Read the book: «"Стоянка душ и другие истории"»

Стоянка душ

Никто не знает, где находится Стоянка душ. Говорят, она не в раю и не в аду, не в навье, не в царстве мёртвых. Это просто место "между". Место для передышки. Как старая деревянная скамейка у дороги для усталых путников, проделавших путь в тысячи лет и побывавших во всех кругах ада и рая. Но факт есть факт - Стоянка душ есть и она всегда рада принять прохожего, сколько бы бед он ни натворил в прошлой жизни. Стоянка душ, как и старая скамейка, слишком одинока, чтобы выбирать.

Сегодня на Стоянке душ был аншлаг - целых две души.

Он появился первым. Высокий, немного сутулый призрак, с глазами, в которых будто ещё теплился свет. Имени у него уже не было. Или ещё не было? Имя потерялось в вихре ушедших воспоминаний, закрутилось в спиралях истории, затерлось на могильном камне. Но у него осталась привычка поправлять очки — даже если на лице их уже нет. Привычки всегда сильнее всего, и у призраков они тоже есть.

Он устало потёр место, где была переносица - души тоже иногда устают, но не так как люди. Сильнее.

Через мгновение появилась она. Лёгкая, как дневной сон. Она села рядом, с детским любопытством оглянулась вокруг, и только потом взглянула на него.

— Здесь всегда так тихо? — спросила без "здрасьте", как будто они разговаривали до этого.

— Всегда. По крайней мере, с тех пор как я здесь, - хмыкнул он.

— А как долго ты... тут?

Он безразлично пожал плечами:

— Здесь нет времени. Ты просто знаешь, что тебе пора идти. Или — что нужно остаться.

Она кивнула. И замолчала. Они сидели рядом неподвижно, впитывая атмосферу места и пропуская ее через себя.

Первое, что удивляет всех на Стоянке душ — это отсутствие страха. Даже если при жизни его было много. Говорят, у страха нет тени. Он умирает первым. А потом уходят и боль, и обида. Остаётся только память. Да и то, если где-то на земле остались еще живые, которые помнят ушедших. Иногда это - родственники и друзья. Иногда - просто случайные прохожие, которым ты случайно помог и твоя доброта навсегда легла им на сердце. Иногда - домашние животные. Они помнят своих хозяев с особой тоской и любовью. Но совсем недолго, пока сами не растворятся во времени. Промелькнувшая секунда перед лицом Вечности. Крохотная капля в реке Лета.

— Я любила корицу, — пробормотала она вдруг, как будто что-то вспомнив. — Добавляла её в кофе, даже когда нельзя было. Ты знаешь вкус корицы? Ее обычно никто не любит. По крайней мере, не любит так, как я.

Он сказал:

— Утром. И вечером. Особенно в осенний день. Крепкий черный кофе, булочки, а еще такие смешные рогалики, которые пекут бабушки...

Она снова посмотрела на него:

— А ещё я боялась потерять — не людей, нет. Время. Боялась, что не успею понять, зачем всё это. Знаешь, как чувствовать страх?

Он ответил почти с лёгкой дрожью:

— Раньше знал. Я всегда думал, что смысл — в ком-то. Не в чём-то. И каждый раз, когда встречал... нет, не людей — взгляд, голос, дыхание рядом — я верил, что вот он. Мой смысл жизни. Оказалось, я ошибался. Самое ценное, что у меня было - это время. Время и надежда, что мне его хватит. Но его никогда не бывает достаточно, особенно, если ты не нашел, что искал.

И тут она прошептала, совсем тихо, словно ветер прогулялся по веткам ивы:

— А я тебя помню.

На Стоянке душ многое вспоминается. Люди говорят, что первые три дня после смерти душа остаётся возле тела — прислушивается, смотрит, прощается. Потом — уходит в разные миры, кто в какой верит. Но иногда души забредают на Стоянку. Просто передохнуть от миров, воплощений, от своих страхов и надежд, от всего, что им предначертано перенести в этой жизни и в этой смерти.

Он вспомнил, как мальчишкой считал облака, чтобы не плакать после больного падения с велосипеда. Она — как пряталась от грозы под столом и пела себе смешные частушки шёпотом. Они оба не любили вечеринки, предпочитая валяться в укромном месте с книжкой, пока их не начнут искать. У них было по одной старой книге, перечитанной до дыр, только нужного перевода, который они узнавали с первых строк. А еще - что не выносили несправедливость и бросались на защиту слабых, даже если за это можно было получить. Что обожали запах дождя по горячему асфальту и когда он начинает плавиться с первыми лучами июльского солнца, как шоколадный кекс в духовке.

Он недоверчиво воскликнул:

— Это нелепо. Я умер в 1982 году. Ты не могла...

— Да. Я умерла в 2022-м, — сказала она. — Но всё это — будто из моей жизни.

Люди верят, что души возвращаются. Что те, кто любил сильно, могут найти друг друга снова. Что дети, родившиеся с одинаковыми родинками и привычками — это старые души, вернувшиеся за новой попыткой обрести счастье. А если во сне приходит человек с глазами, которые ты не узнаешь, но не можешь забыть — это не сон. Это напоминание.

— Мне кажется, нам надо признать, что мы уже встречались, — помолчав, проронил он.

— Я думаю, мы договаривались. В той жизни. Или в другой, - предположила она.

— Искать друг друга. Снова и снова.

— И находить. Иногда слишком поздно. Иногда — на секунду. Иногда — в самом начале. Но находить.

Они продолжили молчать.

И Стоянка душ — тоже.

Гостья придвинулась поближе, насколько они могли придвинуться друг к другу - так, что их тени практически задевали друг друга, как верхушки деревьев в лесу.

— Я слышала, — заговорщически прошептала она, — что иногда двое рождаются рядом. В соседних домах. Или в соседних роддомах. И даже в соседних странах. И узнают друг друга по голосу. Или по смеху. Или их просто тянет — к «нему» или к «ней». Без объяснений.

Он не стал возражать. Впервые за столько лет он улыбнулся:

— Тогда давай снова встретимся. Только на этот раз — пораньше.

— Чтобы успеть!

Они встали. Стоянка начала растворяться, как дым. Как прошлое.

Где-то, в двух городах, в разных странах, почти одновременно, заплакали два новорождённых.

Через несколько лет они случайно встретятся в Диснейленде на окраине одной из европейских столиц. И один скажет другому на одном из заученных зачем-то и когда-то языков:

— Привет. Я как будто тебя знаю тысячу лет.

И другой улыбнётся знакомой до боли улыбкой, поправит очки на лице и кивнет.

Потому что душа помнит всё.

Беса суд

- Клинк-клинк! - снова лязгнули железные решетки, закрывая собой еще одного бедолагу.

Бес нервно вздрогнул, открыл глаза и медленно сел. Чего уж там - подремать сегодня точно не удастся. Он вздохнул и покачал головой. Как будто в ответ на его вздох в углу громко всхрюкнул пузатый сокамерник, беспечно спавший с самого момента, как бес его увидел. Мерзкое существо - даже для черта. Как ему только удается так сладко спать в ночь перед казнью?

Некоторое время Бес с неподдельным интересом следил, как при каждом всхрапе у соседа надувается пузырем сопля и снова скрывается в необъятной ноздре. Его заворожило это зрелище - настолько, что в какой-то момент захотелось протянуть палец и ткнуть в надувающийся пузырь, но Бес с омерзением отогнал эту мысль от себя, остановив взгляд на кончике носа соседа.

Говорят, что у Бога - прекрасное чувство юмора. Если и так, то Дьявол ему ни в чем не уступает, отрываясь на славу при производстве своей армии. Вот и на носу сокамерника, на самом кончике красовалось бело-розовое сердечко, украшая его, как посыпка - отвратительный кекс. Нежное сердечко, которое обычно рисуют на открытках с ангелочками. Бес усмехнулся, но практически сразу улыбка сползла с его лица. Он закрыл морду когтистыми лапами, зачем-то снова потер уставшие глаза, прижал уши и всхлипнул. Его, видимо, Дьявол тоже создал себе на потеху… Иначе как все это объяснить?

Размеренный храп сокамерника, казалось, заполнял все вокруг, как взрыв, но и сквозь эту звуковую завесу Бес как будто все еще слышал голос обвинителя. Проклиная себя за слабость, а заодно уж и Бога с Дьяволом, Бес еще сильнее прижал уши лапами и тихонечко, совсем по-щенячьи взвыл: У-у-у-у-у-у-у…

* * *

- У-у-у-у-уууважаемые дамы и господа! - голос обвинителя с каждым словом набирал обороты, как голос опытного конферансье. - Позвольте представить вам следующего обвиняемого, знакомство с которым вас скорее шокирует, чем развлечет. Дьявол Всемогущий, я впервые вижу Беса, столь БЕСтолкового.

Обвинитель даже крякнул от удовольствия, давая адскому суду оценить свой каламбур, и сделал небольшую паузу, огладив козлиную бородку.

Прямо перед ним, повернутый лицом к присяжным, понуро сидел Бес. Он уже не пытался оправдываться или жадно искать взглядом сочувствие в лицах присяжных. Ему даже не было стыдно - настолько глубока была бездна его отчаяния и ужаса перед страшным наказанием, которое его ждало. Что он наделал, что он наделал…

- А я вам расскажу, что он наделал! - рявкнул как будто в ответ его мыслям обвинитель. - Заставь дурака жертву приносить, он себя сам в жертву принесет!

Бес вздрогнул и его голова непроизвольно кивнула в такт обвинительной речи. Первым провалом был, конечно же, серийный убийца. Ах, если бы он только знал, что этот человек намеревается убить еще как минимум 30 юных дев самыми жестокими, самыми отвратительными методами, он бы ни за что и никогда не…

- …Напоил алкаша-актера до полусмерти и нашептал ему сесть за руль! - разорялся обвинитель над самым ухом Беса. Его голос нарастал, как рокот океана - предвестник неминуемой бури, которая уничтожит все живое и мертвое. - Вы скажете - что же в этом хорошего, дамы и господа? Да, мы все безмерно любим пороки, мы питаемся ими, пороки и вредные привычки - это наш хлеб, наше всё, позвольте заметить! Однако кто мешал этому ничтожному бесу заранее подставить невинную жертву пьяному водителю? Зачем убивать одного из самых перспективных, самых талантливых и скрытных маньяков нашего столетия? Да он мог бы превзойти лучших из лучших, стать виртуозом ножа и веревки, догнать и перегнать таких раскрученных звезд, как Чикатило и Джек Потрошитель! И где он после вмешательства этой низшей из сил? В чистилище, дамы и господа! Не успев дотронуться ни до одной жертвы, бесславно отправился на встречу с создателем! А актер - актер бросил пить!

По залу пронесся возмущенный и одновременно удивленный гул - никто из присутствующих на суде и подумать не мог, что Бес смог настолько напортачить. И сейчас, скрючившись в углу пыльной камеры, Бес подтянул колени и уткнулся в них носом, пытаясь укрыться от взглядов из его воспоминания.

- Вы думаете, на этом он остановился?! - не делая паузы, продолжал обвинитель.

- Нет-нет-нет-нет-нет, - тихонько забормотал Бес, снова переживая страшную муку. Его сокамерник беспокойно покрутил носом-сердечком, на секунду затих и затем захрапел с утроенной мощью.

- НЕТ! - без передышки завопил обвинитель. - Он продолжил уничтожать все самое святое без остановки, как будто бы Бог его создал для того, чтобы он портил все наши наработки. Вот скажи, бестолковый, как тебе вообще могло прийти в голову запустить голубя в турбину именно этого Боинга? Как?! Ты, что, не видел дьявольскую метку, нарисованную на его борту, число Зверя, которое знает даже самый маленький невинный бесенок?

Бес ударил себя по лбу в такт с очередной руладой сокамерника. Если бы обвинитель, равно как и уважаемые дамы и господа, знал, что именно поэтому Бес и выбрал на свою беду этот борт! Ему показалось отличной шуткой уничтожить именно этот Боинг с цифрами 666 - чем не дьявольское совпадение?

- Там были женщины и дети… - еле слышно пробормотал он себе под нос, заранее зная, что оправдание его никуда не годится.

- Женщины и дети, говоришь?! - взревел обвинитель. - А то, что в бизнес-классе сидел величайший террорист из всех когда-либо существовавших на грешной Земле, ты как будто бы и не заметил? Какое коварство, уничтожить маэстро его же придуманными методами! Именно в этот момент на салфетке он рисовал гениальный план очередного террористического акта, от которого содрогнулся бы весь мир. И где он теперь рисует?

Бес в отчаянии взвыл и пнул ногой незадачливого сокамерника. Ему нужно было как-то выплеснуть свою досаду и насильно переместить себя в настоящее из позорного прошлого. Ангел вас побери, если это уже не казнь, то что же ждет его с первыми лучами восходящего солнца?

Сосед по камере, пробормотав что-то нечленораздельное, повернулся на бок и из его рта потекла тонкая струйка слюны, рисуя непонятные иероглифы на пыльном полу камеры. Бес обрадовался хоть такой возможности немного отвлечься от своих позорных воспоминаний, но его услужливая память, будь она неладна, не давала ему спрятаться от страшного суда в чуть менее страшном настоящем. Он встал и суетливо начал мерить шагами камеру, взбивая копытами вековую пыль на ее полу. Шаг, еще шаг, еще шаг - бесполезно. - Иаааааааааааааааааа! - взвыл Бес в ответ своим мыслям.

- И яяяааааа! Яааа попрошу выйти из зала самых чувствительных из вас, дамы и господа! - проникновенно сказал обвинитель. - Потому что вы не можете себе и представить, что он сделал на следующий же день после этой катастрофы для всех нас. А я вам скажу!

- Не надоооо! - уже никого не стесняясь, выл Бес, пытаясь заглушить голос обвинителя. Но в душе он знал, что чертовски виноват и заслуживает самого страшного за это наказания.

- Он напугал беременную деву, носившую в себе настоящего Антихриста, напугал, до того напугал, подкравшись к ней в темноте, что она выкинула ребенка. Ребенка, который стал бы причиной и руководителем великих войн и раздоров. Ребенка, который уничтожал бы целые страны и нации, целые планеты, если позволите. Ребенка, который превзошел бы самого Гитлера и всех злодеев, которых вы знали до этого! - обвинитель обессиленно рухнул на стул, закрыв лицо руками.

В зале воцарилась мертвая тишина. Никто и подумать не мог, что в мире мог существовать Бес, который мог перевернуть весь Ад и уничтожил наработки тысячелетий за одно мгновение.

- Приговор…

- Смертный приговор…

- Смертный приговор, СМЕРТНЫЙ ПРИГОВОР!!!! - испуганные голоса присяжных сплелись в один громкий шепот, с каждой секундой перерастающий в обвиняющий звенящий крик.

Бес упал в обморок от ужаса и очнулся уже на полу пыльной камеры, где обвиняемые должны были провести в муках свои самые последние и страшные минуты существования.

Да еще и оскверненные таким отвратительным соседством - печально подумал Бес и снова пнул сокамерника ногой. Тот наконец проснулся и, сладко потягиваясь, спросил:

- Ну что, пора?

Отвратительный сердечный нос соседа по камере беспокойно задергался.

- Пора! - ответил им обоим голос, который Бес тысячи раз слышал в Аду, которому поклонялся и которым всячески восхищался. Бес закричал от ужаса и тут же растворился в словах Темнейшего. - Воплотить приговор смертного!

* * *

- Уа, уаа, уааааа! - продолжал кричать Бес, пока не понял, что его голос смутно выдает совсем не слова, а плач младенца.

Он остановился и в изумлении закрыл рот. Так и есть! Смертный приговор - это превращение всесильного беса в самого настоящего смертного, со всеми страданиями и… душой. Короткая, ничего не значащая жизнь в слабеньком тщедущном тельце, полная всевозможных страданий… 90, максимум 100 лет унылого существования и борьбы за выживание. Разве может быть наказание страшнее, чем это?

Прыг! Перед ним, заставив младенца моргнуть, возник совсем маленький, но упитанный пушистый черный котенок, начавший задорно играть завязками на распашонке. От изумления, Бес заметил не сразу, но когда заметил, похолодел. На носу котенка красовалось нежно-розовое ангельское сердечко. “Слава Дьяволу, что он не сделал меня смертным котом!” - подумал Бес и отчаянно, разрывая легкие, закричал от ужаса:

- АААААААААААААААААААААААААА!!!!!!!!

Французская кухня покорит галактику

У организатора Межгалактического кулинарного шоу Ксар-Ре не было любимчиков. А если говорить точнее, то он одинаково не любил всех. Это, возможно, и делало его хорошим организатором.

Он развалился за кулисами и лениво наблюдал, как земляне суетятся у своих станций. Слишком много эмоций, слишком много звуков, слишком много действий - всего чересчур. Немудрено, что и длина их жизни составляет какие-то смешные единицы времени - суета не дает им по-настоящему наслаждаться дарами Вселенной. Жалкие бедолаги.

А еще эти хрупкие тела... Впервые увидев землян, он понял, чем они так привлекали своих соперников, но это не делало их привлекательнее в его глазах. Кажется, легчайший космический бриз может снести эти круглые головёнки и вскипятить жидкость в их нежных сосудах. А эта смесь высокомерия и тщеславия? Они придумали ядерную бомбу и интернет, ха-ха-ха. Как-то он проспорил своему закадычному другу Бур-Пё, что ещё пять циклов назад у них будет телепортация. И посмотрите на них - до сих пор передвигаются на своих отсталых космолётах.

Впрочем, их соперники были ничуть не лучше. Известная во всей Галактие раса гурманов крионоидов жила лишь для того, чтобы угождать своим вкусовым сосочкам. Они ели всё, что двигалось, а всё, что не двигалось, двигали и ели. Они презирали всех, кто мог есть или переваривать лишь определённую пищу и находили многогранные оттенки вкуса в любом, даже самом несъедобном и отвратительном блюде. Главной целью жизни любого крионоида было найти что-то живое и поглотить, смакуя каждый хруст и писк добычи. Они писали трактаты и поэмы о лучших блюдах Галактики, тратили невероятные средства на добычу самых экзотических деликатесов с различных уголков вселенной. Они возвели питание в религию и поклонялись неотведанному блюду как своему богу. Втайне Ксар-Ре их презирал. И всё же, всё же, они были самыми важными для него клиентами. И самыми щедрыми.

Идея Межгалактического кулинарного шоу пришла Ксар-Ре случайно. Он долго высчитывал всю экономику сделки, бюджет, логистику... Но все упиралось в астрономическую сумму стоимости доставки деликатесов. Дааа, один световой год - это вам не шутки. Он не раздумывая вписал в смету ускорители, за которые пришлось заплатить клиенту - иначе земляне бы ещё долго их изобретали. А также потратить изрядное количество времени и сил (целый рабочий световой день!) на знакомство и сближение с землянами, антураж шоу и многое другое. Ксар-Ре немного злило, что основную часть по договору клиент решил заплатить только после успешно состоявшегося шоу, но, положа щупальце на сердце, уже остался не в накладе.

Ну а земные туземцы... Земные туземцы были готовы лететь куда угодно, если им пообещать всегалактическую славу и возможность посоревноваться. Они долго отбирали претендентов и в итоге составили команду из своих лучших поваров.

Сначала соперники с разных планет соревновались удалённо, представляя на суд жюри самые необычные блюда. Для этого Ксар-Ре пришлось нанять целые труппы межпланетных актёров и организовать съемки шоу. На финал сезона, который состоялся на нейтральной космической станции, уже были приглашены "лучшие" - земляне и крионоиды.

Ксар-Ре был очень начитан по долгу своей профессии и неплохо разобрался в тонкостях чудных национальностей, которые существовали на Земле. Француз, японец и китаец (или кореец, Тонг их разберет) - удачное трио поваров. И, насколько он мог судить, они были профи своего дела.

На первое они подали других землян, но поменьше, которые плавали в жидкости на поверхности их планеты и имели длинные щупальца с присосками. Повара разрезали их на маленькие кусочки и полили каким-то острым соусом. Щупальца деликатесов продолжали шевелиться и при попытке проглотить надежно присасывались к соперникам. Те в восторге хохотали и пытались отрыгнуть шаловливую еду.

Вторым блюдом стали склизкие земляне с плавниками, у которых все еще билось сердце и дергались конечности. Несмотря на то, что блюдо было порезано на куски, голова и сердце его оставались живыми. Голова без остановки разевала рот на дегустаторов, словно рассказывая им что-то. Крионоиды одобрительно гудели.

Наконец, в качестве изюминки шоу, земляне подали на стол морских тараканов отвратительной наружности, залитых каким-то дурманящим веществом. Наглотавшись этого вещества, морские тараканы (или креветки, как их называли земляне), подпрыгивали и танцевали.

Крионоиды сдались, что называется, без боя. Они даже постыдились подавать на стол землянам свои блюда - луковичевку в звездной пыли, живые звезды и разумные облака плазмы. Ничто не могло конкурировать с новизной деликатесов, поданных соперниками.

На церемонии награждения Ксар-Ре улыбался во все стубы, как того требовал контракт. Он ликовал - шоу закончилось, а это значит, что совсем скоро он будет не только самым талантливым организатором Галактики, но и самым богатым.

Когда проигравшие начали есть победителей, Ксар-Ре отвернулся. Не из брезгливости - из скуки. А на что там смотреть, в самом-то деле? Гурманы ели красиво и медленно, но без фантазии. Медленно перекатывая щупальцами во рту маленькие кусочки деликатесов. Иногда они останавливались и обсуждали между собой тончайшие оттенки вкуса, находя им все новые и новые метафоры и сравнения. Крики и стоны надкушенных землян им ничуть не мешали.

- Знаете ли, коллега, - наконец прожевав желтую ногу китайца, громко обратился к соседу один из крионоидов, и слова долетели до Ксар-Ре. - Тот, что имел самые маленькие визуальные сенсоры, был самым хрустящим. Второй деликатес был не менее великолепным. Но, святая борковь, каким невероятным оказался самый глазастый, светлый и ароматный из них. Жилистым, с правильной плотностью и неожиданно сложным послевкусием. Как бишь его... "Француз?" Особенно хорошо сохранились верхние щупальца. Вам так не кажется?

Его сосед щелкнул челюстями — жест, означающий согласие.

- Не могу не согласиться с вами, коллега, - ответил он собеседнику. - Спасибо нашему организатору за такую недорогую, быструю и креативную подачу этих деликатесов к нашему столу. Его работа - воистину искусство, за которое приятно платить.

Он повернулся к организатору и одобрительно похлопал жвалами в его сторону, восхищаясь его заслугами. Тот в ответ слегка поклонился.

- Да, — удовлетворенно пробормотал Ксар-Ре себе под нос. - Деликатес из Франции действительно покорил Галактику, как и было обещано.

Оффер

Сергей судорожно вздохнул и потёр лоб. Он не знал, радоваться ему или бояться. Он шёл к этому офферу как викинг на смерть, терпеливо пробираясь через недалёкого эйчара, тестовое задание, психологический тест, двух соискателей-конкурентов и одно небольшое предательство на прежнем месте работы.

Но... Полляма в месяц. Чистыми! Соцпакет, включая бесплатный ДМС, абонемент в фитнес-клуб и нормальный оплачиваемый отпуск... и полляма в месяц. Полляма. Всё было не зря.

Осталось всего ничего - прочитать и подписать оффер, или, говоря по-простому, договор компании с работником о том, что и кому положено и за что.

Он распечатал все десять страниц и уже на второй затосковал. Больше, чем составлять графики отпусков и отчёты в экселе, он ненавидел только читать юридические договора. Он уже три раза сходил на кухню, пошарился в холодильнике, налил себе кофе, затянулся дудкой и взглянул на часы. Час ночи. Дальше тянуть некуда. Оффер нужно подписать и отправить скрины к восьми утра.

"Должность - пишущий редактор. Испытательный срок - не предусмотрен. Занятость..."

Сергей пытался сконцентрировать взгляд на строках, но мелкий шрифт сливался и танцевал, как будто он читал его под водой.

Он ещё раз вздохнул и потёр глаза. Лучше не стало.

"Может, ну его нафиг, а?" - внезапно пришла спасительная мысль. - "Ну что там такого они могут написать вредного? Можно же проверить обещанную зарплату, должность и просто подписать. Просто. Поставить. Подпись".

Ещё пять минут ушло у него на то, чтобы пробежаться глазами по абзацам и найти нужные строки. Всё как обещали, надо же.

Он решительно выдохнул и было занёс руку над чертой с подписью и расшифровкой, но взгляд внезапно зацепился за один из небольших пунктов:

"Строгий запрет на любые упоминания религии, политики и другие высокие материи в разговоре и переписках с сотрудниками Компании, в том числе при передаче информации устно, через электронную почту, мессенджеры и другие каналы коммуникации".

"Написано заковыристо, - подумал Сергей. - Но своя логика в этом есть".

Он вспомнил предыдущий офис, где из-за политических и религиозных споров не раз приходилось растаскивать мордобои. Как руководитель он очень даже одобрял такие запреты. Ещё бы запретить корпоративы с пьянками и танцами на столах... Но они были неизбежным злом, как часовой обед в бухгалтерии.

Сергей решительно сжал ручку и начал расписываться внизу каждой страницы. Закончив, он сфотографировал каждую страницу на телефон и прикрепил фотки к письму эйчару, как бишь его, а, Алексей:

"Доброй ночи, Алексей.

Слава Богу, наконец всё прочитал и подписал. Отправляю Вам сканы, как и обещал. Большая просьба отписаться по получении и направить дальнейшие инструкции.

С уважением, Сергей".

Довольный собой, новоиспечённый выпускающий редактор поставил будильник на восемь утра и завалился спать прямо в одежде. Он улыбался во сне - ему снилась благословенная зарплата, которая падала на него с неба мелкими купюрами, как бумажный дождь. Из сна его выдернул будильник.

Насвистывая что-то под нос, он включил ноут и, пока тот загружался, плюхнулся в кресло и с удовольствием затянулся. Ещё пара секунд ушла, чтобы загрузить почту. Вот и входящее. Он ещё раз затянулся, открыл письмо и закашлялся.

"Ваш оффер отозван по причине грубейшего нарушения одного из пунктов соглашения.

Я просил вас внимательно прочитать его перед тем, как подписать. Всего хорошего".

Сергей не верил своим глазам. Он перечитал ответ ещё раз. И ещё раз. И ещё.

Снова ничего не понятно - что он успел нарушить? Когда? Ведь он даже не работал, только прочитал и подписал оффер, как и договаривались.

В нём начала подниматься волна гнева. "Наверное, это какая-то ошибка", - судорожно думал он. - "Наверное, это ответ другому кандидату. В любом случае, я обязан знать, что именно я нарушил".

Яростно отбивая кнопки на ноуте, он накатал ответное письмо с требованиями объяснить, какой из пунктов он нарушил и каким образом.

Ответ пришёл немедленно. Два абзаца.

Первый - тот самый пункт про запрет разговоров о религии и других высоких материях.

И второй - приписка самого Сергея к скринам оффера с двумя выделенными словами "СЛАВА БОГУ".

Сергей ещё несколько секунд сидел, непонимающе глядя в экран. Он машинально поднёс стакан с холодным вчерашним кофе ко рту и сделал большой глоток. Хмыкнул. Ещё. Смешок. Он закрыл лицо руками. Полляма! Истерический смех перешёл в рыдания.

Самый честный продавец

Я, мать его, помню, как это всё началось. Не богом забытый мир, созданный из говна и палок и разрушенный до основания в один миг — про это пусть философы тебе брешут. Философия нынче не в цене, как и надежда, вот что тебе скажу. Собаки лают, караван идёт, хе-хе...

Я помню, как я, уважаемый в прошлом человек, превратился в консервную банку с пушками и кофемашиной, которая варит исключительно моторное масло с оттенком тоски. Но и на этом спасибо - поди найди на просторах чертовой пустоши нормальный кофе. Сарочка моя, земля ей пухом, ещё умела по-старинке заварить кофе в турке - так, чтобы ароматная шапочка медленно поднималась, чтобы горький как пепел кофе прогрел твои вены с первым же глотком... Эх, до сих пор помню вкус этого пойла. Теперь вместо кофе по моим старым венам течёт масло, так-то вот.

Звали меня Захар Савелич, или просто Савелич, и я торговал. Торговал, не воровал, как вся эта мразь с пыльных колёс. Всё по-чесноку: "Тебе — генератор, мне — левый глаз и обломок надежды на завтра".

Я знал, что такое барыжить по-настоящему. Тебя могли разнести в труху за неправильную сдачу. А я давал сдачу. Давал и пули, и советы. Иногда даже парашют, если очень просили. И не было такой вещи, которую Савелич не мог купить, найти, достать и принести в зубах своему дорогому клиенту - вот те крест. Не было...

Вот только здоровье, разве что. Здоровье не купишь, дружок, и эти мрази, создавшие ядерное оружие, собакороботов, уколы для похудения и еще черт знает че, так и не смогли противопоставить ничего против Эпидемии в 27-м. Сначала ушла моя Сарочка - иммунитет у старушки всегда был ни к черту... Н-да. Потом все, кого я знал с детства и кто ещё не помер к тому моменту - Лысый, Макс и Лёха... А Леший, да, вроде до сих пор бегает где-то в Долине, хоть и потерял свой человеческий облик. Если он когда-то и имел его (как по мне, ему без глаз больше идет, хоть и девки теперь его не любят).

А потом... потом и я сдох.

Ну, не прям сразу. Я был умный жук. Почувствовал, что смерть дышит в мои старые фильтры — и заказал себе дубликат. Не клона — хрен им, за такие-то бабки. А цифровой слепок сознания. Всю мою жадность, язвительность, ум, харизму и привычку вставлять болт в любой разговор скопировали и вшили в ИИ. Впихнули в броневик на колёсах с кличкой "Промблуд-3000". Вот так я стал колесить по пустошам уже в роли железной задницы с характером. Совсем не похож на себя прежнего, да, ну а кто теперь похож? То-то же!

И знаешь, жить стало даже лучше. Меня больше никто не перебивал. А если и перебивал, то его всегда можно было заглушить чем-нибудь, хе-хе, итить его налево.

Чем-чем, спрашиваешь? Хех. Аргументами, конечно.

У меня три турели, четыре рации (только одна работает), клаксон в виде старого хрипящего джаза и наклейка «Не тормози — огребёшь». Я торгую. Люди подходят, щупают корпус, спрашивают: "А почём будет баллон с азотом?". Я им: "А почём будет твоя мама, если я её снова встречу?". Торг идёт бойко.

В день, когда началось то самое, я ехал по Песчаному Заду (это не я придумал название, честно). Спереди маячил сброд "Детей рассвета" — эти лунатики в железных трусах, которые верят в свет. Свет, Карл! На пустоши, где единственный свет — это взрыв фугаса в морду. Блаженные.

Я решил — сделаю крюк, не люблю фанатиков. Но вдруг радар пискнул, а потом в эфир влезла трансляция:

«Внимание всем караванам! На трассе 13-B-Ж никто не выжил. Повторяю: никто. Даже крысы. Особенно крысы».

Нууу, думаю, свезло так свезло. Надо проверить — может, халява осталась. Разворачиваюсь, гружу в пушку оптимизм и на всякий случай — пару дымовух. И поехал-поскрипел потихонечку. Мы ж, старики, ну, ты знаешь, как в анекдоте про быков, медленно-медленно спустимся с горы, перетрахаем все стадо и медленно-медленно вернемся на место...

Смеёшься, вспомнил, значит, ага... Ну, потом несмешно было. Приезжаю я на место, а там тишина. Ни фанатиков, мать их, ни коллег моих родненьких - Одноглазого там или Рыжего Сени, знаешь же его? Его все знают, говнюк еще тот.

На месте было тихо. Слишком тихо. Я ненавижу, когда тихо. Это значит, либо рядом снайпер, либо кто-то хочет купить всё без торга, читай, разнести меня на железную труху, да и забрать всё, что останется от старого Савелича.

И тут она и появилась. Голограмма. Не из красивых — не женщина в белом, как в кино, а такое мерцающее говно в плаще, словно рекламу девяностых вырвало. Таких обычно любят богатеи по старой памяти: называют это олдмани, значится.

Сигнал был чистым, почти приличным — не тот, что обычно визжит из раций с проповедями Детей рассвета или руганью рейдеров.

Голограмма проговорила, как рублём одарила:

— «Это представитель Коалиции Платиновой Сотни. У нас есть работа, говорят, ты на ходу ещё, старый дурак.»

Ну, здрасьте, мажоры. Я-то думал, вас всех давно порезали на коктейли для дронов.

И понеслась душа в рай. У нас к тебе деловое предложение, Савелич, от которого ты не сможешь отказаться. Ты же всё можешь, Савелич, любую гайку достать. Мы тебе заплатим, Савелич, так, что сдохнешь от радости. Ну и всё такое.

А всего-то ничего: достать им надо артефакт. Прототип довоенной энергии. Имя: «Сердце Термита». Местоположение: сектор 9-Г, бывший Институт Технологий. Вот только есть одно «но»... Не зря меня выманили одного, отдельно от всех. Такое же задание получил каждый из продавцов, кто хоть чего-то стоит на этом грешном свете. И денежка длинная тому и достанется, кто первый притащит заказ клиенту.

Я посмотрел на голограмму. Ну, как посмотрел... У меня нет глаз, только сенсоры, но я всё ещё умею смотреть с подозрением. Прямо на пиксельную морду. До чего ж противная!

— С чего бы такие гонорары и игры кальмаров, мать их? — спросил я, перегрев один из вентиляторов.

А скорость, Савелич, за скорость и оплата поболе. Возьмешь, говорят, че хочешь - и для ремонта, и для души. Припёрло их так, план у них видать какой разработался в башках - да и не знал я тогда этого ничего, это уж я после обнаружил. Старый дурак, и правда ведь.

Добро, говорю, мажоры, достану вам термита этого как там его. Кидайте, говорю, схему как выглядит цветочек ваш аленькой. Взял всё, подготовился, еду припеваючи, турелью правой подрагиваю - нервный тик у меня такой. Ну, да с моё поживешь на этом свете, и у тебя такой будет, а то и похлеще.

Институт оказался закопан под горами металлолома - видать, создатели этой богадельни специально его взорвали, чтобы туда никто не совался. Но пустошь — это не препятствие, если у тебя гусеницы с усиленной геометрией и характер, сбитый из алчности, упрямства и придорожной пыли.

Я пробивался внутрь почти сутки. Сутки, мать его! Хорошо хоть дозаправку с собой взял, а то так бы и остался там гнить, старый дурень. Прежние системы безопасности института работали наполовину, что делало их вдвойне смертоносными.

Первым делом — турели. Примитивные, но злые. Они стреляли всем подряд: дробью, иглами, даже дохлыми крысами — кто-то, видать, перед уходом настраивал их с чувством юмора. Я отправил дронов на растерзание и в момент, когда один из них взорвался, прорвался сам.

На втором уровне был газ. Мутный, зелёный, со вкусом ностальгии по лёгким. Я переждал. Мой корпус переживал времена и похуже. Печень давно сгнила, но фильтры остались.

Третий уровень был хуже всего. Стая дрожащих автоматонов — старые ремонтные роботы, сбившиеся с протокола. Они атаковали всё, что двигалось. Пищали, как котята, и грызли как пираньи. Один вцепился в мою броню. Ему не понравилось. Мне — тоже.

И наконец, нашел я её, комнату с пульсацией. Там были следы — другие торговцы, рейдеры, даже один Дитя рассвета. Все мертвы. Не сожжены. Испарены. Видимо, «Сердце Термита» не любило незваных гостей

И вот тогда, в тишине и гуле датчиков, я увидел его — жужжащее, плотное, как сама суть конца света, сердце древней машины, от которой веяло властью и деньгами. Мою прелесть...

"НЕ ПРИКАСАТЬСЯ. АКТИВАЦИЯ — ЭКСТРЕМАЛЬНАЯ УГРОЗА".Мои изрядно поцарапанные фонари высветили останки оборудования и стены, покрытые предупреждениями:

Но: волков бояться - в лес не ходить. Пододвинулся я поближе к сердечку этому драгоценному, да и стою себе, кумекаю, как везти его лучше: завернуть во что или подвесить в магнитное поле, чтобы не разбилось на кочках Долины. Да, не я один был там.

— Опоздал ты, Сява, — раздалось из тени.

Из-за искорёженного терминала вышел Гоголь — старый торговец, такой же жадный до жизни и денег, как и я. Только без чувства юмора и с лицом, которое даже радиация пыталась обойти стороной. Да и башке его черти че было, пробор как у бабы, за то Гоголем-то и прозвали. Не всем же такими смазливыми быть, как Савелич в молодости, ну да...

Его бронемобиль стоял за дверью, напичканный системой экстренной эвакуации и ракетами с автоподсосом.

— Ты чё тут забыл? — говорю я, а сам думаю, то ли договариваться с ним, то ли всю обойму разом выпустить в мразоту эту.

— За билетом в новую жизнь пришёл, - говорит. - Ты хоть знаешь, что это?

Я молчал. Я знал только одно - судя по настрою конкурента проклятого, живым мне отсюда не уйти: либо я с артефактом ноги унесу, либо он. Один из нас.

Он выстрелил первым. Глупо. По корпусу, не в оптику. Я не стал тянуть с ответом. Очередь из турели — и его грудь превратилась в фарш с гайками.

Гоголь захрипел. Упал на колени, потянулся к «Сердцу».

— Ты не понимаешь… — прошипел он. — Это устройство создаст защитный купол. Настоящий. Чистый. Но только... для своих. Остальные... сгорят. Чистка. Новый мир. Они всё построят заново. А мы, кто привёз, — получим место в нём…

Он замолк. А потом сдох. Вот так вот просто - взял и сдох. А потому что надо всегда иметь план "Б", так тебе Савелич и говорит, мотай на ус. Записал бы свою личность да встроил бы в какой броневичок - глядишь, встретились бы с ним щас где-нибудь в пустошах да и поржали бы вместе над былым. Кто старое помянет - тому фару вон.

Я остался один. С ним — с артефактом. И перед выбором, от которого даже мои шестерёнки заскрипели.

Я не из тех, кто спасает мир. Я спасаю только ассортимент.

Как-то я продавал глушители из труб и пластика, которые взрывались прямо в лицо после пары выстрелов — списывал на «неправильную установку». Однажды впихнул многодетной мамаше движок от комбайна, замаскированный под «турбо-японский» — караван застрял в радиоактивной зоне, половина не вернулась. Дело житейское! Толкал «антихимические» костюмы из манекенов и фольги, после дождя от покупателей оставались только плавленые очки и квитанции без возврата... Такие времена были.

Я смотрел на "Сердце Термита". Оно размеренно стучало, словно живое. Я думал о детях. О рейдерах. О стариках. О себе — том, кем мог бы быть, если бы выбрал другую жизнь. О Сарочке - что бы сказала моя ворчливая старуха, переживи она ту зиму...

Все они... все мы выживали как могли. Без куполов, без артефактов. Только с грязью, оружием и желанием жить во что бы то ни стало - во плоти или в железе.

Я не был хорошим при жизни и уж точно никогда не был святым, упаси Господь. Не был хорошим мешком с костями и не стал хорошим, променяв его на бронемашину. Но у моих покупателей был шанс спастись. А после того, как я доставлю артефакт клиенту, этот шанс будет только у меня и мажоров. Шанс и надежда на лучшее будущее.

И я вызвал голограмму.

— Давайте координаты свои, говорю. Везу вам артефакт, мать его, у меня он.

Скинули мне всё ублюдки из Платиновой Сотни в лучшем виде, обрадовались, как дети малые.

Я поднял артефакт магнитом. Протащил до стартового отсека ракеты. Настроил траекторию — прямёхонько до клиента. Смерть - самый быстрый курьер, прилетит вам, твари, со скоростью света, хе-хе.

— Ты что творишь?! — завопили из эфира. Видать, сенсоры ПВО почуяли неладное.

— Торг отменяется. Играем по старым ценам. Хоть я и дурак старый, зато честный. Хотели такой судьбы жителям пустошей? Кушайте, баре, сами, да не обляпайтесь.

Я нажал на красную кнопку и посчитал про себя: десять, девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре, три... "Сердце Термита" вспыхнуло где-то далеко, а вместе с ним и мажоров унесло прямо в преисподнюю. Красиво.

С тех пор я езжу один. Иногда торгую, как в старые добрые. Иногда стреляю. Иногда рассказываю эту историю новичкам за бутылку топлива. И каждый раз, когда они говорят: “Неее, Савелич, старый ты хрыч, ты не мог так поступить, даже я бы не отказался такую штуковину сдать за билет в лучший мир”, я включаю запись голосом своей истлевшей плоти:

— А кто сказал, что в пустоши вообще кто-то хороший остался, а?

Мотор урчит, как сердце. Ржа ползёт по броне. Но я — жив. Пока качается топливо и звенит болт в затворе — я жив.

И знаешь, что самое смешное?

Среди всех этих обломков цивилизации... я — самый честный продавец.

Крематорий №4

Утро началось не с кофе.

Вечно немолодой, вечно пьяный Михалыч, оператор печи в крематории №4, по ошибке сжёг не того. Вместо пенсионерки Петровой — депутата Сомова. У депутата были связи, деньги и аллергия на огонь. Да и в целом он не был мёртв, если только внутри (но и это не точно).

— Мы что, поджарили живого человека? — уточнил стажёр Игорёк.

— Мы — государственное учреждение, — важно сказал Михалыч, разминая в руках окурок. — Мы делаем то, что написано в бумагах.

В бумагах стояло чёрным по белому: «Сжечь». Подпись — Сомова. Самого. Почерк дрожащий, как с похмелья, но вполне узнаваемый. Значит, ошибки быть не может. Так что это? Политическое самоубийство? Бюрократическое? Михалыч и слов-то таких не знал.

На всякий случай они решили промолчать о случившемся. Проблема сгорела — проблемы нет.

Через день в крематорий №4 прислали телеграмму:

«МОЛОДЦЫ. ВЫПИСАТЬ ПРЕМИЮ. СОМОВ».

— Он воскрес? — спросил Игорёк. Стажёр слыл весьма набожным, потому что в детстве его выгнали из воскресной школы.

— Он депутат. Они не воскресают. Они возвращаются, — задумчиво ответил поживший Михалыч. Премию они пропили за один час сорок минут, но пара тостов всё же была поднята за депутата Сомова.

На третий день в Крематорий прилетела телеграмма: «ХОЧУ ОБРАТНО. СОМОВ».

- Вот итиж его налево, не сидится ему в аду, - пробормотал Михалыч. - Или и там всех достал со своими инициативами и отчётами. Даже черти выгоняют, мать его налево.

Михалыч поскрёб грязным ногтем в затылке и вдарил по печи кулаком:

- А ну возвращай депутата, б..еать!

Печь немного покряхтела, постонала и выплюнула живого и невредимого Сомова. Тот, пригладив "озеро в лесу" потной маленькой ладошкой, довольно крякнул, кивнул в никуда и уверенным шагом вышел из крематория №4.

- Даже спасибо не сказал, ссскотина! - пробурчал Михалыч.

На четвёртый день у крематория №4 собралась шумная очередь из бизнесменов, чиновников и одного известного певца (говоря по правде, все думали, что он уже давно на том свете, но он упорно продолжал возвращаться в "Голубые огоньки").

— Мы что, стали люкс-крематорием? — спросил Игорёк, судорожно прикрывая рукой дырку на рабочей робе.

— Нет. Мы стали бизнес-открытием года, — сказал опытный Михалыч. — Богатые люди хотят исчезнуть, обнулиться. Сгореть на работе, но с гарантией, что смогут передумать и восстать из пепла.

Так в крематории №4 появился новый прайс:

СГОРЕТЬ БЕЗ ВОЗВРАТА — 10 000.

СГОРЕТЬ С ВОЗМОЖНОСТЬЮ ПЕРЕДУМАТЬ — 50 000.

ПЕЧЬ-ОТПУСК НА ТРИ ДНЯ — 100 000.

Бизнес набирал обороты, Михалыч с Игорьком работали с огоньком и даже подумывали о том, чтобы нанять секретаршу в чулочках. От желающих сгореть хотя бы на время отбоя не было, очередь стояла дальше кладбища.

На седьмой день в крематорий пришёл налоговый инспектор.

— Кто оформляет возвраты? — спросил он.

Его сожгли без очереди. Бесплатно. Без возврата. В налоговой всё равно не проверяют, если ты - пепел.

На восьмой день печь внезапно заговорила.

— Я устала, — сказала она. — Я - заслуженный работник ритуальных услуг, а вы делаете из меня завод для нерешительных самоубийц.

Михалыч предложил премию. И один выходной в месяц. И Печь согласилась.

На девятый день Михалыч, перебравший давеча вискаря, проснулся внутри печи.

— Это ошибка? — спросил он.

— Нет, — ответил стажёр Игорёк снаружи. — Пошёл ты на повышение, Михалыч!

Михалыч крикнул что-то про профсоюз и мать его налево, но было поздно. Температура поднялась. Печь довольно вздохнула.

Игорь Андреевич, новый сотрудник крематория №4, успешно закончивший профессиональную стажировку, вышел в приёмную. Смазливая секретарша в чулочках, стрельнув в него глазами, гаркнула:

— Следующий!

Очередь зааплодировала.

Дни на дне

Проснулся Степан на скамейке в сквере. Над ним сидела ворона и невыносимо громко каркала, будто требовала показать документы. Документов у Степана не было, как и сил отмахнуться от гадины. Голова трещала, пальцы мерзли, а под спиной что-то навязчиво и громко шуршало. Степан, крякнув от внезапной боли в плече, всё же пошарил рукой по нагретому дереву лавочки и вытянул длинный чек от “Азбуки вкуса” - странно, ведь там он не закупался лет…

- Изыди, тварь, - миролюбиво сказал Степан внезапно замолчавшей вороне, которая теперь уже с любопытством следила за его неуклюжими действиями. - А ты здравствуй, новый день.

Он с трудом приподнялся, потирая ноющее плечо, сел на лавочку торчком и ощупал себя. Нос и зубы целые - по крайней мере, не болят. На ногах всё еще старые армейские ботинки, хорошо согревают его артритные шишки, а ведь он боялся, что с приходом осенних холодов опухшие ноги разноются, как бывало. В кармане пальто — мелочь, рваная перчатка и конфета “Рафаэлло”. Откуда она там взялась, загадка. Пожрать бы, а ещё лучше опохмелиться...

Стараясь не растерять тепло, накопленное за короткий беспокойный сон, он по-старчески кряхтя поднялся с лавочки и поковылял к супермаркету. Там было уютно, пахло выпечкой, и никто не гонял, если ничего ни у кого не просить. И есть время подумать, пока греешься. Степан остановился у полки с сырами и долго внимательно читал ценники, будто решал судьбу Европы и подсчитывал все дырки в куске.

- Мужчина, вы будете брать или нет? - наконец рявкнула продавщица. Она не выносила бомжей и покупателей, которых считала едва ли не хуже бомжей, поэтому Степан был ей вдвойне противен.

Он нехотя поднял на неё глаза. Затёртый фартук, челка сосульками, но хуже всего эти накачанные губы. Намазанные каким-то блестящим говном, как будто она только что поела жирных блинов, но забыла утереться. Степана передёрнуло от отвращения, ему вспомнилась та, другая...

- Обязательно, - осклабившись, ответил он продавщице, - но позже. Надо дождаться снижения курса евро.

Продавщица тяжело вздохнула, решив, что перед ней очередной городской сумасшедший, и снова уткнулась в свой телефон. Палец ее возился по экрану, перелистывая рилс за рилсом, и временами она тихо, совсем по-девчачьи, хихикала себе под нос.

Он тоже тяжело вздохнул, сплюнул, не удержался, затем медленно развернулся и направился к выходу.

Голод становился все сильнее. Внезапно он вспомнил, что не так уж и далеко, в Деричевом переулке есть какая-то благотворительная столовая "От души к душе" или "От сердца к сердцу", как-то так, незапоминаемое название. Вывеска цыплячьего цвета и половник на входе. Там еще висел большой баннер с приглашением волонтеров волонтерить для малоимущих, многодетных и людей, попавших в сложную жизненную ситуацию. "Куда уж сложнее," - пробормотал Степан. Он-то был уверен, что попадет в ад после смерти, но никак не при жизни. Прикинув километраж, Степан погрустнел - кто знает, донесут ли его больные ноги до тарелки с супом. Как назло, во всем городе куда-то запропастились все лавки - как будто все вдруг дружно пересели на машины, автобусы и надоевшие досмерти самокаты и совсем перестали ходить пешком.

- Ссуки! - отругал он воздух и, безнадёжно прихрамывая на каждом шагу, направился в Деричев переулок. Несколько раз по пути ему приходилось переводить дух, сидя на остывшем бордюре: неуютное осеннее солнце, иногда выглядывавшее из свинцовых облаков, ни капли не грело. Лишь дразнило напоминанием о жарком лете, когда можно было валяться на голой земле сколько хочешь, и ничего тебе за это не было.

Шаг, еще шаг, со лба Степана капал холодный пот. Вот и баннер, желтый, с ощерившейся девкой на нем, которая держит кастрюлю борща одной рукой. Ага, а второй мешает борщ. Девка-терминатор.

Шаг, еще шаг. Вот и дверь с названием. "Душевные обеды", ну, почти правильно запомнил. Степан облегченно выдохнул и схватился за отполированную ручку двери, а затем резко дернул на себя. Дверь была закрыта.

- Да закрылись они давно уже, дружище, - проскрипел кто-то за его спиной. - Сейчас модно тем, кто Родину защищает, помогать, а мы уже не вояки... хахахах.... не вояки мы!

К каркающему смеху незнакомца присоединились другие смешки и Степан обернулся. Трое поддатых "коллеги" давят одну на троих. Степан молча пододвинулся поближе и удивленно хмыкнул.

- Портвейн... Шикуете, товарищи!

- Тамбовский волк тебе товарищ! - загоготали алкаши. - Ты кто таков, дядя, будешь? Ну, кем ты был в прошлой жизни?

- Я… бывший менеджер по ничегонеделанию, - ответил Степан. И ведь почти не покривил душой.