заливаю спиртом, чтобы обожгло, но не даю затянуться.
Я, наверное, не самый хороший человек, но провожу за ноутбуком почти все свое время. Я делаю это для тех матерей, которые не просто лежат в тесном ящике, но и слушают, как на его крышку падают комья земли. Дочь лучше знает мою согнутую спину, чем усталое лицо. Она лезет на подоконник, падает, выковыривает из стены гвоздь и проглатывает его, ест землю из цветочного горшка, играет с отверткой и швейной коробкой, стоит босиком на ледяном кафельном полу в туалете, и мне некогда поднять голову, чтобы посмотреть на нее. Это моя плата за осмысленное существование и самоуважение, за полезность, за каждую операцию и реабилитацию для тех, кто не справится сам.
Вера в оплату кармических счетов растет из отчаяния. Чем меньше радости, тем крепче эта вера. Надо же как-то объяснять тотальную несправедливость жизни.
В больнице нас закрыли в отдельном боксе со стеклянными стенами. Их было десять в отделении, половина пустые. Из своего крайнего я видела их все – огромный аквариум. Дочка устала плакать, спала и не спала. Я сидела рядом – ее положили на специальный стол, вогнали в руку иглу, приказали мне держать, чтобы никаких резких движений. Будто моя девочка с температурой за сорок была на них способна. Но я держала. Шесть часов, пока раствор полз по гибкой трубке капельницы.
За шесть часов можно подумать о многом, но я просто цедила мутный воздух с привкусом антисептика и таращилась в стекло, чтобы не уснуть. Кровь во мне текла так же медленно, как лекарство из флаконов в дочкину вену. Медленно пощелкивали часы на сестринском посту. Медленно ходила из угла в угол прилизанная девица в соседнем боксе. Я отчетливо различала ее широкие брови, кукольные, словно пластмассовые ресницы, длинные серебристые ногти на руке, прижимающей к уху телефон. Он словно прирос к ней, этот телефон. Она была почти Мадиной, репликой Мадины. Я смотрела, как она делает селфи, слушала ее приглушенное бормотание, и даже отвращение во мне тлело еле-еле. Я думала лишь о том, что будет, если капельница не поможет.
На исходе второго часа закричал ребенок, судя по голосу, совсем маленький. Оказалось, отказник из первого бокса. Хилое, какое-то желтушное существо в слишком больших ползунках. Он лежал на спине, надрывался, иногда переходя на поскуливание, слабенько, но безостановочно толкался ногами, доползал до спинки кровати, но продолжал толкаться, отчего голова его неловко выворачивалась набок. Он кричал и кричал. Заботиться о нем было некому.
Первой к отказнику вошла женщина из смежного бокса – прошмыгнула, когда персонал занимался своими делами где-то еще. Нарушила все мыслимые санитарные нормы. Подтянула отказника на середину кровати, чтобы он не упирался макушкой, сунула ему соску и бегом назад. Так дети подхватывают с пола конфету: раз-два-три – микробы не успели. Стало потише, но ненадолго. Потом она сделала это снова. Потом взяла на руки ненадолго. И другие стали заходить, брать на руки, покачивать. И даже моя соседка отлипала от своего телефона, чтобы пару раз поправить на нем шапочку, дать воды. А я сторожила капельницу. Я не хотела никаких других детей. Я хотела, чтобы моя девочка перестала сгорать. Я засыпала.
Когда позже я вышла из кабинки туалета, губастая реплика Мадины стояла наклонившись над раковиной. Тянула носом, брызгала водой в лицо. А потом вдруг ухватилась обеими руками за живот, согнулась сильнее, тонко пискнула и разревелась. Некрасиво, даже уродливо, широко разевая рот, захлебываясь, кривясь. Она плакала по отказнику.
Это случилось весной, в марте, в субботу. Если быть точной, в субботу около полуночи. Я поняла, что перестала ненавидеть Мадину. И многое другое тоже поняла.
Александра Зайцева, писательница, педагог.
Родилась в Германии, жила в Грузии и Украине, сейчас живет в России в городе Астрахань. Занималась благотворительными проектами: адресными сборами для детей с тяжелыми заболеваниями и социальным проектом «Добрые письма».
Пишет стихи, рассказы, повести, в основном для взросло-юношеской аудитории. Ее книги выходили в издательствах «Самокат», «Волчок», «Детская и юношеская книга», «Перископ-Волга». Лауреат Крапивинской премии и ряда других. Считает себя уныло-оптимистичным автором, но больше оптимистичным. В последнее время пишет пьесы и воспевает астраханскую степь.
Помощь детям с тяжелыми заболеваниями
Что такое редкие (орфанные) заболевания
Редкие (или орфанные) заболевания – это врожденные патологии, затрагивающие очень маленькую часть человеческой популяции. Каждое такое заболевание встречается реже чем один раз на десять тысяч рождений, но всего известно около семи тысяч подобных болезней. Большинство орфанных заболеваний генетические, а значит, хронические и жизнеугрожающие.
Название «орфанные» восходит к английскому слову orphan – «сирота». В силу своей редкости эти заболевания не привлекают пристального внимания фармкомпаний, ученых и врачей, а для государства выстраивание отдельной системы помощи редким больным не является приоритетом. Все это приводит к «заброшенности» пациентов и сложностям в получении адекватной помощи.
Буллезный эпидермолиз (БЭ) – одно из таких редких заболеваний. Детей с этим диагнозом метафорически называют «бабочками»: их кожа, как и крылышки бабочки, не выносит прикосновений. Любое механическое воздействие может стать причиной травмы. БЭ пока неизлечим, но жизнь «бабочек» можно сделать легче и комфортнее. Этим с 2011 года занимается благотворительный фонд «Дети-бабочки».
Почему важны некоммерческие организации
Терапия орфанных заболеваний чаще всего сводится к борьбе с симптомами и лечению осложнений. Медицинские изделия и препараты для орфанных пациентов, как правило, редкие и дорогие, поэтому семьи не в силах самостоятельно справиться с обеспечением всем необходимым.
НКО организует адресную помощь и в то же время выстраивают системную поддержку подопечных, вовлекая в этот процесс государственное здравоохранение. Государству непросто охватить вниманием все многочисленные редкие болезни и сориентироваться в том, какая помощь необходима пациентам. Именно поэтому ему помогают некоммерческие организации, специализирующиеся на том или ином заболевании.
У фонда «Дети-бабочки» 16 программ помощи для комплексного сопровождения подопечных на протяжении всей жизни. За 14 лет работы НКО добилась для многих подопечных государственного обеспечения перевязочными и уходовыми средствами для кожи за счет федерального или регионального бюджетов. Например, пациентов с самыми тяжелыми формами БЭ теперь обеспечивает всем необходимым президентский фонд «Круг добра». Он же начал закупку первого таргетного препарата для генной терапии БЭ, который дает пациентам с дистрофической формой заболевания надежду на стойкую ремиссию. Первые 47 пациентов начали получать инновационное лечение в 2025 году.
Благодаря фонду «Дети-бабочки» по всей стране открываются Центры генных дерматозов (ЦГД), где пациенты с тяжелыми наследственными заболеваниями кожи могут получить квалифицированную полноценную медико-социальную помощь по месту жительства. Раньше даже для проведения рутинных процедур им приходилось ехать в федеральные медицинские центры, в Москву и Санкт-Петербург.
Медицинская команда фонда разработала несколько программ дополнительного образования для врачей-специалистов. За 14 лет работы обучение по этим программам прошли свыше 12 тысяч врачей различных специальностей. Эксперты «Детей-бабочек» также активно занимаются фундаментально-прикладными исследованиями, участвуют в научных мероприятиях и в разработке отечественных перевязочных средств.
Что еще делают НКО
Фонд «Дети-бабочки» помогает подопечным с госпитализацией и реабилитацией, оказывает психологическую, юридическую и информационную поддержку пациентам и их семьям. Отдельная программа помощи у фонда есть для детей, оставшихся без попечения родителей. Не забывает фонд и про взрослых «бабочек»: они получают адресную медицинскую, юридическую, психологическую и при необходимости паллиативную помощь.
Фонд также поддерживает мам, воспитывающих детей с редкими заболеваниями. На плечи этих женщин ложится основная нагрузка по уходу за ребенком, что зачастую вычеркивает их из социальной жизни и приводит к выгоранию. В проекте фонда «Редкие женщины» с мамами подопечных работают психологи, коучи и специалисты по профориентации, помогающие дистанционно пройти профессиональную переподготовку и вернуться к жизни, в которой, помимо психологического благополучия, есть любимая работа и финансовая независимость.
Как помочь фонду
Если вы частное лицо:
● стать интеллектуальным волонтером, поддержав НКО своими профессиональными компетенциями: фонду нужны юристы, переводчики, фотографы, видеографы, монтажеры, производители сайтов, дизайнеры;
● присоединиться к мероприятиям фонда в качестве волонтера;
● подарить близкому человеку видеопоздравление от кумира: звездные партнеры в проекте MD Video стараются вложить искреннее тепло в каждое слово. Все вырученные средства прямиком отправятся на приобретение бинтов и медикаментов;
● провести свой праздник в помощь подопечным фонда. На день рождения или свадьбу попросите друзей сделать вам подарок – помочь подопечным, оформив пожертвование на сайте фонда;
● приобрести полезные сладости и сувениры, которые делают мамы подопечных, – эти подарки можно заказать вместо стандартных презентов, поддержав таким образом «Редких женщин».
Если вы представитель бизнеса:
● бесплатно предоставить свое пространство для праздников или фандрайзинговых мероприятий «Детей-бабочек»;
● безвозмездно поделиться своими продуктами и ресурсами (например, ИT-компания может помочь бесплатным ПО);
● разместить у себя в офисе/салоне/ресторане плакат с куар-кодом «Помоги, не касаясь»;
● организовать благотворительную акцию, по которой определенный процент или фиксированная сумма от продажи будет перечисляться в фонд;
● стать спонсором одной из программ фонда: регулярная поддержка дает уверенность в том, что фонд сможет обеспечить необходимую помощь подопечным;
● стать партнером или спонсором мероприятий, которые регулярно устраивает фонд.
Договориться о любой помощи НКО можно по адресу info@deti-bela.ru.
Елена Дудукина
Оладьи для духов саха
Славик, как истинный горожанин, уверенно отличал только елку от березы.
Дарья Бобылёва. Магазин работает до наступления тьмы
14 сентября 2023 года, полдень
– Не поверите.
Анфиса вбежала к Милане и Антону спустя несколько часов после неудачной попытки выехать из Якутска.
– Говорят, мы не можем уехать не из-за гололеда.
– А из-за чего? – Антон уже сменил проколотое колесо и немного отошел после утренней аварии: чья-то машина у них на глазах вылетела в кювет, попытавшись объехать лошадь – такую кругленькую, как будто пушистую, длинногривую.
– А из-за того, что нас отсюда не выпускают ду́хи.
Пауза.
– Духи?
– Духи. Так сказали ребята, которые помогали нам с питомником.
– А при чем тут духи? Какие?
– Да фиг знает какие. Какие-то местные. И чтобы их задобрить, надо испечь оладьи, ну или блины. И положить их, кажется, под кусты.
– Под кусты?
– Или можно прямо на землю. Да не смотрите вы так на меня!
Анфиса, конечно, не собирается плакать под угрюмыми, по-
семейному похожими взглядами Антона и Миланы. Но ей тоже не нравится, что сегодня им не удалось двинуть из Якутска в обратный путь, домой, в Воронеж. Что после проколотого колеса и аварии, заблокировавшей выезд из города, пришлось развернуться и снова попроситься в квартиру Тамары. (Тамара организовала посадку сосен в Якутске и пустила их троих пожить неделю в своей квартире.)
Все молчат, но глаза супругов говорят с Анфисой – отдельно от сжатых ртов:
– Мы. Не собираемся. Ничего. Печь.
Анфиса чапает в соседнюю комнату и валится на диван. Когда-нибудь она опишет этот бесценный опыт: как попала в плен к духам плохо знакомого и непонятного края, куда из Центральной России они ехали на машине тысячи километров, где в начале осени уже гололед на дорогах, а на себя приходится надевать термобелье, худи и ветровку, которые в Воронеже она носит в ноябре. Когда-нибудь она будет шутить и умиляться, но прямо сейчас Анфиса просто хочет вырваться из плена.
Утром они не добрались даже до паромной переправы через Лену. «Лада-Приора» перед ними попыталась объехать ту пушистую лошадку и мужика, ведущего ее под уздцы, но вылетела с дороги в кювет. Антон крутанул руль, чтобы не повторить ошибку водителя «Лады», и тут машину резко дернуло справа, а Антон чертыхнулся и вскоре, съехав на обочину, попросил жену:
– Миленький, неси запаску.
– Вот тебе и шведский лосиный тест8, – бубнил он, развернув их «Рено» назад к дому Тамары. – Не лосиный, а лошадиный.
Анфиса просит называть ее именно так, хотя бюрократы и бюрократки обнаруживают в паспорте обычную Анну. Кому-то, в первую очередь родителям, эта просьба кажется причудой, они игнорируют ее выбор имени и, общаясь с дочерью, следуют собственному. Но друзья соглашаются: Анфиса и Анфиса, окей, хоть горшком назовись.
Анфиса перешагнула возрастной рубеж, который по законам Российской Федерации отделяет ее от молодежи. Когда-то этот рубеж и вообще представления о возрасте были совершенно иными. Залипая на черно-белые фотографии тридцатых или даже шестидесятых годов, Анфиса замечает не брусчатку или витрины, не редкий транспорт, не праздничные транспаранты над головами толпы, а девушек и юношей, которые в свои двадцать с чем-то лет кажутся ей старушками и старичками. Тогда холодок бежит по загривку Анфисы, и она прикидывает, сколько времени примерно ей остается до старушечьих морщин и телесных складок.
Весна 2023 года
На одной из лесовосстановительных акций Анфиса стоит на участке, оставшемся целым тринадцать лет назад, когда все село заволокло темно-серым дымом, а пламя прожарило воздух на десятки, а может, и сотни метров. Она рассматривает следы того бедствия. Вскоре после пожара земля обычно похожа на регенерированную кожу, кожу со шрамами, которая не оживет, если хирург не пересадит новую. Так и лес: если люди не посадят саженцы, самостоятельно он будет восстанавливаться дольше и с непредсказуемым результатом. На этом участке уже появились трава, кустарники и даже небольшие березы, осины и ели, но растут они медленно, ведь сперва им пришлось пробиваться сквозь золу.
Внезапно Анфиса видит лося, хотя не сразу понимает, что это именно лось.
Затрещали ветки у кромки леса, оставшегося в живых. Анфиса только что выскочила с полянки с биотуалетом. Лидия, ее психотерапевтка, постоянно напоминает Анфисе про водный баланс, но вообще-то он выходит боком, этот баланс: пока все, разбившись на пары, сажают маленькие сосенки, она убегает по нужде, оставляя свою партнерку помогать кому-то другому или возиться в земле в одиночку.
Лось не трубил, не издавал особого шума, только ветки трещали под копытами. Он, казалось, просто интересовался происходящим. Но вместе с восторгом перед диким животным, ради которого, наверное, она и приехала сажать эти сосны, Анфису настиг тот самый холодок в животе, который, как они уже выяснили с Лидией, сигнализирует о страхе перед неминуемой кончиной. Замерев перед громадиной, Анфиса пискнула и не сумела ни крикнуть, ни вынуть из кармана телефон. А зверь поглядел на людей, копошившихся невдалеке, развернулся и побрел обратно в чащу.
Она рассказала о встрече с лосем.
– А ты не гонишь?
– Тебе не показалось?
– И точно он ушел? Пошли посмотрим, – зашумели волонтеры и волонтерки в ответ. Несколько человек побежали проверить, но вернулись ни с чем, хотя и увидели, что трава примята, ветки поломаны, а на тропинке коричневые орешки помета.
– Это правда, – говорят, – там был лось.
– Здорово! – смеется координаторка Катя. – Но жалко, что не сфоткала. Мы бы выложили и написали: «Приезжайте восстанавливать леса, с нами сажают даже лоси и олени!» Или нет – так: «Приезжай сажать леса, чем ты хуже, блин, лося́?»
Честно сказать, Анфиса рада, что не успела достать телефон и снять зверя. Она понимает, что это хорошо для пиара их посадок, но ужасно устала от него. А еще от поиска средств на проекты, от непонимания со стороны родителей и друзей («Чем же ты все-таки занимаешься?»), от объемных отчетов в налоговую, фонд и Минюст, но главное – от того, что тех, кто нуждается в помощи, не становится меньше. Как-то даже наоборот. Дети в детских домах или живущие с жестокими или зависимыми родителями, малоимущие, бездомные, люди с тяжелыми заболеваниями, люди с ограниченными возможностями здоровья, нынешние и бывшие заключенные, люди, которых пытали в полиции, те, кто попал в рабство, одинокие пожилые, лица без гражданства, мигранты, вынужденные переселенцы… Сквозь заросли тех, кому нужна помощь, невозможно продраться, ты просто остаешься в этой чащобе навсегда и сам со временем превращаешься в больное дерево, вопиющее о помощи.
Лидия уверена: это типичное для начала двадцатых годов разочарование от общественной деятельности, которая в юности казалась Анфисе вполне перспективной. Психотерапевтка помогает ей справиться с выгоранием. Они используют логотерапию, придуманную Виктором Франклом, выжившим в концлагере. По идее, этот вид терапии помогает найти смысл существования. Приходится много-много говорить – с терапевтом и собой, формулировать, оценивать что-то; язык высыхает, голова ощущает себя как при турбулентности. С недавних пор Анфиса больше надеется на физический труд, пока не потерявший для нее смысла: она ездит на посадки деревьев в регионы, пострадавшие от лесных пожаров в 2010-х годах. Трудотерапия, как говорили советские люди, но с положительным знаком.
Вернувшись домой в день встречи с лосем, Анфиса набирает в заметках на смартфоне:
Она садится на лесной опушке,
разглядывает местные игрушки:
чистец шерстистый, как овечьи ушки,
березовые серьги-погремушки
и лапы ели, впрямь как у лягушки…
И тут же боль
от изнуренной тянется макушки
к сосновой или липовой верхушке,
шурша меж ними:
– Я пойду? – Изволь.
Анфиса знает, что не все относятся к выгоранию всерьез. Слышала, как один журналист на ютьюбе говорил, что выгорание придумано, его не существует. Рассказывал, что борется с усталостью еще большим количеством работы и спасается в ней от негативных эмоций. Конечно, если сам чего-то не испытал, с трудом веришь. Анфиса вспоминает, как долгие годы многие отрицали послеродовую депрессию. Особенно мужчины, хотя и женщины тоже. И когда однокурсница Анфисы взяла двух своих детей и вышла с ними в окно девятого этажа в спальном районе Москвы, нашлись те, кто написал, что она просто дурная мать и плохой человек.
Вообще-то, и сама Анфиса узнала слово «выгорание» не так давно. Даже когда в 2016 году вежливая и блеклая женщина-психиатр напечатала на листочке «депрессивный эпизод» и назначила антидепрессанты, она не упоминала этого слова. Предложила: «Могу вас отправить полежать в Тенистом», то есть в воронежской психушке. Декабрь набухал грязным снегом и темнотой, Анфиса представила, как маются в том Тенистом пациенты с ОКР, клинической депрессией, психозами, и решила, что общение с ними не добавит ей оптимизма и здоровья. Попробовала антидепрессанты. От них кружилась голова, жутко хотелось спать днем и бодрствовать ночами. Бросила их пить, к блеклой даме больше не ездила.
2000-е годы
Раньше вообще никаких психологических терминов не знали, кроме тех, что остались с университетских времен, в основном что-то из фрейдизма. Понятие «баланс работы и личной жизни» еще не появилось в обиходе. Анфиса и ее коллеги работали без выходных и отпусков, редко общались с родными и друзьями, а когда те спрашивали, почему бы в воскресенье не сходить на речку или в бар, цитировали братьев Стругацких: «Трудовое законодательство нарушалось злостно и повсеместно». В их повести «Понедельник начинается в субботу» люди с радостью работали даже в новогоднюю ночь, «терпеть не могли всякого рода воскресений, потому что в воскресенье им было скучно».
Как-то после двенадцатичасового рабочего дня Анфиса попросила у коллеги ноутбук и до трех утра расшифровывала текст на волонтерских началах, то есть бесплатно. Параллельно варила суп. Стояла над плитой в молочных парах растворенного в бульоне сыра и думала: «Хорошо, что строгая мама этого не видит». Но самой Анфисе такой образ жизни казался романтичным. В это время двое ее коллег все еще оставались в офисе – тоже что-то делали как волонтеры. Они пришли домой (все жили вместе, коммуной, в складчину снимали четырехкомнатную квартиру) часов в пять утра и с аппетитом навернули Анфисиного супа.
Все они были фанатично увлечены идеями гражданского общества: собирались создавать проекты и организации, чтобы помогать тем, кому не успевает помогать государство, и планировали объяснять этому государству, что та или иная его затея вредна или неэффективна и как можно сделать лучше.
При этом ни на что не хватало денег.
– Сломалась молния на сапоге, – жаловалась коллега утром на кухне, – новые купить не на что.
В некоммерческих организациях были маленькие зарплаты, потому что в грант нельзя было заложить зарплатную статью. К тому же считалось, что работа в некоммерческом секторе не про заработок, не про прибыль, а про общественное служение. Часто звучало слово «миссия». Помимо основной работы, все постоянно выполняли дополнительную, бесплатно, конечно. Тогда молодая Анфиса еще не знала, что однажды перестанет выдерживать этот график и смиряться с нищетой.
2002 год
Анфиса любила фото с акции «Отходы ползут в Кремль»: человек пятнадцать в белых защитных комбинезонах со значками радиационной опасности, встав на колени, ползут по брусчатке Красной площади к Спасским воротам. Федеральное собрание приняло закон, разрешавший европейским странам свозить к нам ядерные отходы, а у нас еще не было технической возможности их переработать. Демонстранты и демонстрантки – и среди них Анфисины новые знакомые – сперва выглядели как обычные прохожие, но под их одеждой прятались эти прозрачно-белые комбинезоны. Они натянули их, бросились к Спасской башне, легли на брусчатку и поползли. Изобразили, как «ядерные отходы» движутся к стенам, за которыми все равно не спрячешься от радиации, сколь бы крепки они ни были, сколько бы символической силы ни источали.
Конечно, кого-то из тех парней и девчонок схватили и увезли в ОВД. Но им удалось не только по мобильнику дать интервью журналистам, но и найти общий язык с милиционерами и охранниками: те сперва орали, а потом кормили шоколадом и разрешили покурить. Удалось даже объясниться с судьей, на прощание пожавшим им руку. Им вынесли административное предупреждение и отпустили по домам.
Анфисе очень нравилась эта акция – такая театральная, абсолютно мирная и даже вызвавшая понимание у государственных служащих. Но отходы все равно разрешили ввозить и захоранивать в нашей земле, а со временем отменили свободу собраний, то есть возможность устраивать такие акции, с помощью которых можно было бы обсуждать общественные проблемы.
Новая владимирская подруга Маша, тоже студентка и активистка, позвала Анфису на уборку небольшой городской речки. Они надели перчатки и ходили с большими мешками вдоль берега, на котором в тесноте загорали женщины с детьми и внуками и редкие мужчины. Между их ткаными лежанками валялись пустые стеклянные бутылки и жестяные банки, пакетики из-под чипсов и сухариков, окурки и женские прокладки. Речку бороздили в надувных лодках парни с баграми, вылавливая все то же самое с илистого дна. Грузная бабушка приподнялась на локте и сказала внуку: «Посмотри, Петенька, какие хорошие девочки, мусор наш убирают».
За несколько часов получилось шесть громадных тюков. Собранные в кучу, они размером напоминали стог сена. Анфиса, Маша и другие волонтеры достали ватман и маркерами написали на нем «Памятник свинству», прислонили ватман к мешкам и сфотографировались на память.
Об этом вспоминать не так уж приятно. Анфисе казалось, что это самое простое дело – наводить порядок на своей земле, ухаживать за планетой. Загоравшие на той речке бабушки наверняка читали внукам и внучкам «Маленького принца». Но сегодня даже крутые черноморские курорты тонут в мусоре: бурлят загрязненные воды, извиваются щупальца пластикового спрута, громыхает монстр из жестянок. Тому морю, которое мы знаем из учебников истории и географии, постепенно наступает абзац.
2020 год
Еще во время работы в правозащитной организации Анфиса и ее коллеги поставили в офисе бак для стеклянных бутылок и банок, большую коробку для макулатуры и ведро для жестянок – их сминали в гармошку, чтобы занимали как можно меньше места. Макулатуру увязывали в стопки и хранили в старом шкафу. Когда емкости и шкаф наполнялись доверху, загружали вторсырье в машину одного из коллег и везли в пункт приема. Вырученные деньги окупали потраченный бензин. Возможно, думала Анфиса, единственное, что было хорошего в СССР, – это возврат тары в оборот. Вспоминала, как маленькой ходила сдавать пустые вымытые бутылки из-под кефира и ряженки, чтобы в них потом снова разлили молочку. И не нужно тратить ресурсы планеты на новые емкости.
Году в 2006-м первым, что увидела Анфиса, прилетев в Германию, был набор цветных баков для раздельного сбора отходов: для стекла, для металла, для пластика, для всего остального. А в России такой раздельный сбор зарождался медленно и гораздо позже, чем в европейских странах. Обычно этим занимались городские экоактивисты, чаще женщины, чем мужчины. Они находили заготовителей и переработчиков вторсырья, арендовали склады, устраивали акции, на которых принимали утиль от соседей по району. Они не ленились писать поясняющие тексты: зачем и как сортировать, как наладить это даже в маленьких квартирах, в офисах, на дачах. Анфису воодушевляли эти акции, она с интересом сортировала разные виды пластика, копила разноцветные крышечки от напитков и макулатуру.
В 2019 году в стране началась «мусорная реформа»: государство выделило деньги, чтобы организовать масштабный сбор отходов. Назначенные сверху региональные операторы отвечали за его организацию для всех-всех жителей страны. Вот только все-все жители к тому моменту еще не успели узнать о пользе сортировки и не привыкли к ней. Большинство не верило, что собранные отдельно фракции не отправятся в итоге на общий полигон, а превратятся в тротуарную плитку, одежду и обувь, стройматериалы и канцтовары. В тот момент можно было бы использовать наработки экоактивистов и распространить их опыт на всю Россию, но чиновники смотрели на них свысока. Среди активистов было много толковых людей, которые хотели участвовать в разработке логистики, предлагали решения, делились опытом, объясняли, как все грамотно организовать, чтобы оно заработало. Но у людей из сферы госконтрактов и бизнеса были совсем другие интересы, поэтому ресурсы нашлись, а проблема так и не решилась. Во дворах домов появились мусорные баки с надписями: «Смешанные отходы», «Сухие отходы», «Пластик» и так далее, но без пояснений, что именно и для чего следует в них отправлять. Опыт активистов оказался никому не нужным. Баки стоят, но россияне не сортируют.
После провала «мусорной реформы» Анфиса разуверилась в том, что в России станет меньше свалок, отравляющих землю, воду и воздух. Она не перестала сортировать свои отходы, относила их в небольшие экоцентры, которых, к счастью, становилось все больше, но, проходя во дворах мимо мусорных баков, доверху заваленных чем попало, злилась и хотела в голос кричать и топать ногами. Хотела бы обрести магическую силу, подхватить эти баки и вывалить их содержимое на головы чиновникам. Ее обессилил этот контраст: вот есть же люди с минимумом ресурсов, но душой болеющие за дело, и они получают результат, но есть и те, кому дали большие ресурсы, а они распоряжаются ими бестолково.
14 сентября 2023 года, вечер
Анфиса проехала вместе с друзьями тысячи километров, чтобы посадить саженцы и надеяться, что в этой жесткой и промерзшей земле, совсем недавно потерявшей в пожарах несколько тысяч драгоценных зеленых гектаров, из них вырастет новый лес. Лес, который переживет ее саму. Анфиса читала о разных могучих, величественных древних деревьях, тень которых охлаждала и защищала десятки, а порой и сотни поколений живых существ. О баобабе, ствол которого способны обхватить лишь сорок человек; о Древе жизни в Аравийской пустыне (будто бы на месте Эдемского сада), рядом с которым нет источников воды, а его уникальные корни все равно дотягиваются до влаги; о до сих пор плодоносящей черногорской оливе, которой больше двух тысяч лет. В одном баобабе фермеры устроили паб, и он лет двадцать радовал туристов. Втыкая в рыхлую землю саженцы размером с домашние цветы на твоем подоконнике, ты надеешься, что хотя бы один из них вырастет в подобное могучее дерево и с ним случатся удивительные истории. Ну, помимо того, что благодаря деревьям у людей будет кислород, а у многих животных – еще и дом.
К тому же Анфисе хотелось посмотреть Россию. Она то и дело ловила себя на том, что не знает многих даже крупных городов своей родины, а сколько их еще маленьких и средних. По дороге в Якутск она наблюдала за растительностью. День пути отмеряет некий промежуток, за которым зеленеют и желтеют уже немного другие кустарники и деревья. Замечала, что чем севернее, тем люди спокойнее и затейливее, как будто центральный регион всех шлифует под несколько стандартных типов, а по стране их рассыпано гораздо больше.
У Анфисы была и тайная цель: она решилась на Якутск, чтобы проверить себя и Милану с Антоном. Летом ей предложили стать региональной координаторкой посадок и работать в команде с этой парой. Анфиса содрогнулась от предложения вернуться из спокойного волонтерства к регулярной работе в НКО, но пообещала подумать.
По пути друзья ночевали в квартирах, снятых через сервис посуточной аренды, только в самом Якутске жили у Тамары.
Вечером после работы Тамара выглядела уставшей, Милана просила у нее прощения за то, что они снова заняли ее квартиру, а Антон рассказал про гололед, про аварию на дороге и якутскую лошадь. Заверили ее, что завтра-то точно уедут.
Анфиса решила узнать то, о чем не спросила раньше:
– Том, а ты почему вообще устроила эту посадку и нас пустила к себе? Ты ведь вроде не активистка.
Та ответила:
– Да знаешь, когда тут два года назад все горело, смог в городе стоял, глаза щипало и горло, я все ждала, когда это кончится. Целое лето горело. Ну и я уже такая: надо что-то сделать. Но побоялась пойти добровольцем, чтобы тушить, – боюсь огня. А когда узнала, что можно сажать новые деревья, дай, думаю, помогу как-то. Тогда не смогла, ну хоть сейчас.
Анфиса хотела спросить Тамару, что та думает о совете напечь блинов и вообще о местных обычаях и традициях, но постыдилась, что задумалась об этом только теперь, в критической ситуации, когда, возможно, они уже разгневали местных духов.
Перед сном открыла заметки в смартфоне и написала:
Когда мы едем в далекий город,
мы изучаем маршрут и цены,
мы подбираем жилье и кухню,
но ленимся разузнать о людях.
О местных людях, живущих как-то,
сдающих в аренду свои квартиры,
открывших вкусные рестораны,
пекущих хлеб по рецептам древним.
Что любят они и чего боятся,
о чем их страхи, мечты, заботы?
Могли бы мы поинтересоваться:
я гость, ты хозяин. Хозяин, кто ты?
Весна 2023 года
Теперь Анфиса уже не особенно рассчитывает, что появятся и будут соблюдаться законы, не позволяющие предприятиям сливать отходы в водоемы, а обязывающие их устанавливать современные фильтры и системы очистки, чтобы не травить людей загрязненной водой из-под крана. Не надеется, что в городах остановится застройка, ради которой жертвуют парками и скверами.
Она просто получает уведомление об очередной акции и открывает отдельный шкафчик с нужными вещами. На посадку леса следует одеться тепло и непромокаемо: резиновые сапоги с длинными носками, ветровка или дождевик, перчатки. Взять с собой воду или кофе-чай в термосе, печенье. Хотя организаторы тебя покормят, на воздухе все равно потянет перекусить. Но вообще главное, отметила для себя Анфиса, найти кого-то хорошего в пару. Сосенки, елочки, кедры не посадить в одиночку: один должен копнуть землю специальной лопаткой – мечом Колесова, другой – вставить в лунку корни саженца. Пока напарник притаптывает землю под будущим деревом, ты достаешь следующий росток. И тут очень важно сонастроиться: двигаться в одном темпе, не болтать много, но понимать друг друга с полукивка. Как танцы, думает Анфиса весной, за четыре месяца до пленения духами народа саха. Никогда не умела танцевать, но теперь мой танец, мой вальс, мое танго – это ольха и лиственница, это акация, это липа.
– Ой, кажется, там медведь, – громко шепчет кто-то из дальней борозды. – Наш коптер зафиксировал медведя!..
Работа встала: все семьдесят человек вразнобой поворачиваются на повторяемый шепот – и хотят посмотреть медведя, и боятся встретиться с ним. А потом, никакого медведя не обнаружив, продолжают проходить борозду за бороздой.
15 сентября 2023 года, утро
Выехали рано. Суточная задержка нарушила планы на ближайшие ночевки, пришлось отменять бронь и выбирать новые квартиры. Дома Антона с Миланой ждали дети, а присматривавшая за ними сестра Миланы вот-вот должна была выйти из отпуска на работу. У Анфисы кончался венлафаксин – антидепрессант, выписанный ей от мигрени: собираясь в путь, она старалась брать как можно меньше вещей и отсчитала ровно на три недели, две из которых уже истаяли. На горизонте маячила мигрень, от которой не просто зверски болела часть головы, обычно в районе затылка, но и перед глазами расплывались кольца желто-красного спектра и накрывала тошнота, мешающая ехать в автомобиле и соображать. Ей бы не хотелось оказаться в таком состоянии на незнакомой трассе, вдалеке от дома и лечащего врача.
Гололед никуда не делся, да еще нанесло снежка, быстро ехать не удавалось. Милана порой сменяла Антона за рулем, и тогда езда становилась еще осторожнее и медленнее. Чтобы не отвлекать их болтовней, Анфиса вставила наушники и слушала «Дамбу» шведского писателя Микаеля Ниеми – роман о внезапном прорыве дамбы, который застает кого за рулем автомобиля или рулевым винтом вертолета, кого на художественном пленэре, кого за ссорой и не щадит почти никого. Прослушав главу, в которой беременная женщина спасается от потопа в оторвавшемся от фундамента домике и рулит им, но течение несет ее к новой плотине, Анфиса выключает аудиокнигу, на секунду замирает и гуглит «оладьи», «саха» и «духи».
Первой выскакивает новость, заголовок которой она, не удержавшись, зачитывает вслух:
Попросил помощи у духов. Чиновник из Якутска, ответственный за уборку снега и луж, провел обряд с оладушками.
Милана стонет, Антон молчит. Анфиса читает дальше:
Руководитель СЭГХ Якутска попросил помощи у природы, положив на землю оладушки. Мария МАКАРОВА, 21 апреля 2023 года.
Руководитель Службы эксплуатации городского хозяйства Якутска Владимир Аммосов опубликовал в своих соцсетях фотографию, на которой он выложил оладьи на землю, прося помощи у природы.
Выкладывание оладий и другого угощения на землю – это старинный якутский обряд, призванный задобрить духов местности, попросить у них помощи и удачи в делах.
– И чё? Ты, что ли, веришь в этих духов? – это Антон.
– Они тут верят. А мы же на их земле, – это Анфиса.
И тут машину заносит.
Их переднеприводный «Рено»-универсал, который Антон с Миланой называют «Бабкина» по имени советской громкоголосой певицы; их верный «Рено», всегда готовый к приключениям, быстрый, обутый в хорошую резину; их любимый «Рено» с вместительным багажником, позволившим взять нужное для троих в поездке на три недели, – этот «Рено» налетел колесами на что-то небольшое и как будто упругое, и его развернуло на сто восемьдесят градусов.
– А-а-а! – закричали все разом. Но увидели, что на встречке нет машин, и замолчали, шумно выдыхая воздух.
Кого-то опасность стопорит, кого-то шпорит. Анфисе стало мягонько, как будто тело разложилось на важные куски и уже не собрано во что-то одно, чтобы двигаться и говорить.
– Миленький, – спрашивает Антон, – ну ты чего, испугалась?
Но и Милана молчала тоже.
Они выбрали квартиру наобум и дотянули до нее, сами не знали как. Потом пошли в магазин, купили продукты, приготовили рис с овощами, сели не то обедать, не то уже ужинать и наконец смогли выпустить из себя немного страха.
– Ты просто не успеваешь, – объяснял женщинам Антон. – В теории знаешь, что делать, в автошколе тебя учат: выкрутить руль, жать на тормоз нельзя, надо на газ, чтобы машина сама себя вытянула. Но в реальности ты оказываешься не готов, это даже не секунда, а доли секунды, ехал, раз – и ты уже на противоположной стороне, уже сложно среагировать. Я ничего не успел понять – и мы уже на обочине. В общем, я растерялся и инстинктивно нажал на тормоз.
– А у меня потемнело в голове и почему-то вспомнился фотоальбом. Наш семейный старый фотоальбом, мы для него собрали наши с Антоном детские снимки и фотки со свадьбы. Потом-то уже все цифровое стало, хранили только в облаке. И вот когда нас резко развернуло, я подумала: интересно, сохранят ли дети альбом, – призналась Милана.
Анфиса тоже рассказала друзьям, как растеклась на сиденье машины и на несколько минут перестала ощущать земное притяжение.
Но она не выговорила всего своего страха. Не просто страха самой аварии, или крови, или поломки тела. Внутри у нее ворочались картинки красного с черным гроба, и вырытой земли, и двухметрового углубления, и своего обездвиженного тела, в котором больше нет ее самой, и это навсегда. Не отменить.
Так она порой смотрит на старый дом с потертым фасадом, облупившейся краской, отвалившейся облицовкой, немытыми окнами и представляет его новеньким: только сданный, он выделяется в советском городе и радует своих жильцов… Потом смотрит на сегодняшнюю новостройку, еще фотогеничную, сияющую свежей краской, и мысленно состаривает здание: вот 2080 год, и цвета выгорели на солнце, дом посерел, потрескался, его лоджии покривились, запаутиненные изнутри. Кое-где на фасаде заметны пятна замазки.
В этот момент, в 2080 году, представляет Анфиса, меня уже нет, мои останки удобряют землю.
16 сентября 2023 года
Утром третьего дня на дороге было спокойно, гололедица зачавкала, распустилась и перестала угрожать. Наконец-то ехали долго и без происшествий.
Вечером, вымотанные, остановились поужинать в Тынде. Пили кофе, всасывали в себя китайскую лапшу с кисло-сладкими овощами. Изучали на карте, как добраться до сегодняшней квартиры. Боковым зрением Анфиса заметила женщину в длинном красно-черном платье ромбами и с широкими бисерными серьгами в ушах. Она шла как будто к ним, может, перепутала с кем-то? Что-то жуткое было в ней, какая-то угроза. Бисерная женщина присела на свободный стул и тихо сказала, прошептала почти:
– Надо бы вам еще ночь переждать, вас пока что не отпускают. Вы ж оладий-то не напекли.
– Вы кто? – спросила Милана задрожавшим голосом, а женщина поднялась, опираясь широкими морщинистыми ладонями о столешницу, и вышла из кафешки.
– Вот же елки, – сдавленно сказал Антон, вытирая рот салфеткой и комкая ее в кулаке.
17 сентября 2023 года, утро
Анфиса прокралась в кухню, чтобы заварить чай и наполнить термосы. Тихонечко вошла Милана, достала из холодильника яйца на омлет. Обе берегли тишину, не мешая главному водителю выспаться, поэтому впились друг в друга взглядами, когда он громко закричал из спальни:
– Миленький, покупай килограмм муки!
Как будто только этого и ждала, Милана спешно одевается и выбегает в ближайший магаз. Приносит муку, молоко и сметану, все остальное в съемной квартире есть. Они съедают немного оладий со сметаной, упаковывают остальные в контейнер и выносят с собой. Отъезжают от дома к ближайшим деревьям и раскладывают под ними солнцеподобные кругляши. Озираются, вытирают пальцы.
– И куда они потом денутся?
– Может, собаки съедят?
– Или нас оштрафуют за мусор.
Тронувшись, Антон сверяется с навигатором и удивленно мычит:
– А пробка-то, гляньте, того, рассосалась.
На полпути к дому, где-то между Красноярском и Новосибирском, Анфиса тыкает в заметки смартфона:
Солярные духи сурового края
нас не отпускают.
Мы глупые люди, мы не понимаем:
так тоже бывает.
В далеких краях еще живы обряды,
традиции, верования, наряды,
шаманы, камлания, магия места…
Нарушить – нечестно,
ты сделай как надо.
Потом открывает мессенджер и пишет ответ руководителям экологической организации, предлагавшим ей работу: «Я согласна».
Лена Дудукина, поэтесса, журналистка, редакторка.
Родилась в 1983 году. Выросла во Владимире, живет в Воронеже. Работала журналистом, редактором, корректором, координатором гуманитарных проектов в правозащитных организациях, пресс-секретарем, пиар-специалистом, куратором литературных фестивальных программ.
Авторка четырех поэтических книг. Участница литературных фестивалей, поэтического спектакля московского «Политеатра» «Двенадцать» (Воронеж, 2013, фестиваль современного искусства «Чернозем»). Публиковалась в региональных журналах и альманахах.
Разделяет отходы и сдает их на переработку, покупает продукты в тканевые мешочки и участвует в экоакциях. В 2019–2024 годах сотрудничала с экологическими НКО и познакомилась с создателями проекта по восстановлению лесов «Посади лес», которые и рассказали ей, что однажды их сотрудники оказались в плену у духов саха в Якутске.
Защита природы
Почему это важно
Человечество ежесекундно наносит ущерб природе, а в кризисные периоды риски для окружающей среды многократно повышаются. На первый план выходят социально-экономические проблемы, и в итоге природоохранное законодательство нередко ослабевает. Особо охраняемые природные территории оказываются под угрозой хозяйственного освоения, что ведет к потере уникальных экосистем и биоразнообразия. При этом внимание общественности в непростые времена также смещается на другие проблемы, и в результате нередко можно услышать: «Сейчас не до спасения природы».
Но такой подход в корне неверен: экологические проблемы – одни из тех, о которых никогда нельзя забывать. Что бы ни происходило в общественной жизни, какие бы новые трудности ни вставали перед людьми, все равно надо помнить о природе. Ведь благополучие и здоровье человека напрямую зависят от качества воздуха, воды и общей экологической обстановки в городе, стране и в мире в целом.
Что делают НКО
Важную роль в решении актуальных экологических проблем, особенно в кризисные времена, играют НКО. Их главная цель – защищать природу и общественные интересы. При этом у некоммерческих организаций независимая, порой критическая позиция и есть возможность принимать гибкие, творческие, нестандартные решения – часто именно такие и необходимы в экосфере и благотворительности.
Команда движения ЭКА пытается справиться с недостатком экологического просвещения: запускает массовые программы для людей разных возрастов, проводит добровольческие акции, обучает волонтеров. Например, в 2024 году ЭКА и его сторонники посадили более 200 тысяч деревьев, провели более 100 тысяч экоуроков по всей России и организовали четыре полевых лагеря для развития волонтерских экопроектов.
Движение также помогает людям в защите своих экологических прав и проводит природоохранные кампании. В итоге инициативные группы регулярно побеждают: удается спасти любимый лес или озеро от вырубки и застройки, предотвратить появление мусорного полигона рядом со своим домом. Обо всех победах ЭКА рассказывает в разделе «Истории успеха» на своем портале Ecowiki.
Как помогать
В кризисные периоды у экологических организаций появляется еще больше проблем, а значит, требуется еще большая общественная поддержка. Команда ЭКА предлагает много возможностей для волонтеров.
На Ecowiki.ru можно присоединиться к волонтерским акциям или организовать их, а также направить обращение в защиту природных территорий или экологических прав. На платформе PosadiLes.ru есть возможность восстанавливать лес в разных регионах России: достаточно внести взнос на посадку деревьев, и вскоре вы получите отчет с фото и координатами новых саженцев.
Каждый желающий также может заниматься экологическим просвещением. На платформе Экокласс.рф доступны материалы более 40 бесплатных интерактивных экоуроков, которые можно провести в школе или университете или просто для знакомых детей и подростков.
Узнать о том, как помочь природе, можно из рассылки ЭКА, а откликнуться на актуальные волонтерские задачи – в чате ЭКА в Telegram.
Если вы хотите системно защищать окружающую среду, можно стать штатным сотрудником движения. В ЭКА также периодически открываются вакансии координаторов проектов, специалистов в сфере PR и продвижения. Всю информацию об актуальных предложениях можно найти на сайте движения.
Екатерина Григорова, Ирина Карташова
Женское счастье
Резкий звук выдернул Катю из сна ранним утром августа. Непривычно и странно – в новой жизни, в отличие от прежней, офисной, она просыпалась сама, без будильника и телефона. Что-то случилось на работе.
– Катя, срочно приезжайте, только не волнуйтесь, у нас пожар, но ничего страшного, – звонко проговорила в трубку директор кризисного центра Елена. Понятно. Вот он, страшный сон пиарщика! Катя ясно увидела заголовки сайтов: «Полсотни женщин с детьми едва не задохнулись в дыму» – и стала скакать по дому, хлопать дверцами шкафов, сгребать зарядки и флешки. Знала, что слова «едва не» не задержатся в памяти читателя, а вот «задохнулись в фонде „Ковчег”» он запомнит.
В здании слабо пахло дымом, повсюду были открыты окна. Катя взялась расспрашивать сотрудников кризисного центра и смотреть записи камер наблюдения: мамы с детьми в пижамах и ночных рубашках сбегают по лестнице, жмутся друг к другу во дворе, кутаясь в одеяла. На карусели посреди детской площадки стоят трое мальчишек в трусах, их снимают оттуда, заматывают в женские халаты.
Выяснила, что спасали подопечных фонда несколько парней. Сколько именно, кто они и откуда, неизвестно. «Да чурки какие-то, все на одно лицо», – пояснила Светка из угловой комнаты.
Катя вышла на улицу. С первого дня работы пресс-секретарем благотворительного фонда «Ковчег» она остерегалась разных репутационных подрывов: какой-нибудь детской эпидемии, серьезных травм, пожертвования из-за границы… Но пожара в этом списке не было.
Сигнализацию ценой в полтора миллиона рублей Катя ненавидела. Старая была исправна, но, как сказал пожарный инспектор, «не по правильному плану». Фонду пришлось устанавливать новую за собственные средства, и Кате все казалось, что это какая-то излишняя перестраховка, и было очень жалко денег. Тем более что работы затянулись на несколько месяцев, коричневые следы рассверленной штукатурки с потолка были повсюду, все это время сигнализацию то и дело проверяли, и она невменяемо громко долбила по голове пустым цинковым ведром «покиньте, внимание, покиньте». А вот поди ж ты – пригодилась.
Пожар был «нестрашный». В двухэтажном здании бывшей химической лаборатории, которое город выделил фонду под кризисный центр для женщин с детьми, второй этаж сделали полностью жилым. Секции состояли из двух комнат, объединенных маленькой прихожей-кухней. В одной из прихожек и коротнуло на потолке, пластмасса лампы расплавилась и накапала на линолеум, он тоже задымился. Сигнализация исправно завела свою дребезжащую роботову мантру, но Марина, спавшая именно за этой дверью, просыпаться не собиралась. Мамы из соседних комнат выглянули в коридор, схватили огнетушитель и залили прихожую белой пеной. Все как учили. В принципе, справились, но рассказов об ужасах ночи в дыму было много.
Маша:
– Боже мой, я так испугалась: Люда с малышом, не задохнулись бы!
Зоригма:
– А я за Антониду переживала, она все кота своего под кроватями искала, не хотела без него на улицу бежать! А у нас же с котами нельзя!
Катя вспомнила булгаковского кондуктора, прогонявшего из трамвая Бегемота, но тут на видео появились неопознанные спасители. Выглядели они и правда этнотипически: черные худи с капюшонами на пол-лица, бородки неевропейского образца. Парни перелезли через забор во дворик фонда и помогли администратору открыть калитку – у женщины тряслись руки, она трижды выронила ключ. Затем добровольцы вбежали на второй этаж, всех вывели на улицу. Вернулись в здание, прошлись по каждой комнате, залезли под кровати, проверили шкафы. К счастливо найденному запрещенному коту прибавили запрещенного Джонни, беспородного песика, к которому тут же рванули дети. Но главное, парни разбудили Марину. Она «таксовала» ночью на своей машине и предупредила, что до утра не вернется. В ее закрытую комнату напуганные соседки постучали только раз, на всякий случай, подумали, что ее нет, и убежали. Оказалось же, что Марина приехала после часу ночи и легла спать в наушниках. Парни достучались, открыли окно, вывели ее и дочь. Как они сообразили, что там кто-то есть, – неведомо.
Утром Марина тряслась и твердила, что это знак, точно знак.
– Только не знаю какой… Колесо пробила, потом карта заблокировалась. Потом чуть не сгорела, к чему бы это?
– Балдень, жить, значит, будешь, – сказала Светка. – Карта заблокировалась, и ты сыночку-батырочке деньги перевести не смогла? А потому что не надо ему переводить, пусть сам зарабатывает! Колесо пробилось – ну, значит, чтоб в задницу какую-нибудь не попала по дороге! Знаки самые понятные – тебя Бог бережет!
«Батыр» по-бурятски значит «богатырь», и Светка явно намекала, что ему можно уже и не помогать, когда сама вся в проблемах. Марина приехала в фонд с дочерью двенадцати лет. Сын уже взрослый, работает, а она вот жила-жила, снимала квартиру, да и влезла в долги, рассчитаться с которыми пока не в состоянии. А здесь можно пожить бесплатно, подкопить денег, разобраться в себе. Правда, в фонде есть правило – вкладываться трудом: обязательно участвовать в уборке общих мест, в собраниях, сдавать разные зачеты. Например, нужно прочитать новую книгу, выучить значения незнакомых слов, отчитаться о плане на месяц: что сделала для выхода из кризиса, какие справки собрала, какие документы оформила, как с садиком для ребенка и работой для себя.
«Екатерина, я записал видеообращение к нашим подписчикам! Надо найти героев и отблагодарить!» Голосовое сообщение от президента фонда «Ковчег» Александра Кораблева закончилось, как и Катино терпение.
«Александр, а нельзя было сначала самим что-то узнать? Мы же не представляем, что это за люди! А вдруг они гастарбайтеры без регистрации, кандидаты на вылет из страны? Найдем их на радость миграционной службе и отблагодарим отправлением восвояси?»
Эта реплика прозвучала у Кати в голове и больше нигде. Озвучивать ее было бесполезно. Учредитель и президент фонда был королем «доброго» хайпа. «Сегодня у нас в „Ковчеге” трагическое событие – представители опеки забирают ребенка в детдом!», «Беременна и избита сожителем!», «Мы вернули слепому дедушке зрение!» – так выглядели заголовки в аккаунте Кораблева. Катя уже неоднократно читала мораль успешному блогеру: что позволено вам, Александр, как городскому сумасшедшему, который за свои и благотворительские деньги спасает заблудших, то для организации – смерть. У нас все должно быть ровно, гладко, благообразно. Да, опека забрала ребенка – но на считаные четыре дня, пока мама родит второго. И между прочим, очень на нас за тот пост обиделась! Беременная от сожителя, конечно, получила синяки, и мы на ее стороне, но ему она успела челюсть сломать, и теперь по закону ответственность на ней, как это скрыть-то? Зрение дедушке – да, вернули, но не мы, а врачи клиники «Микрохирургия глаза», пусть и при нашем посредничестве.
Но на всю страну Кораблев прославился детективным триллером «Нам подкинули миллион наличкой!!!». Это произошло до Кати, но царапины на имидже «Ковчега» приходилось шлифовать до сих пор. Когда страну накрыл ковидный страх безденежья и в третьем секторе забеспокоились, что пожертвования сойдут на нет, Кораблев решил привлечь внимание к нуждам НКО. Выступил с заявлением: якобы в тюке переданных в фонд бэушных вещей нашлись такие деньжищи. От кого – видит бог, не знаем. Нет бы ему потянуть интригу какое-то время, а потом признаться журналистам, что это он сам миллион в поношенные рубашки запихивал, а заодно поведать, о чем болела его душа, пока этим занимался… Но Кораблев промолчал, а когда обман раскрылся, СМИ очень обиделись. И не преминули это неоднократно и с чувством высказать. Катя, кстати, тогда защищала Кораблева в соцсетях, хоть и не была с ним лично знакома и не знала всей подоплеки.
И вот сегодня новая «сенсация» – неизвестные герои… «Пусть бы они оказались социально приемлемыми! – думала Катя. – Ну хотя бы несудимыми! Что вот четверо мужиков делали среди ночи на улице, когда все нормальные люди спят?»
Вокруг «Ковчега» стояли одинаковые серые пятиэтажки. Катя после просмотра видео решила пройти по всем домам и порасспрашивать жителей – кто-то сказал, что эти парни вроде живут рядом. Примечательно, кстати, что девочки под опекой «Ковчега» назвали нерусских парней «чурками», хотя у многих из них были черноглазые дети. Чаще всего это были мамы – выпускницы детдомов или коррекционных школ. Сначала они были нужны гостям Сибири как «полевые жены», как рабочая сила в доме на новом месте. А потом папы уезжали на родину, а мамы с малышами оставались на улице.
Хотя на Катиной памяти были и две подопечные в хиджабах, неместные. Обе убежали от семейного насилия, одна с тремя детьми, другая с четырьмя. И совсем разные судьбы. Нафосат муж бросил с двумя подростками и младенцем, сам вернулся в Узбекистан. Она вкалывала на своей работе, на общих работах в фонде, учила русский язык, дети исправно ходили в школу и помогали маме. Ее трудолюбие было таким самоотверженным, а любовь ко всем такой солнечной, что Кораблев стоял за нее насмерть. Пришел однажды в миграционную службу с собственной женой и заявил: если продолжат тянуть с оформлением гражданства Нафосат, супруги выпишут ее из фонда, пропишут к себе домой, устроят к себе же на работу и напишут жалобу «на самый верх». Гражданство дали.
Сафия пришла в центр с четырьмя детьми от шести до двух лет. Пожаловалась на побои тирана-мужа. Вскоре тот появился у психолога фонда (невиданное дело) и рассказал, что жена ничего не делает по дому, дети заброшены. Небылицы, подумали все в фонде, разве такое бывает в традиционных семьях? Сафия психолога обходила, зато требовала у юриста быстро ее развести, отдать ей все пособия, обещая, что вот тогда она заживет правильной жизнью. При этом неохотно бралась за обязательные работы, то и дело напоминая всем, что у нее четверо детей. А дети безвылазно сидели в комнате: маме было лень даже погулять с ними. После долгих раздумий сотрудники «Ковчега» привлекли родных Сафии, устроили совет с мужем, взяли с них слово, что в семье будет мир, и с облегчением проводили их из центра.
На выходе со двора Катю остановил водитель стоявшей недалеко легковушки.
– Это ваши тут грузят опять? Невозможно проехать, всем жителям мешаете!
Катя оглянулась. Да, очередные добрые иркутяне привезли бэушные вещи. Их везли очень-очень много. Сначала сотрудники фонда одевали только подопечных мам с детьми, теперь отправляли нуждающимся в деревни. Но насчет «невозможно проехать» возмущенный водитель явно преувеличивал: жилой дом напротив «Ковчега» можно было объехать с двух сторон, а дарители вещей перегораживали только один проезд, хоть и часто, но совсем ненадолго.
– И вообще, кто этот фонд открыл? – кричал сосед. – Я, как работник органов, хочу знать! Устроили тут проходной двор!
Напугал кота мышами, подумала Катя. Пятнадцать лет госслужбы давали ей невидимый бронежилет перед любыми органами. Фонд открыл Александр Кораблев, когда у него родился первый ребенок, около двадцати лет назад. С его женой в палате оказалась мама, которая собиралась отказаться от малыша, потому что ей негде было жить. Кораблевы уговорили оставить ребенка, сняли ей комнату. Потом помогли еще одной маме. Потом еще одной. А потом Александр зарегистрировал благотворительный фонд «Ковчег», главным проектом которого стал кризисный центр помощи женщинам с детьми, попавшим в трудную жизненную ситуацию. Здесь давали еду и крышу над головой, помогали юридически: оформить пособия, развод, устроить детей в садик, а маму – на работу.
– Ну, если вы из органов, то, конечно, знаете, с кем из ваших дружит наш босс Кораблев? – предположила Катя.
Дяденька задумался.
– И раз вы из этого двора, давайте будете старшим по общению с фондом? – продолжила она атаку. – Соберем актив, приходите к нам в гости – проведем встречу на тему дружбы и добрососедства, организуем общий субботник! Вы сможете людей поднять из вашего дома?
– Э-э-э, подумаем… Сейчас мне ехать надо, тороплюсь!
Этот велосипедик Катя изобрела, когда только начала работать в фонде. Однажды в соцсетях она опубликовала прелестный, как ей казалось, пост: робкая мама искренне благодарила за хорошие вещи, которые ей дали на выписку третьего ребенка, а ее старшая дочь – за собранные для нее книги. Семья жила в пригороде Иркутска, денег не хватало, но книги читали, Катя даже обсудила с девочкой произведения… И тут в комментариях началось: вы, конечно, извините, но зачем они рожают? Что они могут дать детям, какое образование? Вы им сказали, что это преступление – плодить нищету?..
Катя зависла над клавиатурой. А потом решительно набрала:
«А вы приходите к нам лектором! Как вас зовут? Давайте обменяемся координатами, будете рассказывать о предохранении и осознанном родительстве! Очень ждем!»
Хейтер испарилась.
Катя назвала этот прием «приглашение на дело». Обычно все критики исчезали, как только она звала вместе решать проблему.
Пресс-секретарь «Ковчега» позвонила в подъезд. Парень, рывшийся в кустах рядом, драпанул за угол. Угу, потому что у Кати в руках был телефон. Чертовы закладчики. К двери подошла молодая рыженькая мама с коляской. Катя ее вспомнила – это фонд выдал коляску и кроватку. Иногда привозили такие отличные вещи, что просто удивительно: дорогие, фирменные. Люди доверяли «Ковчегу», думали: раз сюда отдали, значит, в хорошие руки попадет. Про эту девочку Катя писала: студентка-художница, парень учится на машиниста в железнодорожном институте. Женились, родили ребенка. Выглядят оба – ну десятый класс от силы, хотя им по двадцать лет. В соцсетях что-то тоже поворчали про «зачем так рано». Но осуждение иссякло, когда одна дама написала: «Ой, это же моя коляска, как я рада, что таким славным ребятам послужит».
«Забавные вы, подписчики, – думала Катя. – Почему вас так разрывает, когда мы пишем про полные, но небогатые семьи, которым периодически помогает фонд? При этом травмирующие истории подопечных фонда, одиноких женщин с детьми, такого хейта не вызывают. Ведь, может быть, поддержи этих героинь вовремя – и их истории не были бы такими страшными? Похоже, люди четко отсекают где-то в подсознании: эти с мужьями, домом и работой, они как мы, пусть пашут и не жалуются, помощи им захотелось, видите ли. Еще и рожают!.. А избитые, брошенные, одиночки – они да, они за чертой осуждения. Им можно только сочувствовать и помогать».
Катя помогла юной маме вкатить коляску в подъезд и постучала в белую решетку двери на первом этаже. Рыженькая художница сказала, «нерусские» живут в этой квартире. На стук вышла женщина в возрасте.
– Вы не знаете, кто ночью помогал в благотворительном фонде пожар тушить?
– Ой, здравствуйте! Это мои дети были. А что такое?
– Вот это да! Спасибо огромное! Хотели вас поблагодарить!
– Да бог с вами, мои дорогие, что вы. Воспитывайте детей, мы вас хорошо знаем, вещи вам носим, детей ваших видим.
До Кати дошло: мама спасателей восприняла ее как подопечную фонда. Она почувствовала, насколько сильно отделяла себя от девочек: она ведь из другого мира. Было интересно и странно примерить эту роль. Ой, надо же про парней расспросить!
– А вы из Армении?
– Нет, мы азербайджанцы.
– Понятно. (Вот я дура, господи, почему не спросила как-то поумнее…)
– Спасибо большое вам. А как зовут вас и сыновей?
– Наджиба Джамильевна. Я тут у сына Рахмана живу, помогаю. А второй, Эльман, недалеко живет.
Так, надо как-то поаккуратнее спрашивать и дойти все же до гражданства. Но не будем волновать мать героев – позже придем.
Гражданство было больной темой для фонда. Кораблев недавно пытался отстоять одну семью из Киргизии: мама, Акмоор, с двумя малышами. Мужа-киргиза посадили за нелегальное пребывание в России. Она работает, детей оставляла няне-соседке. Теперь няня ушла, ребят деть некуда, работать невозможно.
Разговор Кораблева и директора центра Елены выглядел как шахматная партия.
– Ну пусть хоть пару месяцев поживет?
– Александр, ее депортируют все равно. Я поговорила с начальником нашей миграционной службы.
– Это с той?..
– Да, «с той» – с Нелли Альбертовной, с которой вы на совещании ругались, не выяснив, кто она.
– Я уже извинился. Я же правду говорил! Ну пусть Акмоор поживет у нас, накопит денег и потом уедет?
– У нее нет документов. Она не может сесть ни на один вид транспорта, ни детей в садик устроить, ни на гражданство подать. Путь один: ее забирают, детей в детдом. В изоляторе она ждет очереди на депортацию, и потом все вместе уезжают.
– А если все-таки с точки зрения глобального добра?
– Александр, мы ей дали продуктов, еще дадим. Но юридически это тупик. С точки зрения глобального добра Нелли Альбертовна сделала вид, что моего звонка не было, дай ей бог, как говорится. И очень подробно расписала, какой штраф нам прилетит, если мы Акмоор заселим.
В обеденный перерыв Катя снова пришла в квартиру с белой решеткой, на этот раз с тортом. Открыл тот самый бородатый парень с камер. Из-за его спины выглядывала молоденькая жена, держа на руках крупного младенца.
– Это вы нас спасали?
– Да мы что, мы забежали да выбежали, – засмущался парень.
Речь русская, акцента нет.
– Может, вам на работу грамота нужна? Мы можем написать.
– Мне нет, а вот Эльману, наверное, можно. Он же полицейский, помощник участкового.
Кате стало очень легко: вот тебе, как просила, – социально приемлемые. Даже больше, социально одобряемые.
Рахман рассказал, что он с братом и друзьями Димой и Фахмином шли с юбилея отца, только зашли домой – услышали шум.
– Мы сперва подумали, шутит кто-то или дискотека какая. Но у нас Эльман тренированный, сразу туда рванул. Это он нам рассказал, что надо везде посмотреть, заглянуть во все углы, каждую дверь открыть. Их на работе учили, что на пожаре делать.
На следующий день в «Ковчег» приехала съемочная группа пресс-службы ГУВД снимать сюжет про героя. Как они узнали, выяснить не удалось: и Кораблев, и сам Эльман уверяли, что никаких сигналов полицейскому начальству не посылали.
Командовала процессом уверенная и красивая девушка в гражданском. Эльман был в форме, все время краснел и запинался. Останавливался, отворачивался, повторял «сейчас-сейчас». Но все же обошли весь фонд, восстанавливая ход событий, кое-как справились.
Кате тоже надо было снять ролик для своих соцсетей. Хотелось чего-то человеческого, ведь о том, как бежал и как спасал, уже спросили коллеги. Переключились на семью, и разговор пошел легче.
– Как решили полицейским стать?
– Папа врач у меня, а дядя полицейский, дядин сын стал врачом, а я полицейским, вот такой обмен у нас.
– А мама не испугалась, когда оба сына в дым побежали?
– Нет, мама знает, что мы все сделаем правильно. Она всегда за то, чтобы помогать людям.
– Эльман, что бы вы пожелали нашим женщинам, оказавшимся в трудной жизненной ситуации?
– Женского счастья, конечно, чего еще можно пожелать одиноким женщинам? – бодро начал Эльман. Потом задумался. – Просто чтобы все были здоровые и счастливые, чтобы каждый берег свою семью. Семья, наверное, это для каждого главное. Я вижу, что здесь немало мальчишек. Они, наверное, станут защитой и опорой каждой женщины, из них вырастут мужчины.
При первой фразе этого хорошего парня Катя почувствовала растерянность и даже стыд. И очень обрадовалась, когда он вырулил на семью в целом и на сыновей. На мужей, которые обычно идут в комплекте «счастья», как-то надежды не было. За год работы здесь ни одной женщине, брошенной отцом детей, обманутой, часто избитой, она не пожелала «женского счастья». Найти себя, найти опору внутри, обрести чувство собственного достоинства – вот чего сотрудники центра больше всего хотели для каждой подопечной мамы.
Катя выключила телефон и пошла в здание. В прохладном коридоре сидела незнакомая блондинка с большим животом и грязным гипсом на ноге. Рядом болтала ножками маленькая девочка.
– Новенькие у нас? – спросила Катя, заглянув в кабинет Елены. Та ответила, не отрываясь от монитора:
– Новенькие. Муж сломал ногу беременной жене.
– Не, ну как сломал, там просто трещина, – уточнила зачем-то блондинка, когда Катя аккуратно расспрашивала ее «для соцсетей». Рассказала, как вернулась домой с гипсом, надеясь, что муж одумается и присмиреет, но он в тот же вечер замахнулся на дочь. Она дождалась пособия на ребенка и заказала такси из поселка прямо до Иркутска, чтобы с вещами сразу сюда.
«Пойду писать новую историю „женского счастья”», – подумала Катя.
– Тоже мне нашлись спасители, весь день их снимают, – ворчала в коридоре Светка. – Мы же сами все потушили.
– Да-да, – привычно ответила Катя.
А героизм был в том, что они бросились в здание, в неизвестность, в дым, не зная даже, есть ли там огонь, люди и животные. Кате это вдруг показалось метафорой работы фонда: мы спасаем «бедную» маму, не зная даже, есть ли там вообще фактура быть хорошей мамой и нормальным гражданином. Иногда это пустая трата времени: некоторые все равно теряют своих детей и свою жизнь. Но пробовать стоит. Всегда.
Екатерина Григорова, сотрудница благотворительного фонда «Оберег», журналист, специалист по связям с общественностью.
Родилась и выросла в Иркутске. Окончила Иркутский государственный университет, факультет филологии и журналистики. Работала в региональных изданиях, пресс-службах государственных органов власти и крупных компаний, некоммерческих организациях. С 2023 года – в благотворительном фонде «Оберег» (Иркутск), который помогает женщинам с детьми, оказавшимся в трудных жизненных ситуациях. Организует благотворительные акции, участвует в волонтерской деятельности, пишет, снимает, рассказывает истории, спешит на помощь.
Ирина Карташова, сотрудница отдела детского творчества и развития в музее, журналист, редактор.
Родилась и выросла в Тулуне Иркутской области, окончила Иркутский государственный университет, факультет филологии и журналистики. Сейчас живет в Москве. В разное время работала в региональных и федеральных средствах массовой информации, органах государственной власти. Училась в школе литературного мастерства Band. Участвует в волонтерской деятельности, пишет рассказы (публиковалась в журналах «Юность», «НаТе»), проверяет работы на «Тотальном диктанте».
Соавторы дружат и иногда вместе думают о добре и зле в нашем мире.
Кризисные центры для женщин
Почему пережившим домашнее насилие нужна помощь
Как правило, женщина, столкнувшаяся с домашним насилием, финансово и психологически зависима от агрессора. Часто она не может уйти от этого человека просто потому, что ей негде жить и не на что кормить себя и своих детей. Нередко ей сложно понять, что отношения, в которых она состоит, нездоровы и их нужно как можно скорее прекратить.
Женщине, оказавшейся в сложной ситуации, нужно предоставить убежище в кризисном центре (а если агрессор ее преследует – в шелтере, то есть месте с засекреченным адресом), помочь финансово, поддержать в решении бытовых и социальных проблем, поиске работы. Необходима также психологическая помощь, чтобы справиться с пережитым, получить поддержку и ощущение, что она не одна в своей беде.
Часто женщинам требуется консультация юриста: он помогает тем, кто столкнулся с домашними побоями, написать заявление в полицию и завести дела по избиению, преследованию и сексуализированному насилию. Нередко необходимо подать документы на развод и отстоять права на опеку над детьми и алименты.
Всю эту помощь оказывают некоммерческие организации, и в последнее время их работа актуальна как никогда. Многие участники военных действий возвращаются домой с посттравматическим синдромом (ПТСР), при котором сложно контролировать свои эмоции. В итоге эмоционально-поведенческие проблемы становятся частью жизни этих людей и, к сожалению, их близких, которым зачастую требуется помощь специализированных НКО.
Почему помогать и получать помощь сложно
Многие организации, например Нижегородский женский кризисный центр, начали свою работу еще в 2000-х годах. Сегодня НКО, работающих с пострадавшими от насилия, стало больше, но продолжать свою деятельность им сложно.
В 144 странах мира действуют законы о домашнем насилии, но в России такого закона пока нет. В итоге женщины в сложной ситуации не могут защитить свои права, а деятельность поддерживающих их НКО не кажется необходимой и важной ни власти, ни обществу.
При этом НКО работают самостоятельно и независимо от государства, им необходимо обеспечивать себя, а это непросто. Табуированность темы домашнего насилия мешает организациям громко говорить о себе и получать широкую общественную поддержку. В результате НКО приходится сокращать расходы, количество подопечных и объем оказываемой им помощи.
Чтобы справляться с ситуацией, в организации всегда нужны хорошие фандрайзеры. Эти специалисты помогают найти средства на работу кризисного центра, что, в свою очередь, позволяет НКО задумываться и о найме других необходимых ей специалистов: психологов, юристов, адвокатов, администраторов, менеджеров.
Что может сделать каждый
Для Нижегородского женского кризисного центра всегда актуальна помощь волонтеров с юридическим и психологическим образованием. Они могут консультировать подопечных НКО очно или онлайн. В 2025 году команда НКО также запускает всероссийский чат-бот для пострадавших от насилия. В него может написать на русском языке женщина из любой точки мира, затем к беседе подключится психолог, который постарается ей помочь.
Кризисному центру также пригодится гуманитарная помощь: еда в квартиры, средства гигиены, одежда, обувь, мелкая бытовая техника (микроволновая печь, чайник, пылесос). Периодически в социальных сетях НКО появляются списки необходимого. Договориться о любой поддержке центра можно, связавшись с ним по адресу info@crisis-center.ru.
Если у вас есть свободная жилая площадь, которую вы готовы выделить под кризисную квартиру или шелтер, стоит связаться со специализированной НКО в своем городе. Чтобы открыть убежище, необходимо решить, кого именно вы будете в него заселять, и узнать стандарты оказания помощи – проконсультировать вас смогут сотрудники организации.
Чрезвычайно ценно грамотное распространение в соцсетях информации о кризисных центрах и их работе. Размещайте на своих страницах памятки от НКО о том, как распознать домашнее насилие, делитесь историями успеха, как и кого поддержали в центрах. Такие публикации позволяют снять стигму с темы домашнего насилия и рассказать о возможной помощи столкнувшимся с этой проблемой.
Если кому-то из ваших знакомых необходима помощь, постарайтесь корректно посоветовать кризисный центр в своем городе. Дайте контакты НКО, расскажите, чем она занимается, и подчеркните безопасность обращения туда. Позвонить можно анонимно, конфиденциальность всегда будет соблюдаться.
Кристина Куплевацкая
Отвечают бабули
– Девушка!
– Полина Викторовна…
– Полина Викторовна. Это невозможно, потому что невозможно. Вот вы тут пишете «Спортивное „Что? Где? Когда?”». Ну куда я должна это поставить в середине года? У меня план учебный составлен, нагрузка распределена, учителей не хватает.
– Я буду сама приходить тренировать команду.
– Это нельзя, такое нельзя, вы понимаете, Полина?
– Викторовна…
– Полина Викторовна, я же не знаю вас, а отвечать мне, если вы там что-то не то наговорите…
– А если я приведу педагога из другой школы?
– Невозможно. Вот вы пишете тут «развитие логического и аналитического мышления, навыка принятия самостоятельных решений, расширение общего кругозора». Ну у нас же школа, не до этого нам. У них ГИА, хоть бы базу сдали, какое там развитие… И потом, команда эта ваша, кто они там, колясочники? Шесть человек. Как они заедут-то в школу? Пандус только на крыльце, а в зал на руках нести, что ли? У меня в школе нет таких детей.
– Сама игра в «Ровеснике» будет, мы там тренируемся, я договорилась. Мне от вашей школы только две команды нужны, мы с ними позанимаемся сначала, а потом проведем товарищескую встречу с моей командой.
– Договорилась она с «Ровесником»… С «Ровесником» вы договорились, а со мной не получится. Товарищеская встреча… Как они соревноваться-то будут? Инвалиды с нормальными детьми? Как-то не по-товарищески, Полина Викторовна.
– Они колясочники, это дети с нормальным ментальным развитием, они в общеобразовательных школах учатся, в олимпиадах побеждают, пишут сложные компьютерные программы, читают много, достойные соперники…
– То есть мои им еще и проиграть могут? Инвалидам? Точно нет. Мы вам официальный ответ отправили на электронную почту, я вам вообще не должна вот это все объяснять, это я просто по-человечески, чтоб вы понимали, что это не я только, не наша школа только отказывается, это во всех школах так будет, не тратьте время.
– Да я уже потратила, ваша школа только оставалась. Как последнюю надежду держала – я здесь училась.
– Ой, да? Как приятно! Приятно, что у нас такие выпускники неравнодушные! А вы знаете что? Приходите на встречу с учениками, будете им примером!
– Вы же не знаете меня совсем, сами говорили…
– Ну как же? Я знаю, что вы с инвалидами занимаетесь бесплатно, это очень хороший пример! Такие люди очень нужны.
– Да, нужны. До свидания.
Никаким «таким» человеком Полина не была. Ни готовности вырвать сердце из груди, чтобы осветить дорогу заплутавшим, ни желания превратить свою крошечную квартиру в кошкин дом, где было бы тепло и сыто бродячим лапам, ни рвения делить хлеба и рыбы с нуждающимися у нее не было. Эта шестерка юных знатоков-колясочников появилась в ее жизни случайно, в безработный период, от избытка времени и от любви к игре. Не к детям. В «спортивку» Полина играла со студенчества, почти двадцать лет, но в родном крайнесеверном городке, куда она вернулась после учебы, интеллектуальное движение развивалось только в отчетах директора «Молодежного центра». Реальные игры пару раз в месяц проходили у Полины дома. В большую комнату пятиэтажки «киевского проекта» набивалась команда: пара врачей, банковский работник, музейщик и сисадмин (окончание мужского рода было справедливо в отношении только одного их них). Не без помощи шаманских практик сисадмина подключались к онлайн-игре и на два часа выпадали из жизни. А потом еще пару часов, сидя на кухне, ругали авторов вопросов и хвалили друг друга.
На одной из таких игр оказался Кирилл, соседский тринадцатилетка. Его мать наконец-то дождалась квоты на расширение дверных проемов, чтобы пацан мог нормально передвигаться по квартире на коляске. Пока рабочие шумели, пылили и матерились, Кирилл, зашедший переждать ремонт, наблюдал за тем, как стайка взрослых, перебивая друг друга, взламывает код чужой логики. А Полина наблюдала за тем, как соседский мальчик довольно быстро из наблюдателя становится участником. В тот вечер почти все вопросы о компьютерных играх и супергероях команда взяла благодаря его подсказкам. А дней через пять соседка спросила, нельзя ли Кириллу как-нибудь прийти на игру еще раз.
– Он уже все игры элитарного клуба пересмотрел в интернете и изучил правила спортивной версии. В телеке, говорит, тухло играют и ведущий душный, а вы весело спорили, и про Бэтмена было.
– Да, было про Бэтмена. Что-нибудь придумаем.
Приглашать пацана на домашние игры было неудобно. Команда тормозила, пока подбирала цензурные слова, а в самих вопросах некоторых турниров бывают темы, от которых закон требует детей защищать. Да и Кирилл хотел уже играть полноценно. Он сам и предложил Полине собрать детскую команду. На дне рождения мальчишки, куда были приглашены ребята из секции игры в настольный теннис на колясках, в качестве развлечения провели один тур спортивной версии «Что? Где? Когда?», там же и выбрали игроков будущих «Гонщиков» (Кирилл настоял на этом названии команды). Почти все с этими детьми устроилось само самой: пацан собрал команду, а его мама договорилась о зале для тренировок. Один раз в неделю Полина с «Гонщиками» решали логические задачи, разбирали типы вопросов, отыгрывали юношеские пакеты. Проблема была только с соперниками. Точнее, с тем, что никаких соперников в городе не было. А ребята хотели уже настоящую игру – с круглыми столами, щелчками секундомера, черным ящиком и азартом.
– «Гонщики» жаждут адреналина! – говорил Кирилл.
– Мы над этим работаем, – отвечала Полина.
И она правда работала: шестнадцать писем-обращений к директорам школ с просьбой сформировать хотя бы одну команду для соревнований, личный прием у заместителя главы администрации города, попытки зайти через соцзащиту и общество инвалидов, объявления в городских родительских пабликах… Ответ отрицательный.
Вдруг в мессенджере:
Юля печатает…
Юля печатает…
Юля печатает…
я нашла твоим мелким соперников, максимально заинтересованные соперники!
вай! кто? где?
пенсионерки из соццентра альтаир
чё? пенсионерки?
Юль, я же не нянек им ищу,
им заруба нужна!
ты чё как директриса эта щас? чё сразу няньки? они обычные люди, просто старые
блин, я не знаю
чё ты не знаешь? много вариантов у тебя? давай сходи хотя бы, завтра ждут тебя к 11. знаешь, куда идти?
знаю
ну и иди, напишешь потом, чё как
Накануне встречи Полина плохо спала, мучилась тяжелыми снами. Не хоррорами, допустим, но чем-то очень авторским, артхаусным. Ее окружала группа седых старух в одинаковых байковых халатах в мелкий цветочный рисунок, они смыкали вокруг Полины хоровод и голосами, прокалывающими барабанные перепонки, пели «каравай-каравай, кого хочешь выбирай». Предлагали ей присесть на лопату и отправиться в печь искать суженого-ряженого, тут же бранили за то, что Полина села, ведь «молодая, могла бы и постоять». У старух были одинаково извитые пальцы, отчего кисти их напоминали корни имбиря, но пальцами этими они ловко лепили не первую сотню пельменей и перезаряжали калаши: «Кормить любимых свиным, постылых – свинцовым…»
Перебирая утром этот бред в голове, Полина поняла, что уже много лет не общалась с пожилыми. Ее бабушки давно умерли и помнились бодрыми и сезонными, клубнично-молочными, речными и луговыми. А все это, сгенерированное ночным умом, оно о ком и откуда?
У Полины и до этих снов особой надежды на успех не было, но «Гонщики» и Юлька не простили бы ей отказа от попытки. В 11 часов она зашла в зал рекреации центра «Альтаир».
За большим столом, составленным из нескольких поменьше, сидели женщины. Восемь или девять, Полина сразу не посчитала, зато отметила, что седая из них только одна. Остальные ровно окрашены кто в черный, кто в блонд, одна в парике (проходит пятый курс химии, это выяснится позже). Руки у всех тоже были вполне мейнстримными: бледные пигментные пятна, немного узловатые суставы, аккуратно остриженные ногти, нюдовый маникюр, одна обручалка, крупный перстень.
– Здравствуйте, а вот и наш учитель!
– Здравствуйте, меня зовут Полина, я хочу вам предложить несколько тренировок по спортивной версии игры «Что? Где? Когда?». А потом, если вам понравится, мы можем провести товарищеский матч между вами и юношеской командой, которую я тренирую.
– Мы сразу на все согласны!
– Это приятно. Тогда нам надо уладить несколько организационных вопросов.
– Мы уже все уладили! Вот нам выделили зал, по субботам с 11 до 12 можем заниматься. Тетрадки нам выдали, ручки. Мы готовы, давайте начинать!
– Я, честно говоря, думала, мы сегодня просто посмотрим друг на друга…
– Да что тут смотреть, Полина, жизнь коротка, расчехляй свои вопросы!
– Ок. Знаете ли вы, чем спортивная версия игры отличается от той, что вы смотрите по телевизору?..
Вечером, после такой вылазки из зоны комфорта, Полине нужна была поддержка. Вино взяла на себя Юлька, раз уж это она отправила подругу на разведку в увядающий сад. Костя с Андреем притащили что-то колбасно-немецкое, что тут же пристроили на отъезжающую в духовку пиццу.
– Ну что, как тебе новые девчонки, огонь?
– Хоть один вопрос взяли?
– Отгрузили тебе тележку нафталина?
– Жениха хорошего посоветовали?
Полина еще не решила, будет ли вести тренировки в «Альтаире», но эти резкие вопросы от обычно милых друзей ее напрягли.
– Слушайте, ну вы себя так ведете, будто я от дикарей каких вернулась! Обычные пенсионерки, очень заинтересованные, активные, живые…
– Носы мокрые, шерсть блестит! Сама-то вон, как про щенков говоришь, про бабушек своих.
– Андрюх, ну какие они бабушки, ты не внук же им!
– А как тогда?
– Да не знаю, какое слово ни возьми, все не то. Бабушки эти, старушки, пенсионерки, пожилые женщины… Все какое-то ненастоящее, не про них.
– Ладно, потом придумаем. Что решили-то?
Полина пообещала, что проведет в «Альтаире» три тренировки, а дальше – по обстоятельствам. Что за обстоятельства, она не знала, но оставила себе такой путь отступления.
От чего, собственно, предполагалось отступать? От россыпи пугающих «а вдруг». А вдруг женщины устанут от регулярных тренировок? А вдруг им не понравится, что вопросы сложные? А вдруг им будет неловко предлагать свои версии, побоятся показаться глупыми? А вдруг переругаются в борьбе за авторитет? А вдруг возьмутся поучать Полину? А вдруг будут пропускать тренировки, как только по-настоящему похолодает?
Все эти «а вдруг» отступили быстро и без особых усилий со стороны Полины. Игроки ее новой команды, пенсионерской, пока без названия, настолько утомились от бесконечных концертов народной песни и мастер-классов по изготовлению игольниц, что приходили на тренировки раньше Полины, а после них требовали домашнее задание. Какое-то время задания были из разряда детских игр в слова (они и пожилым людям полезны), но через пару месяцев Полина обнаружила серьезный просчет в своей тренерской тактике. «Гонщикам» она подбирала вопросы из юношеских пакетов, там многое касалось школьной программы и было немало специфического, вроде вселенной Marvel и DC, компьютерных игр, комиксов, мемов, сленга. Для возрастной команды она тоже старалась подобрать что-то знакомое, и выходил перекос в сторону советского кино и эстрады, фольклора и ключевых дат и событий Великой Отечественной. Стало понятно, что при таком разрыве тем провести в итоге игру, даже самую товарищескую, между командами не получится. Заставлять детей смотреть классику советского кино и слушать песни про журавлиный клин, желтые тюльпаны и развлечения шальной императрицы было бы негуманно, а вот формировать новые нейронные связи пожилым энтузиасткам – полезно.
В качестве темы для первой экскурсии в мир современности Полина выбрала графический роман – и чего только не услышала. И что с «Мурзилкой» они давно завязали, и что на нормальные-то книги времени не хватает, и что такое любой дурак напишет, и что еще не все вопросы по «Войне и миру» разобраны. И даже кое-что нецензурное. Но к этому моменту тренер уже знала, как усмирять подобные бунты: волшебная фраза «это надо для дела» переключала команду в молчаливый режим «надо так надо». После короткого вступления о культуре графического романа Полина перешла к слайдам. Раздала несколько книг с понятной рисовкой и не самыми острыми темами, женщины взяли их домой. Через пару недель в тренировочные пакеты уже можно было добавлять вопросы про бабл-спич и Стэна Ли, а в разговоры с друзьями – восхищение командой пенсионерок.
– Да Никитина кому угодно зайдет! Ну что там? Снег, северное сияние, ягода-морошка, красивые картинки, понятная тема. Вот если они у тебя Стрёмквист прочитают, тогда да, зачет!
– Юль, ну Стрёмквист мне и самой с ними обсуждать слабо́: людям по семьдесят лет, не буду же я с ними секс обсуждать…
Тут Полина сильно ошибалась. Про секс, пусть и без подробностей, пришлось поговорить на следующей же тренировке.
Уже на подходе к залу стало ясно: что-то случилось. Обычно женщины спокойно и собранно ждали тренера, рассевшись вокруг стола, готовили свои ответы на домашку. А тут галдели, перебивая друг друга. Из клубка невнятных возгласов то и дело вырывались стальные «всю пенсию!», «еще бы кредит взяла!», «полиция!». Задать вопрос Полина не успела, опередила Вера, месяц назад назначенная капитаном команды:
– Викторовна, у нас беда! Светка всю пенсию перевела преступникам! Они ей прислали дикпик, как будто сын это ее, и его посадят сейчас, и надо денег, чтоб не посадили…
Картинка в голове Полины рисовалась очень странной. С одной стороны, полнейшая дичь, а с другой – вряд ли у матери можно выманить деньги изображением сыновнего пениса… Или можно?
– Давайте-ка по порядку. Светлана как?
– Да нормально, в полиции с самого утра, ничего, говорят, не поделать, не найдешь их теперь, и всех так обманывают, и всякие дикпики есть – и фотка, и голос отдельно могут, и видео даже…
– Дипфейк! Вы говорите про дипфейк.
– Дикпик, дипфейк – да какая разница!
– Ну, некоторая разница есть.
После объяснения разницы и всеобщего неловкого хохота перешли к тренировке, которую решено было посвятить новым технологиям. Говорили об искусственном интеллекте, чате GPT, ВПН, шифровании данных, банковских картах и немножко о датском короле Харальде Синезубом, в честь которого назван Bluetooth.
Они не знали ничего из этого, хотя не были лишены доступа к информации и даже худо-бедно пользовались интернетом – в основном для поиска рецептов засолки грибов и участия в карусели открыток, для чего-то понятного и привычного. Новый же мир был для них не просто закрыт – его не существовало. Как в компьютерной игре, где неосвоенные земли остаются непрогруженными, пока персонаж не двинется в их сторону. Но персонаж сам по себе и не двинется, его надо направить. И Полине пришлось жать на кнопки, постепенно закрашивать пустые области. Кино, сериалы, музыка, города и страны, научные открытия, медицина, новая этика, особенности питания, технологии, фестивали, значимые персоны…
Полина видела, как эти женщины из робких посетительниц зоопарка, боявшихся подойти к вольеру с современностью, становятся любительницами этой современности и даже делают попытки ее приручить. У некоторых получалось. Вера научилась искать видео лекций современных просветителей и делилась ссылками в командном чате, который, кстати, они завели без Полининой помощи. Из смартфона Лидии однажды запела Леди Гага – Bloody Mary из сериала про Уэнздей теперь была ее рингтоном. А во время одной из тренировок команда впервые заказала роллы в приложении. Роллы они и до этого ели, но приложений побаивались.
В общем, все было настолько безоблачно, что пора было ждать катастрофы. И катастрофа случилась.
В феврале Полина пришла к команде с плохой новостью.
– Кирилл уезжает из города. Они собрали деньги на реабилитацию, три месяца он будет в центре, а потом хочет поступать в колледж в Тюмени. «Гонщики» без своей «желтой майки» продолжать заезд не хотят.
– Так это что, не будет соревнования?
– Не будет.
– Так это ты нас бросишь теперь?
– Я такими словами не думала.
– Так подумай, бросишь или нет?
– Да нет, ну… Если хотите просто тренироваться, без настоящих игр, давайте.
– Викторовна, будут еще игры, расчехляй пакет!
Так из запасного состава пенсионерский превратился в единственный, а Полина спустя месяц получила предложение стать в «Альтаире» специалистом по организации досуга пожилых людей.
– Звучит, конечно, ужасно. Прям сразу гармонь, хохлома и вышивание крестиком перед глазами.
– Андрюх, ну так и есть! Я посмотрела по городу, кто что предлагает по этому «долголетию». Мастер-классы цветы из фетра, игольница-еж, жираф из втулки, концерт народной песни и занятие «Ложки-ложечки». Утренник в дурдоме, а не досуг пожилых людей…
– И что, тебе надо будет такое же делать?
– Вроде бы нет. Это же НКО, у них своя программа. Говорят, буду даже спортивные тренировки вести раз в неделю, ну два, если больше желающих будет.
– А тебе зачем прям у них работать?
– Да фиг знает, но есть ощущение, что надо.
И ощущение не подвело. Через месяц после того, как Полина стала официальным сотрудником НКО «Альтаир», в городе объявили регистрацию на первую «Битву извилин» – турнир по интеллектуальным играм на кубок мэра. Ответственными за турнир назначили управление по делам семьи и молодежи, так что все взрослые команды сразу же получили от ворот поворот. После некоторых дебатов команды взрослых знатоков все же начали регистрировать, но престарелый экипаж не хотели принимать ни под каким предлогом. Организаторы, сами в интеллектуальные игры никогда не игравшие, писали Полине: «мы заказали вопросы, рассчитанные на молодежь», «это большое мероприятие часа на четыре, старые люди не высидят» и даже «это первые игры такого уровня в округе, нам нужна красивая картинка».
Тут-то и пригодился пресловутый административный ресурс. Полина снова пошла в соцзащиту, общество инвалидов и кабинет заместителя главы администрации, но уже как сотрудник уважаемого в городе НКО, отстаивающий права своих благополучателей. Оказалось, когда за тобой стоит какая-то институция, а борешься ты за права «первопроходцев Крайнего Севера» и «детей Великой Отечественной», добиться желаемого намного проще.
Через две недели кабинетных перебранок Полине позвонил директор одного из городских концертно-спортивных комплексов и заявил: «Давайте уже заявку от этих ваших старух, зарегистрируем».
«Этих своих старух» в подробности регистрации Полина не посвящала, сказала только, что играть они будут на общих основаниях и начать надо с названия команды.
– А мы давно уже название придумали!
– Та-а-а-а-ак, и какое?
– «БОСС»!
– «Босс»? Почему?
– Потому что «Бабуля ответит своими словами»!
Лучшее название придумать было сложно: пожилые интеллектуалки все время забывали, о чем именно их спрашивали, и отвечали верно по сути, но совершенно неправильно по форме.
– Это смешно, хорошее название! Но на турнире попробуйте все же внимательно слушать вопрос и отвечать не только своими словами, но и правильно…
– Викторовна, не подведем!
И не подвели. Турнир проходил в огромном концертно-спортивном комплексе имени кое-какого питерского футбольного клуба. Такси останавливались за пару кварталов до места назначения – «дальше не проедешь, пробка». Пробку организовали машины чиновников, прибывавших на турнир для фотографической отчетности, и игроков, которых обязали представлять организацию на «первом мероприятии такого масштаба в округе». Административным ресурсом в зал нагнали сорок пять шестерок знатоков. Команд, реально понимавших суть «спортивки» и действительно желавших поиграть, было всего шесть, все их Полина знала и по именам, и по способностям. Но по-настоящему волновалась об игре команды «БОСС». Не скакнет ли в очередной раз давление у Светланы? Не упадет ли сахар у Лидии? Справится ли с волнением Вера и сумеет ли два с половиной часа подряд выбирать правильные версии? Хорошо ли им слышно в том дальнем ряду? Видят ли они картинки с экрана?
После первого тура (двенадцать вопросов) у команды «БОСС» было три правильных ответа – средний результат по городу. К финалу пенсионерки чуть съехали вниз турнирной таблицы, но свою задачу-минимум – взять десять вопросов из тридцати шести – выполнили. В конце игры, после награждения победителей, в числе которых была и команда Полины, ведущий объявил: все желающие могут сфотографироваться со звездным гостем – игроком элитарного клуба, специально приглашенным по такому случаю. Первой у пресс-волла стояла команда «БОСС» – все, включая мэра и элитарного игрока, хотели получить фото с «уникальной командой».
Полина ушла с «Хрустальной совой» под мышкой, без лишних фото и автографов. На церемонии награждения ведущий сказал, что этот турнир только начало регионального интеллектуального движения и через полгода в округе проведут нечто более масштабное – игры на кубок губернатора.
Засыпая, Полина думала о том, что тренировки «БОССа» можно сделать более структурированными, проанализировать их игру на прошедшем кубке, выявить слабые стороны… А разбудило ее сообщение в командном чате: «Викторовна, мы тут до трех ночи полеты разбирали. В библиотеку сегодня пойдем, какие книги брать по скандинавским мифам и французской новой волне?»
Кристина Куплевацкая, книжный обозреватель, блогер.
Родилась, выросла и живет в городе Ноябрьске Ямало-Ненецкого автономного округа. Считает, что красота северной природы компенсирует некоторые недостатки климата. Два главных увлечения детства – чтение и интеллектуальные игры – успешно перекочевали во взрослую жизнь Кристины: теперь она пишет о книгах, ведет литературный блог и работает тренером по игре в спортивную версию «Что? Где? Когда?». С 2022 года тренирует команды пенсионеров на базе одной из АНО города.
Инклюзия пожилых
С чем сталкиваются пожилые люди
Многие люди боятся старости и считают, что она никогда с ними не случится. Но продолжительность жизни людей увеличивается, и пожилых в обществе становится все больше. Это значит, что старость ждет большинство из нас, и важно принять этот факт, как и все трудности, с которыми мы можем столкнуться и через которые прямо сейчас проходят пожилые люди: проблемы со здоровьем, сложности с самообслуживанием и выходом из дома.
При всем этом пожилым людям важно не «доживать» и не становиться объектом ухода, а сохранять достоинство и жить активно. У людей старшего возраста должна быть возможность заниматься тем, чем они хотят, и оставаться самими собой. Чтобы обеспечить их этой возможностью, для пожилых работают программы долголетия и ухода. Однако стать полноценными членами общества пожилым мешают предрассудки людей – часто от них отказываются даже самые близкие и рядом не оказывается никого, готового помочь.
Так, около 300 тысяч пожилых людей сегодня живут в домах престарелых и психоневрологических интернатах. Там может не хватать как предметов первой необходимости (средств ухода, оборудования для реабилитации, адаптивной посуды или медикаментов), так и вещей, которые делают жизнь лучше и комфортнее (книг, газет и журналов, товаров для творчества и рукоделия). А главное, в учреждениях пожилые остаются без общения и поддержки.
Немало трудностей бывает у людей старшего возраста, живущих в собственном доме или квартире. Как правило, у них маленькие пенсии, денег может не хватать даже на базовые нужды: продукты, оплату коммунальных услуг. К тому же пожилым часто необходимы дорогие лекарства, медицинские приборы, технические средства реабилитации (ходунки, костыли, инвалидные коляски). Этим людям тоже очень недостает поддержки – тех, кто мог бы помочь по хозяйству, сходить в магазин и просто побыть рядом.
Что делают НКО
Каждый день НКО, работающих с пожилыми людьми, – это попытка ответить на вопрос, как еще улучшить их жизнь. Эти организации помогают системно, стараясь изменить положение своих подопечных по всей стране.
Например, благотворительный фонд «Старость в радость» является идейным вдохновителем федерального проекта «Система долговременного ухода». Команда НКО добивается, чтобы долговременный уход (сопровождение, реабилитация, социализация, психологическая поддержка) был доступен для пожилых людей на дому и в стационарах по всей России. Для этого сотрудники фонда консультируют и обучают соцслужбы и НКО, внедряющие систему долговременного ухода, проводят для них методические встречи.
Меняя ситуацию на глобальном уровне, другой «рукой» НКО принимает участие в жизни конкретных людей. Сотрудники и волонтеры фонда везут продуктовый набор в село, куда не ездит ни одна доставка, ищут врача, который согласится поехать в деревню осмотреть немобильных бабушек и дедушек, сопровождают в больницу плачущую пожилую женщину, когда ей страшно делать операцию на незрячих глазах. Так фонд помогает, когда не хватает ресурсов соцслужб, и берется за многие задачи, которые не могут выполнить госструктуры.
Особенно важна помощь НКО в чрезвычайных ситуациях, будь то наводнение, пожар или пандемия ковида. Например, интернат не может закупить средства индивидуальной защиты в нужном количестве и временно нанять дополнительный персонал по уходу – и тогда к делу оперативно подключается фонд.
Как помочь
Многие считают, что пожилым людям нужна лишь материальная помощь. Это действительно очень важно, но на самом деле представителям старшего поколения, как и всем, прежде всего требуются моральная поддержка и общение. Фонд «Старость в радость» дает возможность каждому человеку помочь именно так, как он захочет, выбрав подходящий ему формат волонтерства.
Доброволец благотворительного фонда может:
● подписать и отправить одинокому пожилому человеку в дом престарелых открытку к празднику;
● стать «внуком по переписке» и ежемесячно отправлять письма жителю дома-интерната;
● принять участие в программе «Видеоволонтерство» и провести онлайн мастер-класс или концерт для пожилых людей;
● посетить дом престарелых, чтобы пообщаться с пожилыми людьми и вместе с другими волонтерами провести мастер-классы и развлекательные мероприятия.
Стать волонтером «Старость в радость» способен любой, единственное условие – пройти обучение в фонде. На своих занятиях по осознанному волонтерству команда НКО рассказывает об особенностях людей пожилого возраста, о правилах общения с ними и о трудностях, с которыми может столкнуться волонтер. Все это помогает человеку получать радость от волонтерства и сохранять мотивацию.
Послесловие
Существует стереотип, что сотрудники некоммерческих организаций – исключительно волонтеры и энтузиасты, готовые работать за идею. Однако это далеко не так. За успешными проектами стоят профессионалы: юристы, фандрайзеры, маркетологи, аналитики, PR-специалисты, психологи и врачи. Третий сектор требует от своих сотрудников ничуть не меньше компетенций, чем коммерческие компании.
Если вы хотите, чтобы ваша работа приносила реальную пользу обществу, ищите возможности в НКО. Здесь нужны не только горящие глаза, но и крепкие навыки, системный подход и профессионализм.
Благодарности от создателей сборника
Этой книги не было бы без вклада большого количества людей, которые поверили в идею и поддержали ее на разных этапах.
Мы благодарим:
● Оксану Орачеву, Юлию Грозовскую и Юлию Лизичеву из Фонда Потанина за поддержку проекта «НКО-профи»;
● Юлию Вронскую и Евгению Петровскую из Дома творчества «Переделкино» за потрясающую атмосферу в резиденции;
● Анну Тер-Саакову и Анастасию Гулявину за то, что поделились своей экспертизой о проникновении добра и многоголосия в культуру.
Большое спасибо первым читателям, консультантам, вдохновителям: Андрею Тополеву-Солдунову, Евгении Федоровой, Екатерине Васильевой, Марии Муравьевой, Наталье Шуваловой, Ольге Воробьевой, Гале Узрютовой, Александру Шувалову, Анастасии Ларионовой, Валерии Катодикиди, Дарье Вржесинской, Аркадию Тесленко, Александру Филиппову-Чехову, Виктории Озёриной, Марине Чупейкиной, Артёму Столярову, Анастасии Алексеевой, Полине Синёвой, Наталье Еремеевой, Гульнаре Гарифулиной, Ольге Шеховой, Григорию Томичу, Наталье и Лизе Жидкиной.
Спасибо руководителям некоммерческих организаций, которые дали обширные экспертные комментарии к каждому из произведений сборника. Именно благодаря их подробным рассказам о своей работе и сфере, в которой они трудятся, нам удалось представить полную картину российского некоммерческого сектора и объяснить, как каждый из нас может в него включиться, чтобы помочь другим и сделать этот мир лучше.
Мы выражаем искреннюю благодарность:
● Евгении Кондратюк, руководителю Белгородской региональной общественной организации «Святое Белогорье против детского рака»;
● Марине Власовой, исполнительному директору благотворительного фонда «Дом с маяком»;
● Екатерине Таранченко, исполнительному директору Санкт-Петербургской благотворительной организации «Перспективы»;
● Асе Залогиной, президенту Фонда помощи детям и молодежи «Обнаженные сердца»;
● Ольге Алекиной, председателю региональной общественной организации Московской области «Помощь больным муковисцидозом»;
● Алене Шибаршиной, директору автономной некоммерческой организации «Центр системной поддержки для людей с психическими расстройствами и их близких „Как ты”»;
● Сергею Иевкову, исполнительному директору и главному врачу автономной некоммерческой организации медико-социальной помощи «Благотворительная больница»;
● Наталье Скребцовой, исполнительному директору фонда «Дети-бабочки»;
● Анне Фадеевой, директору по развитию Пермской региональной благотворительной общественной организации «Территория передышки»;
● Татьяне Честиной, председателю правления Движения ЭКА;
● Анастасии Ермолаевой, врачу-психотерапевту, руководителю Нижегородского женского кризисного центра;
● Елизавете Олескиной, директору Благотворительного фонда помощи пожилым людям и инвалидам «Старость в радость».
О проекте
«НКО-профи» – просветительский проект Агентства социальной информации о людях, работающих в некоммерческих организациях (НКО).
Резиденция и сборник «Действующие лица»: благотворительность в современной российской литературе» – часть этого проекта.
Проект помогает:
● узнать, зачем нужны НКО
«Зачем нужны НКО?» – это игра-квест про то, как НКО помогают людям в реальной жизни, с советами о том, что делать в непростых ситуациях, с которыми сталкивается каждый из нас.
● протестировать себя, чтобы выбрать наилучший формат взаимодействия с НКО
«По пути ли мне с НКО?» – тест, который поможет определить подходящий формат сотрудничества с НКО: волонтерство, pro-bono-деятельность, трудоустройство или создание собственной организации.
● погрузиться в историю профессии
Совместный проект радио Arzamas и Агентства социальной информации «Добровольные общества: как помогали в Российской империи» – семь лекций Галины Ульяновой о становлении профессионального института филантропии в России, но с акцентом не на меценатов, которые жертвовали деньги, а на тех, кто работал непосредственно «в полях».
Проект «НКО-профи» реализуется при поддержке Благотворительного фонда Владимира Потанина.
