Read the book: «Военная разведка Японии против СССР. Противостояние спецслужб в Европе, на Ближнем и Дальнем Востоке. 1922—1945»

© Зорихин А.Г., 2023

© «Центрполиграф», 2023

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2023

Введение

Противостояние Советского Союза и стран фашистского блока во второй четверти XX в. является кульминационным моментом новейшей истории, который предопределил расстановку сил на международной арене и заложил основы современного мирового порядка. При этом Красная армия принесла мир и свободу не только израненной войной Европе, но и народам Азии.

Однако руководство современной Японии полагает, что Советский Союз вероломно нарушил условия пакта о нейтралитете 1941 г., развязал советско-японскую войну и незаконно оккупировал так называемые «северные территории» – четыре острова на юге Курильской гряды. Отдельным пунктом в списке японских претензий к Москве стоит судьба военнослужащих Квантунской армии, находившихся в советском плену с 1945 по 1956 г.

Наша страна как правопреемник СССР исходит из принципа незыблемости сложившейся в результате разгрома фашизма международной договорно-правовой системы и выступает за строительство отношений с Японией только на этой основе. Отечественная историческая наука со своей стороны активно участвует в диалоге с Токио, аргументированно и объективно доказывает неизбежность противостояния двух стран во Второй мировой войне и закономерность поражения Японии как союзника нацистской Германии.

На этом фоне малоизученной страницей советско-японских отношений остаётся история разведывательного противоборства двух государств. Несмотря на обилие публикаций о деятельности японских спецорганов против СССР, до сих пор широкой общественности не представлены объективные результаты открытых исследований о роли военной разведки Японии в выработке императорским правительством политики относительно нашей страны в 1922–1945 гг., её участии в развязывании агрессии в Маньчжурии, Китае и МНР, хотя зачастую именно информация разведорганов армии определяла линию поведения Токио в контактах с Москвой и Берлином, способствуя нагнетанию либо нормализации двусторонних отношений.

Ранее решение этой задачи осложнялось узостью источниковой базы в связи с нахождением большинства документов на закрытом архивном хранении. Однако в начале XXI в. Россия и Япония открыли большинство своих архивохранилищ, что позволило изучить механизмы функционирования и содержания информации японской военной разведки, оценить объективность и достоверность поступавших по её каналам сведений о намерениях Москвы и, как следствие, понять логику принятых Токио решений по СССР.

Кроме того, анализ информации и методов деятельности военной разведки Японии даёт уникальный шанс оценить эффективность работы советских контрразведывательных органов всех уровней, выявить слабые места в системе обеспечения безопасности нашей страны и скорректировать актуальную деятельность отечественных спецслужб с учётом использования сопредельными государствами японского опыта.

В отечественной историографии изучение деятельности японской военной разведки в рассматриваемый в книге период началось в 30-х гг. прошлого века, практически сразу после захвата Японией Маньчжурии. Наряду с работами и статьями публицистического плана в 1934 г. появилось первое закрытое научное исследование, написанное начальником кафедры разведки Военной академии имени М.В. Фрунзе К.К. Звонаревым – «Японская разведывательная служба». Кроме того, в 1939 г. в открытой печати была опубликована работа начальника японского отделения 3-го (контрразведывательного) отдела Главного управления государственной безопасности Народного комиссариата внутрениих дел (ГУГБ НКВД) СССР А.А. Гузовского («А. Вотинов») «Японский шпионаж в русско-японскую войну 1904–1905 гг.», а в 1940 г. Особое бюро при наркоме внутренних дел подготовило закрытую монографию «Японская разведка»¹.

В послевоенный период исследования о деятельности военной разведки Японии носили ведомственный характер и выполнялись территориальными органами государственной безопасности и Высшей Краснознамённой школой Комитета государственной безопасности (КГБ) СССР². Работ, предназначенных для широкого круга читателей и исследователей, было достаточно мало³, что обуславливалось нежеланием органов КГБ раскрывать методы противодействия японской разведке, которые использовались в борьбе с американскими и китайскими спецслужбами. В то же время, в 1989 г., увидела свет монография А.А. Кошкина «Крах стратегии „спелой хурмы“: Военная политика Японии в отношении СССР, 1931–1945 гг.», в которой впервые в научный оборот были введены исследования японских историков, касавшиеся участия разведорганов империи в планировании боевых действий против СССР в 1941–1945 гг.⁴

После распада Советского Союза и кратковременной либерализации архивной политики Федеральной службой безопасности (ФСБ) и Министерством обороны, тема разведывательного противостояния Японии и СССР в 1922–1945 гг. вновь оказалась востребованной отечественными историками. В работах В.С. Христофорова, Е.А. Горбунова, А.В. Соловьёва, Н.С. Чумакова, О.В. Шинина, А.М. Буякова, В.В. Слабука, С.В. Тужилина, А.Ю. Цыбина, А.Б. Шульженко, Л.В. Ку-раса, А.Г. Теплякова, О.Б. Мозохина, А.Е. Куланова были раскрыты детали проводившихся органами государственной безопасности оперативных мероприятий по пресечению агентурной деятельности в СССР зарубежного разведаппарата Генштаба Японии и попыток активного использования им эмигрантских организаций в Маньчжурии⁵. В исследовании В.Н. Хаустова и Леннарта Самуэльсона рассматривается взаимосвязь между деятельностью иностранных разведок, в том числе и японской, и массовыми репрессиями в Советском Союзе в предвоенный период⁶. Значительный объём фактического материала из числа перехваченных советской разведкой и контрразведкой документов японских разведывательных органов в Европе, СССР и на Ближнем Востоке был введён в научный оборот и проанализирован А.А. Здановичем, В.И. Ершовым, В.В. Капистка, Л.Ф. Соцковым, А.А. Кириченко⁷. Существенный вклад в изучение истории формирования и деятельности русского диверсионно-разведывательного отряда «Асано» внёс С.В. Смирнов⁸. В исследовании А.В. Трехсвятского впервые был поставлен вопрос о роли бывшего руководителя органов государственной безопасности Дальневосточного края Г.С. Люшкова в возникновении «хасанского инцидента» и об его использовании японской разведкой в подрывных операциях против СССР⁹. Историк-архивист А.Е. Забелин изучил взаимодействие японской и польской разведок в Прибалтике и Скандинавии в годы Второй мировой войны, а также подготовку переводчиков в харбинской школе русского языка Квантунской армии. И.В. Просветов рассмотрел мероприятия советской контрразведки в предвоенный период против японского разведаппарата в европейской части нашей страны. Вопросы сотрудничества радиоразведывательных органов армий Японии и Финляндии в годы Второй мировой войны нашли отражение в монографии В.В. Никитина¹⁰. Изучению связей японской военной разведки с лидерами тюрко-татарской эмиграции посвящены исследования Л.Р. Усмановой и А.Б. Юнусовой¹¹.

Одновременно увидел свет цикл работ украинских исследователей, в котором рассматривались контакты разведорганов японской армии с представителями Организации украинских националистов (ОУН) и Украинской Народной Республики (УНР)¹². Они дополнили изданную в 1972 г. содержательную работу «Украинско-японские отношения, 1903–1945» бывшего активиста украинского эмигрантского движения в Северной Маньчжурии Ивана Свита, позднее перебравшегося в США, в которой подробно раскрыта история взаимодействия японской военной разведки с украинскими националистами в Европе и на Дальнем Востоке¹³.

Тем не менее, несмотря на большое количество работ, посвящённых истории советских и японских спецслужб, сегодня достаточно трудно найти комплексное исследование, в котором бы рассматривался генезис структуры и методов деятельности разведывательных органов японской армии. Внимание практически всех исследователей обращено на вопросы советского контрразведывательного противодействия японскому шпионажу.

Исключение составляют статьи историка С.А. Куртинца, написанные по материалам Центрального оперативного архива ФСБ и Архива УФСБ по Омской области. В них он, в частности, рассматривает процесс становления разведорганов армии и Министерства иностранных дел (МИД) Японии в Приморье и Северной Маньчжурии в 1922–1930 гг., оценивает эффективность работы японской разведки против нашей страны до так называемого «маньчжурского инцидента»¹⁴. Кроме того, отдельная глава, посвящённая структуре и основным направлениям деятельности разведывательных и контрразведывательных органов Японии в годы Второй мировой войны, имеется в вышедшей в 2020 г. коллективной монографии О.Б. Мозохина и С.В. Тужилина¹⁵.

Достаточно подробно деятельность органов военной разведки Японии накануне и в годы Великой Отечественной войны изучена В.П. Ямпольским, защитившим в 1983 г. диссертацию на тему «Борьба органов государственной безопасности СССР с подрывной деятельностью японской разведки в годы Великой Отечественной войны (1941–1945)». Опираясь на архивные материалы из фондов Федеральной службы безопасности, он раскрыл структуру, формы и методы деятельности Информационно-разведывательного управления (ИРУ) Квантунской армии, проанализировал влияние докладов военного и военно-морского атташе Японии в СССР на принятие высшим руководством империи политических решений на советском направлении в годы ВОВ, оценил эффективность агентурного проникновения японской разведки в нашу страну¹⁶.

Закономерным итогом обобщения и анализа всего накопленного в нашей стране массива данных по истории советско-японского разведывательного противостояния стал выпуск в 2013 г. шестого тома энциклопедии «Великая Отечественная война 1941–1945 годов», посвящённого деятельности разведки и контрразведки Советского государства в рассматриваемый период¹⁷.

Однако существенным недостатком всех ранее опубликованных работ является их опора на отечественные архивные материалы, что порождает неизбежные искажения при переводе имён и фамилий японских офицеров, вносит путаницу в описание структуры и механизмов функционирования разведывательных органов императорской армии и военно-морского флота.

В значительной степени указанные недостатки преодолел владивостокской историк А.В. Полутов, предметом научных интересов которого являлась деятельность японской разведки в первой половине XX в. Его работы написаны главным образом на основе ранее не вводившихся в научный оборот материалов Министерства иностранных дел, Национального архива и Научно-исследовательского института обороны Министерства национальной обороны Японии (НИИО МНО), а также исследований японских историков¹⁸.

Западная историография представлена работами научно-исследовательских центров и отдельных историков из США, Великобритании, Германии, Швеции и Польши, что обусловлено непосредственным участием этих стран в боевых действиях в рядах союзников или противников Японии в годы Второй мировой войны. Стоит, однако, отметить, что, несмотря на обилие работ, посвящённых деятельности японской военной разведки в первой половине XX в., на Западе ещё не издано ни одной монографии, в которой бы предметно анализировалась деятельность разведывательных органов империи против СССР¹⁹.

В числе первых к проблеме работы военной разведки Японии против нашей страны и влияния её информации на выработку высшим руководством империи политического курса на советском направлении обратился американский историк Кацу Хираи Янг. В своей диссертации он использовал захваченные армией США документы Военного министерства и Генерального штаба (ГШ) Японии, однако хронологические рамки исследования охватывают 1936–1941 гг. и ограничены главным образом деятельностью разведывательных органов японской армии в ходе боевых действий на Хасане (1938) и Халхин-Голе (1939)²⁰.

К трудам, раскрывающим процессы формирования и функционирования разведывательного сообщества Японии, относятся исследования Ричарда Дикона, Джеймса Хансена и Стефана Меркадо²¹. Особняком в этом ряду стоят публикации Элвина Кукса «Номонхан: Япония против России, 1939» и «Случай из практики разведки: Между молотом и наковальней: побег в Японию генерала НКВД Г.С. Люшкова, 1938–1945», в которых впервые в научный оборот введены документы Генерального штаба и Военного министерства Японии, отразившие результаты работы военной разведки на советском направлении в 1922–1945 гг.²²

Опора на использование американских и японских архивных материалов характерна для другого исследователя истории императорской армии из США – Эдварда Джона Дри, автора нескольких публикаций о деятельности военной разведки Японии во Второй мировой войне. Большой объём японских источников также проанализирован в диссертации Джеймса Эдвина Уэлэнда, посвящённой истории разведывательных операций Квантунской армии и Генерального штаба Японии в Маньчжурии в 1922–1932 гг.²³

Тема японо-германского разведывательного сотрудничества детально рассмотрена в монографиях Карла Бойда «Чрезвычайный посланник: генерал Хироси Осима и дипломатия в Третьем рейхе, 1934–1939» и «Доверенное лицо Гитлера из Японии: генерал Хироси Осима и разведывательная операция „Мэджик“, 1941–1945», написанных на основе дешифрованной американской радиоразведкой переписки японского посланника с Токио, а также в книге бывшего сотрудника немецкой военной разведки (абвер) майора Пауля Леверкюна. Необходимо, однако, отметить, что впервые проблема взаимодействия двух разведслужб была изучена восточногерманским историком Юлиусом Мадером²⁴.

В Польше основное внимание исследователей сосредоточено на процессах формирования и функционирования японо-польского разведывательного альянса. В работах Евы Палаш-Рутковской, Анджея Ромеры, Анджея Пеплоньского, Александра Смолиньского, Марцина Крушиньского, Павла Либеры, Войцеха Влодаркевича, Мариуша Волоса прослеживаются мотивы возникновения этого союза, характер сотрудничества в межвоенный период и в годы Второй мировой войны по линии органов агентурной и радиотехнической разведки, результаты деятельности польских резидентур в Скандинавии под эгидой военных атташатов Японии и в Маньчжурии при командовании Квантунской армии²⁵.

Эти вопросы, а также взаимодействие разведывательных органов Японии и Швеции в 1941–1945 гг. с опорой на рассекреченные архивные материалы американских, британских и шведских спецслужб рассмотрены в опубликованной в 2021 г. монографии Берта Эндстрёма «Мастер шпионажа на задании: нерассказанная история Онодэра Макото и шведской разведки»²⁶.

В японской историографии изучение работы военной разведки против СССР в рассматриваемый период носит ограниченный характер. Подробнее всего этот вопрос освещён в монографии бывшего сотрудника ИРУ Квантунской армии Нисихара Юкио «Полная летопись харбинской военной миссии: По следам Информационно-разведывательного управления Квантунской армии», в которой анализируются процессы становления и функционирования органов агентурной, специальной и радиотехнической разведки объединения в 1918–1945 гг.²⁷

Тематика советско-японского разведывательного противостояния также успешно исследуется бывшим сотрудником Центра военной истории НИИО МНО Котани Кэн. В своей книге «Японская разведка во Второй мировой войне» он посвятил этой теме отдельную главу, в которой сделал вывод о высокой эффективности советских контрразведывательных мероприятий и слабой работе органов агентурной разведки японской армии и военно-морского флота²⁸.

Значительный объём фактического материала о деятельности военной разведки против СССР накануне и в годы Второй мировой войны содержат исследования бывшего начальника советского отдела Разведывательного управления Генерального штаба (РУ ГШ) полковника Хаяси Сабуро, ставшего после капитуляции империи основным для американцев источником информации о формах и методах японской агентурной работы в нашей стране²⁹. Стоит также отметить, что американские специалисты подвергли тщательному допросу другого руководителя советского направления Генштаба – полковника Котани Эцуо, чья рукопись «Разведывательная деятельность в Маньчжурии» сегодня находится на постоянном хранении в архиве НИИО МНО Японии³⁰.

К числу обобщающих исследований следует отнести монографию полковника в отставке Арига Цутао «Разведывательные органы японской императорской армии и флота и их деятельность», в которой автор сосредоточил внимание на процессах формирования и функционирования разведывательных служб Генерального и Морского Генерального штабов после так называемого «маньчжурского инцидента»³¹. Эти же вопросы раскрыты в коллективном труде «Школа сухопутных войск Накано» путём анализа деятельности первого в истории японской армии центрального учебного заведения военной разведки³².

Наряду с исследованиями обобщающего характера японские историки выпустили ряд работ о деятельности отдельных разведывательных органов Генштаба и Квантунской армии против СССР в изучаемый период (1922–1945).

Так, сын бывшего начальника дайрэнской военной миссии Ясуэ Хироо опубликовал в 1980 г. монографию, посвящённую её работе и контактам с еврейской диаспорой в Маньчжурии и США³³. История организации и применения диверсионно-разведывательных частей Квантунской армии, в том числе отряда «Асано», нашла отражение в исследовании Кавахара Эмон³⁴.

Деятельность военного атташе в Швеции Онодэра Макото, ставшего в годы Второй мировой войны одним из главных источников информации японского Генштаба о СССР с позиций Европы, достаточно подробно освещена в монографиях его жены Онодэра Юрико, историка Окабэ Нобуру и в статье профессора университета «Мэйдзё» из Нагоя Инаба Тихару³⁵. Логическим продолжением изучения контактов японской военной разведки с партнёрами из Финляндии и стран Прибалтики стали работы историка Масунага Синго, который ввёл в научный оборот большой объём документов из Национальных архивов Латвии, Литвы, Эстонии, Финляндии, Швеции и Японии³⁶. Тематика японо-германского разведывательного сотрудничества рассмотрена в трудах Судзуки Кэндзи и Тадзима Нобуо³⁷. В то же время взаимодействие японской военной разведки с абвером по вопросам использования кавказской эмиграции против СССР нашло отражение в исследованиях профессора Куромия Хироаки, активно цитирующего в своих работах ранее не опубликованные документы из архивов США, Германии, Польши, Грузии и Японии³⁸.

Вопросы влияния информации разведывательных органов армии на военное планирование Японии и выработку ею внешнеполитического курса в отношении СССР нашли отражение в изданной военно-исторической службой Управления национальной обороны Японии «Официальной истории войны в Великой Восточной Азии», отдельные тома которой посвящены деятельности японских военных миссий (ЯВМ) Квантунской армии и Разведуправления Генерального штаба на советском направлении в 1922–1945 гг.³⁹

Отдельные сведения о структуре и этапах развития японской разведки помещены в «Полной энциклопедии японской армии и флота». В ней, как и в «Общем обзоре личных дел генералов и адмиралов японской армии и флота. Раздел „Сухопутные войска“» и в «Энциклопедии генералов японской императорской армии», приведены подробные биографические данные сотрудников японской разведки⁴⁰.

Резюмируя вышеизложенное, следует признать, что, несмотря на наличие в отечественной и зарубежной исторической науке исследований о деятельности разведывательных органов японской армии против СССР, период с 1922 по 1945 г. изучен недостаточно полно и нуждается в специальном рассмотрении.

Поэтому выносимая на суд читателей книга представляет собой первое в нашей стране комплексное исследование по истории деятельности органов военной разведки Японии против Советского Союза во второй четверти XX в., написанное в сопоставлении российских, английских, американских, польских и японских первоисточников.

Хронологические рамки работы охватывают период с октября 1922 г. по сентябрь 1945 г. Нижний рубеж связан с выводом Владивостокской экспедиционной армии с территории советского Дальнего Востока и началом функционирования сети японских военных миссий в Северной Маньчжурии. Капитуляция Вооружённых сил Японии в сентябре 1945 г. в результате поражения в войне с СССР обусловила верхнюю границу исследования. В ряде случаев верхняя и нижняя границы сдвигаются, что вызвано необходимостью проследить отдельные аспекты деятельности органов военной разведки Японии против нашей страны.

Территориальные рамки книги охватывают Советский Союз, Японию, Северную Маньчжурию, Китай, Корею, Монголию, Ближний Восток и Европу.

При подготовке исследования автором было использовано большое количество разнообразных источников, главным образом опубликованных материалов и ранее не вводившихся в научный оборот архивных документов на русском, украинском, английском, немецком, польском и японском языках.

Изданные источники можно разделить на три категории: международные договоры и материалы судебных процессов, сборники исторических документов и мемуарная литература.

К первой категории относятся сборники российско-японских и советско-японских дипломатических соглашений, материалы Токийского международного трибунала по делу японских военных преступников⁴¹.

Во вторую категорию попали сборники рассекреченных архивных документов, содержащие ведомственную переписку разведывательных органов японской и немецкой армий, их справочники по Вооружённым силам СССР, оперативные материалы советских органов госбезопасности и следственные дела арестованных японских агентов, которые раскрывают направления, формы и результаты работы военной разведки против нашей страны. Большую ценность представляют опубликованные документы о ходе реформы в Красной армии (РККА) в 1923–1928 гг., сборники приказов Наркомата обороны, Ставки Верховного главнокомандования и Генерального штаба за 1941–1945 гг., справочные издания о боевом составе советских Вооружённых сил в 1941–1945 гг., поскольку они позволяют сопоставить добытые японской разведкой материалы о военном потенциале СССР и оценить степень их достоверности⁴².

В монографии также использованы 12-томный труд «История Второй мировой войны 1939–1945», в котором на основе доступных ко времени его издания материалов дан общий анализ внутренней и внешней политики Японии накануне и в годы войны, и изданное в 2011–2015 гг. 12-том-ное исследование «Великая Отечественная война 1941–1945 годов»⁴³.

Третья категория представлена мемуарной литературой, авторами которой являются военачальники Советской армии, сотрудники советских органов государственной безопасности, немецкой и японской военных разведок. Среди них – мемуары маршалов Советского Союза Г.К. Жукова, В.И. Чуйкова, генерала армии С.М. Штеменко, начальника германской внешней разведки Вальтера Шелленберга, сотрудников японских разведывательных органов Савада Сигэру, Хигути Киитиро, Харада Токити, Сисикура Дзюро, Оги Садао, Хори Эйдзо и сборник воспоминаний о начальнике ИРУ генерал-лейтенанте Дои Акио. При всей субъективности данного вида источников он существенно дополняет общую картину деятельности разведорганов Генерального штаба Японии в описываемый период⁴⁴.

Архивную базу книги составили три группы материалов Государственного архива Российской Федерации, Центрального архива Министерства обороны Российской Федерации, Российского государственного архива социально-политической истории, Российского государственного военного архива, Государственного архива Хабаровского края⁴⁵.

В первую группу вошли изъятые агентурным путём, дешифрованные советскими криптоаналитиками и захваченные в ходе советско-японской войны оперативными группами госбезопасности и частями Красной армии служебные документы органов военной разведки Японии.

Вторую группу составили материалы оперативных дел, разведывательные и контрразведывательные сводки, справки, сообщения органов Государственного политического управления (ГПУ) – Министерства государственной безопасности (МГБ) и военной контрразведки, раскрывающие деятельность японской военной разведки на советском направлении и ответные шаги советских спецслужб.

К третьей группе относятся архивные документы о численности, дислокации, вооружении и организационно-штатных изменениях Красной армии в 1922–1945 гг., которые позволяют установить степень достоверности собранной военной разведкой Японии информации о советском военном потенциале, а также аналитические материалы Разведывательного управления РККА с оценкой данных японских спец-органов о СССР.

Кроме того, в книге использованы три группы материалов на японском языке, находящиеся на постоянном хранении в архиве Научно-исследовательского института обороны Министерства национальной обороны, архиве Министерства иностранных дел и Национальном архиве Японии.

К первой группе относятся императорские указы, нормативно-правовые акты Кабинета министров, Императорской верховной ставки, Военного министерства, Генштаба, определявшие японскую внешнюю политику на советском направлении, регулировавшие деятельность разведывательных органов армии и флота, планирующая и финансовая документация различных ведомств⁴⁶.

Во вторую группу попали доклады военных атташе и резидентов Генштаба в Советском Союзе, странах Европы и Ближнего Востока, донесения разведывательных органов соединений и объединений сухопутных войск (СВ) на Североманьчжурском, Южносахалинском и Корейском театрах военных действий (ТВД), служебная переписка МИД и Военного министерства по различным вопросам оперативного взаимодействия, справочные материалы Разведуправления, воспоминания руководителей советского направления. Анализ этих документов позволяет оценить основные формы и направления деятельности японской военной разведки против СССР в 1922–1945 гг., рассмотреть влияние разведывательной информации на принятие решений руководством Японии⁴⁷.

Третью группу составили материалы Токийского международного трибунала по делу японских военных преступников из фондов Национального архива Японии, содержащие оригиналы и копии документов разведорганов армии, показания участников судебного разбирательства – бывших агентов и сотрудников военной разведки, а также подготовленные советской стороной обвинения справочные данные о Вооружённых силах и спецслужбах Японии⁴⁸.

Значительный пласт документов о сотрудничестве органов военной разведки Японии и Польши в 1918–1939 гг. выявлен в описи I.303.4 Oddział II («2-й отдел польского Генерального штаба») фонда «Архивные материалы за 1908–1939 гг.» Центрального военного архива (Centrale Archiwum Wojskowe) Республики Польша⁴⁹.

Большой объём материалов по теме исследования хранится в Национальном архиве США (National Archives and Records Administration). В фондах «Управление стратегических служб» (Record Group 226), «Центральное разведывательное управление» (Record Group 263) и «Штаб-квартира Дальневосточного командования Главнокомандующего союзными оккупационными войсками и войсками ООН» (Record Group 554) осели протоколы допросов бывших сотрудников японской военной разведки, действовавших против СССР, справочные материалы о разведывательной деятельности Генерального штаба Японии в Европе и на Ближнем Востоке накануне и в годы Второй мировой войны. В фонде «Коллекция иностранных документов трофейного фонда» (Record Group 242) хранится переписка периода Великой Отечественной войны отдела атташе Верховного командования сухопутных войск (ОКХ) с немецким военным атташе в Токио по вопросам разведывательного сотрудничества и справочные материалы отдела «Иностранные армии – Восток» ОКХ о советском военном потенциале, составленные на основе данных японской военной разведки⁵⁰.

При написании книги был также использован фонд «Служба безопасности: Персональные файлы» (KV 2 (The Security Service: Personal (PF Series) Files)) Национального архива Великобритании (The National Archives), проливающий свет на контакты японской военной разведки с белоэмигрантскими организациями и сотрудничество разведорганов стран оси в Иране⁵¹.

Все даты приводятся по григорианскому календарю (новому стилю). Современные названия населённых пунктов указаны в скобках.

Автор благодарит за помощь родителей, д. и. н. Ю.С. Пестушко, д. и. н. Д.В. Лихарева, д. и. н. С.В. Смирнова, к. и. н. С.В. Тужилина, к. и. н. А.И. Гореликова, к. и. н. А.В. Полутова, В.Г. Зорихина, В.В. Овсянникова, А.С. Колесникова, С.А. Куртинца, доктора наук Здзислава Капера, А.А. Кириченко, М.М. Зензину.

Глава 1
Военная разведка Японии против СССР в 1922–1931 гг

§ 1. На пути к компромиссу (1922–1925)

Органы военной разведки появились в японской армии в последней четверти XIX в. в процессе того, как Япония, став крупнейшей региональной державой, в условиях дефицита ресурсов и узости рынков сбыта взяла курс на аннексию Кореи. Являясь частью государственного аппарата, военная разведка действовала в строгом соответствии с внешнеполитической доктриной империи, поэтому не только решала задачи по сбору и анализу информации, но также активно участвовала в комплексных операциях по дестабилизации обстановки в соседних странах.

Первым разведывательным органом японской армии стал образованный в июле 1874 г. 1-й отдел Штабного бюро Военного министерства, который отвечал за ведение агентурной разведки и руководство военными атташе при японских дипломатических миссиях за границей⁵². В течение следующей четверти века структура военной разведки неоднократно менялась, пока в 1899 г. командование Вооружённых сил (ВС) с помощью немецких советников не развернуло в аппарате Генштаба 1-е и 2-е управления, наделённые функциями оперативного планирования и сбора разведывательной информации на Европейском и Азиатском театрах военных действий. Разведкой в России занималось соответствующее отделение 1-го управления. Ему подчинялись все легальные резидентуры под прикрытием военных атташатов в Европе, а также разведывательные органы в Благовещенске, Владивостоке и Харбине. В то же время значительная часть легальных резидентур Генерального штаба, организованных вокруг русских военных объектов в Китае и Корее, замыкалась на 2-м управлении⁵³.

Совместными усилиями обеих ветвей военной разведки к началу Русско-японской войны Верховное командование ВС Японии располагало исчерпывающей информацией о численности, вооружении, дислокации и мобилизационных возможностях русской армии на Дальнем Востоке и в Маньчжурии, состоянии транспортной сети и особенностях топографии регионов. В ходе боевых действий органы военной разведки регулярно снабжали Императорскую верховную ставку и Маньчжурскую армию достаточно точными сведениями о противнике, поэтому информация о непрерывном наращивании русских резервов в Маньчжурии стала одной из причин принятия японским правительством решения о приостановке боевых действий и начале мирных переговоров с Россией в 1905 г.

Ненужный параллелизм в работе военной разведки был устранён в ходе реформы Генерального штаба в декабре 1908 г. Все нити по сбору и анализу информации сосредоточились во 2-м управлении, которое стало включать два отдела – 4-й, отвечавший за сбор и обработку зарубежной информации, и 5-й, занимавшийся топографической разведкой, сбором и систематизацией военных карт. Разведка против России велась соответствующим отделением 4-го отдела⁵⁴.

3 мая 1916 г. Генштаб отказался от прежнего разделения аппарата разведки по линейному признаку и перевёл его на новую организационно-штатную структуру, включавшую 40 сотрудников:

Начальник

4-й отдел (западный):

1-е отделение (Россия),

2-е отделение (Европа и США),

5-й отдел (китайский):

3-е отделение (Китай),

4-е отделение (военная топография)⁵⁵.

10 августа 1920 г., в связи с организацией в составе Генерального штаба нескольких новых подразделений, западный и китайский отделы получили «5-й» и «6-й» номера соответственно. Согласно положению об органах военной разведки, 5-й отдел занимался изучением военного потенциала, экономики, внешней политики, военной топографии, природных и материальных ресурсов всех стран, кроме Китая, а также сбором необходимой для оперативного планирования информации. Аналогичные задачи по Китаю и Японии решал 6-й отдел, дополнительно отвечавший за координацию военно-топографических исследований всех подразделений Генштаба⁵⁶.

К 10 октября 1924 г., согласно «Таблице распределения командного состава Генерального штаба», центральный аппарат военной разведки имел следующую организацию:

Начальник

5-й отдел (западный):

1-е отделение (Россия),

2-е отделение (Великобритания),

3-е отделение (США),

4-е отделение (Германия),

5-е отделение (Франция),

6-й отдел (китайский):

6-е отделение (китайское),

7-е отделение (топографическое)⁵⁷.

В следующем году в составе западного отдела остались 4 отделения – 1-е (США), 2-е (Россия), 3-е (Европа) и вновь образованное 4-е, отвечавшее за анализ и оценку разведывательной информации. До 1932 г. в русском отделении имелось 3–4 оперативных сотрудника, 2–4 стажёра и 1–2 состоявших в его распоряжении офицера, которые готовились к выезду или уже находились за рубежом. В таком виде центральный аппарат Разведуправления просуществовал до 1936 г., после чего русское отделение было развёрнуто в самостоятельный советский отдел⁵⁸.

Таблица 1

Динамика численности центрального аппарата 2-го управления Генерального штаба Японии в 1920–1931 гг.⁵⁹

Существенным недостатком в организации центрального аппарата военной разведки являлось отсутствие в западном отделе топографического отделения, что не позволяло ему оперативно накапливать и обрабатывать материалы о географии, природных ресурсах, транспортной инфраструктуре Северной Маньчжурии и советского Дальнего Востока, в результате чего планы войны против СССР в 1923–1927 гг. носили размытый характер⁶⁰.

Кроме того, поскольку в структуре военной разведки отсутствовало специальное подразделение, отвечавшее за разработку и производство оперативной техники, эти задачи решались образованным в апреле 1919 г. Научно-исследовательским институтом Военно-технического управления (НИИ ВТУ) сухопутных войск. В сентябре 1939 г. в составе института было учреждено «отделение Ноборито», занимавшееся научно-исследовательскими и опытно-конструкторскими работами (НИОКР) в области оперативной техники, радиоперехвата, агентурной радиосвязи и диверсионных средств. Приказом военного министра от 14 июня 1941 г. институт был расформирован, а «отделение Ноборито» преобразовано в 9-й НИИ ВТУ.

Анализ сохранившихся документов центральных органов военного управления империи свидетельствует, что основными задачами 2-го управления в 1922–1945 гг. являлись: своевременное информирование руководства страны о военных приготовлениях вероятных противников и их замыслах в отношении Японии; о состоянии Вооружённых сил иностранных государств в целом, их мобилизационных, оперативных планах, готовности экономики к ведению войны; о развитии оперативно-стратегического искусства, новых тенденциях в организации и строительстве армии, разработке перспективных образцов вооружения, военной и специальной техники; обеспечение командований всех уровней информацией, необходимой для успешного ведения боевых действий; подготовка сил и средств специальной разведки для проведения диверсионных операций в тылу противника в особый период и в ходе войны.

Перечень приоритетных задач военной разведки, объём выделяемых ей денежных средств и методы разведывательной деятельности определялись текущей военно-политической обстановкой, состоянием отношений Японии с ведущими мировыми державами и долгосрочными планами Токио по укреплению своих позиций в Азиатско-Тихоокеанском регионе. В этой связи разведывательная деятельность японской армии против нашей страны в первой четверти XX в. характеризовалась частой сменой приоритетов.

Так, несмотря на принятие в 1907 г. «Курса национальной обороны империи», провозгласившего её главным противником на суше Россию, в межвоенный период японское правительство постепенно нормализовало отношения с Петербургом, закрепив этот курс рядом секретных соглашений о разделении сфер влияния в Маньчжурии, Монголии и Корее.

Поэтому в 1906–1916 гг. японские разведорганы действовали против России в основном с легальных позиций, используя для прикрытия вакансии в дипломатических миссиях или официальные должности офицеров-стажёров. На Дальнем Востоке японская разведка располагала небольшим, но квалифицированным агентурным аппаратом из числа возвратившихся в Россию после войны японских мигрантов и осевших в Маньчжурии агентов-китайцев и корейцев. Ключевую роль в агентурной сети Генштаба играли главы японских колоний в Хабаровске, Николаевске-на-Амуре, Никольск-Уссурийском (Уссурийске), Имане (Дальнереченске), Иркутске, Маньчжоули и Хайларе, в руках которых концентрировались сообщения от всех проживавших на данной территории японцев, не подозревавших об истинном получателе информации.

Однако после победы Октябрьской революции в 1917 г. и выхода из войны Советской России, заявившей об отказе выплачивать царские долги за японское вооружение, Токио взял курс на аннексию советского Дальнего Востока, возложив на органы военной разведки задачи по сбору необходимой для высадки войск информации и сближению с антисоветскими элементами для их последующего использования в реализации плана создания так называемой «автономной Сибири». Зимой 1917/18 г. Военное министерство командировало на Дальний Восток, в Забайкалье, Сибирь, Внешнюю Монголию, Северную Маньчжурию и Синьцзян 20 офицеров Генерального штаба во главе с начальником 2-го управления генерал-майором Накадзима Масатакэ⁶¹.

Благодаря активной работе всех звеньев военной разведки во второй половине 1918 г. японская армия захватила советский Дальний Восток, Забайкалье и Северную Маньчжурию. Для руководства марионеточными режимами и сбора информации Генштаб развернул там в начале 1919 г. сеть так называемых «японских военных миссий», которые наряду с разведывательной, пропагандистской и подрывной работой выполняли функции официальных дипломатических представительств и при необходимости заменяли японские посольства в стране пребывания. В своей деятельности миссии опирались на агентуру в высших эшелонах белых правительств, многочисленную колонию японских мигрантов и проживавших в России корейцев и китайцев⁶².

Провал интервенции и вывод войск с советского Дальнего Востока осенью 1922 г. заставили Кабинет министров Японии взять курс на нормализацию отношений с Советской Россией. К такому шагу Японию подталкивали в первую очередь решения Вашингтонской конференции 1921–1922 гг., ограничившие её военно-морское присутствие в Мировом океане и ослабившие позиции в Китае. Руководство империи пришло к выводу о необходимости создания на Дальнем Востоке советско-японского противовеса навязанной Соединёнными Штатами «вашингтонской системе»⁶³.

Активным сторонником нормализации отношений с Россией выступало командование ВМФ Японии, которое традиционно рассматривало США в качестве главного противника империи. Представлявшие флот премьер-министры адмиралы Като Томосабуро (1922–1923) и Ямамото Гомбээ (1923) не только инициировали негласные советско-японские переговоры, но и скорректировали в феврале 1923 г. основополагающий для государства «Курс национальной обороны империи» в сторону избегания конфликта с Советским Союзом, определив первостепенной задачей Вооружённых сил подготовку к возможной войне с США. Авторы «Курса», в частности, констатировали: «Промышленность России после революции находится в упадке, экономика пришла в запустение, поэтому не только истощена мощь государства, но и нет единства внутри страны. Сегодня Россия целенаправленно прилагает усилия для своего возрождения. Восстановление экономики и объединение страны, по-видимому, самые неотложные сейчас для России задачи, не решив которые она не сможет реставрировать государство. Поскольку советское правительство ломает голову над получением международного признания и экономической помощи, следовательно, и в Восточной Азии оно возлагает большие надежды на скорейшее налаживание взаимовыгодного сотрудничества с империей ради нормализации двусторонних контактов. Оценивая перспективы военного столкновения с Россией, похоже, что и сейчас, и в ближайшем будущем состояние её военного потенциала и политическая ситуация не позволят напасть на Японию. Поэтому если политика империи в отношении России будет основана на принципе добрососедства, то вероятность войны между нами крайне невелика. Однако политическая система России и её национальный характер иногда отклоняются от общепринятых норм, и, если в будущем империя вступит в войну с другими державами, наличие у Японии слабого военного потенциала против России может создать с её стороны серьёзную опасность нашим границам»⁶⁴.

Переговоры об установлении дипломатических отношений начались зимой 1923 г. с неофициальных консультаций между бывшим министром иностранных дел Японии Гото Симпэй и советским полпредом в Китае А.А. Иоффе. Согласившись на участие в них, Советский Союз преследовал, прежде всего, политические цели, стремясь добиться от Токио признания легитимности новой власти и освобождения оккупированного японцами в 1920 г. Северного Сахалина. Япония исходила из экономических интересов, в принципе соглашаясь на официальное признание Советского государства и вывод войск с севера острова в обмен на совместную эксплуатацию его природных ресурсов. Спустя год переговорам был придан официальный статус, поскольку Гото вошёл в состав нового кабинета в качестве министра внутренних дел, а с советской стороны к ним подключился нарком иностранных дел Г.В. Чичерин.

Итогом двухлетних переговоров стало подписание 20 января 1925 г. «Конвенции об основных принципах взаимоотношений между Союзом ССР и Японией». В основу урегулирования советско-японских отношений легли соглашение о выводе японских войск с Северного Сахалина, признание обеими сторонами Портсмутского мирного договора 1905 г. и предоставление японским подданным угольных, нефтяных и лесных концессий.

В период активного обсуждения двумя странами деталей нормализации отношений органы военной разведки вели сбор необходимой руководству Японии информации о внутренней и внешней политике СССР, мерах советского правительства по поддержке национальных движений в Китае, Корее и Северной Маньчжурии, всячески избегая каких-либо акций, способных дискредитировать позицию Токио на переговорах с Москвой. Агентурные сведения о СССР поступали в Генштаб по каналам органов стратегической и оперативной разведок. Первый уровень представляли легальные резидентуры Генштаба в Германии, Польше и Латвии под прикрытием военных атташатов посольств и дипломатических миссий. На втором уровне оперировали японские военные миссии и разведывательные органы в Северной Маньчжурии, Корее и на Сахалине, подчинявшиеся Квантунской, Корейской и Сахалинской экспедиционной армиям. Вместе с ними сбором информации о советском Дальнем Востоке и Забайкалье занимались генеральное консульство Японии во Владивостоке, японские консульства в Маньчжоули и Цицикаре, полицейские бюро генерал-губернаторств Кореи и Квантунской области, представительство Министерства внутренних дел в Харбине, разведорганы Морского Генерального штаба, действовавшие в тесном контакте с военной разведкой.

Ведущую роль в получении сведений о нашей стране с позиций Европы играл аппарат военного атташе при посольстве Японии в России, пребывавший после разрыва советско-японских отношений в августе 1918 г. в Стокгольме, с октября 1919 г. – в Париже, а с ноября 1920 г. – в Берлине. В январе 1923 г. назначение туда получил начальник русского отделения РУ ГШ подполковник Хасимото Тораносукэ, в помощь которому был придан бывший советник атамана Г.М. Семёнова майор Андо Риндзо. Необходимо отметить, что берлинский разведаппарат существовал независимо от военного атташата при японском посольстве в Германии и вплоть до установления дипломатических отношений с СССР в январе 1925 г. занимался исключительно агентурной разведкой против нашей страны, координируя деятельность аналогичных резидентур в Варшаве и Риге. Хотя в январе 1925 г. берлинский разведорган был упразднён с передачей функций военному атташату в СССР, в декабре 1933 г. японский Генштаб возобновил его деятельность, поскольку стал испытывать сложности с ведением разведки непосредственно в Советском Союзе, и начал искать выходы на антисоветские эмигрантские центры в Европе.

Переписка Хасимото с Генштабом за 1923–1924 гг. свидетельствует о его успехах в создании небольшой агентурной сети в СССР и поддержании контактов с эстонской, польской и немецкой разведками, благодаря чему резидентура получала достаточно интересные сведения о Советском Союзе. Например, в феврале 1923 г. Хасимото передал в Токио подготовленное Генштабом Эстонии боевое расписание 5-й Краснознамённой армии на Дальнем Востоке и в Забайкалье, сообщил полученные от агентуры и почерпнутые из советской печати сведения о пропускной способности российских железных дорог, производственных и ремонтных мощностях вагоностроительных заводов, характере железнодорожных перевозок в СССР из Германии и Швеции. В других телеграммах резидент освещал переход Красной армии на территориально-милиционную систему и состояние её ВВС, анализировал мероприятия советского правительства в рамках новой экономической политики, положение дел в промышленности, валютно-финансовой сфере, информировал о контактах Москвы с Германией и Францией, что представляло большой интерес для японского руководства на завершающей стадии переговоров с Иоффе⁶⁵.

Однако возможности Хасимото не были безграничными и не могли в полном объёме удовлетворить потребности Кабинета министров в информации о СССР, поэтому Генеральный штаб компенсировал дефицит данных за счёт кооперации с разведывательными органами Польши, Латвии и Эстонии.

Следует отметить, что первоначально, после обретения независимости в ноябре 1918 г., внимание Польши было сосредоточено на изучении обстановки в европейской части Советской России, а после начала польско-украинской войны (1918–1919) – на событиях в Галиции, поэтому основы для установления двусторонних контактов с японской разведкой тогда не имелось. Ситуация изменилась только в январе 1919 г., когда начались первые советско-польские столкновения в Западной Белоруссии и Прибалтике. В разгоравшейся войне с Советской Россией полякам было важно иметь достоверную информацию об обстановке на Дальнем Востоке, её влиянии на события в Европе и возможностях советского командования перебрасывать войска на Польский фронт из разных районов страны⁶⁶.

Точкой отсчёта в сотрудничестве японской военной разведки со 2-м отделом польского Генерального штаба (ПГШ) стало прибытие в июне 1919 г. в Варшаву капитана Ямаваки Масатака. Из-за отсутствия двусторонних дипломатических отношений Ямаваки был аккредитован в качестве наблюдателя в польской армии, однако после официального признания стран друг другом весной 1921 г. стал первым японским военным атташе в Варшаве. Поступавшая к нему от польских коллег информация касалась характера боевых действий советских войск против Добровольческой и польской армий, организации, дислокации и боеготовности Красной армии в европейской части Советского Союза, социально-экономического и политического положения СССР. Эти сведения предоставлялись японцам по личному распоряжению начальника ПГШ, который санкционировал передачу развединформации не только военному атташе, но также стажировавшимся в польской армии капитанам Мураками Кэйсаку (1919–1922) и Касахара Юкио (1922–1925). Непосредственным куратором контактов с японцами выступал глава 2-го отдела⁶⁷.

Информация польской военной разведки обогащала японские знания о Советском Союзе и носила всесторонний характер. Так, в апреле 1922 г. 2-й отдел передал японцам подробный отчёт об организации радиосвязи в Советской России, в ноябре 1922 г. военный атташе в Варшаве майор Окабэ Наосабуро получил справочные материалы о мобилизационном развёртывании Красной армии, а 5 февраля 1925 г. японский Генштаб на основе переданных через Касахара Юкио сведений подготовил для высшего руководства страны доклад «Политическая работа русской армии во фронтовой полосе (пропаганда и военно-административное управление)»⁶⁸. Кроме того, поляки регулярно закупали в Москве через своего военного атташе и передавали японцам советскую военную литературу: только в июне – ноябре 1923 г. ВАТ в СССР подполковник Игнаци Бёрнер выслал Окабэ 50 разных книг и журналов, а в январе 1925 г. закупил для него 9 книг, в том числе «Устав кавалерии», «Военный ежегодник (на 1925 г.)», «Устройство Вооружённых сил СССР», «Стратегический очерк войны 1914–1918 гг. (Часть 2)», «На Висле. К истории кампании 1920 года» Б.М. Шапошникова, «Ночные действия» А.А. Самойло, «Конница: по опыту мировой и гражданской войн» А.Л. Певнева и «Новая организация местного военного управления» М.А. Кульчака⁶⁹.

Со своей стороны, японский военный атташе информировал ПГШ о ситуации на советском Дальнем Востоке, где до 1920 г. находилась 5-я польская Сибирская дивизия. В докладах, датированных маем 1920 г., Ямаваки, в частности, сообщил полякам о ходе переговоров командования Владивостокской экспедиционной армии с Приморской областной земской управой о пребывании японских частей в полосе Уссурийской и Сучанской железных дорог и подробно изложил детали трагедии в Николаевске-на-Амуре⁷⁰.

Для получения достоверных сведений о Красной армии Ямаваки ещё осенью 1919 г. начал выводить маршрутную агентуру в Москву и Харьков⁷¹. После подписания советско-польского мирного договора он побывал в качестве наблюдателя от Японии в Белоруссии и Литве и в начале 1921 г. привлёк к сотрудничеству для организации агентурной сети в Гданьске, Познани, Львове, Ровно, Барановичах и Вильно журналиста В.А. Горвиц-Самойлова, что позволило Ямаваки успешно вывести в том же году агентуру на Украину и в Белоруссию. Хотя он это делал без уведомления поляков, 2-й отдел не препятствовал Ямаваки, получая в обмен информацию о советских войсках: 18 августа 1921 г. атташе передал в ПГШ большой доклад об организации и дислокации Красной армии, который был оценён как достоверный⁷².

После ухода 5-й польской дивизии из Сибири 2-е управление продолжало снабжать своих коллег из Варшавы данными о советском Дальнем Востоке и Забайкалье, поскольку ПГШ до 1925 г. не имел военного атташе при посольстве в Японии и остро нуждался в любой информации о военно-политической обстановке в регионе, справедливо считая, что события на востоке СССР оказывают влияние на развитие ситуации на советско-польской границе⁷³.

Связь японцев с латвийской разведкой в 1924–1926 гг. из-за отсутствия официальных дипломатических отношений поддерживал направленный в Германию в сентябре 1923 г. стажёр русского языка капитан Симидзу Норицунэ⁷⁴. Военное министерство Японии придавало большое значение организации разведки против СССР с территории Латвии, поэтому после посещения Риги в марте 1924 г. майором Андо Риндзо и капитаном Симидзу Норицунэ последний был оставлен в латвийской столице в качестве языкового стажёра, а военное ведомство предложило МИД перевести туда из Берлина аппарат военного атташе в России для его трансформации в разведывательный центр по СССР, однако позднее отказалось от этой идеи из-за отсутствия в Латвии аккредитованного японского посольства⁷⁵.

В целом же, оценивая значение поступавшей от польской и латвийской разведок информации о Советском Союзе, Военное министерство Японии констатировало в декабре 1931 г.: «В тот период, когда у нас не было военного атташе в Москве, разведка против СССР велась главным образом через военные ведомства Польши и Латвии»⁷⁶.

Основы разведывательного сотрудничества между Генеральными штабами Японии и Эстонии были заложены находившимся в Таллине в 1919–1921 гг. помощником военного атташе в России капитаном Комацубара Мититаро. Он прибыл в столицу Эстонии из Стокгольма в начале июня 1919 г., имея на руках рекомендательное письмо от эстонского диппредставительства в Швеции, характеризовавшее его как лицо, которое «по заданию своего правительства едет в Эстонию, чтобы на месте изучить наши условия, армию, её организацию и стойкость». 16 июня 1919 г. начальник эстонского Генерального штаба генерал-майор Йохан Лайдонер приказал органам военной разведки оказать Комацубара содействие и предоставить все необходимые сведения⁷⁷.

Находясь в Таллине, с октября 1919 г. по январь 1920 г. он был офицером связи с Северо-Западной армией генерала Н.Н. Юденича и занимался активной разведывательной работой в России через агентов в Петрограде, Москве, Риге, Копенгагене и в штабе этого объединения, а после разгрома белых получал информацию от их нелегальной резидентуры в нашей стране. Кроме того, в июне 1919 г. японский разведчик установил контакт с Генштабом Финляндии⁷⁸.

Благодаря Комацубара в Токио систематически поступали материалы эстонской военной разведки о военно-политической обстановке в Советской России и боеготовности Красной армии. После убытия Комацубара на родину с августа 1921 г. по февраль 1922 г. функции офицера связи с эстонской разведкой временно исполнял военный атташе Японии в России майор Обата Тосиро, а затем контакты с Таллином через Берлин поддерживали его помощники майор Андо Риндзо (1922–1924) и капитан Курасигэ Сюдзо (1924–1925).

Помимо разведпунктов в Европе японский Генштаб располагал легальными резидентурами в Турции и Британской Индии, решавшими задачи по сбору информации о советской Средней Азии, Закавказье, Причерноморье, а также о СССР в целом. В марте 1923 г. вернувшийся в Токио из Дели резидент подполковник Тани Хисао докладывал начальнику Генерального штаба: «Военный резидент в Британской Индии, помимо самой Британской Индии (включая Бирму и Шри-Ланку), собирает информацию о Тибете, Синьцзяне, Афганистане и Иране. При этом чрезвычайно важной задачей для него является ведение агентурной разведки в южной части России во время поездок в Афганистан. Военный резидент в Турции, пребывающий в Стамбуле, отвечает за сбор информации о Турции, Аравии и Кавказе, одновременно, по мере необходимости, выезжая в Иран»⁷⁹.

Стамбульская резидентура действовала изначально как японская военная миссия при командовании Добровольческой армии генерала П.Н. Врангеля, эвакуированной в ноябре 1920 г. из Крыма в Турцию, а с мая 1921 г. – как военный атташат при японской дипломатической миссии в Греции. Её возглавляли сотрудники русского отделения РУ ГШ майоры Такахаси Сутэдзиро (1920–1921), Куваки Такаакира (1921–1922) и Савада Сигэру (1922–1925), которые в своей деятельности опирались на помощь французской военной миссии при Добровольческой армии, делившейся с ними с ноября 1919 г. по январь 1923 г. информацией о России, Турции, Греции и оказывавшей содействие в налаживании тесных контактов с местными властями⁸⁰. Позднее стамбульская резидентура обзавелась собственными источниками информации, что позволило ей регулярно информировать Генштаб об организационно-штатных мероприятиях в Красной армии, передислокации войск на Украине и Кавказе, советской политике в отношении Югославии и Болгарии, внутриполитической обстановке в нашей стране. При этом стамбульский разведаппарат играл одну из ведущих ролей в получении сведений о состоянии советских Вооружённых сил в целом, о чём наглядно свидетельствовала телеграмма Савада в ГШ от 23 мая 1923 г., в которой он доложил организационно-штатную структуру стрелковой дивизии на 26 января, проинформировал о произведённой 17 января реорганизации военно-окружной системы в Сибири и Поволжье, сообщил численность личного состава, вооружения и военной техники Красной армии на начало года (650 000 человек в кадровых частях, 150 000 человек в нерегулярных войсках, 230 000[0] винтовок, 14 500 пулемётов, 5700 ручных пулемётов, 3600 орудий и 3 240 000 снарядов к ним). Тем не менее после отъезда Савада в Японию в январе 1925 г. деятельность стамбульской резидентуры была прекращена на 2,5 года⁸¹.

На Дальнем Востоке и в Забайкалье агентурной разведкой против СССР занимались армейские объединения сухопутных войск Японии, компактно развёрнутые в 1904–1906 и 1920 гг. в приграничных районах Китая, Кореи и на оккупированной территории Сахалина.

Зона ответственности разведывательных органов Сахалинской экспедиционной армии, сформированной и направленной на материк в июле 1920 г. в ответ на уничтожение партизанским отрядом Я.И. Тряпицына японской колонии в Николаевске-на-Амуре, охватывала Сахалин, континентальную часть Приамурья от Николаевска до Хабаровска, а также южное побережье Камчатки. В отличие от Корейской и Квантунской армий объединение не имело собственных ЯВМ, руководя агентурой в Приамурье и на Сахалине через специально прикомандированных к воинским частям офицеров разведки. До момента образования армии разведка на Сахалине и в Приамурье велась несистемно, чаще всего эпизодически командируемыми на материк разведгруппами, как, например, группой капитана Одзава, отправленной в октябре 1919 г. для исследования местности по морскому побережью от Николаевска-на-Амуре до Владивостока⁸².

Характер решаемых армейской разведкой задач варьировался в зависимости от военно-политической обстановки в зоне её ответственности. Согласно утверждённому в октябре 1920 г. «Плану разведывательной и пропагандистской деятельности Сахалинской экспедиционной армии», она изучала военную географию и природные ресурсы оккупированных территорий, собирала сведения о краснопартизанских отрядах и подпольных организациях, отслеживала политические настроения среди местного населения и деятельность представителей союзных держав⁸³.

В весенне-осенний период эти задачи решались с помощью небольшого агентурного аппарата в Мариинском, Большемихайловском, Де-Кастри и Николаевске-на-Амуре, завербованного из глав городской и поселковых администраций; в зимний период, из-за эвакуации войск с материка на Сахалин, – маршрутными агентами и связниками разведывательной группы армии в Погиби. Основу перебрасываемой на материк агентуры составляли нивхи, гиляки и местное русское население⁸⁴.

После принятия Кабинетом министров Японии 23 июня 1922 г. решения о выводе японского контингента с территории Дальневосточной республики (ДВР) и эвакуации армейских частей из Николаевска-на-Амуре и Де-Кастри к концу сентября, главной задачей разведывательных органов объединения стало наблюдение за передислокацией Народно-революционной армии (НРА) ДВР в освобождаемые районы и реакцией различных слоёв населения, включая китайцев и корейцев, на уход японских частей. Для этого командование армии приказало командирам своих охранных отрядов на Сахалине подобрать и оставить на материке агентуру, способную «своевременно освещать изменение обстановки на противоположном берегу»⁸⁵.

После завершения вывода войск штаб армии подготовил 30-страничный доклад под названием «Обстановка на противоположном Северному Сахалину побережье материка», состоявший из шести разделов – «Военная обстановка», «Политическая обстановка», «Положение населения», «Обстановка с торговлей», «Положение оставшихся на местах соотечественников», «Различные вопросы», – заключения и двух приложений – «Реестр имён сотрудников всех правительственных учреждений (по состоянию на последнюю декаду декабря 1922 г.)» и «Таблица имён соотечественников, оставшихся в Николаевске-на-Амуре в зимний период».

Его содержание свидетельствовало о наличии у армейской разведки хорошо информированного агентурного аппарата, освещавшего все стороны жизни советского общества в Николаевске-на-Амуре и в окрестных с ним поселениях. В то же время сведения из Хабаровска носили отрывочный и неполный характер. Так, в разделе «Состав и дислокация войск» приводились подробные сведения о размещении и численности частей Красной армии в Николаевске-на-Амуре, Мариинском, Софийске, Маломихайловке, Большемихайловке и т. д., а о советских гарнизонах в верхнем течении Амура до Хабаровска говорилось, что, «хотя подробности не могут быть полностью выяснены, никаких изменений по сравнению с прошлым периодом практически не произошло»⁸⁶.

В 1923–1924 гг. разведорганы армии продолжали контролировать обстановку на материке, получая агентурную информацию из Николаевска-на-Амуре и внимательно изучая русскоязычную прессу Хабаровска. Кроме того, в первом полугодии 1923 г. армейская разведка отслеживала действия Красной армии по ликвидации так называемого «якутского похода» генерала А.Н. Пепеляева⁸⁷.

К концу 1924 г. судьба Сахалинской экспедиционной армии была решена. В связи с подписанием советско-японского соглашения о выводе императорских войск с севера острова армейская разведка приступила к плановой консервации агентурного аппарата. Ещё в мае 1922 г. начальник штаба объединения запросил у Военного министерства на проведение разведывательной работы в 1923 финансовом году 36 000 иен⁸⁸. По докладу штаба армии от 3 марта 1925 г. заместителю военного министра генерал-лейтенанту Цуно Кадзусукэ, текущие расходы объединения по статье «Секретные военные расходы» составляли уже более 40 000 иен, в то время как аналогичные траты Квантунской армии не превышали 5000 иен в год. Спустя месяц Цуно проинформировал командующего армией о выделении ему ещё 20 000 иен для «русских граждан и лиц других национальностей, поддерживающих особые отношения с Сахалинской экспедиционной армией»⁸⁹. Однако после вывода японских войск из Северного Сахалина военная разведка фактически свернула там свою деятельность, возложив сбор информации на дипломатические представительства.

Квантунская армия к концу 1922 г. имела в своем подчинении 4 ЯВМ в Харбине, Хэйхэ, Маньчжоули и Мукдене. Если первые три дислоцировались в Северной Маньчжурии и занимались разведкой против СССР, то мукденская миссия вела сбор информации по Китаю и оказывала советническую помощь фэнтяньской клике Чжан Цзолиня, который рассматривался в Токио в качестве главного проводника его внешней политики на континенте⁹⁰.

С момента образования в 1905 г. и вплоть до оккупации Маньчжурии в 1931 г. Квантунская армия не имела специализированного штабного подразделения по сбору и анализу развединформации. Этой работой занимался старший штабной офицер через 1–2 подчинённых сотрудников и нескольких прикомандированных офицеров ЯВМ. Численность центрального аппарата армейской разведки была минимальной: к январю 1923 г. штаб армии насчитывал 6 офицеров, из которых организацией всех видов разведки занимались полковник Мацуи Ситио, майор Ёсимура Сатору и капитан Накао Тадахико⁹¹.

Координатором разведывательной деятельности Квантунской армии на советском направлении выступала образованная в марте 1918 г. харбинская ЯВМ, проходившая в официальных документах по фамилии её руководителя как «Мацуи кокан» или «Андо кокан» («миссия Мацуи», «миссия Андо»). К январю 1923 г. в состав органа под видом гражданских специалистов входили 3 офицера разведки и 1 переводчик, ещё по 1 офицеру разведки возглавляли подчинённые ему ЯВМ в Маньчжоули и Хэйхэ⁹².

Деятельность харбинской миссии регламентировал приказ командующего Квантунской армией от 15 ноября 1920 г., в соответствии с которым на неё возлагались задачи по сбору и надлежащей оценке развединформации о Вооружённых силах и военной промышленности России и Китая, деятельности органов власти и экономических организаций обеих стран, изучению военной топографии Северной Маньчжурии, освещению положения дел у корейских повстанцев и отрядов хунхузов. Работа миссии велась в тесном контакте с японскими дипломатическими органами в соответствии с принятым империей курсом на поддержание дружеских отношений с российскими и китайскими властями. Проведение каких-либо активных мероприятий запрещалось⁹³.

Превращение харбинский миссии в разведывательный центр по советскому Дальнему Востоку началось осенью 1920 г., после передачи в Квантунскую армию личного состава эвакуированных из Забайкалья миссий в Чите и Верхнеудинске (Улан-Удэ). Приказом военного министра от 8 ноября 1920 г. к управлению армии прикомандировались 23 внештатных сотрудника, в том числе 7 офицеров в звании от лейтенанта до генерал-лейтенанта, 1 гражданский специалист, 3 переводчика и 12 наёмных сотрудников, из которых 5 офицеров, включая генерал-лейтенанта Исидзака Дзэндзиро, полковника Сиотэн Нобутака, капитанов Гига Сэя и Окамото Садамицу, работали в харбинской миссии, а 2 – в цицикарской резидентуре⁹⁴.

Однако до ноября 1922 г. харбинская ЯВМ оперировала главным образом в полосе Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД), так как разведкой на территории Забайкалья, Приморья и Приамурья занимались аналогичные миссии в Маньчжоули, Чите, Благовещенске, Хабаровске, Никольск-Уссурийском и Владивостоке, подчинявшиеся командованию Владивостокской экспедиционной армии⁹⁵. В соответствии с решением правительства от 23 июня 1922 г. о выводе японских войск из Дальневосточной республики личный состав и зоны ответственности вышеуказанных миссий к концу осени перешли под контроль ЯВМ в Харбине. По инициативе МИД, опасавшегося вмешательства военных в материковую политику империи и ответной негативной реакции великих держав, Военное министерство приказом от 6 ноября 1922 г. сократило в течение месяца штатную численность ЯВМ в Северной Маньчжурии до 4 старших и 1 младшего офицера, следствием чего стал отъезд в метрополию крупнейшего специалиста по России генерал-лейтенанта Хамаомотэ Матасукэ и ведущего разведчика-китаиста полковника Кудо Гокити, а также закрытие цицикарской резидентуры⁹⁶.

Кроме того, после ухода императорской армии из ДВР харбинская миссия и подчинённые ей разведорганы в Маньчжоули и Хэйхэ утратили большую часть агентурных позиций в Приморье, Приамурье и Забайкалье в связи с оттоком оттуда японских мигрантов, составлявших костяк агентурно-разведывательной сети. На связи у харбинской миссии остались в основном компактно проживавшие в Северной Маньчжурии японские переселенцы: согласно докладу начальника штаба Квантунской армии в Военное министерство от 14 января 1924 г., из 100 человек, контактировавших с ЯВМ, 50 были японцами, 30 – китайцами и 20 – русскими⁹⁷. Как правило, японцы являлись агентами-групповодами и проживали в приграничных с Советским Союзом районах: 3 агента находились в Мулине, 2 – на станции Пограничной, 1 – в Муданьцзяне, ещё 1 групповод-кореец и китаец – в Хайлине. Костяк русского агентурного аппарата составляли бежавшие в Китай из России белогвардейцы, как, например, консультант миссии по советским военным вопросам бывший начальник Академии ГШ генерал-майор А.И. Андогский, организатор разведки в районе Пограничная – Никольск-Уссурийский полковник Генерального штаба В.Е. Сотников, бывший приамурский генерал-губернатор Н.Л. Гондатти, его секретарь и по совместительству бывший агент благовещенской резидентуры Н.И. Ландышев, осевший в Харбине помощник начальника владивостокской контрразведки поручик А.Н. Липовицкий, резидент по Амурской области под прикрытием сотрудника газеты «Русское слово» генерал-майор Е.Г. Сычёв⁹⁸.

Ряд агентов действовал среди персонала советского консульства в Харбине, о чём свидетельствовали доклады командования армии в Токио: ссылаясь на поступившие оттуда сведения, 31 декабря 1923 г. начальник штаба Кавада сообщил в Генштаб и Военное министерство о том, что «26 декабря дислоцированные в Песчанке два стрелковых полка Красной армии подняли мятеж; посланные из Читы войска после четырёхчасового боя разоружили один полк, а второй со всем вооружением бежал в Монголию»⁹⁹. Кроме того, миссия использовала в разведывательных и пропагандистских целях издававшиеся в Северной Маньчжурии газеты «Русский голос», «Новости жизни» и некую газету, проходившую в её отчётах как «Мосюто» (вероятно, «Мост»)¹⁰⁰.

Помимо работы с агентурных позиций харбинская миссия тщательно обрабатывала материалы открытой советской печати: 23 июня 1923 г. начальник органа генерал-майор Мацуи Иванэ завизировал доклад «Проблемы российской торговли и транспортного сообщения», подготовленный его подчинёнными на основе газетной статьи в «Известиях». Стоит отметить, что в дипломатической переписке доклады Мацуи неизменно оценивались высоко и, по мнению МИД, носили «в высшей степени беспристрастный и объективный характер»¹⁰¹.

Подчинявшаяся харбинскому органу миссия в Маньчжоули отвечала за сбор информации в Забайкалье, западном секторе КВЖД, во Внутренней и Внешней Монголии, наблюдая в первую очередь за 5-й Краснознамённой армией и развитием советско-китайских отношений. Основу её агентурного аппарата составляли члены проживавшей в Маньчжоули и Хайларе японской диаспоры, китайцы и белоэмигранты. Для получения сведений миссия активно использовала маршрутную агентуру, сообщения от которой часто носили размытый характер. Так, 29 сентября 1924 г. начальник органа капитан Хасимото Кингоро проинформировал Харбин со ссылкой на посланного в Даурию маршагента о прибытии из Омска, Томска и Красноярска восьми эшелонов с войсками, но назвать точную численность войск и цель их переброски не смог. Однако даже такая отрывочная информация имела ключевое значение для харбинского разведцентра, так как в итоге позволила ему прийти к заключению о наращивании Советским Союзом войск в приграничных районах с Маньчжурией для оказания давления на Чжан Цзолиня по вопросу подписания соглашения о КВЖД¹⁰².

Хэйхэская миссия была образована в мае 1922 г. на базе эвакуированной из Благовещенска резидентуры Владивостокской армии и занималась агентурной разведкой в Приамурье с опорой на проживавшую там японскую диаспору. В октябре миссию возглавил капитан Канда Масатанэ, однако из-за того, что в 1923 г. сообщение с Благовещенском прекратилось и, кроме того, Советский Союз учредил в Хэйхэ своё консульство, которое занималось активной контрразведывательной работой против японцев, в марте 1924 г. ЯВМ была официально закрыта. Впрочем, по сообщению в Токио японского консула в Цицикаре Накано Юити, истинной причиной отъезда Канда стало его злоупотребление спиртными напитками и драки с представителями местных китайских властей. Обязанности резидента перешли к проживавшему в Хэйхэ японскому предпринимателю Миядзаки Масаюки, который параллельно работал на хэйхэское отделение железнодорожной компании «Мантэцу»¹⁰³. В результате проведённого Военным министерством сокращения численности ЯВМ с 1 апреля 1924 г. в харбинской и маньчжурской военных миссиях осталось 3 офицера¹⁰⁴.

Причинами резкого уменьшения штатов миссий в 1922–1924 гг. следует считать постепенную нормализацию советско-японских отношений, отсутствие потенциальной советской угрозы владениям Японии в Южной Маньчжурии и малочисленность 5-й Краснознамённой армии, которая, по сведениям РУ ГШ на начало 1925 г., имела 3 стрелковые дивизии, 2 кавалерийские бригады и 4 авиационные эскадрильи, чьи дислокация и состав были хорошо изучены японцами¹⁰⁵. Кроме того, основное внимание японской военной разведки в начале 20-х гг. сосредоточилось на изучении обстановки в наиболее густонаселённой и экономически развитой из дальневосточных районов Приморской губернии, а в 1922–1925 гг. она входила в зону ответственности разведорганов Корейской и Сахалинской экспедиционной армий.

Осознавая необходимость усиления агентурной работы на советском направлении, 7 июля 1924 г. начальник штаба Квантунской армии генерал-майор Кавада Акидзи направил в Военное министерство докладную записку «Размышления относительно размещения разведывательных органов армии в Сибири и на Дальнем Востоке после восстановления дипломатических отношений между Японией и Россией». В ней, ссылаясь на важность Маньчжурии, Монголии и советского Дальнего Востока для будущего японской нации и её национальной обороны, Кавада предлагал расширить сеть действовавших там японских разведывательных органов. Для этого планировалось развернуть разведпункты в Чите, Благовещенске и на станции Пограничной в дополнение к уже существовавшим ЯВМ в Харбине и Маньчжоули, направив в каждый орган по 1 офицеру. Резидентуры в Чите, Благовещенске и Пограничной должны были замыкаться на Харбин. Кроме того, в Хабаровске, Владивостоке и Новосибирске Кавада предлагал создать нелегальные резидентуры Генштаба, которые бы поддерживали постоянную связь с разведорганами харбинской ЯВМ. Новосибирской резидентуре отводилась роль регионального разведывательного центра по сбору информации в Сибири, Центральной Азии, Внешней Монголии, Тибете, Афганистане, поддержанию связи с резидентурами в европейской части СССР и на Дальнем Востоке. Всего в разведорганах армии и Генштаба должно было работать 10 офицеров¹⁰⁶.

Военное министерство отвергло эту идею, ссылаясь на нежелательность осложнения советско-японских отношений. Проблема, однако, заключалась в том, что в условиях регулярного сокращения штатов североманьчжурских миссий им приходилось не только заниматься разведкой в СССР, но и вести сбор информации по китайской проблеме, поскольку задача наблюдения за обстановкой в Маньчжурии в разрезе её влияния на континентальную политику Токио была закреплена за харбинской ЯВМ командующим Квантунской армией ещё 15 ноября 1920 г.¹⁰⁷ При этом из трёх офицеров разведки, оставшихся к осени 1924 г. в североманьчжурских миссиях, ни один не являлся специалистом по Китаю, что вызывало особое беспокойство у армии.

Таблица 2

Сотрудники ЯВМ в Северной Маньчжурии на 1 сентября 1924 г.¹⁰⁸

Поэтому, когда 15 сентября 1924 г. войска Чжан Цзолиня напали на чжилийскую клику и начали новую фазу борьбы за господство в Китае, Кавада направил в Военное министерство «Подробное изложение мнения относительно расширения разведывательных органов в Северной Маньчжурии с учётом ситуации в Китае», в котором обратил внимание Токио на необходимость усиления харбинской миссии специалистом по китайским делам, аргументируя свою просьбу опасностью организованных чжилийцами с подачи советского полпреда в Китае Л.М. Карахана беспорядков на КВЖД с целью свержения Чжана и установлением ими контроля над корейскими повстанцами и хунхузами¹⁰⁹.

Согласившись с этими доводами, 3 октября 1924 г. заместитель военного министра временно прикомандировал к харбинской ЯВМ одного офицера разведки¹¹⁰. Им стал майор Сугано Такэдзи, прибытие которого харбинская газета «Трибуна» связала с усилением разведки против СССР: Сугано, как говорилось в статье, имел богатый опыт нелегальной работы в Приморье в царский период и должен был заниматься разведкой в Приморской губернии, а также собирать информацию о корейских и японских коммунистах. Однако японские дипломатические круги связывали его приезд с эскалацией гражданской войны в Китае, тем более что в 1919 г. Сугано возглавлял резидентуру в Чифэне¹¹¹.

После победы войск Чжан Цзолиня над чжилийцами в ноябре 1924 г. в недрах Военного министерства появился проект сокращения штатов японских разведывательных органов в Северной Маньчжурии, что вынудило начальника штаба Квантунской армии отправить 5 декабря в Токио телеграмму следующего содержания: «Несмотря на то что ход войны в Китае постепенно близится к завершению, бурная деятельность Карахана по превращению Гоминьдана в коммунистическую партию делает советскую политику в Китае всё более агрессивной, а Северная Маньчжурия становится ареной больших событий. И в это же время штаты харбинской ЯВМ подвергаются внезапному сокращению. Ввиду того что характер складывающейся ситуации делает невозможным такое положение дел, прошу Вас уделить особое внимание рассмотрению вопроса о сохранении нынешнего статуса миссии в неизменном виде»¹¹².

Не имея дополнительных средств на содержание более чем трёх офицеров в составе харбинской и маньчжурской миссий, Военное министерство тем не менее пошло навстречу Квантунской армии и с согласия Южно-Маньчжурской железной дороги (ЮМЖД) прикомандировало к её харбинскому отделению ещё одного сотрудника военной разведки. При этом ЮМЖД («Мантэцу») полностью взяла на себя оплату его расходов. Уже в апреле 1925 г. в харбинскую миссию прибыл капитан Канда Масатанэ, который под видом сотрудника отделения «Мантэцу» занялся сбором информации о Северо-маньчжурском театре военных действий, пропускной способности Китайско-Восточной и Транссибирской железных дорог, разработкой планов разведывательно-диверсионных операций на случай войны с Советским Союзом¹¹³.

25 июня 1925 г. начальник штаба Квантунской армии добился от Токио продления договора с «Мантэцу», ссылаясь на высокую вероятность советско-китайского столкновения из-за КВЖД или проблемы судоходства по Сунгари, благодаря чему после убытия Канда в 1927 г. в Харбине ещё год под аналогичным прикрытием работал капитан Оути Цутому¹¹⁴.

Кроме того, командование Квантунской армии систематически направляло на север Маньчжурии в помощь сотрудникам ЯВМ в краткосрочные командировки штабных офицеров для изучения театра и завязывания контактов в белоэмигрантской и китайской среде. Так, в первой четверти 1924 г. офицеры армейской разведки посетили районы Чжанцзякоу, Синьминь – Тунляо, железнодорожную линию Чанчунь— Харбин – Цицикар – Маньчжоули и восточную оконечность КВЖД, собирая сведения о русских мигрантах в районе Харбин – Пограничная и китайских организациях в районе Мукдена (Шэньяна)¹¹⁵.

Как уже отмечалось, разведывательная деятельность в Приморье приказом начальника Генерального штаба от 14 октября 1922 г. была целиком сосредоточена в Корейской армии, что объяснялось наличием у неё там прочных агентурных позиций и надёжных линий связи с агентами.

Как самостоятельное объединение сухопутных войск Корейская армия была образована в начале Русско-японской войны для обороны Корейского полуострова и прикрытия тыла на Маньчжурском театре. После завершения боевых действий в 1905 г. армия переключилась на подготовку к возможному ведению операций на Южноуссурийском театре. По своей численности объединение соответствовало двум пехотным дивизиям, поэтому в его штабе, так же как и в Квантунской армии, отсутствовал разведывательный отдел. Работой всех видов разведки руководил старший штабной офицер через 2–4 прикомандированных к управлению армии офицеров и 1 переводчика¹¹⁶.

В соответствии с директивами Генштаба в 1905–1918 гг. разведорганы армии оперировали в полосе Барабаш – Владивосток – Никольск-Уссурийский – Иман – Хабаровск, располагая там шестью резидентурами во главе с японскими колонистами. В интересах армейской разведки также использовались жители Кореи из числа лиц, имевших родственников и друзей на приграничной российской территории. Перед заброской в Приморье с ними отрабатывались легенды прикрытия и обговаривались способы связи, им давались явки к уже действовавшим там агентам и выделялись необходимые денежные средства¹¹⁷.

Однако после всплеска освободительного движения в Корее в марте 1919 г. армия целиком переключилась с разведки против России на изучение революционных организаций корейцев в Цзяньдао, долине р. Ялуцзян, Мукдене и Шанхае, поэтому в 1921 г. отозвала своего резидента из Никольск-Уссурийского, договорившись с командованием Квантунской и Владивостокской экспедиционной армий о получении копий докладов по Уссурийскому краю владивостокской, никольск-уссурийской и харбинской военных миссий. Кроме того, в апреле 1921 г. была образована резидентура связи в Яньцзи, руководившая работой против корейских повстанцев разведорганов в Хуньчуне, Лунцзине, Тоудаогоу, Байцаогоу и Тяньбаошане¹¹⁸.

Провал японской оккупационной политики на советском Дальнем Востоке привёл к возобновлению сбора разведкой Корейской армии информации о военно-политической и экономической обстановке на юге Приморья. Корейская тематика отошла на второй план, уступив место отслеживанию мероприятий советских органов власти по укреплению обороноспособности Приморской губернии. Для этого в октябре 1922 г. Генеральный штаб передал в подчинение армии легальную резидентуру капитана Мацуи Такуро, прибывшего во Владивосток четырьмя месяцами раньше.

Официально Мацуи находился в порту для изучения русского языка, знакомства с политической ситуацией в Советской России и урегулирования не решённых после ухода японских частей из Приморья военных вопросов. Командование НРА ДВР согласилось на его пребывание во Владивостоке, но поставило перед Мацуи три условия: находиться в городе как частное лицо, не носить японскую военную форму и не участвовать в заговорщицкой деятельности антисоветских элементов¹¹⁹. Кроме него в состав резидентуры входили связной Хираи Сэйкити и переводчик Мита Гакаку, контактировавшие примерно с 30 агентами. Для передачи собранной информации Мацуи использовал каналы радиосвязи стоявшего на рейде Владивостока крейсера «Ниссин» и почтовую линию японского генерального консульства¹²⁰. Заботясь о безопасности резидента, 25 октября 1922 г. Военное министерство запросило у Военно-морского министерства санкцию на предоставление Мацуи в случае необходимости убежища на борту «Ниссин», на что 2 ноября получило согласие¹²¹.

В 1922–1924 гг. владивостокская резидентура систематически собирала в Приморье и Приамурье разведывательную информацию военного, социально-экономического и политического характера. Поступавшие от Мацуи данные носили разнообразный характер. Так, 2 апреля 1923 г. он направил начальнику штаба Корейской армии, заместителям военного министра и начальника Генштаба донесение, освещавшее проблемы лесозаготовок и состояние почтово-телеграфной связи в Приморской губернии¹²². Спустя двое суток – 4 апреля 1923 г. – штаб Корейской армии подготовил на основе докладов Мацуи разведывательную сводку «Сведения из Владивостока», в которой анализировал состав и тактику действий русских контрреволюционных отрядов из Никольск-Уссурийского, Камень-Рыболова и Гродеково, перспективы открытия советского консульства в Японии, деятельность японского банка во Владивостоке, переговоры советской стороны с командующим китайскими войсками района Харбин— Нанган, поставки пшеничной муки из Китая, организацию связи корейских революционных организаций между Владивостоком и Шанхаем, положение дел у проживавшего в районе Никольск-Уссурийского корейского населения. В качестве одного из источников информации в сводке фигурировал японский вице-консул в Никольск-Уссурийском¹²³.

Однако зимой 1924 г. советская контрразведка арестовала всех сотрудников владивостокского центра. Провал резидентуры Мацуи стал следствием агентурного проникновения органов госбезопасности в ближайшее окружение японского генерального консула и негласной выемки его переписки. С 26 по 29 февраля 1924 г. сотрудники Приморского губотдела Объединённого государственного политического управления (ОГПУ) арестовали 18 японцев, 2 китайцев и 3 корейцев, в том числе вице-консула во Владивостоке Гундзи Томомаро, чиновника Корейского генерал-губернаторства Харута Рэйхатиро, переводчика консульства Осакабэ Цуцуму, резидента Морского Генштаба (МГШ) капитана 3-го ранга Минодзума Дзюндзи, которые независимо от Мацуи вели сбор информации о Приморье и корейских революционных организациях¹²⁴. В ходе допросов Мацуи и Минодзума категорически отрицали свою вину, поэтому после переговоров в Пекине японских представителей с Л.М. Караханом 23 мая 1924 г. были депортированы из СССР¹²⁵.

Несмотря на провал Мацуи, Корейская армия продолжала получать данные о Приморье через сеть приграничных разведорганов на китайской и корейской территориях. Если в 1923 г. ей подчинялись пункты в Яньцзи, Хайлине, Хуньчуне и Нанаме, из которых последние три работали по югу Уссурийского края, то в 1924 г. к ним добавились пункты в Синыйджу, Харбине, Сэйсине (Чхонджине) (вместо Нанама) и Дуннине (Саньчагоу), ориентированные, за исключением синыйджуского, на сбор информации о СССР. Появление разведорганов в Северной Маньчжурии, находившейся в юрисдикции Квантунской армии, стало возможным благодаря соглашению между начальником Разведуправления Генштаба и начальником штаба Квантунской армии о совместном с Корейской армией ведении разведки против корейцев в зоне ответственности объединения¹²⁶.

Харбинский орган занимался активной вербовочной работой среди совслужащих КВЖД и членов белопартизанских отрядов в Маньчжурии с целью получения информации о Приморье. На основании его донесения от 17 июля 1924 г. со ссылкой на источник в харбинской партийной организации большевиков штаб армии, в частности, проинформировал Токио о прибытии в Приморскую губернию 4000 новобранцев из центральной части России¹²⁷.

Другие разведывательные органы армии, как, например, пункт в Сэйсине, для получения информации о Приморье опрашивали экипажи и пассажиров прибывавших из Владивостока судов, а также выводили туда свою проверенную агентуру по каналу морского сообщения между Кореей и СССР¹²⁸.

Тем не менее после разоблачения Мацуи японское командование решило сосредоточить разведку Корейской армии против Приморья в руках опытного сотрудника центрального аппарата Разведуправления: 3 октября 1924 г. заместитель военного министра уведомил начальника штаба армии о прикомандировании к объединению офицера разведки с целью организации агентурной работы против СССР с позиции станции Пограничная (Суйфэньхэ)¹²⁹.

Месяц спустя разведпункт в Пограничной возглавил прибывший из Токио сотрудник русского отделения РУ ГШ майор Иимура Дзё. Выбор места его пребывания был не случаен: на юге Уссурийского края, в Никольск-Уссурийском округе, проживало большое количество молодых корейцев, представлявших собой потенциальный вербовочный контингент. Одновременно на станцию Хайлинь, являвшуюся узловой на конечном участке восточной ветки КВЖД, был направлен другой офицер разведки – капитан Курода Гэндзи, который возглавил созданный там в 1923 г. армейский разведывательный пункт¹³⁰.

Хотя оба резидента подчинялись командованию Корейской армии, копии информационных отчётов они направляли в Квантунскую армию и харбинскую миссию, получая оттуда директивы по вопросам организации агентурной работы¹³¹. Подобная практика диктовалась необходимостью перепроверки докладов агентов харбинской миссии, действовавших в Приморье независимо от Корейской армии, и большим опытом ведения последней агентурной разведки в России, поскольку ЯВМ в Харбине регулярно выводила в приграничную полосу свою маршрутную агентуру, которая собирала сведения о положении дел в белопартизанских отрядах, настроениях в крестьянской среде, заготовках продовольствия, дислокации, вооружении частей Красной армии, каналах нелегальной торговли между Россией и Китаем и прочем. Так, один из агентов миссии – старший унтер-офицер кавалерии в запасе Ооя Масуо («Яманака Тадаюки») – во время интервенции проходил службу в 7-й пехотной дивизии в Северной Маньчжурии, в совершенстве освоил китайский язык и после ухода в запас под видом китайца по заданиям частных организаций изучал топографию, природные ресурсы этого региона и деятельность местных отрядов хунхузов. В январе 1924 г. харбинская миссия привлекла его к разведке междуречья Амура и Уссури, однако 11 марта Ооя был задержан сотрудниками погранотряда в Имане, но сумел выдать себя за члена японской компартии, был этапирован во Владивосток, откуда спустя три месяца депортирован в Японию¹³².

В короткие сроки Иимура организовал агентурный аппарат разведоргана, который к лету 1925 г. включал проживавших на станции Пограничная и сохранивших родственные связи с Приморьем белоэмигрантов, корейцев и членов хунхузских отрядов. С последней категорией контактировали агенты миссии японские предприниматели Ногути Бунроку и Фукуда Ясабуро¹³³.

Необходимо отметить, что разведывательные органы Корейской и Квантунской армий поддерживали тесный контакт по широкому кругу вопросов. Инспектируя японские войска в Корее в феврале 1924 г., командующий Квантунской армией отмечал, что, несмотря на соседство Маньчжурии и Кореи и большое внимание, уделяемое вопросам разведки в обеих армиях, изученность положения дел у корейцев, проживавших за пределами Кореи, оставалась достаточно слабой, поэтому сообщил о заключении соглашения об организации ЯВМ для совместного решения этой задачи¹³⁴.

Уже в ноябре 1924 г. командование Корейской армии и начальник мукденской ЯВМ генерал-майор Кикути Такэо договорились о направлении в подчинённую ему миссию разведчиков армии для проведения оперативных мероприятий в Южной Маньчжурии и сбора сведений о ситуации в Корее. Интересно, что среди командированных в Мукден сотрудников был вернувшийся из Японии и зачисленный в штат хайлиньского разведпункта Ооя Масуо¹³⁵.

«Ахиллесовой пятой» разведывательных органов Корейской и Квантунской армий являлось их недостаточное финансирование. Сеул, например, регулярно запрашивал у Токио дополнительные средства на ведение агентурной разведки, но в большинстве случаев наталкивался на отказ: 25 сентября 1923 г. начальник штаба Корейской армии телеграфировал Военному министерству запрос о срочном увеличении секретных расходов на следующие полгода до 10 000 иен, однако Токио согласился выделить только половину требуемой суммы; в июле 1925 г. объединение вновь запросило у Военного министерства 2400 иен на нужды миссии в Пограничной, однако и в этом случае оборонное ведомство удовлетворило заявку лишь наполовину¹³⁶.

Другой проблемой разведывательных органов всех уровней стало отсутствие постоянных агентурных позиций на территории СССР, обусловленное прежде всего резким оттоком японской диаспоры из Забайкалья и Дальнего Востока после ухода оттуда войск интервентов. На это, в частности, 7 июля 1924 г. обращал внимание Военного министерства начальник штаба Квантунской армии Кавада: «После вывода императорской армии из России в результате закрытия государственной границы мы практически ничего не знаем о политической ситуации в этой стране»¹³⁷. Поэтому ещё в мае 1923 г. заместитель начальника Генерального штаба генерал-лейтенант Муто Нобуёси разослал циркулярную директиву командованиям Квантунской, Корейской армий, начальникам военных миссий в Харбине, Хэйхэ и Маньчжоули о заведении специальных формуляров на всех выезжавших в Советский Союз граждан Японии, предлагая отдельно фиксировать информацию об их службе в действующей армии во время кампании 1904–1905 гг., военно-учётной специальности, политической ориентации, уровне образования, роде деятельности и степени владения русским языком, что позволило бы Разведывательному управлению наладить учёт потенциальных агентов или связных из числа колонистов для их последующего использования в оперативной работе против СССР¹³⁸.

Определённое влияние на деятельность военной разведки Японии оказывали встречные шаги советских органов госбезопасности. Хотя до сих пор ничего не известно о разоблачении японской агентуры в европейской части нашей страны, тем не менее в 1921–1923 гг. Иностранному отделу ГПУ удалось внедрить в аппарат военного атташе Японии в Польше В.А. Горвиц-Самойлова и, вероятно, взять под контроль его агентурную деятельность¹³⁹.

Кроме того, в Маньчжурии активность японских военных миссий сковывала работа территориальных органов госбезопасности, преобразованных в ноябре 1922 г. из Госполитохраны МВД ДВР в Полномочное представительство (ПП) ГПУ по Дальневосточной области. Японцам противодействовали контрразведывательный отдел (КРО) представительства и его отделения в губернских отделах, а также иностранное отделение (ИНО) полпредства. Кроме того, в июле 1923 г. были сформированы части пограничной охраны ПП ГПУ, взявшие под контроль весь периметр госграницы в Дальневосточной области.

По линии советской внешней разведки получением сведений о деятельности японских спецорганов и разложением белоэмигрантских кругов в Харбине с 1922 г. занималась легальная резидентура Госполитохраны под прикрытием аппарата особоуполномоченного МИД ДВР в полосе отчуждения КВЖД. В июне следующего года она объединилась с местной резидентурой Разведуправления Красной армии и перешла в подчинение Иностранного отдела ГПУ, в то время как Полпредство по Дальневосточной области организовало три легальные резидентуры в Маньчжоули, Пограничной и Хэйхэ с целью агентурного проникновения в негласный аппарат местных военных миссий. Хотя им удалось завербовать агентуру из числа проживавших в Северной Маньчжурии японцев и белоэмигрантов, включая негласных сотрудников харбинской ЯВМ А.И. Андогского и В.Е. Сотникова, решить главную задачу – регулярно изымать документальные материалы миссий – резидентуры не сумели.

Большей результативностью отличалась работа контрразведывательных органов губотделов ГПУ в Приморье, Приамурье и Забайкалье, которые сделали ставку на вербовку агентов среди представителей японской и корейской диаспор. Благодаря агентурному проникновению приморских чекистов во владивостокское генеральное консульство в 1924 г. были раскрыты разведывательные организации Корейской армии и МГШ, а 10 марта того же года Амурский губотдел Полпредства ОГПУ арестовал в Благовещенске по обвинению в шпионаже японских подданных фотографа Табата Кудзиро и врача Нарита Дзюро, состоявших на связи у начальника хэйхэской миссии Канда¹⁴⁰.

Однако наряду с положительными примерами деятельности советской контрразведки против японских спецорганов имели место случаи необоснованных арестов граждан Японии по обвинению в шпионаже в 1922–1924 гг., что свидетельствовало о слабой агентурной работе советских спецслужб против военных миссий в данный период. Так, в декабре 1922 г. в Забайкалье органами Госполитохраны был арестован как «военный шпион» предприниматель Ямадзи Дзиро, в июле 1923 г. в Николаевске-на-Амуре подверглись аресту по подозрению в «ведении военного шпионажа и связи с командованием армии Пепеляева» мехозаготовители Дои Исаму, Кобаяси Кодзабуро и Ивамото Ёсикадзу, а в декабре того же года в Никольск-Уссурийском был задержан управляющий предприятием по очистке льда Онодэра Тигао, до 1921 г. сотрудничавший с местной военной миссией, но затем отошедший от агентурной работы. Ни в одном из указанных случаев арестованные японцы на связи у органов военной разведки империи не состояли¹⁴¹.

Как свидетельствуют отчёты армейских разведывательных органов, несмотря на сокращение штатов, недостаточное финансирование, отток японских мигрантов из СССР и противодействие советских спецслужб, в 1922–1925 гг. Квантунская и Корейская армии собрали большой объём информации о социально-экономической и политической обстановке в Приморье, дислокации там частей Красной армии, работе КВЖД и советском влиянии в её полосе.

Так, в 85-страничной разведывательной сводке штаба Корейской армии от 10 мая 1924 г. нашёл отражение целый комплекс вопросов, имевших принципиальное для японского Кабинета министров значение на переговорах с Караханом: политика советского правительства в отношении Японии, система органов власти в Приморской губернии, состояние финансов, экономики и транспорта региона, продовольственное снабжение и идеологические настроения населения, обстановка в корейской диаспоре, деятельность корейских революционных организаций и белопартизанских отрядов. Кроме того, армейская разведка достаточно точно установила численность, дислокацию и уровень боеготовности 1-й Забайкальской, 2-й Приамурской стрелковых дивизий, отдельной Дальневосточной кавалерийской бригады и частей ОГПУ¹⁴².

В то же время непроверенная информация армейских разведывательных органов нередко способствовала нагнетанию алармистских настроений в военно-политическом руководстве Японии, особенно в той его части, которая опасалась усиления Красной армии на Дальнем Востоке и советской экспансии в Китай: так, в марте 1924 г. штаб Квантунской армии отправил в Токио доклад харбинской миссии о наращивании Советским Союзом военных приготовлений в Приморье против Японии, подкреплённый агентурными сведениями о переброске из Читы на восток трёх бронепоездов, досрочном призыве новобранцев во Владивостоке и усиленной пропаганде среди населения о возможном японском вторжении¹⁴³.

Вся поступавшая в Токио информация от армий, военных атташе, МИД, МВД, МГШ, разведок Польши, Германии, Франции, Латвии и Эстонии сопоставлялась и тщательно анализировалась. На её основе в 1922–1923 гг. Разведуправление выпустило серию обзоров о состоянии армии, промышленности, транспорта, сельского хозяйства, связи, образования в СССР, причём большая их часть была подготовлена по материалам советской печати¹⁴⁴.

В обзоре № 17 «Краткое описание Рабоче-крестьянской Красной армии (на начало марта 1923 г.)» от 2 апреля 1923 г. были сведены материалы польской, эстонской и латвийской военных разведок. Обзор раскрывал организацию центральных органов военного управления и командований военных округов, детализировал организационно-штатную структуру стрелковых, кавалерийских корпусов, стрелковых, пограничных, кавалерийских дивизий, отдельных кавалерийских бригад, танковых, механизированных, артиллерийских и авиационных частей, описывал систему комплектования, военного обучения, боевой подготовки и материального обеспечения личного состава, характеризовал проводимое военно-политическим руководством СССР реформирование Красной армии. Как отмечалось в обзоре, Советский Союз имел в Вооружённых силах 600 000 человек и планировал сократить их ещё на 50 000, при этом в состав армии входили 10 стрелковых, 1 кавалерийский корпуса, 48 стрелковых, 9 кавалерийских, 7 пограничных дивизий ГПУ, 10 отдельных кавалерийских бригад, оснащённых по состоянию на 1 сентября 1922 г. 1 880 000 винтовками, 14 550 станковыми пулемётами, 2740 орудиями калибра 75-мм и выше, 353 боевыми самолётами нового и 108 старого типов. Составители обзора отмечали, что советское руководство прилагало усилия к сокращению численности и унификации организационно-штатной структуры армии, уделяя особое внимание развитию авиации, доведению количества стрелковых корпусов до 17, и приходили к выводу, что, «хотя боеспособность Красной армии в настоящее время ограничена количеством имеющейся военной техники, однако благодаря поставкам недостающего вооружения в будущем она вновь возрастёт»¹⁴⁵.

Необходимо, однако, отметить, что большая часть из представленных в обзоре данных являлась дезинформацией советских спецслужб, поскольку на рубеже 1922–1923 гг. при ГПУ было создано Дезинформационное бюро в составе сотрудников органов госбезопасности, Разведупра и НКИД, отвечавшее за «составление и техническое изготовление целого ряда ложных сведений и документов, дающих неправильное представление противникам о внутреннем положении России, об организации и состоянии Красной армии, о политической работе, руководящих партийных и советских органах, о работе НКИД»¹⁴⁶.

30 ноября 1924 г. начальник КРО ОГПУ А.Х. Артузов докладывал своему руководству о деятельности бюро: «Нам удалось поставить свою работу так, что в настоящее время главные штабы иностранных государств […] снабжаются на 95 % материалом, который разрабатывается КРО ОГПУ совместно с военным ведомством по указанию Наркомвоенмора и НКИД. Таким образом, иностранные штабы имеют о Красной армии, её численности те сведения, которые желательны нам. […] Кроме того, целый ряд иностранных разведок, как польской, эстонской и отчасти (работа только начинается) финской, находится всецело в наших руках и действует по нашим указаниям»¹⁴⁷.

Действительно, на 1 октября 1922 г. Красная армия имела на вооружении 775 445 винтовок, 12 344 станковых пулемёта, 2102 орудия и 348 боевых самолётов¹⁴⁸. В её состав на 1 марта 1923 г. входили 17 стрелковых, 2 конных корпуса, 48 стрелковых, 10 кавалерийских дивизий, 9 пограничных округов ГПУ, 9 отдельных кавалерийских бригад. Доведение контрразведкой до иностранных спецслужб завышенных данных целиком соответствовало требованиям председателя Реввоенсовета Республики Л.Д. Троцкого «в дез[информационных] материалах рисовать численность, состояние и боеспособность Красной армии процентов на 50–60 лучше действительного положения»¹⁴⁹.

В следующем году Разведуправление выпустило новую серию обзоров, посвящённых состоянию советской авиационной промышленности, Рабоче-крестьянского Красного флота, экономической и религиозной обстановке в нашей стране и деятельности организаций кавказских сепаратистов¹⁵⁰. В отношении последних составители доклада отмечали, что лидеры эмиграции в Стамбуле связывали свои надежды на успех в борьбе против советской власти с иностранной интервенцией и высказывались за получение помощи от Японии, памятуя о тайном финансировании кавказских организаций во время Русско-японской войны послом в Великобритании Хаяси Тадаси¹⁵¹.

Столь же внимательно Генеральный штаб наблюдал и за антисоветским движением на Дальнем Востоке и в Забайкалье. В феврале 1924 г., после серии крупных крестьянских мятежей, 2-е управление подготовило справку «Об антиправительственном движении на российском Дальнем Востоке», которая свидетельствовала об отслеживании японской военной разведкой ситуации в повстанческом и партизанском движении на советском Дальнем Востоке и в Забайкалье без оказания ему какой-либо поддержки¹⁵².

Так, в первом разделе справки аналитики Генштаба отмечали, что волнения в Приамурье спровоцировали действия местных Советов, которые, разделив изначально выплаты налогов для населения на части в январе и мае, с середины января вернулись к принудительному взиманию всей суммы, что вызвало бунт разорённых неурожаем 1923 г. крестьян Николаевской, Тамбовской и Константиновской волостей Благовещенского уезда. В справке подчёркивалось, что крестьянские представители обратились за помощью к находившейся в Хэйхэ казачьей организации Е.Г. Сычёва, и 15 января есаул В.Н. Маньков переправился на советскую территорию для военного руководства восставшими¹⁵³.

Другие разделы доклада, составленные на основе разведывательных сводок Квантунской и Корейской армий, содержали сведения об антисоветских выступлениях в никольск-уссурийском, владивостокском, хабаровском, читинском гарнизонах и действиях белопартизанских отрядов в районе Сретенска, Спасска-Дальнего и Гродеково. В каждом случае детально анализировались причины мятежа, соотношение сил и тактика действий противоборствующих сторон¹⁵⁴.

Начавшаяся в 1923 г. военная реформа Красной армии вызвала повышенное внимание у японской разведки, так как могла привести к изменению баланса сил на Дальнем Востоке в пользу Москвы, а это, в свою очередь, требовало корректировки программ строительства Вооружённых сил империи, её оперативных и мобилизационных планов.

В выпущенном в конце 1924 г. Военном министерством Японии справочнике «Сухопутные войска империи и ведущих стран мира» говорилось о начатом с 1923 г. переводе ряда советских стрелковых дивизий на территориальный принцип комплектования, который соответствовал изначально заявленной доктрине «милиционной армии» и во многом обуславливался нехваткой бюджетных средств. По данным японской разведки, к концу 1924 г. территориальными в Красной армии были 27 из 58 стрелковых дивизий (в действительности 28) штатной численностью 1469 человек постоянного и 2667 человек переменного состава, а мобилизационные возможности СССР оценивались в 3 млн человек, однако развёртывание войск в начале войны лимитировала нехватка вооружения и боеприпасов¹⁵⁵.

Промежуточные итоги военной реформы подвёл доклад Разведуправления от 31 марта 1925 г. «Нынешнее положение дел в иностранных государствах». Японские специалисты считали, что советские Вооружённые силы планово переходили от разномастной организационно-штатной структуры военного времени к единой конфигурации мирного периода, но полагали, что реорганизация армии затянулась. Основной акцент, по мнению японской разведки, советское командование сделало на оснащение войск современными образцами вооружения, в особенности боевой авиацией и химическим оружием, усиление боевого потенциала стрелковых и кавалерийских соединений за счёт сокращения вспомогательных и тыловых частей, реорганизацию центральных органов военного управления путём оптимизации и уменьшения численности их аппарата, улучшение денежного довольствия военнослужащих. По оценке 2-го управления, на начало 1925 г. Красная армия насчитывала 562 000 человек в сухопутных войсках, 21 стрелковый корпус, 35 стрелковых, 27 территориальных, 13 кавалерийских дивизий, 6 отдельных кавалерийских бригад, 15 танковых эскадр, 12 авиаэскадрилий и 34 авиационных отряда разведчиков, истребителей и бомбардировщиков и 14 отрядов гидропланов (928 боевых самолётов), из которых 2 стрелковых корпуса, 3 стрелковые дивизии, 2 кавалерийские бригады и 4 авиационные эскадрильи дислоцировались на Дальнем Востоке и в Забайкалье¹⁵⁶.

С одной стороны, указанные выводы отчасти соответствовали реальному положению дел. Как отмечал 16 января 1925 г. в совершенно секретном докладе «О состоянии РККА и Флота и мерах по усилению их мобилизационной готовности» заместитель председателя Реввоенсовета СССР М.В. Фрунзе, численность сухопутных войск составляла 562 000 человек, а относительно боеспособными соединениями Красной армии являлись 62 кадровых и территориальных стрелковые дивизии. Фрунзе проинформировал советское руководство о сокращении командного состава и повышении денежного довольствия военнослужащих, подчеркивая необходимость «затратить ряд лет на установление внутри страны более или менее удовлетворительного производства моторов [для ВВС]» и ассигновать 2 627 000 рублей «на изготовление 250 000 химических боеприпасов и 20 000 противогазов»¹⁵⁷.

С другой стороны, японская военная разведка вновь стала жертвой дезинформации, подготовленной для её европейских партнёров соответствующим отделением Разведуправления Штаба РККА. Располагая копиями сводок Генштабов Франции, Польши, Эстонии, Латвии и имея возможность снабжать указанные органы через контрразведывательный отдел ОГПУ в рамках оперативных игр «Трест», «Синдикат-2» и прочих выгодными для СССР сведениями, отделение систематически завышало численность, вооружение и боеспособность Красной армии на 50–60 %. Как отмечал 21 января 1925 г. в совершенно секретном докладе М.В. Фрунзе начальник Разведуправления Я.К. Берзин, в реальности советские Вооружённые силы располагали 15 стрелковыми корпусами, 36 стрелковыми, 26 территориальными, 10 кавалерийскими дивизиями, 9 отдельными кавалерийскими бригадами, 7 авиаэскадрильями и 20 авиационными отрядами разведчиков и истребителей и 6 отрядами гидропланов (403 боевых самолёта). Берзин предлагал прекратить доведение до разведывательных органов соседних стран «раздутой» дезинформации, обосновывая это тем, что «исходя из преувеличенных данных, противники ставили своей задачей срочное усиление своих армий и увеличение мобзапаса»¹⁵⁸.

В целом японская военная разведка в докладе от 31 марта не увидела угрозу интересам империи на Дальнем Востоке со стороны СССР, поскольку при подписании 20 января 1925 г. Пекинской конвенции о возобновлении дипломатических отношений Москва выразила сожаление о так называемом «николаевском инциденте», признала правопреемственность в соблюдении условий Портсмутского мирного договора 1905 г. и гарантировала Японии права на добычу угля и нефти на Северном Сахалине¹⁵⁹.

Необходимо отметить, что данный обзор Генштаба стал первым комплексным исследованием положения дел в СССР после окончания Гражданской войны. Японские аналитики, в частности, отмечали: «Обрисовывая в общих чертах ситуацию в СССР по прошествии 7 лет после революции, можно констатировать, что вычищены все контрреволюционные силы, в Советский Союз вошли все республики Средней Азии, а проживающие в стране национальности, все до единой, сплотились и объединились. Запланированные реформа Советов и чистка партийных рядов призваны укрепить основы государства.

Во внешней политике Советский Союз, после признания Великобританией и Францией, постепенно налаживает дружеские и торговые отношения со всеми другими странами. Уже заключён договор с Китаем, по которому СССР завладел правами на управление КВЖД. Восстановив отношения с Японией, Советский Союз вернул себе Северный Сахалин, а насадив своё влияние во Внешней Монголии, фактически создал там государство по собственному образцу. Сегодня Россия полностью восстановилась в границах бывшей Российской империи за исключением Прибалтики и Бессарабии.

[…] В финансово-экономической сфере Советский Союз, хотя в прошлом году повторно пережил голод в южных районах страны, сумел практически без посторонней помощи самостоятельно удовлетворить свои потребности в продовольствии. Испытывая значительные трудности, советское правительство надеется с помощью новой экономической политики восстановить государственный потенциал, [хотя] бюджет страны на сегодняшний день составляет только треть довоенного»¹⁶⁰.

Впрочем, обзор носил достаточно сбалансированный характер: наряду с несомненными успехами Советского государства во внутренней и внешней политике, специалисты 2-го управления отмечали целый комплекс ещё нерешённых Советским Союзом проблем, в том числе внутрипартийную борьбу группировок Сталина и Троцкого, спровоцированное голодом нормирование продуктов питания в отдельных районах страны, притеснение предпринимателей, рост цен на товары народного потребления из-за застоя промышленности, вызванное этими факторами недовольство среди населения и имевшие место антисоветские выступления летом 1924 г. на Кавказе и в Туркестане¹⁶¹.

Резюмируя всё вышеизложенное, следует признать, что после вывода японских войск с Дальнего Востока осенью 1922 г. Токио взял курс на нормализацию отношений с Советским Союзом. Установка на избегание войны с СССР и подготовку к возможному столкновению с США была закреплена в 1923 г. в базовом «Курсе национальной обороны империи». В связи с этим органы военной разведки Японии действововали против нашей страны ограниченно с позиций военных миссий в Маньчжурии и зарубежных разведаппаратов Генштаба в Берлине, Риге, Стамбуле и Варшаве. Основной поток сведений о советском военном потенциале шёл в Токио из Генеральных штабов Польши, Латвии, Эстонии, Германии, Франции и содержал большой процент фальсифицированных советскими спецорганами завышенных данных, что, по мнению Москвы, должно было удержать эти страны от нападения на СССР. Японские военные миссии в Маньчжурии подвергались систематическому сокращению и реорганизации, испытывали на себе давление советских органов госбезопасности, утратили из-за отъезда японских колонистов с Дальнего Востока и из Забайкалья значительную часть агентурных позиций. Тем не менее им удалось собрать большой объём информации о военно-политической обстановке на советском Дальнем Востоке и в Забайкалье, задействуя маршрутную агентуру из белоэмигрантов, китайцев, корейцев, контрабандистов и обрабатывая советскую прессу.

§ 2. Дальневосточный баланс (1925–1931)

Установление дипломатических отношений между СССР и Японией в 1925 г. стало логическим продолжением взятого обеими странами курса на нормализацию двусторонних контактов. Как уже отмечалось, Токио закрепил стратегию сближения с Москвой в феврале 1923 г. «Курсом национальной обороны империи», гласившим в части СССР: «В ближайшем будущем, с точки зрения национальной обороны империи, весьма вероятно столкновение с иностранными государствами и целью наших военных приготовлений является подготовка к возможной войне с имеющими мощный экономический и военный потенциал США. Что же касается нашей политики в отношении граничащих с нами Китая и России, наряду с проведением мероприятий по налаживанию с ними добрососедских контактов, необходимо постоянно готовить наши Вооружённые силы для оказания на них давления»¹⁶².

Аналогичной позиции в середине 20-х гг. придерживалось и командование Квантунской армии: в подготовленном для заместителей военного министра и начальника ГШ 1 июня 1927 г. меморандуме «Мнение о политическом курсе в отношении Маньчжурии и Монголии» командующий армией не призывал к немедленному выступлению против СССР, но проводил весьма осторожную и взвешенную линию на подталкивание Чжан Цзолиня к изъятию КВЖД, оказание ему поддержки в случае попыток Советской России монополизировать права на дорогу, а также на совместную с Великобританией помощь «умеренным элементам китайского общества» в борьбе против обольшевичивания Москвой материкового Китая¹⁶³.

В июле 1927 г. установку на избегание открытого конфликта с Советским Союзом подтвердил премьер-министр Танака Гиити, предложивший в своём меморандуме императору направить усилия государства на проникновение в материковый Китай и Монголию с дальнейшей экспансией в район южных морей, где Японии, вероятнее всего, предстояло столкнуться с Америкой¹⁶⁴. Хотя существование этого документа оспаривается, он целиком соответствует решениям прошедшей 21 июня – 7 июля 1927 г. в Токио «Восточной конференции» представителей МИД, армии и флота под патронажем Танака, на которой был одобрен курс на отделение Монголии и Маньчжурии от Китая¹⁶⁵.

Согласно принятой в 1923 г. военной доктрине, оперативные планы Генштаба до 1932 г. не предусматривали нападения на СССР и разрабатывались в рамках концепции «эластичной обороны и мощного контрудара», предполагавшей изначальный захват Красной армией Северной Маньчжурии, ответную переброску из метрополии и Кореи на помощь 1-й пехотной дивизии и отдельному охранному отряду Квантунской армии в Южной Маньчжурии 5 пехотных дивизий, их сосредоточение в районе Чанчуня для прикрытия районов развёртывания основных сил, которые ударами на Харбин и Цицикар должны были перерезать КВЖД, разгромить советские войска на рубеже р. Нэньцзян – Хинган с нанесением вспомогательного удара по югу Уссурийского края, после чего боевые действия переносились в Забайкалье и Приамурье¹⁶⁶.

В целом до 1929 г. руководство Японии не рассматривало Красную армию как силу, способную на равных противостоять императорской на Дальнем Востоке. Однако, приняв за основу выводы разведорганов о возможности тройного развёртывания советских соединений в угрожаемый период, Генштаб Японии скорректировал наряд выделяемых на войну сил: по плану 1926 г. в случае конфликта с СССР из 32 пехотных дивизий, разворачивавшихся на базе 17 мирного времени, для боевых действий в Приморье выделялось 3, в Северной Маньчжурии – 10. При необходимости их усиливали 5 пехотных дивизий Квантунской армии в Южной Маньчжурии, против которых Красная армия, по оценкам ГШ Японии, могла выставить 10 стрелковых дивизий, однако переброску императорских войск в Северную Маньчжурию затрудняла слаборазвитая сеть железных дорог на театре¹⁶⁷.

Необходимо отметить, что помимо оперативных планов войны с СССР, проходивших в служебных документах под литерой «Оцу», Генштаб Японии одновременно разрабатывал планы боевых действий против США («Ко»), Китая («Хэй») и Великобритании («Тэй»)¹⁶⁸.

Отсутствие планов нападения на Советский Союз обуславливало сохранение усечённой системы сбора и обработки разведывательной информации о СССР. На уровне стратегической разведки этими вопросами занимались военные атташе и легальные резиденты в СССР и приграничных с ним странах (Германии, Польши, Латвии, Турции), на уровне оперативной разведки – военные миссии Квантунской и Корейской армий. Вся информация стекалась во 2-е управление ГШ, которое аккумулировало её в виде текущих оперативных обзоров и долгосрочных прогнозов, адресованных правительству, МИД, МВД и МГШ.

Более того, в структуре органов военной разведки отсутствовало специализированное заведение по подготовке сотрудников для работы против СССР. Как правило, будущие разведчики оканчивали Военную академию, 10 лет служили в линейных частях, затем поступали в Военно-штабной колледж и после выпуска закреплялись за русским отделением РУ ГШ. Через 2–3 года офицеры направлялись в военные миссии в Маньчжурию и только потом назначались на должности помощников военного атташе (ПВАТ) в СССР или в приграничных с ним странах. Русский язык преподавался исключительно в Военно-штабном колледже и в Токийской школе иностранных языков, в которой в 1923–1931 гг. его изучили только 18 % из 225 офицеров-выпускников¹⁶⁹.

Для повышения качества подготовки разведчиков в феврале 1928 г. Генштаб разработал «Руководство по агентурной разведке и пропаганде», представлявшее собой первое в истории японской армии систематизированное справочное и учебное пособие по вопросам ведения агентурной, пропагандистской и диверсионной деятельности в мирное и в военное время.

В соответствии с «Руководством», центральным разведывательным органом армии в мирный период являлся Генштаб, который решал задачи «по сбору необходимой для национальной обороны информации о Вооружённых силах, экономическом потенциале, внешней политике иностранных государств, её оценке и анализу, проведению военно-топографических и военно-экономических исследований, а также по сбору сведений, необходимых для разработки оперативных планов». Для этого Генеральный штаб использовал военных атташе при дипломатических миссиях, легальных военных резидентов за рубежом (стажёров, советников), специально командированных офицеров разведки, разведывательные органы армейских объединений в Китае, Маньчжурии и Корее, а также поддерживал оперативный контакт с органами агентурной разведки МГШ, МИД и Министерства финансов¹⁷⁰.

Военные атташе являлись сотрудниками дипломатического корпуса в стране пребывания. На них возлагался сбор информации по широкому кругу вопросов: организация и система боевой подготовки армии страны пребывания и сопредельных с ней стран, дислокация войск и оборонительных сооружений, изучение оперативного и стратегического искусства, образцов вооружения и новинок военно-технической мысли, транспортной инфраструктуры и системы связи, состояния экономики и валютно-финансовой сферы страны, вопросов международного военного сотрудничества. Военные резиденты, стажировавшиеся в ведущих армиях мира, должны были дополнительно освещать состояние НИОКР по перспективным военно-техническим направлениям, изучать военно-промышленный потенциал страны пребывания, знакомиться с современными образцами вооружения и военной техники¹⁷¹.

Во время войны для координации деятельности всех разведорганов при Кабинете министров Японии создавалась специальная служба, в которую откомандировывались офицеры разведки для связи с учреждавшейся Императорской верховной ставкой. В свою очередь, её Разведывательное управление руководило органами оперативной и стратегической разведки, занималось сбором информации о ситуации в стране и в мире, военно-топографическими и военно-экономическими исследованиями, разработкой планов пропагандистской и диверсионной работы, контрразведывательными операциями, цензурированием прессы, выпуском фронтовых газет¹⁷².

«Руководство» детально регламентировало методы сбора разведывательной информации. Агенты и кадровые сотрудники разведки должны были тщательно изучать печатные органы страны пребывания – газеты, журналы, официальные бюллетени, которые считались ценными источниками информации и в период войны позволяли судить о ситуации на территории противника. Кроме того, военным разведчикам предписывалось заводить максимально возможное число контактов с представителями всех социальных слоёв страны пребывания и прилагать усилия к их расширению, используя для этого банкеты, массовые мероприятия и закрепляя знакомства ценными подарками и деньгами, но обязательно с учётом традиций, обычаев и этикета местного населения¹⁷³.

Особое внимание уделялось использованию агентов. Составители «Руководства» предлагали вербовать агентуру из числа лиц, имевших врождённый интерес к занятию разведывательной деятельностью, испытывавших чувство личной привязанности к вербовщику, имевших идеологические, политические, национальные разногласия с официальными властями, страдавших честолюбием или оказавшихся в сложных жизненных обстоятельствах, рассчитывавших с помощью разведки поправить свои финансовые дела, симпатизировавших Японии и её народу, а также так называемых «профессиональных агентов», зарабатывавших на жизнь добыванием и перепродажей информации всем спецслужбам без исключения. При этом сотрудникам разведки предписывалось обращать особое внимание на разработку высокопоставленных правительственных чиновников, членов парламента, дипломатических сотрудников и связанных с ними женщин¹⁷⁴.

Столь же тщательно «Руководство» регламентировало порядок вербовки агентов, методику обучения, переброски и легализации разведчиков, организацию с ними связи с использованием радиоаппаратуры, шифров, средств тайнописи, голубиной почты и связников, вопросы контроля и вознаграждения агентуры¹⁷⁵.

Восстановление отношений с Советским Союзом позволило японской военной разведке усилить её позиции в нашей стране, поскольку по Пекинской конвенции Япония получила право открыть посольство в Москве и консульства в Новосибирске, Благовещенске, Хабаровске, Владивостоке и Александровске¹⁷⁶. Уже в июне 1925 г. в Москву из Стокгольма прибыли сотрудники дипмиссии, среди которых были резидент ГШ военный атташе полковник Микэ Кадзуо и его помощник капитан Курасигэ Сюдзо. Круг их служебных обязанностей определялся инструкцией начальника ГШ от 11 декабря 1925 г., предписывавшей собирать материалы о тактике, вооружении, связи, организационно-штатной структуре Красной армии мирного и военного времени, уровне подготовки командного состава, пропускной способности Транссибирской железной дороги и железных дорог в европейской части России, национальной политике советского правительства, внешней политике СССР в отношении Японии и Китая¹⁷⁷.

Решая поставленные задачи, Микэ, несмотря на богатый опыт агентурной работы в России с легальных и нелегальных позиций, опирался на открытые источники информации – советскую прессу, официальных представителей Красной армии, сотрудников миссий Китая и Польши в Москве. Так, 13 ноября 1925 г. он доложил в Генштаб со ссылкой на советские газетные публикации об укреплении отношений между СССР и Фэн Юйсяном, 6 декабря охарактеризовал со слов заместителя начальника Штаба РККА нового военного атташе в Пекине А.И. Егорова, а 29 января 1926 г. телеграфировал данные своего польского коллеги о советских планах по переброске войск в Маньчжурию¹⁷⁸.

Контакты японцев с последним носили обширный и доверительный характер. В декабре 1925 г. в беседе с польским военным атташе в Москве майором Тадеушем Кобылянским Курасигэ подробно охарактеризовал организацию деятельности японской военной разведки в СССР. По словам японского дипломата, вся агентурная работа велась с позиций резидентур в Риге, Таллине, Берлине и Париже, которые решали задачу получения любых материалов советских органов военного управления об организации, снабжении и мобилизационных возможностях Красной армии и флота. Важнейшие данные поступали в Токио от военного атташе в Германии благодаря его личным контактам с бывшими царскими офицерами, которые имели агентуру в Советском Союзе и сотрудничали с действовавшими в Берлине иностранными разведорганами. Через них японский Генштаб получил «Мобилизационную инструкцию РККА 1922 г.» и приложение к ней за 1923 г., хотя часть информации из Германии была явно фальсифицированной. Военный атташе в СССР и его помощник не только не занимались агентурной разведкой, но и не сотрудничали ни с одной из резидентур. Инструкции ГШ прямо предписывали им собирать информацию только официальным путём или через местную прессу. В связи с этим майор Курасигэ, ранее возглавлявший резидентуру в Риге, получил 15 000 долларов на консервацию своего агентурного аппарата в СССР: всем агентам он выдал крупное единовременное вознаграждение и проинструктировал их, что контакты с японской разведкой сворачиваются, но в будущем, возможно, возобновятся. Делалось это по инструкции ГШ, которая разрешала восстанавливать агентурную связь в том случае, если источник имел доступ к мобилизационным планам Красной армии, в частности к приложениям «Инструкции» за 1924 и 1925 гг.¹⁷⁹

В феврале 1927 г. военным атташе в Москве стал подполковник Комацубара Мититаро. С прибытием в Советский Союз он переключил деятельность резидентуры со сбора сведений из открытых источников на получение информации от агентуры. К этому Комацубара обязывала директива заместителя начальника Генштаба от 6 октября 1927 г. о приобретении агентурных позиций в СССР с опорой на контрреволюционные организации и отдельных лиц, которые бы во время советско-японской войны вели разведывательную, пропагандистскую и подрывную деятельность, что по сути являлось частью мобилизационного плана военной разведки на случай обострения двусторонних отношений¹⁸⁰.

Анализ докладов Комацубара в Токио свидетельствует о том, что он, как и его предшественник, вёл разведку по широкому кругу вопросов – от политики Советского Союза в Монголии и Китае до борьбы различных группировок в советском руководстве, что в целом соответствовало кругу задач, очерченному военным атташе в «Руководстве по агентурной разведке и пропаганде». При этом Комацубара опирался как на открытые источники – газеты «Красный воин», «Красная звезда», «Известия», «Правда», беседы с официальными советскими представителями, – так и на агентуру, которая порой выдавала весьма интересные сведения. В актив Комацубара, в частности, можно занести датированную 16 июня 1928 г. телеграмму о развёртывании в Шанхае пункта Отдела международной связи Коминтерна и легализации его сотрудников по документам граждан Италии, Германии и Франции, а также о колебаниях советского руководства относительно дальнейшей линии поведения в Китае¹⁸¹.

Кроме того, полезными источниками информации для военного атташе являлись парады в честь Первого мая и годовщины Октябрьской революции, а также посещение 1–2 раза в год учений Красной армии, в ходе которых резидент получал представление о выучке войск и уровне подготовки командного состава, но не имел возможности уточнить количественные и качественные характеристики советских танковых войск, авиации и артиллерии¹⁸².

Заботясь о повышении количества и качества добываемой информации, Разведуправление усиливало кадровый аппарат ВАТ наиболее опытными сотрудниками советского направления: в декабре 1926 г. помощником военного атташе был назначен капитан Хата Хикосабуро, ранее служивший в Харбине и Маньчжоули, в декабре 1928 г. его сменил бывший начальник маньчжурской миссии майор Томинага Кёдзи, а в декабре 1930 г. новым помощником стал прибывший со стажировки в Польше капитан Ямаока Мититакэ. Кроме того, с конца 1928 г. 2-е управление направляло в Советский Союз офицеров разведки под прикрытием должности секретаря военного атташе – капитана Фудзицука Сикао (1928–1930), майоров Аябэ Кицудзю (1930), Танака Синъити (1930–1931) и капитана Усуи Сигэки (1931–1932)¹⁸³.

Для получения информации о Советском Союзе после восстановления двусторонних контактов японская военная разведка прибегла к отработанной ещё до революции практике командировок разведчиков в нашу страну под видом стажёров-филологов или транзитных путешественников. Для сбора сведений они использовали визуальное наблюдение, опрос населения и изучение местной печати. Получаемая таким образом информация позволяла ГШ оперативно корректировать оценку обстановки на театрах военных действий и при малочисленности разведывательных органов перенацеливать уже имевшийся агентурный аппарат на изучение конкретных объектов или коммуникаций.

Однако результативность работы транзитников нивелировалась плотным наблюдением за ними со стороны органов ОГПУ. Как правило, каждого проезжавшего через СССР японского офицера сопровождали несколько сменных нарядов наружного наблюдения, фиксировавшие его контакты, перлюстрировавшие переписку и проводившие негласный обыск личных вещей. При наличии веских оснований подозревать японцев в шпионской деятельности их задерживали. Методы работы советских спецорганов ничем не отличались от аналогичных методов царской контрразведки, подтверждением чему стал инцидент с майором Сибуя Сабуро, в деталях повторивший случай с арестом на железнодорожной станции в Чите 13 июня 1913 г. майора Араки Садао¹⁸⁴.

Майор Сибуя с июля 1924 г. находился на стажировке в Германии, где совершенствовал знания военного дела и немецкого языка. Как следовало из его рапорта, 13 июня 1925 г. он в сопровождении своего знакомого Накаи Кацудзо выехал в Ригу, чтобы вернуться в Японию по маршруту Таллин – Ленинград – Москва – Чита – Маньчжоули – Харбин – Чанчунь – Мукден.

17—18 июня Сибуя и Накаи находились транзитом в Ленинграде, а 20 июня выехали на Транссибирском экспрессе из советской столицы. В пути Сибуя 23 июня два или три раза вёл фотосъёмку на железнодорожных станциях, не уточнив в отчёте местонахождение и назначение отснятых объектов.

25 июня, после отправления экспресса со станции Нижнеудинск, в купе к Сибуя и Накаи зашли два сотрудника ОГПУ, которые, проверив документы и осмотрев фотоаппарат Сибуя, потребовали проявить фотоплёнку. Получив отказ, утром 26 июня японцы были высажены из поезда в Иркутске и арестованы. Советская сторона предъявила Сибуя обвинение в шпионаже путём несанкционированной съёмки стратегических объектов – железнодорожных мостов через р. Каму. Однако, как отмечал в своём отчёте Сибуя, целью его поездки через СССР не являлось ведение агентурной или иного вида разведки, а только «наблюдение за нынешним положением дел в Советской России»¹⁸⁵.

Задержание Сибуя и Накаи вызвало резкий протест со стороны Токио. Под нажимом Военного министерства МИД сделало соответствующее заявление советскому правительству и потребовало немедленного освобождения своих граждан. Повторилась ситуация двенадцатилетней давности: не располагая компрометирующими материалами, 19 августа 1925 г. Наркомат иностранных дел заявил японскому послу в Москве о том, что «следствие по делу японских подданных Сибуя Сабуро и Накаи Кацудзо в настоящее время закончено, причём таковым была установлена их виновность», однако «в виде исключения, правительство СССР решило ограничиться в данном случае минимальной мерой наказания, а именно немедленной высылкой означенных лиц из пределов СССР»¹⁸⁶. 27 августа Сибуя и Накаи были высланы за пределы нашей страны, а советская контрразведка сделала соответствующие выводы и вплоть до августа 1945 г. не прибегала к практике задержания офицеров японской разведки, ограничиваясь негласным наблюдением за фигурантами оперативных разработок.

Несмотря на этот инцидент, летом того же года путешествие по югу России и Закавказью совершил военный резидент в Польше майор Касахара Юкио. Однако с 1927 г. советские власти ввели строгий запрет на поездки по СССР для японских офицеров, небезосновательно полагая, что за ознакомительными турами кроются разведывательные командировки. В марте 1927 г. временный поверенный советского полпредства в Токио Г.З. Беседовский направил в японский МИД официальный отказ на выдачу виз майору Касахара Юкио и капитану Мурадзи Тосио, планировавшим совершить путешествие по Приморью, Приамурью и Забайкалью, дав, однако, понять, что Москва не против поездки на Дальний Восток японского военного атташе в СССР или кого-либо из его сотрудников, а в июне 1928 г. отказ на поездку по нашей стране получили языковые стажёры в Риге майор Кавабэ Торасиро и капитан Янагида Гэндзо, направленные туда ранее для «общего знакомства с Советской армией»¹⁸⁷.

В какой-то степени преодолеть эти ограничения японской военной разведке удавалось за счёт более интенсивного использования сотрудников московского аппарата ВАТ: за два года пребывания в СССР помощник военного атташе майор Хата Хикосабуро посетил все важнейшие города Советского Союза – Ленинград, Киев, Харьков, Ростов, Днепропетровск (Днепр), Батуми, Баку, Севастополь, Ялту, Одессу, а также совершил поездку по Волге от Горького (Нижнего Новгорода) до Астрахани, легендируя свои передвижения по стране изучением языка или туризмом¹⁸⁸.

Понимая все минусы транзитных поездок по СССР японских офицеров, в ходе локализации инцидента с Сибуя в августе 1925 г. военный атташе Микэ Кадзуо с согласия Военного министерства предложил заместителю начальника Штаба РККА С.А. Пугачёву возобновить обмен языковыми стажёрами. Японская сторона, в частности, планировала разместить по одному офицеру в Хабаровске, Чите и Иркутске с предоставлением аналогичной возможности в метрополии Красной армии. Однако эта идея не нашла поддержки ни у японского МИД, опасавшегося возникновения проблем из-за отсутствия в указанных городах императорских консульств, ни у советского руководства, справедливо рассматривавшего японских стажёров в качестве легальных резидентов военной разведки¹⁸⁹.

Советское правительство предложило перенести центр тяжести на взаимное прикомандирование офицеров к воинским частям: постановление Политбюро ЦК ВКП(б) от 23 июня 1927 г. разрешало допустить в войска до 5 японских офицеров на основах взаимности с японской стороны¹⁹⁰. Уже осенью 1927 г. военный министр Японии утвердил отправку на двухгодичную практику в СССР капитанов Сасаки Минору («изучать организацию, вооружение и систему боевой подготовки частей русской армии») и Тэрада Сэйити («изучать организацию ВВС, командный состав и оперативное искусство русской армии»), а в декабре аналогичные приказы получили капитаны Аябэ Кицудзю, Фудзицука Сикао и Танака Синъити (ещё один офицер, слушатель Военно-штабного колледжа капитан Окидо Сандзи, находился в резерве назначения)¹⁹¹.

Однако выехать сразу в СССР японским офицерам не удалось. Процедура согласования затянулась до 10 декабря 1929 г., когда Комацубара и начальник отдела внешних сношений Наркомата по военным и морским делам (НКВМ) Ф.П. Судаков окончательно договорились о взаимном обмене двумя офицерами – по одному в пехотную и кавалерийскую части. 20 января 1930 г. Политбюро приняло постановление об отправке советских стажёров в Японию и приёме двух японских офицеров для ознакомления с Красной армией¹⁹². Назначенные в 1927 г. стажёрами в РККА пять японских офицеров к тому времени уже заканчивали прохождение практики в польских частях, командование которых не только знакомило их с постановкой военного дела, но и снабжало разведматериалами о Советском Союзе, поэтому первыми стажёрами в Красной армии стали капитаны Хорикэ Кадзумаро и Мияно Масатоси, прикомандированные к 3-му артиллерийскому и 151-му стрелковому полкам в Севастополе и Одессе¹⁹³.

В определённой степени компенсировать трудности с организацией работы против нашей страны с позиции СССР военной разведке Японии удавалось за счёт активной деятельности берлинского разведаппарата, который, как уже отмечалось, имел агентуру в белоэмигрантской среде. Одним из источников военного атташата в Германии был бывший ротмистр царской армии В.Ф. Петров, с лета 1923 г. сотрудничавший и с советской военной разведкой под псевдонимом «401». Характеризуя его возможности, 11 марта 1926 г. куратор из Разведупра отметил в учётной карточке В.Ф. Петрова: «401-м завербованы для японской разведки два агента: начальник германской морской разведки, национал-социалист, капитан морской службы (с нами непосредственной связи не имеет), даёт следующие материалы: документы иностранных разведок и германской разведки по военному флоту, сведения Красной армии, обзоры морской авиации, политические сведения о «большой политике», преобладают материалы военного характера; и английский разведчик Элиот – бывший английский консул в Берлине; в данное время возглавляет английское разведывательное бюро в Вене, которое ведёт разведку против Германии, Италии, Чехословакии, Румынии, Венгрии и СССР»¹⁹⁴.

Изыскивая возможности для расширения агентурной работы против СССР, в конце 20-х гг. Генштаб развернул на советском направлении несколько новых разведывательных органов. В первую очередь были усилены оперативные позиции в Латвии, поскольку находившиеся там в качестве языковых стажёров резиденты майоры Симидзу Норицунэ (1924–1926) и Кавабэ Торасиро (1926–1928) опыта разведывательной деятельности не имели. В августе 1928 г. военно-дипломатическим представителем в Латвии, Литве и Эстонии с резиденцией в Риге был назначен по совместительству военный атташе в Польше кадровый разведчик полковник Судзуки Сигэясу. Кроме того, в августе 1927 г. МИД согласился с предложением Военного министерства учредить в Анкаре штатную должность военного атташе при посольстве в Турции, которую занял бывший начальник маньчжурской миссии майор Хасимото Кингоро¹⁹⁵.

С 1929 г. в практику деятельности зарубежных разведаппаратов Генштаба Японии вошло проведение регулярных совещаний военных атташе в странах Европы и Ближнего Востока, на которых обсуждались организация оперативной деятельности против СССР и меры по повышению её эффективности. Почин сделал бывший начальник РУ ГШ генерал-лейтенант Мацуи Иванэ, который в апреле 1929 г. провёл в Берлине совещание военных атташе в Австрии, Великобритании, Германии, Италии, Франции, Польше, Советском Союзе и Турции по вопросам разведки против СССР. Мнения собравшихся свелись к необходимости развёртывания на постоянной основе разведоргана в Риге, поскольку политика Латвии совпадала с интересами Японии на советском направлении. Кроме того, несмотря на утверждение Хасимото Кингоро о пользе работы с белогвардейской прессой, его польский коллега Судзуки Сигэясу выразил скептицизм по этому поводу, считая более надёжным источником информации советскую печать. Хасимото также проинформировал коллег о прибытии в Турцию Л.Д. Троцкого и предстоящей высылке за границу 60 его сторонников, которых, как он надеялся, можно было привлечь к агентурной работе против СССР. Военные атташе внесли предложение о циркулярной рассылке по европейским резидентурам информации ГШ о Советском Союзе и ежегодном проведении таких совещаний с участием руководства разведки¹⁹⁶.

Объективные трудности ведения агентурной разведки против СССР вынуждали 2-е управление Генштаба продолжать широкую кооперацию с аналогичными органами европейских стран, которые с японской помощью получали сведения о советском Дальнем Востоке и попутно приобретали источник внебюджетного финансирования своей разведывательной деятельности.

Как уже отмечалось, с 1919 г. главным партнёром Японии в работе против СССР стала Варшава. Контакты с поляками имели исключительно важное для японцев значение в силу значительной протяжённости советско-польской границы, этнической общности населения двух стран и наличия в армии Польши большого числа царских офицеров. По этому поводу Военное министерство Японии отмечало в декабре 1931 г.: «В случае возможного развития событий в сторону военного столкновения с Советским Союзом опорной базой для наших разведывательных операций в Западной Европе будут Польша и Латвия. Хотя у нас уже есть военные атташаты при посольствах в Великобритании, Франции, Германии и Италии, их деятельность в корне отличается от работы аналогичных организаций в Польше, Латвии, Турции и СССР»¹⁹⁷.

До 1925 г. сотрудничество двух разведок велось через аппарат японского военного атташе в Варшаве. Однако в конце 1924 г. правительство Польши решило учредить должность военного атташе в Японии, назначив им сотрудника советского реферата 2-го отдела ПГШ майора Вацлава Енджеевича. В докладной записке этого реферата начальнику ПГШ от 22 ноября 1924 г. необходимость открытия аппарата ВАТ при посольстве в Токио обосновывалась в том числе тем, что «изучение Сибири с военной точки зрения является делом безотлагательным […] [поскольку], по отрывочной информации 2-го отдела Генерального штаба, Россия приступила к формированию в Сибири целого ряда новых воинских частей, штабов и учреждений»¹⁹⁸. Поэтому инструкция 2-го отдела от 5 мая 1925 г. предписывала Енджеевичу организовать в Токио региональный разведывательный центр по восточной части СССР, взять под наблюдение Владивосток и участок Транссиба до Иркутска включительно, а в перспективе приобрести агентуру на железнодорожных узлах в Челябинске и Екатеринбурге. Для этого Енджеевич должен был наладить тесный контакт с японской военной разведкой, вести с ней обмен информацией и, по возможности, внедрить своего человека в её агентурный аппарат в Сибири или Маньчжурии¹⁹⁹.

Прибыв 28 мая в Японию, Енджеевич провёл серию консультаций с японцами и посетил в сентябре Харбин. В итоговом донесении от 16 октября 1925 г. он сообщил в ПГШ о невозможности наладить разведработу в Сибири, так как японский Генштаб не имел там постоянно действовавших резидентур, а сбором информации о Дальнем Востоке и Забайкалье занималась харбинская миссия, которая получала малозначимые и разрозненные сведения от платных агентов, следующих по КВЖД через Харбин пассажиров и через местную прессу. Енджеевич обращал внимание руководства на то, что японцы не забрасывали агентуру западнее Байкала, а полагались на информацию, поступавшую от военных атташе в Берлине, Варшаве и резидентуры в Прибалтике. Кроме того, польское консульство в Харбине не имело официального статуса и не могло стать прикрытием для разведцентра 2-го отдела²⁰⁰.

Поэтому, по воспоминаниям Енджеевича, его сотрудничество с японской военной разведкой свелось к регулярному обмену информацией «о дислокации крупных соединений Красной армии, […] о боевом расписании крупных соединений мирного и военного времени, по вопросам снабжения, мобилизации, транспорта (железнодорожных линий), вооружения, авиации и т. д.». Особый интерес для поляков представлял Сибирский военный округ (ВО). В октябре 1926 г. японцы и Енджеевич сравнили данные о боевом составе войск округа. Хотя обе разведки правильно установили наличие 4 стрелковых корпусов и 7 стрелковых дивизий, японцы ошибочно считали 21-ю сд кадровой, в то время как поляки не знали о преобразовании 3-й отдельной кавалерийской бригады в дивизию в Пятигорске и передислокации 6-й кавалерийской бригады в Среднюю Азию²⁰¹.

По итогам серии таких совещаний Енджеевич доложил в рапорте начальнику 2-го отдела ПГШ от 11 июля 1927 г. высокую оценку японским Генштабом как источников информации польской военной разведки о СССР, так и способов обработки разведывательных материалов²⁰². В свою очередь, Варшава придавала большое значение поступавшим через аппарат военного атташе в Токио сведениям от японцев, поскольку в 1925–1931 гг., помимо данных об изменениях в составе, организации и дислокации войск Сибирского ВО – Особой Краснознамённой Дальневосточной армии (ОКДВА), советской военной помощи Фэн Юйсяну, ПГШ регулярно получал копии обзоров Разведуправления Генштаба Японии и докладов его разведорганов в Северной Маньчжурии о боевых действиях советских Вооружённых сил в ходе конфликта на КВЖД в 1929 г.²⁰³ В уже цитировавшемся рапорте от 11 июля 1927 г. Енджеевич писал буквально следующее: «Постепенно и целенаправленно развивающийся обмен информацией о СССР принёс нам, по моей оценке, большую пользу. Прежде всего, уже на первых совещаниях в 1925 г. обоим Генеральным штабам удалось выработать общую точку зрения по наиболее интересующему их вопросу – ситуации в СССР. У нас была возможность достаточно глубоко вникнуть в методы сбора данных и оценить объём имеющихся у японского Генштаба материалов по этой теме.

В дальнейшем постоянно обсуждавшаяся военная обстановка в Сибири дала нам возможность немедленно проверять в Генштабе Японии информацию о перемещениях там войск и иметь в любое время авторитетные сведения на этот счёт, особенно когда речь шла о крупных соединениях.

Кроме того, японский Генштаб постоянно передаёт информацию о других районах СССР или по иным вопросам»²⁰⁴.

Аналогичным образом взаимодействовали резиденты обеих разведок в Москве, причём они не только обменивались информацией, но и осуществляли её перепроверку для установления подлинности. Так, 26 сентября 1926 г. к помощнику военного атташе Польши в СССР капитану Яну Грудзеню обратился майор Курасигэ Сюдзо, которому четырьмя днями ранее информатор предложил купить за 600 фунтов стерлингов оперативный план Красной армии для Западного фронта. Не будучи уверенным в подлинности документа, Курасигэ предложил полякам осуществить эту сделку совместно. Дальнейшее выяснение деталей показало, что у Грудзеня уже имелась фотокопия этого плана, переданная ему через организацию «М» (легендированная КРО ОГПУ монархическая организация в Москве. – А. З.), что только усилило подозрения 2-го отдела ПГШ в ненадёжности своих московских источников. Спустя полгода, 11 января 1927 г., военный атташе майор Тадеуш Кобылянский послал на оценку в Варшаву материалы, полученные Курасигэ от его агентуры.

Проведённая экспертиза установила, что они практически дословно повторяли доклады московских источников Кобылянского и содержали большой процент дезинформации, переданной, как потом выяснилось, ОГПУ в рамках операции «Трест»²⁰⁵.

Ещё одним каналом разведывательного сотрудничества выступал аппарат японского военного атташе в Варшаве. Как и прежде, он направлял в Токио полученные из ПГШ материалы в обмен на справочные данные японского Разведуправления по СССР. Стоит, однако, отметить, что в период пребывания в должности военного атташе майора Хигути Киитиро (1925–1928) его контакты с польской разведкой были временно заморожены, что, видимо, объяснялось отсутствием у японцев дефицита информации о Красной армии и активным взаимодействием с польскими резидентурами в Москве и Токио. 2-й отдел ПГШ, в частности, информировал Енджеевича в ноябре 1926 г.: «Майор Хигути до настоящего времени официально не проявлял интереса к Красной армии и не обращался к нам за информацией о ней»²⁰⁶. Ситуация изменилась с прибытием в Варшаву нового военного атташе полковника Судзуки Сигэясу: 15 февраля 1929 г. он передал начальнику 2-го отдела сведения об организации советской противовоздушной обороны (ПВО) на Дальнем Востоке, попросил дать им оценку и поделиться информацией о «советских ВВС, в особенности об организации, вооружении, дислокации авиационных частей в Европе, России, Сибири и т. д., типах самолётов и их характеристиках, способах комплектования, а также о гражданской авиации», а пять дней спустя прислал в ПГШ схему организации Сибирского ВО также с просьбой её оценить²⁰⁷.

Японцы придавали исключительное значение контактам с поляками. Для обсуждения деталей сотрудничества в апреле 1929 г. в Варшаву прибыла делегация РУ ГШ в составе генерал-лейтенанта Мацуи Иванэ, его брата генерал-майора Мацуи Ситио, сотрудника русского отделения майора Томи-нага Кёдзи и военного резидента капитана Тэрада Сэйити. По итогам переговоров было достигнуто соглашение о создании в Варшаве японского разведцентра по сбору информации о Советском Союзе с позиций Восточной Европы и Прибалтики²⁰⁸.

Можно также отметить, что и для Варшавы сотрудничество с японцами имело большое значение, поскольку в случае начала советско-польской войны ПГШ рассчитывал на помощь своих азиатских союзников в организации диверсий на Транссибирской железной дороге, поддержке сепаратистов в Сибири и предоставлении разведывательной информации²⁰⁹.

Важнейшим итогом разведывательного сотрудничества Варшавы и Токио стала организация в середине 20-х гг. дешифровальной службы японской армии, превратившейся к концу Второй мировой войны в основной для неё источник сведений о советском военном потенциале.

До 1923 г. развитие криптографии в Японии не отвечало потребностям страны в надёжной защите каналов связи от посягательств иностранных спецорганов и в получении достоверной информации из перехваченных сообщений вероятных противников. Переломным моментом в отношении военного ведомства к криптографии стала серия инцидентов 1920–1922 гг. Сначала осенью 1920 г. начальник хабаровской миссии капитан Хигути Киитиро проинформировал Владивосток о чтении Амурской армией ДВР его шифропереписки²¹⁰. Затем полтора года спустя резидент Владивостокской армии подполковник Микэ Кадзуо получил от военных жандармов агентурно изъятые в отеле Дайрэна оригиналы зашифрованных отчётов делегации ДВР о ходе переговоров по выводу японской армии из Приморья, но взломать шифр не сумел. Содержание стало известно только после того, как военный атташе в Польше майор Окабэ Наосабуро передал их для дешифровки полякам и те 5 декабря 1922 г. вернули ему комплект из 26 полностью прочитанных сообщений²¹¹.

В этой связи Генштаб Японии предпринял попытку сконцентрировать усилия разрозненных ведомств в едином криптографическом органе. В апреле 1922 г. по инициативе начальника 3-го управления (связь) ГШ генерал-майора Вада Камэдзи было организовано «Объединённое научно-исследовательское общество по вопросам криптографии», в состав которого вошли представители армии, флота, министерств связи и иностранных дел, включая криптографов военной разведки капитанов Хякутакэ Харуёси и Кудо Кацухико²¹².

Одновременно вернувшийся из Варшавы Окабэ предложил начальнику Разведуправления генерал-майору Итами Мацуо пригласить в Токио ведущего польского криптоаналитика капитана Яна Ковалевского. Поляки имели репутацию крупнейших специалистов по взлому советских шифров, раскрыв в 1919–1920 гг. свыше 100 ключей Красной армии. Хотя первоначально Итами дал негативный ответ, позднее он передумал и пригласил польского специалиста.

Капитан Ковалевский прибыл в Токио 29 января 1923 г. На следующий день он встретился с Вада и заместителем начальника Генерального штаба и с 1 февраля приступил к проведению лекций для 23 специально отобранных офицеров. Ковалевский познакомил японцев с общей теорией шифров, принципами организации службы радиоразведки, провёл практические занятия по дешифровке советских шифров на примере взлома одного из использовавшихся в тот момент советским полпредом в Китае А.А. Иоффе, оценил и предложил внести изменения в японские шифры, в частности вводимые в действие по мобилизационным планам. По итогам семинара Ковалевского Генштаб подготовил и разослал во все соединения до дивизий включительно совершенно секретный «Справочник по основам дешифровального дела», в котором обобщил принципы построения и взлома шифров СССР и ведущих европейских стран²¹³. В июне того же года ГШ ввёл в эксплуатацию первую в Японии станцию радиоперехвата, однако из-за технических проблем она вскоре закрылась²¹⁴.

Оценивая пребывание польского специалиста в Токио, начальник Генштаба Кааи Мисао заявил 1 июня 1925 г. Енджеевичу, что Ковалевский оказал огромную услугу японской армии, познакомив её с методами дешифровки²¹⁵.

Развивая сотрудничество с поляками, в декабре 1925 г. в Варшаву на годичную криптографическую стажировку выехали майор Хякутакэ Харуёси и капитан Кудо Кацухико. В течение первого месяца они знакомились с теорией и практикой взлома буквенных и слоговых шифров с разного рода короткими заменами. На втором месяце шло теоретическое и практическое знакомство с шифрами длинных замен, кодами, шифрами перестановок и книжными шифрами, использовавшимися в военной и дипломатической переписке. В оставшееся время Хякутакэ и Кудо изучали организацию радиоразведки в польской армии, а в конце обучения посетили один из радиоразведывательных пунктов (РРП), работавший против СССР. Позднее в Польше побывали ещё четыре японских криптоаналитика – майор Сакаи Наодзи, капитан Окубо Сюндзиро (1929), капитаны Сакураи Синта и Фукаи Эйити (1935), которые впоследствии возглавили армейские дешифровальные органы, действовавшие против СССР²¹⁶.

Результатом японо-польского сотрудничества в области криптоанализа стала организация в июле 1927 г. в составе 7-го отдела 3-го управления Генштаба шифровального отделения во главе с Хякутакэ. Однако работа армейских криптографов осложнялась постоянными ведомственными распрями между 2-м и 3-м управлениями, поэтому в июле 1930 г. начальник ГШ вывел дешифровальную службу из состава Управления связи и на правах 5-го отделения включил её в китайский отдел Разведуправления²¹⁷. Штатная численность отделения была установлена в 6 человек (начальник, по 1 офицеру от европейского и китайского отделов, 2 офицера-стажёра и 1 машинистка), на него возлагались задачи по разработке и оценке криптографической стойкости используемых в японской армии шифров, криптоанализу шифрованной переписки США, СССР и Китая, организации и руководству аппаратом радиоразведки в период войны, контролю за соблюдением режима секретности в хранении шифроматериалов и подготовке сотрудников шифрорганов. В перспективе планировалось вывести 5-е отделение из состава военной разведки и подчинить его непосредственно начальнику ГШ²¹⁸.

Хотя добиться положительных результатов в дешифровке советской переписки до 1935 г. отделению не удалось, оно методично накапливало опыт и исходные материалы для её взлома: в феврале 1922 г. ПГШ передал военному атташе Ямаваки образец шифровальной таблицы Красной армии, в декабре 1922 г. начальник полицейского бюро генерал-губернаторства Кореи направил Военному министерству добытые его агентурой пять шифрантов 1-й Амурской стрелковой дивизии и ГПО Приморской губернии, а в июне 1929 г. китайские власти ознакомили японцев с советскими перешифровальными таблицами, захваченными при обыске генерального консульства в Харбине²¹⁹.

Если аппарат стратегической разведки в Советском Союзе во второй половине 20-х гг. только приобретал очертания, то оперативный уровень разведорганов Генерального штаба был представлен уже сложившейся системой информационно-аналитических служб Квантунской и Корейской армий.

Деятельность Квантунской армии против СССР сохраняла преемственность форм и методов прошлых лет и велась головной миссией в Харбине, состоявшей из начальника – специалиста по России, его заместителя-китаиста и прикомандированного к харбинскому отделению ЮМЖД сотрудника Генштаба, а также миссией в Маньчжоули и внештатным разведпунктом в Хэйхэ. Малочисленность североманьчжурских миссий объяснялась отсутствием крупной группировки советских войск на Дальнем Востоке и в Забайкалье и вовлечённостью оперативного состава военной разведки в реализацию материковой политики Японии на континенте. На прежнем уровне оставалось и финансирование деятельности разведорганов Квантунской армии против СССР: согласно изданному в ноябре 1925 г. приказу по Военному министерству, на 1926 финансовый год военные миссии в Харбине, Маньчжоули и Пограничной получали, как и годом ранее, 20 400 иен, из которых 17 040 иен отводилось Квантунской армии²²⁰.

В июне 1926 г. Военное министерство утвердило «Официальные правила организации агентурной разведки в Квантунской армии», которые отменяли действовавшую с мая 1917 г. инструкцию. В соответствии с Правилами, зона ответственности разведорганов армии охватывала Северную Маньчжурию, восточную часть Внутренней Монголии, Халху во Внешней Монголии, Забайкалье и Приамурье, в то время как разведка в Приморье оставалась за Корейской армией. Разграничительная линия между разведорганами объединений проходила через Хайлинь – Дуньхуа – Люхэ (населённый пункт около Тунхуа) – Фынхуанчэн (населённый пункт юго-восточнее Мукдена). При необходимости харбинская и маньчжурская миссии могли забрасывать агентуру западнее Байкала, в глубинные районы Сибири и европейскую часть СССР²²¹.

Принятие Правил было вызвано, безусловно, активизацией японской разведывательной деятельности в Китае в результате начавшегося Северного похода Чан Кайши против фэнтяньской клики. Вместе с новыми Правилами Военное министерство утвердило и новый план разведывательной деятельности объединения, который был целиком ориентирован на сбор информации о военном потенциале, экономике, внешней политике, транспортной инфраструктуре и организации связи противоборствующих группировок в Китае²²².

В свою очередь, харбинская миссия, координируя работу всех разведорганов в Северной Маньчжурии, непосредственно отвечала за сбор информации по широкому кругу интересовавших командование вопросов о Советском Союзе и Китае, в том числе о дислокации, организации, вооружении и боевой подготовке частей и соединений Красной армии на Дальнем Востоке и в Забайкалье; деятельности местных органов власти, состоянии сельского хозяйства, промышленности, транспорта и финансов регионов; социально-экономической и политической ситуации в СССР в целом; советско-китайских отношениях, контактах правительства СССР с лидерами милитаристских клик; деятельности белоэмигрантских организаций в Маньчжурии и антисоветского подполья на Дальнем Востоке и в Забайкалье; транспортной инфраструктуре Маньчжурии, работе КВЖД; состоянии китайской армии и военной промышленности.

Для получения необходимых им сведений сотрудники миссии комбинировали различные методы разведывательной деятельности: обрабатывали советскую и китайскую прессу, прослушивали радиопередачи из Хабаровска, беседовали со служащими КВЖД и советского генконсульства в Харбине, обменивались информацией с китайской разведкой, задействовали осевших в Маньчжурии агентов из организаций Н.Л. Гондатти, Г.М. Семёнова и М.К. Дитерихса, забрасывали маршрутную агентуру в СССР.

В соответствии с правилами секретного делопроизводства, начальник миссии отправлял донесения в штаб армии или в Токио в обезличенном виде, поэтому судить об источниках его информации сложно. В телеграммах за 1926–1928 гг. фигурируют публикации харбинской печати и агентурные сообщения из советского генконсульства о борьбе в высшем руководстве ВКП(б), приводятся ссылки на беседы с председателем Правления КВЖД М.М. Лашевичем и доклады агентов из числа членов корейской или японской секции компартии во Владивостоке²²³ о политических акциях СССР в Северной Маньчжурии²²⁴.

Не стоит, однако, переоценивать агентурные возможности харбинской миссии в силу того, что основа её вербовочного контингента – белая эмиграция – была разобщена и не имела надёжной связи с единомышленниками в Советском Союзе. На это обстоятельство, в частности, в начале 1927 г. обращал внимание Генерального штаба сотрудник миссии майор Канда Масатанэ, отмечавший, что «финансовые и людские ресурсы русских эмигрантов разобщены, поэтому нет той организации, которая бы выступала цементирующим ядром», а «связь между белогвардейскими организациями в Северной Маньчжурии и на советском Дальнем Востоке очень затруднена»²²⁵. Ситуация не выправилась и через три года: в докладе главы ЯВМ подполковника Савада Сигэру в Токио от 17 июня 1930 г. сообщалось о трёх крупных антисоветских организациях в Северной Маньчжурии, группировавшихся вокруг студенческого течения правого толка, митрополита Мефодия и бывших служащих КВЖД «Маамурэнтофу», Олегова и Каппеля, которые отправили в Приморье партизанскую группу полковника Ф.Д. Назарова, однако не называлось ни одного контактировавшего с ними отряда повстанцев, а лишь говорилось об очагах антисоветского сопротивления в Анучино и Сучане (Партизанске). Более того, Савада констатировал нерешительность атамана Г.М. Семёнова в деле свержения советской власти в Забайкалье, несмотря на имевшуюся у него там поддержку в крестьянской среде и органах местного управления²²⁶. Не могло быть и речи об активном использовании японской военной разведкой дальневосточного отдела Русского общевоинского союза: 17 сентября 1930 г. Савада проинформировал Токио о прибытии в Харбин его главы М.К. Дитерихса, с которым миссия контактировала с 1919 г., однако отмечал, что генерал не имел прежнего авторитета у местной эмигрантской верхушки и не сумел взять под контроль обучение молодёжи²²⁷.

В то же время харбинская миссия сохраняла тесные отношения с бывшим приамурским генерал-губернатором Н.Л. Гондатти, установленные ещё в 1919 г., используя его для опроса дезертировавших из Приморья красноармейцев²²⁸.

Часть информации харбинского разведоргана японский Генштаб перепроверял через своего военного атташе при посольстве в Китае, который получал сведения о группировке Красной армии за Байкалом и намерениях советского военно-политического руководства от французского коллеги²²⁹.

Миссия в Маньчжоули продолжала собирать информацию о Забайкалье, Монголии и КВЖД. Сведения органа носили разносторонний характер и целиком соответствовали очерченному ему кругу задач. Источниками информации выступали открытая печать, советские и монгольские официальные лица, чиновники китайской полиции, маршрутная агентура из числа белоэмигрантов, контрабандистов и проводников Забайкальской железной дороги. Ссылка на последнюю категорию агентов встречается, в частности, в донесении начальника миссии в Харбин от 7 сентября 1928 г., в котором он сообщал сведения проверенного агента-проводника о начале автомобильных перевозок винтовок и ручных гранат из Борзи в Санпэйцзу для антикитайских партизанских отрядов Хулун-буира²³⁰. В белоэмигрантской среде миссия опиралась в первую очередь на организации, располагавшие возможностями для заброски людей в Забайкалье и имевшие связи среди проживавшего там населения, поэтому начальник органа капитан Кавамата контактировал с руководителями партизанских отрядов в Трёхречье И.И. Зыковым, И.А. Пешковым, Куржанским, а его преемник Уэда Масао установил доверительные отношения с проживавшими в Харбине генерал-майором Е.К. Вишневским и полковником А.Г. Бычковым²³¹.

Тем не менее, как и в предыдущие годы, информация миссии носила размытый и искажённый характер, свидетельством чего стал подготовленный по её материалам 25 февраля 1927 г. доклад начальника головного харбинского органа о советской группировке войск в Забайкалье. Из него следовало, что в Чите дислоцировалось управление 18-го стрелкового корпуса, которое, однако, ещё в июле 1924 г. было переведено в Иркутск. Кроме того, миссия правильно установила дислокацию в Забайкалье 36-й стрелковой дивизии, но ошибочно отразила в её составе 105-й стрелковый полк 35-й дивизии, который к тому же находился не в Чите, а в Верхнеудинске, не подозревала о существовании 108-го полка в Сретенске и неверно определила артиллерийскую часть в Чите как дивизион, хотя это был полк. Точно так же обстояло дело с 5-й Кубанской кавалерийской бригадой в Верхнеудинске, номер которой был не известен маньчжурскому разведоргану. Его агентура не смогла установить действительное наименование ни одного из трёх кавалерийских полков бригады, но сообщила о мифических «Сибирском кавалерийском полке» близ Читы и «Бурятском кавалерийском полке» в Троицкосавске (Кяхте), хотя в последнем случае подразумевался отдельный Бурят-Монгольский кавэскадрон 5-й бригады, дислоцированный в Верхнеудинске и развёрнутый до полка только в 1932 г.²³²

Особое место в системе японских разведорганов в Маньчжурии занимал внештатный разведывательный пункт в Хэйхэ, который после отъезда капитана Канда в 1924 г. возглавил управляющий местной аптекой Миядзаки Масаюки. Его заместителем стал бывший агент благовещенской миссии Кумадзава Садаитиро, владевший в Хэйхэ собственным постоялым двором. Никто из сотрудников пункта не имел специальной разведывательной подготовки, что явилось одной из причин успешного внедрения в его аппарат квалифицированной агентуры советских органов государственной безопасности и создания канала передачи японцам дезинформации в рамках оперативной игры «Макаки – Маки – Мираж».

Хэйхэская резидентура подчинялась головной миссии в Харбине и имела небольшой агентурный аппарат в Приамурье, контролировавшийся через китайских и русских контрабандистов: по данным КРО Полпредства ОГПУ по Дальневосточному краю за декабрь 1926 г., Миядзаки располагал двумя агентами в штабе 2-й Приамурской стрелковой дивизии в Благовещенске из числа бывших офицеров, передававшими секретные документы штаба Сибирского ВО, связь с которыми поддерживал через контрабандиста Д.Б. Тимеркеева²³³.

Практически не претерпела изменений после восстановления советско-японских отношений разведывательная работа Корейской армии. Однако с 1926 г. её деятельность стали регламентировать ежегодные планы, детализировавшие дислокацию, задачи и зоны ответственности разведорганов армии.

Так, согласно плану на 1926 г., объединение должно было собирать информацию о корейских революционных организациях, советской и китайской армиях через подчинённые ему разведпункты в Пограничной, Яньцзи, Тунхуа и Хайлине, а также через органы военной жандармерии («кэмпэйтай») внутри Кореи. Для этого в каждом пункте находился один офицер. Ведущую роль в сборе данных по СССР играла военная миссия в Пограничной, которая совместно с отделениями военной жандармерии в Сэйсине и Кёнхыне вела разведку в полосе КВЖД и в Приморской губернии. Пункт в Яньцзи отвечал за сбор информации по Красной армии, Китаю и корейским повстанцам. Резидентура в Тунхуа (её планировалось развернуть в августе на базе пункта в Мукдене) должна была работать исключительно по китайской и корейской тематикам. Кроме того, армия спланировала закрытие пункта в Хайлине, передислокацию резидентуры из Яньцзи в Лунцзин, отправку офицера разведки в Хуньчунь и создание одного пункта в центре антияпонского движения корейцев в Шанхае или Пекине²³⁴.

Спустя год, 6 июня 1927 г., начальник штаба Корейской армии представил в Военное министерство новый план разведывательной деятельности объединения на 1927 финансовый год, который детализировал задачи разведорганов в Пограничной, Лунцзине, Тунхуа и жандармских отделений внутри Кореи. Как и в предыдущем году, основная тяжесть работы по получению данных о СССР ложилась на офицеров разведки на станции Пограничной и в Лунцзине.

Лунцзинская миссия отвечала за сбор сведений о советской военной инфраструктуре и корейских революционных организациях на юге Уссурийского края, пропагандистских и подрывных акциях СССР в отношении Японии и Китая.

На миссию в Пограничной возлагался сбор материалов об организации и дислокации войск Сибирского военного округа, их вооружении, мобилизационных возможностях, боевом потенциале и материально-техническом обеспечении (МТО); уровне подготовки командного состава Красной армии; состоянии фортификационных сооружений и системы ПВО Дальнего Востока, строительстве новых укреплённых районов; дислокации, вооружении, тактике применения частей ВВС и отрядов Гражданского воздушного флота на Дальнем Востоке и в прилегающих к нему районах; политическом и экономическом положении в СССР; советской пропаганде на различные государства и, в частности, на Японию; влиянии СССР в полосе КВЖД; состоянии советско-китайских отношений; деятельности корейских революционных организаций в СССР; работе КВЖД и проходящих южнее неё параллельных дорог Нингута – Мулин и Суйфэньхэ – Хэньдаохэцзы²³⁵.

Для решения этих задач миссия в Пограничной располагала небольшой агентурной сетью в советском Приморье – резидентурой в Гродеково во главе с Ким Идэ и агентом-японцем во Владивостоке, – а также регулярно забрасывала туда корейских маршрутных агентов и опрашивала контрабандистов. Опираясь на полученные таким образом сведения, 3 февраля 1926 г. начальник штаба армии доложил в Генеральный штаб о дислокации 2 стрелковых и 1 кавалерийского полков в районе Гродеково, наличии там бронепоездов и боевой авиации, переброске резервов на юг Приморья из Сибирского военного округа, мероприятиях органов ОГПУ по обеспечению скрытности воинских перевозок и ликвидации приграничных каналов контрабандной торговли²³⁶.

Главной проблемой Корейской армии оставался низкий уровень финансирования. Осознавая недостаточность выделяемых на разведку средств, 6 мая 1927 г. начальник штаба армии направил запрос в Военное министерство об увеличении её ежегодных секретных расходов до 9900 иен, мотивируя свою просьбу обострением обстановки в Китае, Советском Союзе и Корее, однако военное ведомство отказалось выделить искомую сумму²³⁷.

Общее состояние органов военной разведки Японии в Северной Маньчжурии, Корее и на Дальнем Востоке во второй половине 20-х гг. наглядно характеризовал подготовленный для Генштаба в начале 1927 г. сотрудником харбинской миссии майором Канда Масатанэ доклад «Основы подрывной работы против России», который, по сути, являлся перспективным планом разведывательно-диверсионных операций против СССР. При этом соображения Канда во много перекликались с «Размышлениями относительно размещения разведывательных органов армии в Сибири и на Дальнем Востоке после восстановления дипломатических отношений между Японией и Россией» начальника штаба Квантунской армии генерал-майора Кавада Акидзи.

Считая столкновение между Советским Союзом и Японией неизбежным, Канда предлагал уже в мирное время расширить сеть японских разведывательных органов на основных ТВД, чтобы с началом войны изолировать советский Дальний Восток от европейской части страны. Он, в частности, отмечал полное отсутствие у Генштаба резидентур в Сибири и на Дальнем Востоке, из-за чего «нам совершенно неизвестно действительное положение дел у населения и армии», поэтому рекомендовал в дополнение к уже существовавшим ЯВМ в Харбине, Маньчжоули и Пограничной учредить разведорганы в Новосибирске, Чите, Благовещенске, Владивостоке, Хабаровске, Нанаме, Хайларе, Цицикаре, Таонане и на Южном Сахалине. По мнению Канда, главной задачей разведаппарата в Маньчжурии, Корее, Забайкалье, Сибири, на Дальнем Востоке и Южном Сахалине являлось установление контактов с антисоветскими силами уже в мирное время и их использование в период войны для разрушения железных дорог, линий связи и партизанских рейдов в тылу Красной армии. Новосибирская, благовещенская, хабаровская и владивостокская резидентуры должны были осесть под крышами японских консульств или торговых компаний, наладить связь с антисоветскими организациями крестьян и хунхузами и в случае начала войны с их помощью срывать заготовки зерна, угля и перевозки по Транссибирской железной дороге. Читинской резидентуре отводилась роль регионального центра, который, наряду со сбором информации о Забайкалье и руководством антисоветским движением, должен был поддерживать связь с новосибирским и североманьчжурскими органами²³⁸.

Особое место в своём докладе Канда отвёл Китайско-Восточной железной дороге. Он отмечал, что «в случае продвижения Красной армии на равнины Северной Маньчжурии быстрее нас, необходимо предусмотреть меры для уничтожения КВЖД». Для этого Канда предлагал во время войны использовать 1600 североманьчжурских хунхузов, а также забрасывать в западный и восточный сектора дороги смешанные диверсионные группы из белоэмигрантов и японских сапёров-подрывников, которые бы выводили из строя подвижной состав, мосты, горные тоннели, железнодорожные станции и депо. Оценивая потенциальные возможности белогвардейских организаций и их лидеров в Северной Маньчжурии, японский разведчик находил наиболее пригодными для решения очерченного круга задач Эмигрантский и Офицерский союзы А.В. Бордзиловского, поскольку Н.Л. Гондатти, М.М. Плешков и Д.Л. Хорват утратили былое влияние, однако считал, что, хотя Бордзиловский и «может быть весьма полезен нам, но никогда не сумеет взять под контроль все белогвардейские организации», поэтому «было бы выгоднее обратить внимание на молодое поколение», то есть на Союз молодёжи во главе с В.Н. Осиповым²³⁹.

В целом Канда представил военно-политическому руководству Японии долгосрочную детально разработанную программу разведывательных и подрывных операций против СССР. Однако её реализация требовала значительных финансовых затрат и, кроме того, противоречила принятому империей курсу на нейтралитет в отношениях с Москвой, поэтому на пять лет «легла в долгий ящик». Единственное, на что согласилось Военное министерство, – организовать в июне 1928 г. нелегальную резидентуру в Хайларе под видом конторы по торговле мехами во главе с майором Тэрада Тосимицу, который формально числился за Генштабом, но фактически подчинялся Квантунской армии²⁴⁰. Однако появление нового разведоргана у границ Забайкалья диктовалось не усилением агентурной разведки против СССР, а повышенным интересом Токио к антикитайскому движению за независимость Хулун-буира.

Инициативы харбинской миссии и командования Квантунской армии по расширению разведывательной деятельности в СССР и Маньчжурии обуславливались в первую очередь активизацией советской политики экспорта революции в Китай во второй половине 20-х гг. В июне 1925 г. в докладе «О советском коммунистическом движении в Китае» Генштаб констатировал прямое участие Москвы в организации «часто возникающих в последние годы в различных районах страны бойкотов и забастовок служащих железных дорог, экипажей судов, рабочих промышленности» и её тесную связь с группировками антиимпериалистической и антияпонской направленности²⁴¹.