Read the book: «Дивный Новый Рим»

Глава 1. Аттия

— Аттия!

Вопль врезается в отдалённый шум сражения. От этого голоса мурашки пробегают вверх по шее и рассыпаются в тёмных волосах. Бой идёт за стенами полукруглого коридора, обрамляющего приёмную залу императорского дворца.

Аттия моргает. Затем ещё раз, как будто яркий свет мешает ей видеть и ориентироваться. Но в коридоре свет тусклый. Не в нём проблема, а в зияющей пустоте в голове, там, где обычно господствуют мысли.

Только что она была в Меркуриалисе на улице Семита Сомниорум, в компании Гортензия, Валерии и Руфина, а в следующее мгновение стоит посреди дворцового коридора.

— Аттия! — судя по звуку, кричавший за её спиной не приближается. Аттия застывает, не обернувшись.

Ощутив чужие руки на талии и плече, она всматривается в человека, который ближе и держит её в объятиях. Его прерывистое дыхание обжигает кожу. Он в светло-серой робе, такие предназначены для узников подвалов в Юстиции. На одежде багровые пятна, тёмные и ещё влажные. Коротко остриженные рыжие волосы слиплись от крови и серой каменной пыли, торчат непокорными прядями. Впалые щёки с россыпью веснушек, которые сейчас проступают, как грязь на мертвенно-бледной коже. На его лице кровавые разводы и след от узкой ладони на щеке.

Имя прорезает пустоту её сознания, как вспышка света: Гай Руфин Фабр! Только очень бледный и похудевший. Руфин держит её и смотрит так же ошалело, как и Аттия на него. Под её пальцами шершавая текстура униформы. Секундными образами она вспоминает дождь на улице, залитой неоновым светом, отряд легионеров, собственное сбившееся дыхание, боль под рёбрами справа — от быстрого бега, и Руфина, отставшего от группы.

— Руки прочь от неё, урод! Отпусти, или я голову с тебя сниму!

Руфин резко отстраняется, отпустив Аттию. На его рукаве остаётся отпечаток такой же, как на лице, и Аттия поднимает руку ладонью кверху. Реальность обретает пугающую ясность. Возле них, вдоль стен, валяется десяток, если не больше, мёртвых тел. И это её, Аттии, руки в крови. Она невольно вытирает ладони о серое с золотом одеяние служащей Юстиции.

В синих глазах Руфина ей видится та же растерянность и ужас, которые сковали и её саму. Он хочет что-то сказать. Губы шевелятся, складываются в немую гримасу, но из пересохшего горла вырывается лишь хриплый стон, тонущий в гуле сирен и далёких взрывов.

Он тоже ничего не понимает.

— АТТИЯ!

Голос надтреснутый, наполненный такой нечеловеческой злостью, что внутренности Аттии сводит холодом. Этот голос не сулит ей ничего хорошего.

Оба — она и Руфин — вздрагивают и резко, почти синхронно, поворачивают головы на звук.

В дальнем конце коридора, залитого мерцающим сине-пурпурным светом аварийного неона, в клубах медленно оседающей пыли, стоит он. Марк Домиций Агенобарб. Муж Аттии.

Его высокая фигура, всегда такая прямая и подтянутая, сейчас слегка сгорблена. Чёрно-золотая форма военного трибуна помята, на рукаве зияет рваный разрез, из которого торчат нити броневой ткани. Лицо, обычно холодное и собранное, — идеальная маска римского офицера — теперь искажено до неузнаваемости гримасой чистой, не сдерживаемой ненависти. Челюсти сжаты, губы — белая полоса, а глаза… Когда-то Аттия считала их красивыми. Сейчас они чёрные, в них отражаются блики аварийных огней. И они прикованы не к ней, не к багровым пятнам на её платье и дрожащим рукам, а только к нему. К Руфину. К мужчине, который только что держал в руках его жену.

Что-то удерживало Домиция, не подпуская его к окровавленной паре, а затем это что-то исчезает, и он делает первый шаг. Подкованный ботинок гулко опускается на залитый мрамор. Потом другой. Он не бежит, а наступает — медленно и неотвратимо. Каждый шаг отдаётся в Аттии глухим ударом под рёбрами.

Руфин замирает. Он с судорожной силой впивается в испачканную ладонь Аттии. На миг ей кажется, что он хочет подтянуть её к себе и спрятаться за ней. Его зрачки сужаются в точки. Он смотрит на неё взглядом приговорённого.

И в нём неозвученная просьба о прощении. Попытка объяснить необъяснимое. И безоговорочное понимание, что всё кончено. Домиций растерзает его прямо здесь, на её глазах, и его кровь зальёт бледное лицо. Смешается с чужой, уже засохшей на коже.

Руфин резко, с силой отталкивает её.

Аттия отступает, ноги подкашиваются, она спотыкается о что-то мягкое и скользкое на полу. Едва не падает на колени в тёмную лужу, растекающуюся из-под тела префекта Публия Лициния Галлиена. Он лежит в нескольких шагах, неестественно скрюченный, с остекленевшими глазами, уставившимися в дымный потолок.

Аттия зажимает рот ладонью. Ей удаётся устоять, но, когда она снова оборачивается к Руфину, его уже нет. Воздух с силой опадает, колышется, как тяжёлый занавес после падения. Потом затихает. А бывший узник подвалов Юстиции испарился.

Аттия остаётся одна посередине длинного коридора. В оглушительном вое сирен, нарастающем за стенами, и треске горящей электроники. Она опускает руки, инстинктивно сжимает пальцы. Бессмысленно ищет опору — то чужое сердце, которое только что исчезло, оставив после себя лишь вопрос.

Что происходит?

Домиций, не сбавляя шага и не меняя выражения лица, проходит последние метры, которые отделяют его от места, где только что был его враг. Его ярость не гаснет, но в ней появляется трещина. Взглядом он скользит по точке исчезновения, по лицу Аттии, застывшему в немом вопросе, по её беспомощно опущенным рукам. Он пересчитывает расклад.

Она только что потеряла последнее, что ещё держало её в реальности, и теперь балансирует на грани.

Марк Домиций Агенобарб не останавливается и не задаёт вопросов. С безжалостной эффективностью, за которую его ценили в легионе, он на ходу меняет цель. Вместо того чтобы неистовствовать, он наклоняется и подхватывает Аттию на руки, прижимает к себе с такой силой, что у неё темнеет в глазах.

— Всё кончено, — его голос хрипит у неё над ухом без единой ноты тепла или облегчения. Слова, больше похожие на приказ, чем на утешение. — Я отвезу тебя домой. Всё кончено.

Аттия прячет лицо в грубой ткани его мундира, пропахшей едким жжёным пластиком и каменной пылью. Его знакомый запах пробивается через смрад меди и гари. От этого контраста ей становится легче.

Её муж — военный трибун. Приверженец закона, иерархии и дисциплины. Многие из Сопротивления назвали бы его злом. Но он — известное зло в мире, где Аттия перестала понимать, что происходит.

Он разворачивается, легко держа её на руках — трофей, вырванный у хаоса. И именно в этот момент из того же бокового прохода, откуда пришёл Домиций, высыпают легионеры.

Их шестеро. Броня чёрного и золотого цвета, испещрённая царапинами и свежими вмятинами, не отражает аварийное освещение. Шлемы с затемнёнными щитками скрывают любые намёки на человечность, превращают их в безликие машины. В их руках угловатые импульсные винтовки — пилумы. С тихим жужжанием оружие активируется. Легионеры наводят его на Домиция. На них.

— Стоять! На землю! Немедленно! Руки за голову! — голос из-под шлема металлический, лишённый эмоций. Голос самой Системы.

Домиций замирает. Аттия чувствует, как он напрягается. Как превращается в стальной канат каждая мышца его спины и рук. Сердце, к которому прижато её ухо, на секунду замедляется, а потом начинает биться с новой, адреналиновой силой. Но его голос, когда он говорит, ровный и властный. Пронизан той сталью, которую даёт только привычка командовать или врождённое право повелевать.

— Опустите оружие, — говорит Домиций и делает паузу, возвращаясь в привычную роль. — Я — Марк Домиций Агенобарб, Старший Военный Трибун Ангустиклавий Восьмого легиона, Молниеносного, Столичной префектуры. Вы только что упустили государственного преступника, мага Руфина Фабра. Он скрылся, использовав запрещённые артефакты. — Его взгляд скользит по щиткам легионеров, не видя глаз, но находя слабые точки, останавливается на старшем по нашивке на плече. — Моя жена — пострадавшая, жертва его чёрной магии и погрома. Она в шоке, ранена и нуждается в срочной медицинской помощи. Ваша задача — найти этого выродка, а не пялиться на меня и мешать эвакуации.

Трибун не ждёт ответа. Он идёт прямо на них. Его уверенность — живая стена, перед которой они рефлекторно отступают. Легионеры молча пропускают его. Дула винтовок опадают. Никто не решается оспорить право трибуна унести свою добычу.

Он несёт жену дальше, по бесконечным, похожим друг на друга, как ячейки улья, коридорам дворца императрицы. Смотровые камеры на стенах ослепли, их линзы треснули. Дымят искрящие панели управления, испускают едкий запах гари. Тела. Тела в форме служащих Юстиции, в броне легионеров, в дорогих помятых костюмах патрициев. Их уже прикрывают брезентом, но багровые лужи проступают сквозь ткань, расползаясь по полу. Повсюду снуют люди. Медики в мятном и медном оказывают помощь пострадавшим. Техники в фиолетовой форме латают повреждения. Легионеры ставят временные блокпосты.

Свет мерцает, ненадолго гаснет. Коридор погружается в кромешную тьму. Потом снова вспыхивают тусклые аварийные фонари. Стерильный голос из динамиков объявляет о полной блокировке секторов и введении комендантского часа. Сирены воют всё ближе, их многослойный звук проходит сквозь стены, ввинчивается в виски, в самое нутро.

Аттия не видит лица Домиция. Только резкую, чисто выбритую линию челюсти, сжатой так, что мышцы на ней перекатываются жёсткими узлами. Капля пота скатывается по его виску, пробиваясь сквозь тонкий слой серой пыли на коже.

Домиций не смотрит на неё и ничего не говорит. Пальцы сильно впиваются в её бок сквозь тонкую окровавленную ткань. Завтра там останутся синяки. Но она не сопротивляется.

Аттия закрывает глаза, пытаясь спрятаться от этого безумия, от цирка ужасов, в который она попала. Но картинки продолжают вспыхивать и прожигать её изнутри, яркие, как молнии. Синие глаза, полные немого ужаса и просьбы о прощении. Искажённое яростью, почти незнакомое лицо мужа. Кровавый пол. Влажный, противоестественный звук исчезающей реальности.

Она знает, подспудно знает, что причастна к этому побоищу, но совершенно не помнит как.

Домиций тем временем выходит на широкую лестницу перед главными воротами дворца. Прохладный воздух немного отрезвляет Аттию. Яркий свет слепит. Только в мягком полумраке гравикара Домиция она осматривается по сторонам. Он устраивает её на сиденье и пристёгивает всеми ремнями — скорее для того, чтобы она не сбежала, чем для безопасности. Шестиугольная площадь с фонтанами, цветами и лужайками заполнена служебным транспортом вигилов, военных и медиков. Люди работают слаженно, как единый механизм.

Аттию отвлекает стук захлопнувшейся двери. Домиций садится не рядом, а напротив неё. Против хода машины, но его это, похоже, не беспокоит. Гравикар начинает движение. Знак военного трибуна Восьмого легиона на стекле позволяет им преодолеть блокпосты без лишних остановок.

Домиций протягивает Аттии платок, но она лишь сжимает его в ладони и жадно осматривается по сторонам, выискивая изменения на дворцовой площади, улицах, огромных голографических экранах, стенах зданий. Вроде всё, как она помнит, но мелкие изменения цепляют глаз, тревожат разум.

— Объяснишь, что произошло? — он обращается к ней так же, как говорил с легионерами во дворце, холодно и повелительно. Аттия несколько раз моргает, переводит взгляд на супруга.

— Я не знаю.

— Незачем мне лгать, Аттия.

В нём тоже есть изменения, которых ещё «вчера» не было. Появилось напряжение в лице, скулы заострились, морщинки окружили глаза.

— Я не знаю, — повторяет она, вглядываясь в Домиция. Понимает, что для таких изменений требуется время. — Какой сегодня день?

— Шесть дней до декабрьских ид.

Аттия тихо выдыхает. Задание, после которого начинается провал в её памяти, было в июне. Значит, она потеряла полгода. Но чьими усилиями? «Туман»? Юстиция? Домиций? Сами сопротивленцы? Или Руфин? Что за вина плескалась в его глазах?

— Какого года? — спрашивает она.

Домиций называет.

Аттия будто получила под дых. Молчит целую минуту, откинувшись на спинку сиденья. Полтора года, а не половину…

— А Инфосеть почему не работает?

— Я думал, ты мне скажешь, — сквозь маску непоколебимого трибуна пробивается беспокойство. За двенадцать лет совместной жизни Аттия не припомнит, чтобы он о ней беспокоился. За тринадцать с половиной, если учитывать провал.

— Она отключилась после второго взрыва. Наверное, маги разрушили серверные хранилища.

Это вряд ли. Сложно придумать тайну, которую Республика хранит ревностнее, чем расположение серверных хранилищ Инфосети, связывающей воедино всех граждан.

Домиций забирает платок и сам стирает с её лица кровь, оставляя розовые полосы на коже.

— Что с тобой?

Аттия отстраняется. Глаза серо-стального цвета в упор смотрят в лицо трибуна, пока она решает, говорить или нет.

— Для меня ещё час назад были июньские календы позапрошлого года, — признаётся она, видя в правде единственный вариант.

Домиций застывает, переваривая новость.

— Грёбаный Руфин! — Он отбрасывает платок в сторону. Его выражение лица меняется. Домиций снова делает это — пересчитывает расклад.

Глава 2. Домиций

Те июньские календы Марк Домиций Агенобарб помнит очень хорошо. В тот день он узнал две принципиально важные вещи об Аттии Аквилине: что у неё есть характер — его хрупкая, недалёкая супруга одним ударом заставила его гортань схлопнуться, когда он разозлил её. И что у неё есть магия — она же вернула ему дыхание, когда он беспомощно ловил ртом воздух на мраморном полу их дома.

День, когда она, блестящая актриса, перестала притворяться. День, когда весь его мир, спланированный до мельчайших деталей, был стёрт и нарисован заново её рукой.

Сейчас он вглядывается в знакомое до последней черты лицо и не находит в нём той женщины, которая отравляла ему жизнь последние полтора года и занимала все его мысли. Той, что с небывалой стойкостью приняла неизбежность ареста, когда «Ретина Сага» заработала. Той, что явно стояла за планированием сегодняшнего погрома.

Аттия, которая сидит сейчас напротив с расширенными от удивления глазами и впитывает изменения вокруг, — совсем другая. Прежняя, робкая, скучная. Брак с ней — жертва, принесённая Домицием ради карьеры. Она представительница одного из самых старых патрицианских родов, основанных ещё в царском периоде, но, кроме родословной, в ней ничего интересного не было.

— При чём тут Руфин? — спрашивает она.

Домиций всматривается в её пустые серые глаза, пытаясь разгадать — она действительно не знает, или это новая роль, с которой ему придётся иметь дело.

— При том, что твой приятель Гай Руфин Фабр — маг.

Аттия хмурится.

— Он не мой приятель, — в её голосе даже как будто вызов, но это совсем не то, к чему он привык. Она отрицает только их отношения, но не принадлежность Руфина к магам. А как насчёт её принадлежности к магам? Это она помнит?

Гравикар съезжает со скоростного пути на дорогу более низкого уровня. Впереди крупная авария — несколько машин столкнулись, без Инфосети управляющие системы ослепли. Судя по месиву, в которое превратился транспорт, есть и пострадавшие.

Домиций откидывается на спинку сиденья и вслед за Аттией смотрит на происшествие через окно. Во дворце тоже думали, что все меры безопасности приняты, однако скольких сенаторов, префектов и других важных людей они не досчитаются, когда разберутся с телами погибших.

— Мы едем не домой, — Аттия отрывает его от мыслей. Она заметила, что дорога, по которой они едут, ведёт не к региону Квиринал, где живут патриции, а к Капитолию. К центру власти и управления, где сосредоточены все основные департаменты Республики.

— Едем, — отвечает Домиций, — впереди препятствие, и нужна объездная дорога.

— Нет, не едем, — дорогу на Квиринал она может отличить даже без Инфосети.

Аттия не оставляет ему выбора. Домиций вынимает из панели в стенке гравикара крохотный инъектор, которым собирался воспользоваться ещё в начале приёма, но передумал. Он знал, что она задумала что-то для вечера, на котором работу «Ретина Сага», изобретения одного из отделов Юстиции, собирались продемонстрировать императрице. Но такого размаха не ожидал.

Единым резким движением он всаживает тонкую иглу прямо через серебристую ткань в бедро Аттии и нажимает на прозрачную кнопку.

Её глаза удивлённо расширяются, а уже в следующее мгновение она безвольно наклоняется вперёд, удерживаемая только ремнями безопасности. Домиций устраивает её на сиденье. Остаток пути проходит в тишине. Всю дорогу он пытается придумать правдоподобную версию.

Маги устроили настоящее нападение на дворец императрицы и существующий в городе, да и во всей Республике, порядок. И его жена к этому причастна. Всё, что он строил десятки лет, рассыпалось за несколько часов.

Ну, может, не за несколько. Последние полтора года Домиций знал, что она — одна из магов. Знал, что она с друзьями из Сопротивления пытается изменить их статус врагов народа в Республике. Но он не мог выдать её властям, ведь вместе с ней погорел бы сам, и вся его семья — как пособники. Аттия крепко держала его за горло, а он только и мог, что подстраховываться, ненавидеть её и невольно восхищаться ею.

Домиций смотрит в затемнённое стекло, но видит не мелькающие огни Рима, а её в дворцовом коридоре. Этот взмах руки, изящный, отточенный, смертоносный. И алый веер брызг на мраморе позади префекта Лициния.

Он сжимает кулаки, чувствуя, как под тонкой кожей перчатки перекатываются напряжённые, готовые взорваться сухожилия.

Нет. Не сейчас. Не сейчас. Сначала — контроль. Ему нужен план, нужно собрать мозаику воедино, понять, как выбраться из этой бури. Не время злиться. Эмоции — это слабость, а слабость сейчас будут вынюхивать, как охотничьи псы.

Транспорт бесшумно останавливается на закрытой площадке Командного пункта Легионов, расположенного в стороне от главной башни Военного Департамента. Весь квартал — сплошь небоскрёбы из матового стекла и полированного чёрного сплава. Двери гравикара открываются сами, впуская холодный воздух. Домиций выбирается наружу, смотрит вверх на сотни окон, за которыми кипит работа. Небывалое событие для Департамента — враги ударили в самое сердце Республики.

— Господин префект.

Блез. Тиберт Семпроний Блез — легат-квестор Восьмого легиона. Правая рука Домиция. Человек в чёрном костюме, с вытянутым лицом, которое, кажется, незнакомо ни с улыбкой, ни с гримасой страдания. Его появление здесь, сейчас, вместо вигилов «Тумана» и гвардейцев императрицы — добрый знак. Домиций коротко и по-деловому кивает, делает шаг вперёд. Но Блез, оставаясь невозмутимым, слегка поднимает руку и преграждает дорогу.

— Её лучше сразу в медицинский изолятор. До оглашения официальной версии и полной стабилизации состояния. Процедура предписанная.

В глазах легата-квестора нет ни капли сочувствия. Как и осуждения. Он всё рассчитал.

Домиций оглядывается. Двое легионеров из его личной охраны уже вынимают Аттию из машины. Она стонет, слабо, едва слышно, тело обвисает, как тряпичная кукла.

Он резко отворачивается, подавляя порыв забрать её из чужих рук.

— Обращаться как с пострадавшей высшей категории. Никаких вопросов. Никаких записей в общий протокол. Понятно?

— Так точно, префект.

Он входит в здание, не оглядываясь. Аттию уносят к отдельному лифту.

Командный центр гудит, как гигантский серверный зал. Десятки голограмм мерцают в искусственном полумраке. На них мелькают карты города, испещрённые алыми отметинами, списки задержанных, отрывочные, зацикленные кадры с камер наблюдения с улиц, домов, из самого дворца. Голоса операторов, сдавленные и напряжённые, сливаются в единый тревожный гул.

Пока поднимается, он слышит довольные выкрики и даже аплодисменты, и через секунду понимает их причину — Инфосеть снова заработала, винкулум подключился. Домиций, как и все граждане, с детства привыкший к чувству причастности и связи, испытывает острое облегчение. Он сжимает правую руку в кулак, ткань перчатки подстраивается под напряжение, готовая отреагировать на любую команду.

Все оборачиваются, когда он пересекает зал. Лица служащих полны немого ожидания. Он проходит сквозь этот строй, не глядя на них, направляясь прямиком в кабинет-аквариум с панорамным остеклением на город. Чувствует их взгляды на спине — тяжёлые, как свинец.

Ему осталось властвовать пару часов. Едва появится кто-то из старших чинов — легат Гай Юлий Север или трибун латиклавий Публий Клавдий Валериан, Домиция и Аттию отправят в подвалы Юстиции. И это в лучшем случае. А если за расследование возьмётся «Туман» — они просто исчезнут.

Дверь закрывается за его спиной с тихим щелчком герметизатора, отсекая весь внешний шум. Домиций подходит к стене-экрану, жестом руки, затянутой в перчатку-манипулятор, меняет настройки стекла. Город исчезает, растворяясь в бархатной черноте. Только теперь трибун позволяет себе сделать глубокий, прерывистый вдох.

Линза в правом глазу — часть винкулума, как и перчатка, проецирует сводки потерь прямо на сетчатку. Домиций видит много знакомых имён, но вниманием его завладевает Публий Лициний Галлиен.

Достаточно подумать о нём — и система разворачивает запись с камер дворца, где его жена хладнокровно убивает префекта Следственного Отдела Юстиции. Он проводит рукой по лицу, ощущая слой усталости на коже, не представляя пока, как собрать обратно свой развороченный мир.

Жестом ладони Домиций сдвигает в сторону прозрачный экран, разворачивает другой и вызывает помощника.

— Блез.

Пока ждёт, он вызывает полупрозрачное окно с кадрами из дворца — уже помеченными грифом Департамента. Вот она, его Аттия, движется с неестественной грацией. Вот падает Сцевола, его горло — один сплошной красный разрез. Вот легионеры, отброшенные назад взмахом её руки. Вот Лициний и потоки крови, стекающие на гладкий мраморный пол. Вот он сам, Домиций, с лицом, искажённым не столько ужасом, сколько животной яростью, бросается не на неё, а на этого жалкого, затравленного рыжего ублюдка Фабра.

Трибун останавливает кадр, увеличивает лицо Руфина до максимума. Испуг. Растерянность. Шок. Но не удивление. Скорее: «что происходит?» Чем: «кто ты такая?» Домиций давно подозревал, что рыжий как-то связан с его женой, сколько бы она ни отрицала. Теперь у него есть подтверждение. Но это не то, что ему нужно сейчас. С этим он позже разберётся, когда почувствует под ногами твёрдую землю. Сейчас его собственное положение слишком зыбко.

В кабинет заходит легат-квестор.

— Где Север и Валериан? — спрашивает Домиций.

— Легат тяжело ранен, в него попал заряд магического огня во дворце. А Валериан… — Блез сверяется с данными винкулума. — Тоже в госпитале, но серьёзных повреждений нет.

Домиций шумно выдыхает. Можно не ждать немедленного ареста, а значит, у него есть время и есть шанс. В голове проясняется, и обрывки мыслей, мельтешащие, как мошки, наконец замедляются.

— Я вызвал команду «Белый шум», — говорит Блез, останавливаясь между стеклом и столом Домиция.

Трибун кивает. Это разумная идея.

— Пока они не пришли… Первую и пятую когорты нужно немедленно отправить в Палатинский регион для усиления. И свяжись с Феррексом, пусть отберет два десятка самых верных людей. Для него у меня отдельное задание.

Дверь отъезжает в сторону, пропуская троих в идеально сидящих строгих чёрных костюмах с золотыми нашивками, с матово-чёрными планшетами в руках. Лица подчёркнуто нейтральные, выхолощенные от эмоций, позы — собранные, готовые к работе. Они тоже солдаты, но невидимого информационного фронта. Команда «Белый шум».

— Садитесь, — бросает Домиций, не оборачиваясь к кураторам восприятия, продолжая вглядываться в застывшее лицо Руфина, видимое пока только ему. Но Блезу достаточно собственного винкулума, чтобы отследить, на что смотрит начальник. Увидев, легат-квестор прилагает заметное усилие, чтобы остаться беспристрастным.

Специалисты переглядываются.

Домиций никак не может заставить себя разжать челюсти, и тогда первым начинает Блез.

— Версия следующая. Скоординированная атака магических заговорщиков на высшее руководство Республики во время приёма во дворце императрицы. Цель — тотальная дестабилизация, устрашение элиты, освобождение ключевого сообщника.

Домиций не дожидается мнений и предложений своих подчинённых. Одобрительно кивнув легату-квестору, он продолжает уже сам.

— Главный исполнитель — Гай Руфин Фабр, заключённый Департамента Юстиции, бывший инженер из Департамента Науки. Он использовал мою жену, Аттию Аквилину, в качестве живого орудия, проводника. Применил к ней мощное ментальное воздействие, которое выжгло её волю и подчинило себе. Она — жертва. Первая и самая заметная — этой отвратительной тактики, направленной на самую основу нашего общества.

В кабинете повисает густая тишина. Домиций коротким жестом смахивает изображение со своей линзы на общий экран — панорамное окно, затемнённое ранее. Все переводят взгляд с экранов, проецируемых их линзами, на общий, где проигрывается видеозапись из дворца. На ней Аттия и он сам. Они прощаются у дверей главного зала.

— Мне пора, — Аттия высвобождается из его объятий под насмешливый взгляд своего отца — Марка Аттия Аквилия, проходящего с женой по ступеням в приёмный зал. Гости парами, компаниями, по одному собираются внутри. Все в цветах своих департаментов.

Аттии нужно идти к своим из Юстиции, Домицию — к военным. Позже они должны были встретиться в зале.

Освободившись, Аттия уходит к боковому проходу, к коридору, через который проводят не слишком знатных гостей. Она оглядывается, прежде чем исчезнуть в тени. Изображение переключается на дополнительную камеру. Она идёт по изгибающемуся полукругом коридору. Вдали уже виднеются несколько вооружённых легионеров, Лициний, Сцевола, пара императорских придворных, распорядители. И он. Маг.

Шаг Аттии в этот момент меняется, не сбивается, нет, делается более широким, чётким и торопливым. За кадром раздаётся крик. Это он, Домиций, зовёт свою жену.

— Вот сейчас, — комментирует он вслух, указывая кураторам момент, в который, по его версии, на Аттию были наложены чары. На удачу, именно с этого момента изображение неуловимо изменилось, будто воздух в коридоре наполнился чем-то прозрачным, густым и потрескивающим. Настоящей магией.

Снова его крик за экраном.

— Я не мог приблизиться, не знаю, что это было, но какая-то невидимая преграда не пускала меня к ним.

На экране его хрупкая жена, не выносившая даже разговоров о насилии, хладнокровно убивает своих коллег из Юстиции, дворцовых распорядителей и легионеров! Легионеров! Обученных, подготовленных солдат! Любой здравомыслящий человек, который её знает, не поверит, что она это сделала, но вот доказательство — прямо перед глазами Домиция, его помощника и трёх кураторов восприятия.

Старший куратор, мужчина с проседью в волосах, медленно кивает, уже просчитывая варианты.

Аттия разбрасывает врагов, словно они тряпичные. Взрыв неподалёку встряхивает дворец, камера дёргается, изображение на экране идёт рябью. Следом — жена Домиция бросается в объятия преступника номер один во всей Республике.

— Очевидно, что она заколдована. — Трибуну противно видеть эту сцену. В том коридоре его обуяла ярость, но сейчас он может взглянуть на картину более трезво и должен признать: и Руфин, и Аттия на записи безумно рады друг другу. В следующий миг он что-то говорит ей, затем изображение будто тускнеет — и тогда растерянность проступает на обоих лицах.

Именно тогда он почувствовал, что преграда пропала, и пошёл к ним. Но в поле зрения этой камеры его нет. Только предатель и жена трибуна Агенобарба. Очень удачно, что она пошатнулась, когда рыжий исчез. Со стороны это выглядит так, будто воля мага, державшая её в плену, оборвалась — и женщина обмякла.

— Это… сильная позиция, префект. Эмоционально заряженная, — произносит наконец старший из кураторов восприятия. — Но «Туман» будет копать именно там.

«Туман» — серьёзная проблема. Так в народе зовут Департамент Внутренней Безопасности — за серо-серебряные одежды служащих. Вечные соперники Войны и Юстиции.

Трибун поворачивает голову к Блезу. Когда тому было девятнадцать, его старшая сестра Семпрония встречалась с парнем, который довольно нелестно высказывался о Республике. В один из вечеров она просто не вернулась домой.

Блез тогда метался по всем инстанциям, от Юстиции и «Тумана» до пропретора Войны, но ему везде отвечали одно и то же: её нет ни в списках заключённых, ни в сводках госпиталей, ни даже в реестре погибших. Испарилась. Как будто её вырезали из реальности. С тех пор Блез не говорит о ней.

— Протоколы сканирования, биомониторинг… — продолжает старший куратор. — «Туман» обожает, когда мы, военные, пачкаем руки в грязи, а потом приходит с метлой и лопатой — вычищать последствия. Начнут с того, что объявят вашу жену либо соучастницей, либо — что для них ещё лучше — жертвой нашего непрофессионализма. Их излюбленный ход. Это позволит отнять дело у Войны, а Юстиция сама себя дискредитировала провалом во дворце. Нам нужны очень веские доказательства.

— Доказательства будут, — отрезает Домиций, наконец поворачиваясь к ним. — Её данные в момент инцидента покажут классическую, учебную картину внешнего воздействия. Все снимки её состояния после — шок, диссоциация, частичная амнезия — лягут в этот нарратив. Ваша задача — упаковать это. Сделать ярко, жёстко, болезненно, чтобы каждый гражданин представил себя на её месте. Она — невинная жертва, хрупкий цветок, растоптанный тварями. Я — её верный защитник, солдат, который едва не потерял самое дорогое. Руфин — исчадие преисподней, гений зла, который превращает женщину из высшего общества в орудие убийства. Республика — под беспрецедентным ударом, который бьёт по дому каждого. Легионы — её единственный щит и меч.

Он видит, как загораются глаза у кураторов восприятия. В их взглядах просыпается азарт охотников. Они уже видят заголовки, голографические ролики, слоганы, которые взбудоражат город. Это не просто задание для них — это их звёздный час, когда куётся история и именно они будут стоять у истоков.

Младший куратор, Юния Секунда, нервно проводит пальцем по интерфейсу экрана. Её винкулум, авторизовавшись, вызывает изображение с камер напротив Департамента Внутренней Безопасности. Люди в сером входят и выходят из стеклянных дверей, подъезжают гравикары, высаживают пассажиров и исчезают за поворотом улицы. «Туман» уже в полном движении.

— А если «Туман» начнёт параллельное расследование? — спрашивает она. Юния отвечает за юридические риски. — Если пойдёт в лоб и запросит допуск к домине Аттии через Сенат?

Домиций резко поворачивается к ней, в его глазах мелькает что-то хищное.

— Домина Аттия — дочь префекта Иллирийской префектуры и сенатора, — напоминает он. — Разрешение «Туману» добраться до неё создало бы очень неприятный для сенаторов прецедент.

Так что сенаторы из кожи вон вылезут, лишь бы уберечь себя и свои семьи. И это Домиций ещё не упомянул, что Марк Аттий Аквилий — троюродный кузен императрицы.

— Пусть запрашивает. — Домиций стирает изображение с экрана, жестом возвращая окну прозрачность. — К тому времени, как они пройдут все бюрократические круги ада, я уже закончу карательную операцию, названную в честь моей несчастной жертвенной супруги. Императрица обожает решительных людей, Юния. А «Туман» всегда опаздывает к сражению, потому что слишком занят поиском крамолы в чужих мыслях. Мы действуем, в то время как они вынюхивают и болтают. В этом наше преимущество.

Домиций снова кивает в сторону раскинувшегося перед ними города.

— Так что пусть «Туман» копает свои протоколы. Мы будем закапывать в землю настоящих врагов Республики. И все увидят, чей метод действительно эффективен.

Агенобарб переводит взгляд на Блеза. Тот стоит неподвижно, но едва заметный кивок и движение брови подтверждают: подчинённые уже роются в тысячестраничных томах законодательства, выискивая нужные параграфы. Война, даже такая, даст ему беспрецедентные полномочия в городе, и он обязан использовать их по максимуму, как таран.

— Идите. У вас есть два часа на первый информационный пакет. Я хочу видеть черновики новостных выпусков, макеты для Инфосети и план работы с социальными лифтами. Всех уровней.

Кураторы удаляются почти бегом, их лица уже приобрели отрешённое выражение людей, погружённых в Инфосеть через линзу. В кабинете снова остаются он и Блез.

— Они её разорвут на части, если заподозрят хотя бы грамм обмана, — без единой эмоции, словно объявляя погодные условия, произносит Блез. — Сначала сделают из неё посмешище, потом — ведьму. А потом возьмутся за вас.

— Они ничего не заподозрят. — Трибун наливает себе стакан воды и залпом отпивает половину. — Потому что это не обман. Моя жена действительно была под внешним контролем. Это медицинский факт, который мы сами же и документируем со всей тщательностью. Дадим им именно те доказательства, которые они хотят видеть.

— Но не доказательства контроля со стороны Руфина Фабра, — шёпотом, но чётко произносит Блез.

Домиций замирает с полупустым стаканом в руке. Он очень медленно поворачивается, будто давая возможность легату-квестору взять свои слова назад.

— Что ты сказал?

— Показания выживших легионеров с места инцидента. Тех, что не впали в кататонию. Они единогласно утверждают, что Руфин выглядел… потерянным. Не отдавал приказов. Не контролировал ситуацию. Не казался хозяином положения. И выглядел, если быть точным… — Блез на мгновение переводит взгляд в пустоту, сверяясь с экраном винкулума, видимым только ему.

— Как затравленный зверь. Это цитата, — добавляет он.

Домиций расправляет плечи и разом становится выше. Палатинский регион находится под юрисдикцией Второго легиона.

Для легионеров Восьмого Агенобарб — истинный командир, вождь и брат. Именно его голос, обезличенный и металлический, звучит в эфире во время атак. Его профиль видят на голограммах брифингов. Легион был продолжением его воли — точной и неумолимой, как удар молнии. Эти солдаты не заговорили бы ни о нём, ни о его жене-патрицианке даже с «Туманом». Даже если бы им велел сам легат Восьмого легиона — патриций Гай Юлий Север или его заместитель трибун латиклавий — Валериан, не смыслящий в военном деле.

А во Втором легионе у него нет власти, и говорить те солдаты будут то, что посчитают правдой.

— Он гениальный актёр, — с нажимом произносит Домиций. — Или его система контроля дала сбой в самый неподходящий момент. Неважно. Он — идеальная мишень. Нет влиятельной семьи, которая будет его защищать. Нет ни родовых, ни брачных связей. Нет денег на лучших адвокатов. Зато есть длинная, подробно задокументированная история сотрудничества с магическим подпольем. Он козёл отпущения, которого все, от императрицы до последнего гражданина в Субуре, с радостью и облегчением принесут в жертву, чтобы объяснить себе этот хаос.

Домиций отставляет стакан. Стук стекла о столешницу звучит неожиданно громко в тишине.

— Я сделаю его именем нарицательным для всего, чего боятся в этом городе. Для тёмных переулков, для шороха в темноте, для необъяснимых несчастий. А её сделаю лицом того, что они потеряют. Их хрупкого, благополучного мира, иллюзии безопасности и будущего.

Блез молчит. Его молчание красноречивее слов.

— Отдать приказ для оставшихся когорт, — голос Домиция снова становится командирским. Таким, какой легионеры слышат перед атакой. — Первый и главный приоритет для всех подразделений, включая тыловые службы, поимка Гая Руфина Фабра. Предпочтительно живого, но не ценой жизней наших людей. Второй приоритет — усиление патрулирования в патрицианских кварталах, демонстрация силы и порядка. Ты займёшься подготовкой исчерпывающих сводок для закрытого заседания Сената. Я лично выступлю перед военным комитетом через три часа.

Блез, если и хочет напомнить о Валериане — формально всё ещё вышестоящем, — предпочитает промолчать.

— Слушаюсь, префект.

Домиций остаётся один. Он снова подходит к окну. Город возникает перед ним, величественный и бесконечный. Мириады огней, прямые, как стрелы, проспекты, зелёные провалы парков, где сейчас наверняка прячутся те, кому есть что скрывать. Его город.

Где-то там, в этих каменных джунглях, бродит призрак, единственный живой свидетель, угрожающий всему, что Домиций создавал годами. Где-то здесь, под его ногами, в нескольких уровнях ниже, лежит разбитая, пустая женщина, в чьём теле может таиться чужая, враждебная воля, как мина замедленного действия.

Но это не важно. Важна лишь история, которую Домиций расскажет всем. История о чудовище и прекрасной принцессе, о благородном рыцаре и ужасном драконе. История, которую они сожрут с потрохами, потому что она проста, понятна и даёт им кого-то ненавидеть.

Он поймает этого дракона. Отрубит ему голову и пронесёт по всему городу на пике. А принцессу… принцессу он вернёт в её позолоченную башню. И будет охранять как живое доказательство своей правоты.

Его жена была ядом, травившим его полтора года. Теперь она станет его лекарством.

Глава 3. Руфин

Пространство вышвыривает Руфина, как камень из пращи, посреди отдалённой улицы региона Меркуриалис. Он впечатывается спиной в фасад здания и только после этого падает на влажный асфальт. Тупая тяжесть боли разливается по всему правому боку. В попытке унять её Руфин подтягивает к себе ноги и усаживается, обняв руками колени. Он зажмуривается и старается дышать неглубоко и медленно. Воздух воняет гарью, озоном и едой из дешёвых забегаловок — не слишком приятная смесь, но Руфина он пьянит. Как пьянил бы всякого, дышавшего рециркулированным воздухом подвалов Юстиции много месяцев подряд. На нём роба заключённого. Последнее, что он помнит до испуганного лица Аттии Аквилины в дворцовом коридоре, — вспышка синего света на похожей неоновой улице, удар по спине и чьи-то мощные руки, утаскивающие его в темноту.

Аквилина.

Руфин накрывает ладонью щеку, где прежде его касалась ладонь Аквилины. Этот невольный жест — попытка удержать ощущение прикосновения, как будто узкий сноп света ещё указывает ему направление.

Под ним холодный асфальт. Он на не самой популярной улице Меркуриалиса, но всё же людей в этом регионе всегда много в любое время суток. Сердце торгового Рима. Местные высотные башни стоят так густо, что даже в ясный день естественный свет не достигает дна улиц. Неоновые рекламные галереи мерцают, как в агонии, освещая не праздных покупателей, а толпу испуганных, растерянных граждан. Они разбегаются и кричат, заглядывая в лица друг друга, залитые светом голограмм. Рассыпаются по ответвлениям улиц, прячутся от отрядов легионеров.

Ему стоит последовать их примеру. Спрятаться и затаиться, пока он не разберётся, что, чёрт возьми, с ним произошло. Он пытается встать, опираясь на скользкую от высокой влажности стену. Тело слушается плохо, через силу. Когда он выпрямляется, под правыми рёбрами простреливает боль.

Сжав зубы, он делает шаг, другой, и встраивается в поток людей, спешащих дальше от центра. Нарастает гул толпы, визжат сирены патрульных гравикаров, перекрывающие друг друга, и где-то вдали слышен приглушённый взрыв. Руфин не вслушивается. У входа в торговый блок он замечает валяющуюся на земле куртку, по которой уже топчутся горожане. Подбирает её и надевает поверх своей приметной одежды. От куртки воняет чем-то кислым, чужим телом. Но Руфину выбирать не приходится. Роба Юстиции уже утратила изначальный цвет под слоями крови и грязи. Большинство жителей в панике не обратят на неё внимания, но от глаз легионеров её не скроешь одними лишь пятнами.

Теперь он может хотя бы голову поднять, оценить, где находится, и сообразить, куда бежать.

В небе, разрезая дым, прожекторы выхватывают из темноты фрагменты фасадов, лица в толпе. И повсюду он. Голографические билборды, мерцающие фасады, мигающие экраны — всё заполонено его лицом. Не тем, что он только что видел в отражении одной из витрин. С плакатов смотрит уверенный в себе, холодный патриций Гай Руфин Фабр. Под изображением пылающая надпись: «МАГ. Обвиняется в измене Республике».

Дыхание перехватывает. Руфин инстинктивно отшатывается, прижимается спиной к стене. Сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно над рёвом толпы. Он проводит рукой по коротким торчащим прядям, мысленно благодаря Юстицию за то, что избавили его от самой заметной черты — медно-рыжих волос до плеч, всегда выделявших его в толпе. Для поисков легионеры взяли его устаревшее изображение.

Руфин ныряет в лабиринт боковых улочек. Он не бежит, зная, что это привлечёт внимание, а идёт так спокойно, как только может, прижимаясь к стенам и замирая, когда луч прожектора скользит по улице. Проходит квартал насквозь, петляя по задникам торговых центров, баров и увеселительных заведений, заходя в редкие распахнутые двери, чтобы переждать, пока другие беглецы не скроются из виду. Ему нужно убраться вглубь, в сторону Субуры. Там люди без винкулума — скорее часть пейзажа, чем что-то примечательное.

Он сворачивает в арку, ведущую вниз, в подземный переход. В таких всегда душно и можно нарваться на неприятности. Руфин преодолевает его быстро, втянув голову в плечи и спрятав лицо от камер. Уже на выходе, поднимаясь по замызганной лестнице, он видит их. Патруль легионеров. Их двое, в боевой форме и шлемах с затемнёнными щитками. Они идут медленно, расправив плечи, словно хозяева здесь. Сканируют лица идущих навстречу.

Сердце срывается в галоп. Руфин замирает и, прислонившись к стене, наклоняется. Притворяется, что поправляет ботинок. Он не смотрит на легионеров, но почти чувствует на себе их бездушные, электронные взгляды.

— Эй, ты! — раздаётся металлический, искажённый громкоговорителем голос.

Ледяной ужас сковывает Руфина. Это конец. Пот проступает на его лбу, сливаясь в крупные капли. Он готовится бежать. Его, конечно, поймают и арестуют, и тогда уж неминуемой станет прилюдная казнь.

Но голос обращён не к нему. Подняв голову, Руфин видит как легионер грубо хватает за плечо молодого парня, который слишком нервно озирается. Пока слуги закона заняты им, Фабр, не дыша, проскальзывает мимо, вглубь перехода. Он найдёт другой путь, по которому сможет попасть в регион Субура, миновав врата между регионами. Местные же как-то находят. И он найдёт.

Ночная улица пустынна, подслеповатые окна стандартных жилых блоков смотрят на него стеклянно-равнодушными глазами государственного жилого фонда. Где-то с навязчивой регулярностью капает вода, отмеряя секунды его паники. Руфин идёт, чуть не падая от изнеможения, сворачивая наугад, уходя вглубь лабиринта из серых, стерильных с виду, но душных переулков. Он очень устал. Исчезает запах озона, жжёной пластмассы и дорогих ароматизаторов Меркуриалиса, его сменяют запахи чужих кухонь, синтетического мыла и едва уловимого, но стойкого аромата перенаселённости.

Неоновую рекламу здесь сменяют нацарапанные на стенах граффити-теги банд и кричащие голографические объявления о «быстрых займах» и «работе без винкулума». Архитектура становится проще и грубее. Над улицей, словно паутина, сплетаются бельевые верёвки и гирлянды проводов, тянущихся от официальных сетей к нелегальным пробоям.

Вывески здесь на ломаной латыни с вкраплениями варварских наречий. Люди на улицах другие, они не бегут в панике, а затаившись, наблюдают из теней. Их одежда грязнее, взгляды — острее и враждебнее. Здесь не видно щитов легионов, но Руфин чувствует на себе десятки глаз. Он здесь чужой и понимает это.

Официально это всё ещё регион, где Республика обеспечивает достойный уровень жизни граждан. Субура. Здесь под маской благополучия копится нечто иное. В этих «зазорах» системы селятся те, у кого нет винкулума — чужеземцы, нелегалы, неучтённые.

Спасаясь от этих липких взглядов, Гай Руфин Фабр ныряет в зияющий провал атриума одного из жилых блоков. Внутри, в полумраке, кипит суетливая, но отлаженная работа. Группа из четырёх человек загружает в грузовик ящики с причудливым реквизитом: портативные проекторы голограмм, испускающие блёклые, мерцающие миражи, механические куклы, похожие на людей в потрёпанных туниках, металлические дудки и обтянутые искусственной кожей тимпаны.

Их возглавляет темнокожий, худой, как жердь, мужчина в плаще из материала, меняющего цвет под тон окружения. Его глаза прикрыты полупрозрачной серебристой плёнкой, похожей на бельма. Местная замена официального винкулума.

— Смотри-ка, Мутус, — говорит руководитель, не глядя на Руфина. Его тёмные пальцы перебирают в воздухе невидимые струны, и одна из механических кукол поворачивает голову в сторону гостя. — Нашёл нас клоун для трагедии. Весь в грязи и отчаянии. Очень аутентично.

— Я... я просто прохожу, — хрипит Руфин.

— Все здесь просто проходят, — парирует незнакомец. — Одни — через наше шоу, другие — через наши жизни. От тебя несёт крупными неприятностями. Легионеры поднимут на дыбы все трущобы из-за такого аромата. Мутус, проверь-ка, не прилип ли к нашему гостю чей-нибудь виртуальный ярлык?

Один из грузчиков откладывает в сторону коробку и делает движение рукой с зажатым в ней маленьким аппаратом в сторону Руфина. В воздухе перед ним вспыхивает его же собственное лицо с надписью «разыскивается», как эхо, пойманное в сеть их нелегального оборудования.

У Руфина всё внутри ухает вниз.

— Я Ларвалий, — представляется руководитель, приложив ладонь к груди. — А это Мутус, Кимвал и Сея Пульвис. Мы бродячий театр. Наша деятельность не то чтобы одобряется правительством, но проблем от нас настолько мало, что нас предпочитают не замечать. Вот только после спектакля, который устроили во дворце эти фанатики, на такую благосклонность от легионеров рассчитывать нечего. Можешь присоединиться к нам, если хочешь. Нам как раз не хватает статиста.

— Куда вы отправитесь?

— В порт Гадес.

«Регион Люминис», — понимает Руфин.

Люминис — поставщик продовольствия для Римской Республики. Мысль о том, чтобы бежать именно туда, кажется одновременно безумной и гениальной. Кто станет искать мятежника в сердце продовольственной логистики, среди агрономов и биотехнологов?

Ларвалий понимающе кивает, заметив, как меняется выражение лица Руфина. Он сложил картину.

— Легионеры там тупеют от скуки, а таможенники ищут в контейнерах жучков-вредителей, а не мага-мятежника. Идиллия. И корабли там ходят... во все уголки страны. С грузом продовольствия.

— Согласен, — выдыхает Фабр, не в силах придумать лучший вариант.

Фургон содрогается и с глухим гулом начинает движение, увозя Руфина прочь от кошмара. Его задвинули в самый угол, сразу после того, как Сея Пульвис при помощи грима нарисовала ему другие черты лица, и, кажется, на время о нём забыли. Он краем уха слышал разговоры спутников, но разобрать слов не мог.

Может, они сдадут его первым попавшимся легионерам и разыграют из себя героев, поймавших мятежника. А может, их незаконный статус и спешка убраться из Рима до репрессий сослужат ему добрую службу.

Шторка, отделяющая склад из коробок, сдвигается. Ларвалий, пригнувшись, заходит в узкое заставленное пространство и усаживается на соседней коробке. Серой плёнки на его глазах больше нет, но в полумраке всё равно не разобрать, какого они цвета.

— Почему вы помогаете мне? — это единственная мысль, которая сейчас есть у Руфина, и он озвучивает её.

Артист поворачивается к Руфину, и его пальцы снова начинают свой сложный, невидимый танец в воздухе.

— Ты боишься не только легионеров, Гай Руфин Фабр, но и нас. Это разумно. — Ларвалий пожимает плечами. — Но сейчас — неразумно.

Он раскрывает ладонь. В ней пусто. Но в коробке, за которой он прячется, слышится шевеление. Одна из механических кукол выглядывает из-за края и машет ему. Только сейчас, сосредоточившись, Руфин видит нити.

Тонкие нити света окружают куклу и тянутся через фургон к пальцам Ларвалия, намотанные вокруг них, как на катушки. Они тоже маги. По крайней мере один из них. Руфин немного расслабляет плечи и откидывается на стенку фургона. Прозрачный куб, лежащий рядом на одной из коробок, загорается голубоватым светом. Руфин и Ларвалий одновременно поворачивают к нему лица. На его грани мерцают новости.

«...префект Восьмого легиона столичной префектуры, Марк Домиций Агенобарб берёт на себя руководство операцией по зачистке центральных регионов от остатков мятежников...»

Изображение переключается на дворец. Глашатай с каменным лицом объявляет: «...Гай Юлий Север, легат Восьмого легиона, тяжело ранен в результате подлого нападения во время приёма во Дворце. Временно не может исполнять обязанности...»

Этого… как его там… Валериана даже не упоминают. Горло перехватывает. На грани куба показывают фотографию Домиция. Спокойное уверенное лицо, приподнятый волевой подбородок. Боевая форма безукоризненна, каждый ремень застегнут, каждая нашивка на месте. Не человек, а неумолимая функция военной машины.

Ларвалий беззвучно фыркает.

— Как будто до этого не было понятно, кто на самом деле держит поводья Восьмого. Этот Агенобарб… — он произносит имя с лёгкой насмешкой, — центральными районами не ограничится. Его рвение известно. А ты теперь записан у него в личных врагах.

Он смотрит прямо на Руфина, и в его взгляде читается сочувствие, будто они не оба загнаны в один и тот же угол.

— Этот будет рыть везде. Но в Гадесе у нас есть шанс. Есть знакомые. Люди, ценящие искусство больше, чем военные ордера.

— Хорошо бы так, — отзывается Руфин. Он прислоняется головой к стенке, намереваясь дать отдых глазам.

Руфин зажмуривается, и под веками ему является Аквилина — не окровавленная и застывшая в шоке, а такой, какой он видел её перед провалом. Её тёмные волосы колышутся ночным ветром, отражая отсветы неоновых вывесок. В серых глазах прячется улыбка предвкушения, острая и безрассудная, заставляющая сиять всё её лицо. Её пальцы сжимают его руку с такой силой, будто он — единственное, что удерживает её от шага в бездну, к которому они оба были готовы. Через минуту к ним должны присоединиться Валерия Мессалина и Квинт Гортензий Гортал, но этот миг, это воспоминание принадлежит только ему.

— Какой сейчас день? — не подняв век, спрашивает Фабр у спутника.

— Шесть дней до декабрьских ид.

Руфин кивает.

— А год?

Глава4. Домиций

Глава 4. Домиций

Марк Домиций Агенобарб стоит на невысоком подиуме в центре зала, с которого открывается вид на все двенадцать основных голографических панелей. Он в парадной униформе старшего трибуна-ангустиклавия Восьмого легиона — мундир с нашитыми вручную золотыми линиями, орлом и символом молнии на плечах. Тонкая пурпурная линия на воротнике обозначает его статус в командной структуре.

Гай Юлий Север, насколько известно, вот уже четыре дня болтается в баке с регенерационным составом в Палатинском медицинском центре. Скорого возвращения ждать не стоит. А юнец — Публий Клавдий Валериан, трибун-латиклавий, его прямой начальник, не показывается из своего кабинета. Для него служба в легионе — обязательная ступень перед гражданской карьерой, и, надо отдать ему должное, в дела Домиция он не вмешивается.

На центральном экране, занимающем всю северную стену, развёрнут тактический дисплей сектора «Карментум» Региона Плебея. Бывший ремесленный квартал, некогда снабжавший столицу редкостями ручной работы, сегодня, судя по данным разведки, — предполагаемое гнездовье магического подполья, рассадник крамолы. С высоты птичьего полёта это лабиринт широких, но никогда не видевших прямого солнечного света улиц, зажатых между громадами жилых комплексов, тесных атриумов-колодцев и запутанных виадуков.

— Первая когорта на позиции. Периметр сектора заблокирован. Контрольно-пропускные пункты активированы, — доносится голос одного из операторов.

— Подтверждаю. Манипул «Целер» на подступах к целевым координатам. Организованного сопротивления не встречаем, — добавляет второй голос уже по аудиосвязи.

Домиций молча кивает, не отрываясь от голограммы. На объёмной карте квартала загораются аккуратные молнии — маркеры его легионеров, движущиеся предсказуемыми цепями, и мелкие красные точки целей. Отточенный до автоматизма алгоритм подавления и зачистки.

— Активируйте основной аудиоканал, — приказывает он.

Операционный зал заполняет звук, поглощающий всё остальное. Хриплое, отфильтрованное дыхание людей по ту сторону экрана.

Агенобарб позволяет себе отвести взгляд на второй, меньший монитор, встроенный в поручень его подиума. На нём идёт прямой эфир с главного государственного канала «Голос Августы». Голос диктора, гладкий и трагичный, как надгробная речь, рассказывает об очередной зачистке под его командованием. Не забывают и про выверенные утечки: трогательные истории о жене трибуна, осквернённой магией. «Очевидцы», с придыханием рассказывающие, как благородная Аттия Аквилина пыталась сопротивляться. Аттия на каком-то приёме. Его собственное окаменевшее лицо, когда он даёт клятву перед императрицей — кадр десятилетней давности, умело вмонтированный. И, конечно, вездесущий портрет Руфина с пылающей алой надписью «РАЗЫСКИВАЕТСЯ!».

Юстиция уже заменила его фотографию в ориентировке на более свежую.

Жестом Домиций вызывает перед собой прозрачный экран винкулума с изображением из больничной палаты Аттии. Она лежит неподвижно, лицо бледное и безмятежное на белой подушке, волосы растрепались, губы приоткрыты. Всё ещё спит.

Два дня назад он застал старшего медика изолятора у дверей её палаты.

— Почему она до сих пор без сознания? Я не приказывал накачивать в неё столько седативных, чтобы она проспала трое суток.

Врач, мужчина с военной выправкой, в зелёном и золотом, не отводя взгляда от планшета с показателями, только покачал головой.

— Дело не в седативных, господин префект. Мы уже двое суток не вводили ничего, кроме питательного раствора и лёгких нейростабилизаторов.

— Тогда в чём причина?

— Причина не в лекарствах. — Медик наконец поднял на него взгляд, и в его глазах Домиций увидел профессиональное недоумение. — В её крови... вообще нет следов действующих реагентов. Организм чист. Это не медикаментозный сон, господин префект. Это реакция на пережитый стресс. Тело просто... отказалось бодрствовать. Раньше такое состояние называли комой.

— Но она проснётся? — на секунду голос Домиция утратил прежнюю уверенность. Медик ничего не ответил.

Сейчас, глядя на спящую жену, Агенобарб представляет, что будет, если она не проснётся. Свою тайну она унесёт с собой, как и информацию о его осведомлённости. Он сможет раскрутить образ безутешного вдовца не хуже нынешнего, и, вероятно, это вызовет даже больше сочувствия. А Аттия... она перестанет дышать. Грудная клетка под тонкой сорочкой перестанет вздыматься, ресницы замрут, и кожа сделается холодной. Будет лежать на металлическом столе прозекторской под ярким светом бестеневых ламп в цоколе госпиталя, где лаборатории. «Туман» потребует её тело для вскрытия и исследований.

Давящее ощущение под рёбрами возвращает его в реальность. Домиций сбрасывает изображение из изолятора. Его сердце вдруг бьётся с такой силой, что он чувствует его стук в висках.

Вместо закрытого окна перед его взором разворачивается другое — сообщение от Блеза: «Туман» подал официальный запрос о допуске к Аттии Аквилине для проведения независимой экспертизы.

Предсказуемо. Запрос был лишь первым зондом. Они проверяют его реакцию и силу. Отвечать Домиций не собирается.

— Контакт! — резко, с лёгким металлическим дребезжанием, доносится голос одного из операторов, и всё личное мгновенно испаряется из сознания Домиция. Остаётся только чистая, концентрированная целесообразность.

На основном экране одна из молний начинает мигать тревожным оранжевым. С аудиоканала доносится резкий окрик, треск короткого, мощного разряда (явно не стандартный гладиус-бластер) и глухой влажный стон, тут же заглушённый автоматическим подавителем шума.

— «Целер», доложите обстановку! — голос офицера связи отчётливый и ровный.

В ответ — лишь помехи и тяжёлое дыхание. Потом ответ, сдобренный адреналином:

— …сопротивление! Координаты передаю! Второй уровень, юго-восточный угол! Неопознанное энергетическое оружие, высокая мощность! Ранен один…

Домиций ощущает странное, холодное удовлетворение, похожее на утоление жажды ледяной водой. Наконец-то. Не просто облава на перепуганных обывателей. Настоящее сопротивление. Плоть от плоти, кровь от крови того самого чудовища, что посмело коснуться его жизни. Доказательство, что он прав.

— Разрешение на применение силы по протоколу. Обезвредить. Принципалов — взять живыми для допроса. Остальных — по ситуации, — его голос негромок, но в напряжённой тишине зала звучит громовым раскатом.

Приказ передан без задержки. На экране молнии оживают, меняют формацию, превращаясь в острый, смертоносный клин. С шлемовых камер штурмовиков Домиций видит, как массивная дверь одного из жилых комплексов, отмеченная на тактической карте как «Цель 5», взрывается внутрь под зарядами термодеструкторов. Легионеры врываются в задымлённое помещение, заливая его слепящим светом фонарей.

Следует короткая, яростная перестрелка. Вспышки неожиданного сиреневого света — магия, чёрт возьми, самая что ни на есть настоящая магия, которой пользуются не из-под полы, а в лоб! Этими вспышками преступники отвечают на точные, хлёсткие очереди импульсных гладиус-бластеров. Крики. Не команды, а жуткие вопли боли, ярости и смертного ужаса.

Домиций наблюдает за этим, не моргнув глазом, испытывая неодолимое желание быть там. Его лицо словно высечено из гранита, лишь лёгкое подрагивание височной мышцы выдаёт внутреннее напряжение. Внутри же всё поёт. Происходящее на экране — симфония. Великая, жестокая симфония военной власти.

— «Целер», обход через отметку семь. Дым.

На экране комната погружается в белую мглу. Вспышки магии захлебнулись, им на смену приходят короткие очереди и предсмертные хрипы.

— Цель подавлена. Четверо нейтрализовано. Один задержан.

— Живой? — уточняет Домиций, его пальцы непроизвольно сжимают поручень подиума.

— …в состоянии, не располагающем к немедленному допросу, префект. Но признаки жизни есть.

— Доставить в мобильный лазарет. Мне нужны его показания.

Он переводит ледяной взгляд на другую часть карты. Остальные манипулы докладывают об успехах. Зачистка идёт по плану. Сопротивление очаговое, отчаянное, но бессильное против выверенной, неумолимой машины Восьмого легиона.

На новостном экране вовсю крутят тщательно смонтированный промо-ролик. Его собственная, загодя записанная речь о долге и безопасности Республики. Где-то на периферии сектора специально допущенные операторы «Голоса Августы» снимают «репортажи с передовой». С безопасных, заранее настроенных ракурсов.

Реальность же на основном экране иная. Грязная и неприглядная. Едкий дым, вьющийся над развороченными взрывами дверьми. Тела, накрытые стандартным серым брезентом. Перепуганные жители, которых строят в колонны для «процедуры верификации».

Один из его легионеров, проходя мимо разбитой тележки с рядами одинаковых коробок, отпихивает её ногой в сторону. Седого старика, пытающегося что-то объяснить, грубо отталкивают прикладом в грудь. Немой, животный страх застыл в глазах женщин, прижимающих к себе заплаканных детей.

Домиция это не трогает. Все эти люди на экране — статисты в его великом спектакле. Неизбежный ущерб.

Мысль, острая и холодная, как шило, пронзает броню его концентрации. Аттия. Ведь он делал то же самое, что и эти люди. Он сам укрывал мага больше года. Домиций сжимает кулаки до белых костяшек. Винкулум, ошибочно приняв его жест за команду, выводит перед префектом легиона изображение с камер медицинского блока.

Он столько времени был вынужден ходить по лезвию ножа. И если бы упал, то утянул бы за собой всю свою фамилию. Закон не сделал бы для него исключения. Домиций тоже не станет делать исключений. Кто-то должен заплатить. И, если это не может быть Аттия, это будут они. Все они.

— Префект, манипул «Урса» запрашивает инструкции. Обнаружен подпольный склад. Подозреваемые пытаются уничтожить материалы.

— Штурмовать по протоколу. Все данные и артефакты — доставить в Департамент.

Он наблюдает, как его воля, оцифрованная в импульсы, немедленно воплощается в жизнь. На экране легионеры штурмуют полуподвал. Звуки боя глухие, сдавленные. Вскоре всё кончено. Тишину разрывает оглушительный взрыв — кто-то успевает подорвать часть улицы. На карте гаснет несколько молний.

— Склад захвачен. Шестеро нейтрализовано. Материалы частично повреждены, но изымаются. Потери… есть.

Домиций очень медленно выдыхает. Напряжение покидает тело вместе с воздухом, оставляя после себя пустоту и усталость.

Он отступает от подиума. Офицеры связи немедленно начинают отдавать финальные распоряжения.

Винкулум внизу поля его зрения показывает новое сообщение от старшего медика изолятора: «Домина Аттия пришла в себя».

Но Агенобарб и сам это видит — экран видеонаблюдения из палаты он так и не свернул. Серые глаза открыты и смотрят ровно в потолок, словно Аттия в курсе, где расположена камера. И знает, что он сейчас на неё смотрит.

Резкий порыв, почти физический, заставляет его двинуться к двери. Сейчас ему нужно быть там. Домиций видит себя входящим в палату: она поворачивает к нему это потерянное, испуганное лицо, и… что?

— Подготовьте сводку для закрытого заседания военного комитета Сената и Департамента Информации и Связи. И уведомите трибуна Валериана, что он отправится со мной, — распоряжается он и покидает операционный зал, но идёт не в лазарет, а в свой кабинет.

Вряд ли она захочет видеть его сейчас, слабая, дезориентированная, с разрозненными осколками вместо памяти. Домиций даст ей время.

Он появляется в изоляторе не через час, а через четыре, предварительно выслушав отчёт примипила Децима Феррекса о потерях в легионе и заключение врача: физических повреждений у Аттии нет.

Когда Агенобарб заходит в палату, она уже сидит на краю кровати, свесив ноги. Она в стандартном больничном платье, и трибун с каким-то шероховатым удовлетворением отмечает, что чёрный — его цвет — Аттии к лицу.

Тёмные волосы, ещё влажные, расчёсаны и убраны назад. На коже появились какие-то оттенки кроме белого. Руки сложены на коленях. Правая ладонь без перчатки винкулума выглядит непривычно. Похоже, Аттия думает о том же, разглядывая кисти рук.

Услышав шаги Домиция, она медленно поднимает на него взгляд. В её глазах нет прежней растерянности, только сосредоточенное, напряжённое внимание.

Домиций останавливается перед ней, глядя сверху вниз, выискивая трещину в этом образе, намёк на обман.

— Ты вспомнила?

Она отрицательно качает головой.

— Почему я здесь? — Аттия быстро осматривает палату.

— Знаешь, где именно «здесь»?

Лицо Аттии меняет выражение: она скептически поднимает бровь. Затем берётся пальцами за край ворота чёрного платья и демонстративно дёргает его, привлекая внимание мужа. Этого достаточно.

В Римской Республике цвет — это язык. Цветовой код отделки зданий, униформы, одежды и аксессуаров вроде перчатки винкулума за долю мгновения сообщает всё: статус, департамент, уровень доступа. Ещё даже до того, как линза покажет сопроводительный файл, гражданин уже понимает, с кем имеет дело. Чёрный и золотой — Военный Департамент. Серый и серебряный — Департамент Внутренней Безопасности. Серый и золотой — Департамент Юстиции. Все сферы жизни закодированы и тем самым доступны всем.

— Полагаю, это командный центр Восьмого легиона, Молниеносного, — последнее слово она произносит с нарочитым придыханием. — А значит, я в Департаменте Войны.

Аттия не похожа на фурию, сеявшую смерть во дворце, но она больше и не растерянная безвольная жертва. Он смотрит на неё, и впервые за четверо суток угол его рта чуть заметно подрагивает. Не совсем улыбка. Скорее сдержанное одобрение. Узнавание.

— Ты обещал увезти меня домой, — напоминает она.

— Какое-то время ты там не появишься.

— Почему? Что я сделала? — Ни линзы, ни перчатки-манипулятора у неё нет, Аттия отсоединена от сети и не может самостоятельно узнать ответ на этот вопрос.

— Что ты сделала? — Домиций мягко повторяет её вопрос, сделав шаг вперёд. — Убила дворцовых чиновников, пару своих коллег, префекта Следственного отдела Юстиции и нескольких легионеров.

Аттия смотрит на него недоверчиво.

— Твоих? — спрашивает она.

— Нет, из Второго.

— Плохая у Второго подготовка…

— Это не шутка, Аттия. И не тема для острот.

Он делает ещё шаг, и его тень накрывает её. Аттия тяжело набирает воздух в лёгкие, чтобы подробно объяснить мужу, какую чушь он несёт.

— Нет. Я бы не смогла…

— Но ты смогла! — перебивает её Домиций. — Я был там и видел всё своими глазами. Кроме того, есть видео с десятка камер наблюдения.

Он вынимает из кармана мундира небольшой планшет и нажимает кнопку. Домиций за последние дни просматривал эту запись полсотни раз, отмечая всё новые детали, поэтому теперь он смотрит только на Аттию. На её реакцию на происходящее на экране. Однако она остаётся неестественно спокойной. Только накрывает ладонями лицо в конце. Тонкие пальцы медленно сползают вниз, открывая лоб, глаза, губы.

— Меня теперь казнят, — говорит Аттия, глядя снизу вверх на мужа. Законы Республики она знает лучше любого легионера.

Домиций гадает — хватает ей патрицианского воспитания держаться так невозмутимо, или ей правда не страшно?

— Сейчас вся страна видит в тебе жертву. Марионетку Руфина, чью волю он выжег и заставил действовать в его интересах. — Он многозначительно смотрит на неё, убирая несуществующую пылинку с мундира рукой в чёрно-золотой перчатке. Аттия удерживается от того, чтобы фыркнуть.

Винкулум. По общему правилу отключать его жители имеют право только дома, чтобы сохранить хоть какую-то приватность своей частной жизни. Винкулума Аттии нет — он где-то в недрах Департамента. Но винкулум Домиция здесь, в палате, и фиксирует каждое их слово.

— «Туман» уже стучится в двери, чтобы провести свою экспертизу. Они не будут церемониться. Их методов тебе не выдержать.

Аттия щурит глаза.

— Да что ты обо мне знаешь? — спрашивает она, уверенная, что они все годы брака провели, живя параллельные жизни, большую часть из которых — порознь, пока Восьмой легион не перевели в столичную префектуру.

— Чуть больше, чем ты сама. — Домиций касается пальцами её щеки. Он, в отличие от жены, помнит последние полтора года. — Я — единственное, что стоит между тобой и допросными комнатами «Тумана». Между тобой и публичной казнью. Тебе стоит быть благодарной.

Аттия вместо ответа расправляет плечи и садится ровнее. Агенобарб, как ни странно, испытывает облегчение: эта женщина, уверенная, решительная и страшно раздражающая, никуда не делась. Аттия не помнит её, но она всё ещё здесь.

Он разворачивается и отходит к выходу из палаты.

— А Руфин? — её голос догоняет его у самой двери.

Домиций останавливается, но не оборачивается.

— Гай Руфин Фабр — труп, который ещё не знает, что он мёртв. Я лично прослежу, чтобы до него дошло.

Глава 5. Руфин

Глава 5. Руфин

Фургон уже два дня — вся вселенная Руфина, запечатанная в шести метрах движущегося полумрака. В начале было сложно отвлечься от боли, тупой и пульсирующей в такт дыханию. Каждый вдох отзывался огненными спазмами под рёбрами справа. При падении на улицу Меркуриалиса он точно сломал ребро или несколько.

Все два дня Руфин просидел, подтянув к себе колени, стараясь дышать как можно реже, вжавшись в угол между ящиком с бутафорскими доспехами и тюком, от которого пахло пылью и застарелым потом.

Но это всего лишь два дня неудобства. О них Руфин быстро забудет, как только выберется отсюда. Потерял он гораздо больше. Полтора года, стертые из памяти. Полтора года в заключении.

Когда Ларвалий назвал ему дату, Руфин не мог поверить.

Из-за тента, отделявшего его каморку от передней части фургона, время от времени доносятся обрывки фраз, выхваченные из гула дороги.

— ...на мосту Регинум опять блокпост, — слышится голос Кимвала, — придётся петлять через старые тоннели.

— Я говорила ехать по северной дороге, — отвечает ему Сея Пульвис.

— Мы бы сделали большой крюк.

— А теперь мы что сделаем? — на мгновение она замолкает, будто сверяясь со схемой дорог, — у этой геометрической формы даже названия нет.

Ларвалий вклинивается голосом — ровным, усталым, но твёрдым:

— Ничего страшного, нужно петлять по тоннелям — будем. Рано или поздно мы всё равно натолкнёмся на пропускной пункт, важно, чтобы это был нужный.

Руфин прикрывает глаза, под веками немедленно вспыхивают образы, яркие и безжалостные. Неоновые огни улицы Семита Сомниорум, залитой слабым дождём. Влажный блеск асфальта под его подошвами. Её пальцы, сжимающие его руку. И тот синий ослепительный свет, разрывающий ткань реальности.

Он проводит ладонью по лицу, ощущая под пальцами шершавую, чужую кожу, созданную красками из арсенала Сеи Пульвис. Кем он был для Аквилины в тот последний миг перед исчезновением из дворца? Союзником? Любовником? Другом? Или просто расходным материалом в игре? А кем был он сам для себя? Инженером, чья жизнь превратилась в хаос из-за одного неверного решения? Узником? Или тем монстром, чьё лицо теперь на каждом углу?

Он сдавленно выдыхает, боль мгновенно отзывается, обжигая его нутро. Руфин обнимает себя, стараясь удержать этот огонь, и его пальцы натыкаются на маленький предмет в кармане куртки. Прозрачный куб, который Ларвалий оставил ему «для ознакомления с текущим моментом». Руфин сжимает его в ладони. Голубоватый свет разливается сквозь пальцы, отбрасывая мерцающие тени на ржавые стенки фургона, на гранях куба появляется изображение.

«...операция по зачистке, инициированная старшим трибуном Марком Домицием Агенобарбом, продолжается в регионах Плебея и Субура», — вещает бесстрастный голос глашатая.

Кадры, снятые с высоты дрона: легионеры, похожие на муравьёв, штурмуют какие-то здания. Клубы дыма, резкие, беззвучные вспышки выстрелов.

«...число задержанных по подозрению в связях с магическим подпольем приближается к трём сотням. Проводится тотальная проверка на магическую активность...»

И снова его портрет. Фото, сделанное уже во время заключения. Короткие волосы, впалые щёки, веснушки, рассыпанные по коже, как брызги ржавчины. Гай Руфин Фабр. Маг. Мятежник. Исчадие преисподней.

А потом — она.

Кадр статичный, вероятно, с какого-то светского приёма. Аквилина в платье служащей Юстиции, с идеальной причёской и лёгкой, отрепетированной улыбкой. Безупречная. Хрупкая. Подходящий образ для нарратива, который Агенобарб накручивает на неё, как нитку на веретено.

«... Аттия Аквилина, чья воля была сломлена магическим воздействием, остаётся под постоянным наблюдением лучших медиков Военного Департамента, — голос глашатая наполняется подобострастным сочувствием. — Её супруг, префект легиона Марк Домиций Агенобарб, неотлучно находится при штабе, совмещая командование операцией с заботой о пострадавшей...»

Руфин сгребает пальцами влажные пряди коротко остриженных волос. Горло сжимается от бессильной ярости. Он помнит её выражение лица во дворце, расширенные от ужаса глаза, механическую попытку стереть кровь с ладоней. Она ничего не понимала, как и сам Руфин. Вот только он сбежал, оставив её в том коридоре. На расправу этому человеку.

И в этот миг что-то щёлкает внутри, тихо и неотвратимо.

Он вспоминает приём, на котором была сделана эта фотография Аквилины: императрица награждала учёных из Департамента Науки. Руфин тоже был в списке приглашённых, но награду в тот день не получил. Зато мог беспрепятственно любоваться Аквилиной.

До странного мало людей обращало на неё внимание. Тихая и робкая, она умела держаться в тени, будучи на самом виду. Ни дурак Домиций, ни Тиберий Клавдий Регул, ни его сменщик на посту префекта отдела — Лициний, ни даже Гортал — пока Руфин сам ему не показал — не видели, что за алмаз у них прямо перед носом.

Но Руфин видел. В тот вечер и в десятки других. В академии, где учат государственных служащих, и в школе для детей патрициев. Память послушно подбрасывает ему образы Аттии, наслаивающиеся друг на друга.

Он смотрит на её застывшее улыбающееся изображение, и понимание подминает его под себя, как обвал.

Он не может сбежать.

Если он исчезнет, скроется в порту Гадеса на одном из кораблей, везущих пшеницу в провинции, эта версия и станет окончательной, канонической правдой. Он навсегда останется чудовищем, сломавшим её жизнь и скрывшимся в тени. А она — вечной пленницей в позолоченной клетке, которую для неё выстроил Агенобарб. Живым экспонатом в музее его триумфа.

Мысль вьётся скользким угрём в животе. Аквилина, которая смеялась с ним под ночным дождём, чьи глаза горели предвкушением, хотя оба понимали, какая опасность впереди. Аквилина, которая смотрела на него в кровавом коридоре дворца с тем же ужасом и растерянностью, что и у него.

Он не оставит её там. Не позволит, чтобы её история, их история, закончилась такой грязной, чужой, навязанной ложью.

Фургон резко тормозит, вырвав его из размышлений. Руфин инстинктивно вжимается в тень. Снаружи слышится грубый окрик, искажённый электроникой, затем — спокойный, певучий голос Ларвалия. Они проходят блокпост. Руфин надеется, что это один из нужных. Он прячет куб за пазухой.

Снаружи, прямо рядом с фургоном, слышится возня, затем раздаётся резкий голос с металлическими нотками:

— Стоять! Проверка допуска!

Руфин замирает, а затем медленно, превозмогая боль, приподнимается и подползает к узкой щели в стенке фургона.

Патруль из двух легионеров в полевой броне остановил семью — мужчину в синей рабочей одежде, женщину в выцветшем платье такого же цвета и девочку. Ей в равной степени могло быть и семь, и три. У Руфина с женой Альбиной детей не было, и определять возраст малышей он так и не научился.

Задержанные бледны от страха, с тёмными кругами под глазами. Мужчина судорожно роется в карманах, бормоча несвязные оправдания, хотя и так видно — перчатки на руке нет. Женщина прижимает к себе ребёнка, руки дрожат. Тоже без винкулума.

Один из легионеров направляет на них сканер — небольшой аппарат, испускающий широкий, ядовито-синий луч. Второй стоит в полушаге, рука лежит на рукояти фульмена-тазера на поясе.

— Проверка на магическую активность, — рычит его механический голос. — Не двигаться. Вам нечего бояться, если нечего скрывать.

Девочка начинает плакать, приглушённо, испуганно, зарывшись лицом в платье матери. Звук её плача, такой обыденный и такой беззащитный, не трогает легионеров, но пронзает Руфина острее клинка.

Сканер пищит, издавая прерывистый, тревожный звук. Легионер, державший его, выпрямляется. Его поза меняется, делаясь агрессивной, охотничьей. Плечи напрягаются, голова в шлеме наклоняется вперёд.

— Положите руки на стену! Немедленно! — Сканер исчезает, вместо него в руках легионера появляется оружие.

— Нет, пожалуйста, это ошибка! — визгливо упрашивает женщина. — Она просто ребёнок! У неё просто… она не виновата, это не…

— Молчать!

Руфин видит, как тело мужчины напрягается, как сжимаются его кулаки. Тот готов броситься между солдатами и семьёй. Глупо и бесполезно. Его бы уложили на месте одним ударом. А потом забрали бы девочку и её мать. Их имена пополнили бы длинные списки «нейтрализованных магических террористов» в утренней сводке, которую просматривал бы Марк Домиций Агенобарб со своим каменным, самодовольным лицом.

Холодный, тошнотворный ужас сковывает Руфина. Он должен что-то сделать. Но что? У него нет оружия. Нет боевых навыков. Нет даже памяти, чтобы понять, на что он вообще способен.

Зато есть всепоглощающая вина. Она разъедает его изнутри, шепчет на ухо, что он причастен к этому кошмару.

И тогда он видит на дне фургона старый зазубренный гаечный ключ, валяющийся среди обрывков упаковочной ленты. Лежит так, будто кто-то нарочно подбросил ему этот жалкий кусок металла.

Мысль не успевает оформиться — тело уже движется. Руфин хватает ключ. Холодный, неровный, нелепый. Он не думает. Просто с силой швыряет ключ через улицу, подальше от семьи.

Металл с глухим лязгом ударяется о стену здания и с грохотом отскакивает на мостовую.

Патруль вздрагивает, как один организм. Головы в шлемах поворачиваются на звук. Ствол оружия опускается.

— Что это?!

— Слева! Проверить! Возможно, диверсия!

На секунду — всего на одну драгоценную секунду — они забывают про семью. Их бездушное внимание переключается на новую угрозу.

Этой секунды достаточно.

Мужчина, не раздумывая, хватает за руки жену и дочь и рвётся в ближайший переулок, исчезая в его грязной спасительной тени, прежде чем легионеры успевают опомниться.

— Стой! — орёт один из них, разворачиваясь, но уже поздно. Переулок поглощает беглецов.

Второй легионер поднимает сканер, водя им вокруг, но прибор, лишённый своей цели, молчит. Угроза исчезает.

— Чёрт! Доложить о нарушителях!

Руфин отползает от щели, вжимаясь в самый тёмный угол укрытия. Сердце глушит весь остальной мир. Вспотевшие ладони дрожат. Он смотрит на них — эти чужие веснушчатые руки, только что совершившие первое за долгое время осознанное действие.

Снаружи снова раздаются голоса, но быстро стихают. Слышен спокойный ответ Ларвалия, затем — отрывистая команда. Фургон с глухим рычанием трогается с места. Блокпост остаётся позади. Они снова в пути.

Шторка отодвигается, впуская узкую полосу тусклого света. В проёме возникает силуэт Ларвалия, его лицо скрыто в тени, но Руфин чувствует на себе его тяжёлый, изучающий взгляд.

— Что, роль безмолвной жертвы уже наскучила? — каждый звук отточен, как лезвие. — Ищешь неприятностей на ровном месте? Или решил, что твоя голова недостаточно высоко оценена?

Ларвалий проскальзывает внутрь, усаживаясь на ящике напротив. Руфин поднимает голову. Глаза его горят в полумраке. Он не сожалеет о сделанном.

— Я не поеду в Гадес, — хрипло выдавливает он. Слова звучат твёрдо, отливаясь в металл.

Ларвалий замирает.

— Любопытно, — протягивает он. — Неужели перспектива смерти наскучила тебе так быстро? Или ты просто наивен, как младенец?

— Она осталась там. С ним, — Руфин не отводит взгляда.

Артист медленно кивает, словно получает давно ожидаемый и единственно возможный ответ.

— Агенобарб, — он произносит имя так, будто откусывает кусок спелого плода. — Он выстроит вокруг неё такие стены, какие не снились самым параноидальным архитекторам из Департамента Инфраструктуры. И он будет охранять Аттию Аквилину ревностнее, чем орла своего проклятого легиона.

Ларвалий делает театральную паузу, наслаждаясь многогранной горечью этой фразы. Его губы искривляются в усмешке, будто он только что поставил точку в изощрённой эпиграмме.

— Я знаю, — шепчет Руфин.

— И что ты будешь делать? — Ларвалий наклоняется вперёд. — Один. Без винкулума. Без связей. С лицом самого разыскиваемого человека во всей Республике. Пойдёшь и постучишься в его дверь? Вежливо попросишь вернуть её?

Руфин смотрит прямо на него, и в его глазах, впервые за дни бегства, боли и страха, не остаётся ничего, кроме отчаянной решимости.

— Вы сказали, у вас есть знакомые. Люди, ценящие искусство.

Ларвалий смеётся. Тихим, беззвучным смехом человека, видевшего слишком многое.

— О, да, — шепчет он. — У нас есть знакомые. Но искусство, которое им потребуется от тебя, — не для слабаков. Не для благостных трагедий. Это искусство грязи, крови, предательств и жертв. Плата за него всегда высока. Гораздо выше, чем ты можешь себе представить.

— У меня ничего нет, — констатирует Руфин, разводя руками. — Ни имени, ни прошлого, ни будущего.

— Ошибаешься, — Ларвалий протягивает руку, вокруг его ладони снова становятся видны энергетические нити. Они пульсируют в такт их дыханию. — У тебя есть кое-что, куда более ценное... Сила, что рождается на дне отчаяния. И причина обрушить на них эту силу.

Дальше они едут в тишине.

Ещё через день фургон снова замедляет ход, плавно въезжая в закрытый, поглощающий все звуки двор. Двигатель глохнет, и в наступившей тишине Руфин различает тихий монотонный гул гидропонных систем и щебет птиц сверху.

Ларвалий, большую часть дороги дремавший между коробками, поднимается. Его фигура вырисовывается тёмным силуэтом на фоне слабого света из-за шторки.

— Отдохни. Выспись. А потом... потом мы поговорим о твоём новом спектакле. Трагедия, как я погляжу, плавно перерастает в героический эпос. А это — куда более дорогой жанр. Одна смена декораций чего стоит.

Глава 6. Аттия

Панорамные окна их с Домицием квартиры в Квиринале выходят на парк прямоугольной формы. Зимний застывший пейзаж не привлекает глаз, тем более с высоты пятидесятого этажа. Но Аттии смотреть особенно не на что. Две недели в госпитале, в полном информационном вакууме, а теперь функцию застенка выполняет её собственный дом. Домиций забрал её неделю назад, и до сих пор держит отрезанной от мира, ссылаясь на настоятельные рекомендации медиков охранять её покой.

Раз в день к ней приходит кто-то из врачей и задаёт два десятка вопросов, иногда нелепо стандартных, иногда с подвохом, но Аттия исправно отвечает одно и тоже.

Нет, она не помнит, как оказалась во дворце с кинжалом в руках.

Нет, она не проходила никакой специальной подготовки, а её работа в Юстиции не предполагает наличия таких навыков.

Нет, её общение с Гаем Руфином Фабром не выходило за рамки светских взаимодействий, предписанных статусом.

Когда врач уходит Аттия видит тени двух легионеров, поставленных охранять двери их квартиры. По вечерам, когда Домиций возвращается эти тени исчезают, роль стража в эти часы исполняет он сам.

Аттия потеряла часть памяти, а не разума и прекрасно понимает, что легионеры там не для того, чтобы кого-то не впустить, а для того, чтобы не выпустить её.

Кроме постоянно транслируемых проектором новостей в гостиной, никакого потока информации у неё нет. Если кто-то из друзей или даже родственников и хотел навестить Аттию, то они наталкивались на запрет и непробиваемую волю Домиция. А в новостях сплошная пропаганда, наводнившая эфир с руки того же Домиция. В день трагедии именно он сориентировался первым и захватил Инфосеть. Все попытки других ведомств и людей урвать свой кусок внимания публики вознаграждались куда скромнее. Агенобарб задал тон, и все остальные вынуждены были следовать ему.

Аттия слышит его голос у себя за спиной. Заседание Сената транслируется в прямом эфире на все провинции Республики. Отполированный до зеркального блеска мрамор пола холодит босые ступни. Взгляд замирает на блёклом парке внизу: голые, почерневшие ветви, заснеженные дорожки, похожие на прочерченные мелом линии, и одинокие фигурки прохожих, кутающиеся в тёплые плащи.

— … И потому мы настаиваем на немедленном пересмотре указа о чрезвычайных полномочиях Военного Департамента. — Главный оппонент Домиция – Луций Серран Нерва, претор Департамента Внутренней Безопасности, разражается пламенной речью, большую часть которой Аттия прослушала. — Операция по выявлению магических элементов, какой бы важной она ни была, не должна подменять собой закон и установленные процедуры. Зачистки, проводимые легионами, сеют хаос и страх среди лояльного населения. Наши следователи сталкиваются с отказами в доступе к задержанным, с уничтожением улик в ходе «боевых операций». Это беззаконие! Право определять, кто враг, а кто нет, должно оставаться за моим департаментом, как того требует кодекс!

В зале нарастает гул. Аттия оборачивается к экрану. Камера плавно скользит по широкому залу, вырезанному из светлого полированного камня и отделанному золотом. Скамьи, расположенные террасами, друг напротив друга, заполнены сенаторами в белых одеждах с линиями разных цветов, обозначающими их ранг. Дань традиции. Где-то среди них Марк Аттий Аквилий, но общий план не позволяет Аттии, различить отца среди сотен других сенаторов.

Эту белую массу разрежают две высокие фигуры в чёрном и золотом. Одна тощая, как раз сейчас поднимается с одной из первых скамей. Другая мощная.

На попытки Валериана взять слово жалко смотреть. Выкриками со скамей ему не дают даже закончить предложение, хотя многие знают его с детства, а иные считаются другом его семьи.

И тогда поднимается второй. Всадник из древнего и уважаемого рода, Домиций, всю жизнь игравший по правилам иерархии теперь не притворяется одним из них. Волк, не потрудившийся облачится в овечью шкуру. Он, не спеша выходит к центру площадки, шаги отдаются гулким эхом по каменному полу. Валериан оборачивается, он хочет что-то ему сказать, но, опустив плечи, закрывает рот. Он отступает на шаг.

Тяжёлый взгляд Домиция скользит по рядам сенаторов, заставляя смолкнуть даже самых болтливых, затем останавливается на одной из камер, отчего кажется, что обращается он не только к этим уважаемым господам, занявшим скамьи, но к каждому гражданину.

— …Претор Нерва, — начинает Домиций и замолкает, вынуждая слушателей дожидаться его следующего слова, — говорит о законе. О процедурах и кодексе. Это достойно восхищения. На законе основан порядок, что скрепляет нашу Республику в мирное время.

Аттия отворачивается и уходит в другую комнату. Потолок поднимается ввысь на два этажа, его подпирают стройные четырёхугольные колонны из тёмного мрамора. Повсюду расставлены напольные вазы с живыми цветами, орхидеями, пышными гортензиями и лилиями, чей тяжёлый аромат генетики устранили несколько столетий назад. Аттия проходит атриум с бассейном, выложенным мелкой плиткой; в его кристально чистой воде плавают водные гиацинты и листья лотоса. Вся эта показная, нарочитая пустота — демонстрация небывалой роскоши в мире, где миллионы людей давятся в тесноте, борясь за каждый квадратный метр пространства. Голос Домиция следует за ней.

Он словно знает, чем она занимается в его отсутствие. Сотрудники «Тумана» оценили бы методичность, с которой Аттия обыскивает собственный дом. Домиций, ссылаясь на рекомендации врачей, спрятал куда-то её винкулум, чтобы «нервная система домины стабилизировалась без внешнего вмешательства».

Она уже проверила общие помещения и сегодня переходит к той части квартиры, которая условно принадлежит мужу. Пальцы скользят по стыкам панелей в стенах спальни, проверяют потайные ящики в его гардеробе. По-военному организованные шкафы хранят лишь ряды идеально выглаженной униформы, строгих гражданских костюмов и традиционных — для самых ответственных мероприятий.

Ничего.

Ни единого намёка на серый футляр с линзой и перчаткой-манипулятором. Встав ногами на нижнюю полку, Аттия дотягивается до самого верха и перебирает содержимое. Заглядывает под кровать, проводит рукой под крышкой прикроватного столика. Прощупывает одеяло с подушками, исследует зазоры между матрасом и изголовьем. Пальцы скользят по прохладе простыни — и вдруг: жар, влажная кожа, его прерывистое дыхание над ухом и острый укус удовольствия, пронзивший всё тело.

Она резко отстраняется, чуть не свалившись с кровати. И замирает. Воспоминание отступает так же внезапно, как и накатило, оставив после себя учащённый стук сердца. Эта вспышка не из прошлого, которое Аттия помнит. Не из тех чинных лет брака, где близость была ритуалом и обязанностью. Это воспоминание вырвано из тех полутора лет, что вычеркнуты из её памяти. Из времени, когда она стала другой. Когда они стали другими.

Удивление от такого формата отношений с мужем не перечёркивает осторожной радости от того, что память её утрачена не безвозвратно.

— …Но мы не живём в мирное время, префект, — вещает из гостиной громогласный голос. — Мы живём в состоянии войны, которую вам, при всём вашем рвении, не удалось предотвратить. Войны, которая пришла в самое сердце нашего города, в наш дворец, к нашей императрице! Пока вы сверяли параграфы и составляли протоколы, враг, пользуясь вашей процедурой, готовился нанести удар. Пока ваши следователи выискивали крамолу в частных переписках, маги-убийцы проносили в дворец запрещённые артефакты!

Аттия не видит изображения, но понимает, что, если какие-то из сенаторов и намеревались поддержать «Туман», сейчас передумали. Она проходит в ванную комнату, отделанную в чёрный и изумрудный цвет, и проводит ревизию всех полок, ящиков, стопок полотенец.

— …Мои легионеры находят норы этих тварей и выкуривают их, пресекают попытки подрыва инфраструктуры. Мои легионеры гарантируют, что ни один другой префект из Юстиции не умрёт с перерезанным горлом!

Аттия замирает с полотенцем в руках, которому придавала прежний вид. Очень дерзкий и рискованный ход: любой в том зале может вспомнить в чьей руке был кинжал, перерезавший горло префекту. Но его никто не прерывает. Аттия тоже продолжает свои поиски.

— …Сенат доверил мне эту миссию. И я её выполню. Пока легионы не гарантируют полную безопасность столицы, ни о каком отзыве чрезвычайных полномочий не может быть и речи! — Домиций говорит уверенно. Он не просит, чтобы себе ни воображали мужчины в белых одеждах, а ставит в известность. И его тон находит отклик. Зал гремит одобрительными возгласами.

Несколько минут рёв не смолкает, пока один из консулов — Секст Цедиций Катор — не взял слово. Первым консулом неизменно и ежегодно переизбирается императрица Випсания Августа. Но заседания она посещает редко, оставляя вести дела претору претория, которого так же ежегодно переизбирают на должность консула. На памяти Аттии Катор всего лет пять или шесть не занимал консульское кресло. В сущности, он был постоянным председателем Сената и все в Курии знали, что его голос — это голос императрицы.

— …Трибун Агенобарб прав! — его голос, хоть и старческий, полон силы. Аттия усмехается. Домиций этого, конечно, не покажет. Но она уверена: его злит, что в этот миг триумфа старик не погнушался ткнуть всадника носом в его происхождение перед лицом сотен сенаторов и сотен миллионов граждан. Как бы высоко ни взлетел Агенобарб, для этих стен он навсегда останется «новым человеком». — Мы не можем позволить бюрократии связать руки нашей армии, когда враг в самом сердце страны! Поддерживаю продление чрезвычайных полномочий Военного Департамента! Кто «за»?

Гостиную снова заливает рёв голосов.

— Ты что-то потеряла? — Домиций, настоящий, не экранный, стоит в проёме двери ванной комнаты, прислонившись плечом к косяку. Аттия лишь мельком бросает взгляд на его отражение в зеркале. Выдумывать оправдание нет смысла, когда поймана с поличным.

— Да, свой винкулум. Ты не видел куда я его положила? — спрашивает она, вернув на место флакон с шампунем и оборачиваясь к мужу. Он в своей парадной форме в жизни выглядит намного внушительнее, чем через проектор.

— Ты же знаешь, тебе ещё рано включаться в информационный поток сети…

— Пока мы не знаем, как отреагирует твой мозг на такое количество данных, — перебивает его Аттия, уже десять раз слышавшая это от Домиция и от его врачей. Она как ни в чём ни бывало проходит мимо него, чтобы через спальню попасть в широкий пустой коридор.

— И не представляем возвращение каких воспоминаний могут спровоцировать эти данные.

— Ты что-то вспомнила?

Аттия не отвечает. Она бросает короткий взгляд на его постель и молча выходит из комнаты. Домиций следует за ней, в коридор, столовую-триклиний, кухню. Она чувствует его взгляд на спине.

— Ты что-то вспомнила? — повторяет он, и в его голосе появляется тон, который она слышала в его речи для Сената.

— Обрывки. Ничего существенного.

— Аттия…

— Лициний. — Выкручивается она, вспоминая детали его речи. — Я помню префектом отдела следствия Тиберия Клавдия Регула, почему Лициний был на его месте в тот день?

Домиций поджимает губы. Разочарование? Он достаёт из полки прозрачный стакан и наполняет водой.

— Регул умер полгода назад. От неизвестной, стремительно развившейся инфекционной болезни. Быстро и, как уверяли медики, болезненно.

— Какой инфекции? — настаивает Аттия, в их время, когда медицина достигла небывалых высот, умирать от инфекции было чуть ли не дурным тоном. Наверное, эта новость гремела во всех новостях.

— Эпидемиология — не моя специальность. Подробностей я не знаю.