Read the book: «Военная разведка Японии против России. Противостояние спецслужб на Дальнем Востоке. 1874-1922»

Серия «Новейшие исследования по истории России» основана в 2016 г.

Рецензенты:

д. и.н. Ю.С. Пестушко (г. Хабаровск)

д. и.н. Д.В. Лихарев (г. Владивосток)

© Зорихин А.Г., 2023

© «Центрполиграф», 2023

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2023

Введение

Несмотря на обилие исследований о деятельности японской военной разведки против нашей страны, опубликованных в России и за рубежом, история японо-российского тайного противостояния в 1874–1922 гг. до сих пор остается малоизученной темой, хотя именно на эту эпоху пришлись Русско-японская, Первая мировая и Гражданская войны, в которых спецслужбам обеих стран довелось сыграть одну из ведущих ролей. Как правило, большинство исследователей оперируют российскими архивными документами и добросовестно тиражируют миф о широком размахе работы японских разведывательных органов против России, бездоказательно утверждая, что в отдельные годы численность их агентов на Дальнем Востоке, в Северной Маньчжурии и Забайкалье доходила до 4000 человек.

Но факты упорно свидетельствуют, что такой массовой агентурой в нашей стране не могла похвастаться ни одна из зарубежных спецслужб XX в. Тем не менее миф о тотальном проникновении японских шпионов во все слои русского общества кочует из одного исследования в другое. Однако феномен японской военной разведки заключается в том, что, используя ограниченный арсенал форм и методов деятельности и испытывая острый кадровый голод, она сыграла ведущую роль в выработке внешнеполитического курса империи и в реализации экспансионистских замыслов Токио в 1894–1922 гг.

Поэтому объективное, основанное на анализе документов обеих сторон исследование деятельности японской военной разведки поможет всем профессиональным историкам и любителям, изучающим прошлое нашей страны и ее дальневосточной соседки, понять скрытые механизмы принятия руководством Японии судьбоносных решений по вопросам межгосударственных отношений, оценить степень влияния развединформации на изменение военно-политической доктрины империи в первой четверти XX века, благо сегодня архивные службы двух стран открыли свободный доступ желающим к ранее неизвестным материалам этой насыщенной войнами и коллизиями эпохи.

Кроме того, объективное представление о сильных и слабых сторонах работы военной разведки Японии против России в период интенсивной колонизации иностранцами российского Дальнего Востока и принятия царским правительством программы комплексного развития региона в масштабах всего государства позволит отечественным спецорганам скорректировать актуальную деятельность против зарубежных разведок, взявших на вооружение многое из японского опыта агентурного проникновения в нашу страну.

Особого внимания заслуживает изучение работы военной разведки Японии по дестабилизации обстановки на советском Дальнем Востоке в 1918 г., установлению ею негласных контактов с лидерами антисоветских организаций и командованием чехословацкого корпуса, поскольку использованные тогда формы и методы деятельности сегодня активно применяются зарубежными спецслужбами в тайных операциях против России в приграничных с ней странах и зонах ее национальных интересов.

Обращаясь к вопросу изучения японской военной разведки в отечественной историографии, необходимо отметить, что первые шаги в этом направлении были предприняты сразу же после окончания Русско-японской войны 1904–1905 гг. В трудах отечественных исследователей того времени преобладала мысль о широком размахе и высокой эффективности работы японской военной разведки на Дальнем Востоке и Маньчжурии¹.

Первая мировая война и разразившаяся вслед за ней Гражданская война временно приостановили изучение истории японских спецслужб. Исключением стала публикация в журналах «Красный архив» и «Борьба классов» дешифрованной российским Министерством иностранных дел (МИД) переписки военного атташе Японии в России генерал-майора Исидзаки Дзэндзиро, сопровождавшаяся комментариями советских историков о характере русско-японских отношений и степени влияния на них японских военных представителей². Новый всплеск интереса к японской разведке в нашей стране произошел только в середине 1930-х гг., после захвата Маньчжурии Квантунской армией и выхода ее частей к советской границе³.

Тогда наряду с работами публицистического плана появилось и первое закрытое научное исследование начальника кафедры разведки Военной академии имени М.В. Фрунзе К.к. Звонарева – «Японская разведывательная служба»⁴. Кроме того, в 1939 г. под псевдонимом А. Вотинов монографию «Японский шпионаж в Русско-японскую войну 1904–1905 гг.» в открытой печати опубликовал начальник японского отделения 3-го (контрразведывательного) отдела ГУГБ НКВД СССР А.А. Вузовский⁵. Основное внимание в этих работах сосредоточилось на деятельности японской разведки накануне и в годы Русско-японской войны, а также на разведывательных операциях с позиций Маньчжурии после ее оккупации Квантунской армией.

В 1940-х гг. сотрудниками НКВД – МТБ СССР было подготовлено несколько закрытых исследований о японских разведывательных службах, отражавших их деятельность в рассматриваемый период (1874–1922)⁶. В последующие годы и вплоть до начала XXI в. основное внимание отечественных историков сосредоточилось на работе японской разведки против нашей страны накануне и в ходе Русско-японской войны, причем во всех исследованиях этот вопрос освещался фрагментарно с опорой только на российские первоисточники⁷. Исключением стала публикация в 1972 г. статьи владивостокского историка С.С. Паскова, в которой впервые с привлечением японских источников рассматривались подготовка империи к осуществлению интервенции на советский Дальний Восток и роль в ней японской разведки⁸.

В то же время, как констатировал автор диссертации о противодействии советских спецорганов японской разведке в годы Великой Отечественной войны, научный сотрудник Высшей Краснознаменной школы КГБ СССР полковник В.П. Ямпольский, в работах наших исследователей практически не затрагивалась деятельность японских военных миссий (ЯВМ) на Дальнем Востоке и в Забайкалье в период интервенции, оставаясь своеобразным белым пятном в изучении японских спецслужб⁹. Исключением стала монография И.И. Белоглазова, выпущенная в 1986 г., в которой рассматривались отдельные аспекты противоборства советской контрразведки с японскими военными миссиями в Забайкалье в 1920 г.¹⁰ Кроме того, ряд эпизодов участия сотрудников ЯВМ в дипломатических переговорах с представителями Дальневосточной республики (ДВР), а также их контакты с Г.М. Семеновым и Р.Ф. Унгерном был отражен С.С. Григорцевичем, С.Г. Лившицем, П.С. Парфеновым, М.И. Светачевым, Б.М. Шерешевским, А.Т. Якимовым¹¹.

После распада Советского Союза отечественные историки на волне «архивной революции» получили доступ к ранее закрытым материалам, в связи с чем появилось большое количество исследований по истории японской разведки. Вопросы ее деятельности против России накануне и в ходе кампании 1904–1905 гг. были изучены А.В. Алепко, А.М. Буяковым, А.К Жабицким, Д.М. Зайцевым, Д.Б. Павловым, Е.Ю. Сергеевым, впервые оценившими эффективность противодействия русской контрразведки противнику¹². В исследованиях Н.В. Грекова, И.С. Кирмеля, В.О. Зверева, В.В. Синиченко и Ю.С. Пестушко внимание акцентировалось на противодействии российских спецорганов японской разведке на Дальнем Востоке, в Сибири и Забайкалье в межвоенный период (1906–1914)¹³. Отдельные эпизоды из истории деятельности военной разведки Японии во время интервенции (1918–1922) нашли отражение в трудах А.А. Здановича, Л.В. Кураса, С.А. Куртинец, Ю.Н. Ципкина, М.В. Чепика¹⁴.

Однако существенным недостатком подавляющего большинства работ, написанных в нашей стране по исследуемой теме, является их опора только на российские архивные материалы, которые не позволяют в полном объеме раскрыть особенности деятельности японских разведывательных органов. В ряде работ присутствуют многочисленные ошибки, связанные с написанием имен и фамилий офицеров японской разведки, приводятся их искаженные биографические данные, даются неверные сведения о структуре и механизме функционирования разведорганов японской армии и военно-морского флота¹⁵.

Во многом эти недостатки преодолел владивостокский историк А.В. Полутов, специализировавшийся на изучении деятельности японской разведки в последней трети XIX – первой половине XX в. Его исследования базировались на документах МИД, Национального архива и Научно-исследовательского института обороны министерства национальной обороны Японии, а также на работах японских историков. Хотя главным объектом научных интересов А.В. Полутова являлась военно-морская разведка Японии, в ряде работ он впервые среди отечественных исследователей поставил вопрос о роли разведывательных органов императорской армии в подготовке к войне против России в 1903–1904 гг. и в интервенции на советский Дальний Восток в 1918–1922 гг¹⁶.

Таким образом, анализ открытой отечественной историографии показывает, что деятельность разведывательных органов японской армии против Российской империи и Советской России в 1874–1922 гг. ранее не являлась предметом отдельного исследования и специальных работ, посвященных ее организации и активности в межвоенный период и в годы Гражданской войны, не существует.

В европейской и американской историографии фактическое изучение истории японской разведки началось после Второй мировой войны, когда в руки американских оккупационных властей попали архивы МИД и военного министерства Японии¹⁷.

В связи с этим большой интерес представляет исследование Дэниса и Пэгги Уорнэр «Прилив на восходе. История Русско-японской войны 1904–1905 гг.», базирующееся на работах японских историков и ранее не публиковавшихся архивных материалах, в котором анализируется деятельность японской военной разведки накануне и в годы войны с Россией. Этот же отрезок истории нашел отражение в диссертации американского историка Роберта Вэллианта «Япония и Транссибирская магистраль, 1885–1905» и в книге крупнейшего британского японоведа Яна Ниша «Японская разведка и канун Русско-японской войны»¹⁸.

Из числа работ, посвященных истории разведывательных органов японской армии периода «сибирской экспедиции» (1918–1922), необходимо отметить ставшую классической монографию американского историка Джэймса Морли «Японское проникновение в Сибирь, 1918», в которой впервые в научный оборот был введен большой объем фактического материала из японских архивов и опубликованной в 1924 г. Генштабом Японии «Истории сибирской экспедиции»¹⁹. Однако данная работа охватывала только 1917–1918 гг., поэтому дальнейшее освещение участия Японии и ее разведывательных органов в интервенции на советский Дальний Восток получило в работе Джэйми Вишера «Белый террор: казачьи атаманы Забайкалья», который, однако, при написании монографии опирался исключительно на архивы МИД Великобритании и США²⁰.

Кроме того, отдельная глава об истории создания и функционирования сети ЯВМ на Дальнем Востоке, в Забайкалье, Сибири и Северной Маньчжурии содержится в монографии немецкого япониста Свена Саалера, рассмотревшего участие японской военной разведки в организации системы контроля за марионеточными белыми режимами в период интервенции (1918–1922)²¹.

Необходимо, однако, констатировать отсутствие на Западе большого количества работ о деятельности японской разведки против России, что объясняется приоритетным вниманием американских и европейских историков к изучению роли разведывательных органов Японии в подготовке и развязывании агрессии на Тихом океане в годы Второй мировой войны.

В японской историографии изучение деятельности разведывательной службы японской армии против России началось в 1960-х гг., причем основным объектом внимания японских историков стала успешная работа разведки в годы Русско-японской и Второй мировой войн²².

Большой объем материала о деятельности японской разведки против России в 1904–1905 гг. содержат подготовленные в 1925 г. для слушателей Военно-штабного колледжа лекции начальника отдела истории иностранных армий Генштаба Тани Хисао, которые были переизданы в 1966 г. Одним из первых Тани ввел в научный оборот материалы о так называемой «токубэцу нимму» – разведывательно-диверсионной деятельности японской армии в тылу русских войск²³.

Кроме того, в библиотеке Научно-исследовательского института обороны министерства национальной обороны Японии хранятся неопубликованные монографии начальников никольск-уссурийской и благовещенской миссий Фукуда Хикосу-кэ и Югами Дзисабуро «Воспоминания о разведывательных органах северного направления», а также начальника хабаровской миссии Хигути Киитиро «Воспоминания о разведывательной деятельности на северном направлении», освещающие вклад японских спецорганов в реализацию экспансионистских планов Токио на материке в 1904–1918 гг.²⁴

В 1995 г. в свет вышло исследование полковника в отставке Арига Цутао «Разведывательные органы японской императорской армии и флота и их деятельность», которое содержит большой объем сведений о работе центральных и периферийных органов японской разведки с 1871 по 1945 г., хотя отдельная глава, посвященная их активности против СССР, отсутствует²⁵.

Особый интерес для читателей представляют труды профессора университета «Мэйдзё» из Нагоя Инаба Тихару, круг интересов которого охватывает деятельность японской военной разведки на российском Дальнем Востоке, в Маньчжурии и Корее накануне и в годы Русско-японской войны, а также работа полковника Акаси Мотодзиро, ставшая объектом мифотворчества в западной и японской историографии. Профессор Инаба ввел в научный оборот большое количество документов военного министерства, Генерального штаба и МИД Японии, считавшихся утраченными после Второй мировой войны²⁶.

Ряд эпизодов деятельности японской военной разведки накануне и в годы войны против России, а также ее партнерские отношения с Великобританией нашли отражение в опубликованной в 2002 г. историком Синохарой Матоси биографии генерала армии Фукусима Ясумаса²⁷.

Из числа недавних по времени работ следует отметить защищенную в 2021 г. в университете г. Турку диссертацию Масунаги Синго о деятельности органов военной разведки Японии против СССР в 1918–1940 гг. с позиций Прибалтики и Финляндии, одна из глав которой посвящена работе военных атташе империи в Риге и Таллине в период Гражданской войны (1918–1922)²⁸. Годом раньше исследователи Тонаи Юдзуру и Мацусигэ Мицухиро опубликовали запись устных воспоминаний бывшего военного министра Японии, одного из ведущих военных разведчиков-руссистов Араки Са-дао об участии разведорганов армии в подготовке и проведении «сибирской экспедиции»²⁹.

Кроме того, отдельные сведения о структуре и этапах развития японской военной разведки, а также подробные биографии ее сотрудников и руководителей размещены в «Полной энциклопедии японской армии и флота», «Общем обзоре личных дел генералов и адмиралов японской армии и флота. Раздел „Сухопутные войска“» и «Энциклопедии генералов японской императорской армии»³⁰.

Однако практически ни одна из упомянутых выше работ не дает целостного представления о деятельности японской военной разведки на русском направлении до и после Первой мировой войны, вплоть до вывода экспедиционных войск с советского Дальнего Востока. Попытку заполнить этот пробел предпринял японский историк Хара Тэруюки, который в своих исследованиях проанализировал деятельность спецслужб по подготовке «сибирской экспедиции» и налаживанию контактов с лидерами Белого движения в 1916–1922 гг.³¹ Эти же вопросы были затронуты и в изданной в 2016 г. работе Асада Масафуми «Сибирская экспедиция. Забытая семилетняя война современной Японии»³². Отдельная глава о периоде интервенции и участии в ней японской военной разведки также есть в монографии бывшего сотрудника харбинской военной миссии полковника Нисихара Юкио³³.

Таким образом, можно констатировать, что японская историография акцентирует внимание на деятельности военной разведки против России накануне и в годы успешной Русско-японской войны, обходя стороной участие японских спецслужб в реализации провальной для Токио «сибирской экспедиции».

Резюмируя вышеизложенное, следует признать, что, несмотря на наличие в отечественной и зарубежной исторической науке исследований о деятельности органов военной разведки Японии против России и СССР, период с 1874 по 1922 г. изучен недостаточно полно и нуждается в специальном рассмотрении.

Поэтому выносимая на суд читателей работа представля-лет собой первое в нашей стране комплексное исследование по истории возникновения, развития и функционирования органов военной разведки Японии в первой четверти XX в., написанное в сопоставлении российских и японских первоисточников. Хронологические рамки данной книги охватывают период с 1874 по 1922 г. Нижний рубеж связан с началом деятельности первого резидента японской военной разведки в России под прикрытием должности сотрудника дипломатической миссии в Санкт-Петербурге, а вывод японских экспедиционных войск с территории советского Дальнего Востока в октябре 1922 г. обусловил верхнюю границу, хотя в ряде случаев эти границы сдвигаются, что вызвано необходимостью проследить отдельные аспекты деятельности органов военной разведки Японии против нашей страны.

Территориальные рамки книги в основном ограничены Японией, Китаем, Кореей, Россией, однако в некоторых главах для всестороннего рассмотрения затронутой проблематики они включают Европу и Ближний Восток.

При подготовке исследования автором было использовано большое количество разнообразных источников, главным образом опубликованных материалов и ранее не вводившихся в научный оборот архивных документов на русском, английском и японском языках.

Опубликованные источники условно поделены на две группы. К первой группе относятся сборники договоров и дипломатических документов, касающихся Дальнего Востока, служебная переписка Министерства иностранных дел и центральных органов военного управления Японии, справочные материалы о ходе Русско-японской войны и состоянии Вооруженных сил Российской империи в 1903–1914 гг., директивы Главного командования Красной армии³⁴.

Вторую группу составляют источники личного происхождения – воспоминания руководителей Белого движения и сотрудников английской и японской разведок. Среди них – мемуары бывшего Верховного главнокомандующего всеми Вооруженными силами в Сибири В.Г. Болдырева, бывшего Верховного главнокомандующего Дальневосточной армией Г.М. Семенова, британского наблюдателя при японской армии генерал-майора Яна Гамильтона, сотрудников японской разведки в Санкт-Петербурге, Владивостоке, Хабаровске, Омске, Благовещенске и Харачине Акаси Мотодзиро, Савада Сигэру, Хигути Киитиро, Исимицу Макиё и Кавахара Мисако. При всей субъективности этого вида источников зачастую именно он раскрывает содержание рассматриваемых событий в силу отсутствия достаточной документальной базы³⁵.

Архивную основу книги составили две группы материалов Российского государственного военного архива, Российского государственного военно-исторического архива, Российского государственного архива социально-политической истории, Государственного архива Российской Федерации, Российского государственного исторического архива Дальнего Востока, Государственного архива Хабаровского края и Центрального пограничного музея Федеральной службы безопасности Российской Федерации.

В первую группу вошли доклады органов жандармерии и военной контрразведки Российской империи о наблюдении за лицами, подозреваемыми в шпионаже в пользу Японии, следственные материалы на разоблаченных японских разведчиков и их агентов, справки разведывательных и контрразведывательных отделений штабов Приамурского и Иркутского военных округов об агентурном проникновении в разведывательные центры Японии в Маньчжурии, служебная переписка Приамурского генерал-губернаторства с МВД и МИД о мерах по борьбе с японским шпионажем в 1880–1917 гг. В первую очередь это фонды Департамента полиции МВД и Отдельного корпуса жандармов, хранящиеся в ГАРФ, фонды Главного управления Генерального штаба (ГУГШ) в РГВИА, жандармских органов в РГИА ДВ и ГАХК, материалы органов пограничной охраны в ЦПМ ФСБ РФ, содержащие подлинники переписки указанных ведомств о деятельности японской военной разведки до начала Гражданской войны³⁶.

Вторая группа представлена документами польской военной разведки, контрразведывательных служб правительств А.В. Колчака и ДВР за 1918–1922 гг. о деятельности разведывательных органов японской армии на территории Дальнего Востока, Забайкалья, Сибири, Европы, дипломатической перепиской областных управлений ДВР с японскими военными миссиями, коллекцией изъятых агентурным путем материалов японской разведки. Основная масса первоисточников сосредоточена в фондах Дальневосточного бюро ЦК РКП(б) в РГАСПИ, в фондах Военного совета Народно-революционной армии ДВР и отдела контрразведки колчаковской армии в РГВА, а также в фондах Дальистпарта в ГАХК, фондах белых правительств в ГАРФ и Приморского облотдела ГПО ДВР в РГИА ДВ³⁷.

В исследовании также использованы документы на японском языке, постоянно хранящиеся в архиве Научно-исследовательского института обороны министерства национальной обороны (НИНО МНО), архиве министерства иностранных дел, Национальном архиве Японии и в Библиотеке Токийского университета Васэда. Их также можно условно разделить на две категории.

К первой относятся императорские указы, нормативноправовые акты кабинета министров, военного министерства, Генерального штаба, регулирующие деятельность разведывательных органов армии и флота, планирующая и финансовая документация различных ведомств³⁸.

Во вторую категорию попали доклады военных атташе, руководителей японских военных миссий и резидентов Генштаба в России, Китае, Маньчжурии и Корее, донесения разведывательных органов соединений и объединений сухопутных войск на Северо-Маньчжурском, Дальневосточном и Забайкальском театрах военных действий, служебная переписка МИД и военного министерства по различным вопросам оперативного взаимодействия. Анализ этих документов позволяет оценить методы и направления деятельности японской военной разведки против Российской империи и Советской России в 1874–1922 гг., проанализировать влияние разведывательной информации на выработку решений военно-политическим руководством Японии³⁹.

Необходимо отметить, что, хотя подавляющее большинство вышеуказанных японских документов вводится в научный оборот впервые, ряд из них был опубликован в уже упомянутом труде Генштаба «История сибирской экспедиции, 1918–1922 гг.» и в первом томе выпущенного в 1998 г. справочника «Материалы разведывательной войны против СССР», в которые помещены отчеты командования Владивостокской экспедиционной армии, доклады военных миссий на Дальнем Востоке, в Забайкалье, Северной Маньчжурии, разведывательная документация Генерального штаба, Квантунской, Корейской и Сахалинской экспедиционной армий за 1918–1922 гг.⁴⁰

Все даты приводятся по григорианскому календарю (новому стилю). Современные названия населенных пунктов указаны в скобках.

Автор благодарит за помощь в написании книги д.и.н. Ю.С. Пестушко, д.и.н. Д.В. Лихарева, к.и.н. С.В. Тужилина, к.и.н. А.И. Гореликова, к.и.н. Р.С. Авилова, к.и.н. А.В. Полутона, В.Г. Зорихина, В.В. Овсянникова, А.С. Колесникова, А.М. Буякова, С.А. Куртинец, доктора наук Здзислава Капера, А.А. Кириченко, М.М. Зензину.

Глава 1
Военная разведка Японии против России в 1874–1905 гг

§ 1. Первые шаги: «страна рос» в лучах восходящего солнца (1874–1899)

Становление разведывательных органов японской армии происходило в последней четверти XIX в. в процессе создания регулярных вооруженных сил империи. Предпосылкой организации в Японии современной армии стала Реставрация Мэйдзи 1867–1868 гг., которая привела к серьезным социально-политическим и экономическим изменениям в японском обществе, затронув в первую очередь сословие самураев. В результате реформ Мэйдзи самурайство лишилось большинства своих привилегий, поскольку все сословия были уравнены в правах, ликвидированы княжества и институты наследственной власти, а в 1873 г. правительство частично отменило жалованье самураев, так называемую «рисовую стипендию». Итогом реформ стало быстрое разорение большинства самураев, попавших в полную зависимость от ростовщиков и купцов. Среди массы мелкого дворянства, составлявшего вместе с семьями 10 процентов населения Японии, крепло разочарование в результатах реформ и усиливалось желание найти выход из кризиса за счет внешней экспансии, где самурайство выступило бы главной ударной силой⁴¹.

Эти настроения, в частности, выразил военный министр Японии Сайго Такамори, опубликовавший в 1871 г. свою программу установления военно-феодальной диктатуры и завоевания Кореи⁴².

В том же году правительство Японии взяло курс на формирование регулярных вооруженных сил, отвечавших концепции «богатое государство – сильная армия». Военная реформа, по замыслу ее авторов, должна была окончательно ликвидировать сепаратизм местных самурайских отрядов, вливавшихся в регулярную армию, и привести к созданию мощных вооруженных сил, способных вести боевые действия на материке, где главным противником выступала Россия: в представленной военному министру 2 февраля 1872 г. записке его старшего заместителя Ямагата Аритомо, младшего заместителя по армии Сайго Цугумити и младшего заместителя по флоту Кавамура Сумиёси подчеркивалось, что «сегодня ощущается острая необходимость организации национальной обороны против восточной политики царской России, поэтому требуется в кратчайшие сроки закончить подготовку к столкновению с ней как с наиболее вероятным противником, направив на это все силы нашего государства»⁴³. Причиной, побудившей японские военные круги закрепить за нашей страной статус главного противника, стала развернувшаяся с середины XIX в. борьба Санкт-Петербурга и Токио за обладание Сахалином и рост там группировки русских войск при полном отсутствии таковой со стороны Японии⁴⁴.

В рамках этой политики в июле 1871 г. японское правительство учредило Штабное бюро военного министерства, исполнявшее функции Генерального штаба. Согласно приказу по министерству № 57, в бюро предусматривалась должность старшего офицера, отвечавшего за планирование разведывательной деятельности, описание военной географии иностранных государств, а также за руководство агентурной разведкой и подготовку информационных докладов⁴⁵.

В течение нескольких лет Штабное бюро неоднократно меняло названия и структуру, пока в июне 1874 г. не приобрело окончательный вид. Первым в японской истории разведывательным органом армии стал 1-й отдел Штабного бюро, один из офицеров которого, согласно «Положению о 1-м отделе» от 8 июля 1874 г., ведал агентурной разведкой и руководил военными атташе при японских дипломатических миссиях за границей⁴⁶.

Реорганизация органов военного управления совпала по времени с подготовкой японского вторжения на Тайвань, претензии на который Япония не скрывала с конца XVI в. Фактической целью этой акции явилась проверка реакции китайских властей на захват подконтрольных им территорий. В апреле 1874 г. японское правительство отправило на Тайвань более 3000 человек под командованием Сайто Такамори. Узнав о присутствии на острове японцев и их боях с местным населением, цинское правительство с мая 1874 г. начало переправлять на Тайвань войска для усиления местного гарнизона. В ноябре 1874 г., осознав свою неготовность к войне с Китаем и получив в качестве отступных 500 000 лянов серебра, Япония вывела войска с острова⁴⁷.

Тайваньская кампания продемонстрировала руководству империи неготовность армии к ведению масштабных войн, тем более что, несмотря на подписание 7 мая 1875 г. петербургского договора «Об обмене Сахалина на Курильские острова», в Японии вплоть до начала китайской экспансии в Корею в 1882 г. продолжали считать главным противником Россию⁴⁸. Одним из недочетов в организации вооруженных сил стало отсутствие центрального органа военного управления – Генерального штаба, поскольку вопросами планирования и руководства занимался военный министр. Поэтому под влиянием немецкого опыта 5 декабря 1878 г. Штабное бюро было выведено из подчинения военного министерства и преобразовано в самостоятельный орган военного управления с непосредственным подчинением императору – Генеральный штаб. Однако и в новой структуре военная разведка не получила дальнейшего организационного развития, рассредоточившись между Восточным (изучение Маньчжурии, Сибири, Камчатки и Сахалина) и Западным (изучение Кореи и Китая) бюро⁴⁹.

Радикальные изменения в организации японской армии и ее разведывательной службы произошли только в середине восьмидесятых годов XIX в., когда японское правительство пригласило группу немецких военных специалистов во главе с майором Клеменсом Якобом Меккелем. С учетом их рекомендаций 22 июля 1885 г. японский Генштаб перешел на новую организационно-штатную структуру, в которой военная разведка получила статус самостоятельного 2-го бюро, занимавшегося наряду с чисто разведывательными вопросами также оперативным планированием и боевой подготовкой личного состава вооруженных сил. Согласно организационно-штатному расписанию на 3 октября 1893 г., в мирное время во 2-м бюро служили 10 старших и младших, а также 10 прикомандированных офицеров⁵⁰.

Начальником 2-го бюро был назначен полковник Огава Матадзи, до этого руководивший Западным бюро. В японской армии он считался одним из ведущих специалистов по Китаю и, что немаловажно, обладал практическим опытом разведывательной деятельности, приобретенным в ходе годичной командировки на материк. 1 – й отдел (агентурная разведка) 2-го бюро возглавил бывший военный атташе в России подполковник Ямамото Киёката⁵¹.

Развитие армии и флота Японии происходило на фоне усиливавшихся экспансионистских тенденций во внешней политике империи. По мере укрепления позиций Японии в борьбе с Великобританией, Германией, Россией, Францией и США за дальневосточные рынки сбыта основной задачей для государства стала колонизация Кореи. В 1876 г. японское правительство признало независимость Кореи, рассчитывая таким образом ослабить китайское влияние в этой стране. В 1882 г. был подписан второй японо-корейский договор, согласно которому Япония получила право держать свои войска в Сеуле для охраны дипломатической миссии. Кроме того, Япония усилила свою экономическую экспансию в Корею, что вызвало недовольство цинского правительства и привело к обострению японо-китайских противоречий. В борьбе с Китаем за корейский рынок Япония была готова пойти на самые решительные меры, поэтому в 1882 г. приняла восьмилетнюю программу увеличения мощи сухопутных войск и флота.

Именно в Китае японская военная разведка приобрела первый опыт агентурной работы на территории иностранного государства. Еще не закончив оптимизацию структуры разведорганов вооруженных сил, в августе 1872 г. военное министерство командировало в Южную Маньчжурию майора Икэноуэ Сиро и капитана Такэти Кумакити, которые стали первыми в истории японской разведки ее зарубежными резидентами. Спустя полгода Южный Китай посетил майор Каба-яма Сики, а в феврале 1875 г. военное министерство направило на материк в качестве военного атташе при японском посольстве своего резидента полковника Фукухара Кадзукацу. Несмотря на временное прекращение разведывательной деятельности в Китае с легальных позиций после его отъезда в апреле следующего года, японцы продолжали получать большой объем информации о китайской армии и внутренней политике цинского правительства от регулярно командируемых на материк под видом студентов и частных предпринимателей сотрудников военной разведки. Уже к сентябрю 1879 г. в Китае работало 18 офицеров Западного бюро и 16 стажеров китайского языка, формально не являвшихся военнослужащими, но числившихся за гш, в то время как в России, Германии, Франции и Корее находилось по одному-два сотрудника военной разведки⁵².

Осенью того же года Генеральный штаб направил в Китай группу из 10 старших офицеров во главе с начальником Западного бюро подполковником Кацура Таро для изучения китайской армии и топографии страны. В 1880 г. возобновил работу аппарат военного атташе при японском посольстве, действовавший совместно с нелегальными резидентурами Генерального штаба в Гуаньчжоу, Пекине, Шанхае и периодически командируемыми на материк оперативными группами центрального аппарата военной разведки. На основе собранных ими материалов в 1888 г. начальник 2-го бюро Огава Матадзи подготовил «Основной план военной экспедиции в государство Цин», в котором пришел к выводу о неготовности Китая к отражению японского нападения⁵³.

Эта информация была перепроверена и уточнена в ходе разведывательной поездки в Китай и Корею весной 1893 г. заместителем начальника Генерального штаба генерал-лейтенантом Каваками Сороку. Возглавляемая им оперативная группа в составе 7 офицеров в апреле посетила Пусан, Инчхон, Сеул и другие интересовавшие японскую разведку корейские города. Затем миссия Каваками прибыла в Китай. Местные власти не препятствовали японцам в изучении интересовавших их объектов. Каваками, в частности, осмотрел армейские арсеналы и машиностроительные заводы в Тяньцзине и Шанхае, посетил китайскую Военную академию, присутствовал на учениях артиллерийских и пехотных частей в районе Тяньцзина. Японские разведчики детально изучили боевой потенциал китайской армии, механизм функционирования цинской администрации, включая ее коррупционную составляющую, провели топографическую разведку вероятных театров военных действий. По возвращении в Японию в июле 1893 г. Каваками доложил начальнику Генштаба о неготовности китайской армии к отражению японской агрессии⁵⁴.

Успешная деятельность разведывательных органов Генерального штаба по информационному обеспечению руководства Японии достоверными сведениями о военном потенциале Китая способствовала быстрому разгрому цинской армии в ходе японо-китайской войны 1894–1895 гг. В результате этого скоротечного конфликта империя принудила цинское правительство к заключению 17 апреля 1895 г. Симоносэкского договора, согласно которому Япония оккупировала Ляодунский полуостров, острова Тайвань и Пэнхуледао, а также получила контрибуцию в размере 200 000 000 лян⁵⁵.

Однако значительные территориальные приобретения Японии вызвали негативную реакцию со стороны России, Германии и Франции, опасавшихся расширения японского экономического присутствия в Китае и новых захватов. Поэтому по инициативе Санкт-Петербурга три европейские державы вынудили Токио в апреле того же года отказаться от притязаний на Ляодунский полуостров, что превратило Россию в противника номер 1 в глазах японской общественности.

С учетом итогов японо-китайской войны указом от 9 мая 1896 г. император утвердил новую организационно-штатную структуру Генштаба. Численность его центрального аппарата выросла по сравнению с предыдущим периодом примерно на 35 процентов. В новой конфигурации Генерального штаба агентурной и топографической разведкой занималось только 3-е управление, в то время как вопросы оперативного планирования отошли в ведение 1-го управления. Согласно организационно-штатному расписанию на 13 июля 1896 г., в мирное время в аппарате 3-го управления служили 8 старших и младших офицеров, а также 19 прикомандированных офицеров и унтер-офицеров⁵⁶.

Хотя новая конфигурация ГШ носила более сбалансированный по сравнению с 1874–1885 гг. характер, японское командование продолжало совершенствовать его структуру с учетом новой военно-политической обстановки. После отторжения Россией, Германией и Францией Ляодунского полуострова в апреле 1895 г., начала строительства в августе 1897 г. Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД) и подписания в марте 1898 г. соглашения с цинским Китаем о размещении русской военно-морской базы (ВМБ) в Порт-Артуре, по аналогии с прусским Генштабом японский 14 января 1899 г. был реорганизован на принципиально новой основе. Его ядром стали 1-е и 2-е управления, наделенные функциями оперативного планирования и сбора разведывательной информации на Европейском и Азиатском театрах военных действий. В структуре 1-го управления было образовано русское отделение, отвечавшее за сбор и обобщение данных о Российской империи с позиций Северной и Центральной Европы, Турции, Балканского полуострова, России, Кореи и Маньчжурии, а также за планирование боевых действий на случай войны между двумя государствами⁵⁷.

Начало разведывательной деятельности японской армии против нашей страны датируется 70-ми годами XIX в., когда по инициативе военного министра Ямагата Аритомо за рубеж начали выезжать военные атташе (ВАТ) и военные стажеры. Первым зарубежным представителем армии стал направленный в Петербург в марте 1874 г. на должность «ученика секретаря дипломатической миссии 2-го разряда» майор Ямамото Киёката. Официальную аккредитацию военного атташе он получил только через пять лет и находился в российской столице до декабря 1881 г., что свидетельствовало о его высоком профессионализме⁵⁸.

Необходимо отметить, что деятельность всех заграничных представителей армии регулировалась наставлением Ямагата военному атташе в Германии майору Кацура Таро от 28 апреля 1875 г., служившим основным руководящим документом для них вплоть до конца Русско-японской войны. В соответствии с наставлением, военные атташе подчинялись главам соответствующих дипмиссий и могли использовать их линии связи для передачи своих отчетов и специальных разведывательных сводок по вопросам организации, боевого расписания армии страны пребывания, военной топографии, обстановки в стране и в мире в целом. В рамках решаемых ими задач военные атташе наделялись правом ведения агентурной разведки на условиях соблюдения строжайших мер конспирации и обязательного согласования деталей своей деятельности с главами миссий⁵⁹.

С момента образования органов военной разведки залогом их успешной работы являлось тесное взаимодействие с министерством иностранных дел. Как правило, военное министерство заранее уведомляло МИД об отправке разведчиков за рубеж, сопровождая свои обращения запросами о предоставлении им заграничных паспортов и об оказании помощи японскими диппредставительствами в стране пребывания. Со своей стороны, внешнеполитическое ведомство не только обеспечивало военную разведку требуемыми документами, но также предоставляло ей свои линии связи для передачи шифрованной корреспонденции, а в необходимых случаях подбирало и вербовало агентов в интересах Генерального штаба.

Приоритет в выдвижении кандидатов на должности военного атташе отдавался сотрудникам разведорганов или офицерам, прошедшим стажировку в ведущих армиях мира. Характерно, что из шести военных атташе Японии при дипмиссии в России в 1879–1904 гг. пятеро к моменту прибытия в Петербург уже обладали опытом разведывательной деятельности за границей⁶⁰.

Параллельно с аккредитацией военных атташе командование армии с конца XIX в. приступило к развертыванию сети легальных и нелегальных резидентур в ключевых странах Европы и Азии, направляя усилия на создание прочных агентурных позиций на российском Дальнем Востоке, в Маньчжурии, Китае и Корее как наиболее вероятных театрах военных действий.

Следует подчеркнуть, что японская разведка гибко варьировала формы прикрытия для направлявшихся за рубеж резидентов в зависимости от обстановки в стране пребывания, наличия двусторонних контактов в военной сфере и уровня профессиональной подготовки командируемых офицеров.

Разведку с легальных позиций вели так называемые «заграничные представители» («гайкоку тюдзайин») или «военные резиденты», которые по официальным каналам выезжали на стажировку в армии Великобритании, Германии, Италии, Франции, США и России. Согласно утвержденным 4 октября 1900 г. военным министром генералом армии Кацура Таро «Правилам для заграничных представителей», военные резиденты подчинялись начальнику Бюро военных дел военного министерства, который определял круг их служебных обязанностей и устанавливал размер должностного оклада. В стране пребывания резиденты поступали в распоряжение военного атташе и в большинстве ситуаций выполняли функции его помощников⁶¹.

В особых случаях Генштаб направлял за границу нелегальных резидентов («кайгай хакэнся»), оседавших в стране пребывания под видом сотрудников японских дипломатических и торговых миссий, стажеров-филологов, ученых или предпринимателей. Перед убытием за границу они исключались из списков по личному составу сухопутных войск и перечня уволенных в запас военнослужащих, переводились в непосредственное подчинение начальника Генерального штаба и только с его санкции могли осуществлять вербовку агентов. Старший по званию резидент руководил остальными оперировавшими в зоне его ответственности разведчиками⁶².

Являясь составной частью государственного аппарата, японская военная разведка действовала в строгом соответствии с приоритетными задачами внутренней и внешней политики империи. В связи с тем, что с начала 80-х и до середины 90-х годов XIX в. разведка активно участвовала в подготовке и проведении военной кампании против Китая, ее деятельность на русском направлении носила второстепенный характер и сводилась к сбору интересующей Генштаб информации о военном потенциале России в Приамурском крае. При этом основным объектом разведывательных устремлений японцев в нашей стране был Владивосток, ставший опорным пунктом для сбора информации о регулярно заходившей туда с 1872 г. из Балтии эскадре Тихого океана и войсках образованного в 1884 г. Приамурского военного округа (ВО), 90 процентов стрелковых, артиллерийских и 60 процентов кавалерийских частей которого изначально дислоцировались в Южно-Уссурийском крае⁶³.

В разведывательной деятельности Генеральный штаб опирался в первую очередь на колонию японских мигрантов, интенсивно заселявших российский Дальний Восток со второй половины XIX в.: если в 1885 г. на Дальнем Востоке находилось 626 японцев, то в 1903 г. их было уже 4198 человек. Бурный рост японской диаспоры был обусловлен развитием торгово-экономических отношений между двумя странами: японцы работали на строительстве Транссибирской и Уссурийской железных дорог, вели рыбный промысел, имели серьезные позиции в сфере обслуживания и торговли⁶⁴.

Владивостокская колония была крупнейшей и наиболее организованной японской диаспорой на российском Дальнем Востоке: число японских переселенцев в порту увеличилось с 50 человек в 1875 г. до 2996 в 1902 г.⁶⁵ Поэтому здесь постоянно функционировала резидентура Генштаба, прикрытием для которой служило учрежденное в 1876 г. коммерческое агентство Японии⁶⁶.

Первым резидентом японской военной разведки во Владивостоке стал в 1880 г. младший лейтенант Окадзаки. В апреле того же года к нему присоединились младший лейтенант Кикути Сэцудзо и инженер-лейтенант Ито Ясуаки, которые, в зависимости от характера поставленных специальных задач, имели разные сроки командировок: Кикути вернулся в Японию уже через год, а Ито оставался в порту до декабря 1882 г.⁶⁷

После повторного пребывания во Владивостоке лейтенанта Кикути Сэцудзо (1882–1884) в мае 1885 г. там появился лейтенант Хагино Суэкити, официально командированный в Россию для изучения коммерческого дела. Спустя три года его сменил лейтенант Фукабори Дзюндзо, прибывший в город «за собственный счет с научной целью». В дальнейшем во Владивостоке постоянно действовали резиденты капитаны Мацуура Тэйдзо (1892–1895), Матида Кэйу (1899–1900), Муто Нобуёси (1900–1901), майоры Ямаока Кумадзи (1901–1903) и Исидзака Дзэндзиро (1903–1904), также находившиеся там под видом коммерсантов или стажеров русского языка. Исключением стал майор Ямаока Кумадзи, который легализовался во Владивостоке как ученый-геолог Ямаока Кэн. В ряде источников упоминается, что капитан Муто Нобуёси работал в порту под видом грузчика и служащего аптеки⁶⁸.

Объем решаемых владивостокской резидентурой задач увеличивался пропорционально росту группировки русских войск в Приморье и Северо-Восточном Китае. Если директива начальника Генштаба от 29 сентября 1900 г. предписывала резиденту Муто «обращать внимание на русскую военную активность на Дальнем Востоке, в особенности на перемещения пехотных частей и реализацию программы увеличения вооружений», то аналогичным приказом от 31 октября 1901 г. его преемнику Ямаоке вменялось в обязанность «собирать и докладывать информацию о передвижениях основных сил русской армии в Сибири и Северной Маньчжурии, военной обстановке в этих районах, а также исследовать топографию Приморья и провинции Цзилинь»⁶⁹.

Интерес японской разведки к Приамурскому военному округу, занимавшему территорию, сопоставимую по площади с Западной Европой, был не случаен: если на момент образования в июне 1884 г. он насчитывал только 12 пехотных и линейных батальонов, 9 кавалерийских сотен и 24 орудия, то в период с 1898 по 1903 г. русская группировка войск на Дальнем Востоке и в Маньчжурии выросла с 37 пехотных батальонов, 34 кавалерийских эскадронов и сотен и 126 артиллерийских орудий до 68 пехотных батальонов, 56 кавалерийских эскадронов и сотен и 156 полевых орудий, что являлось результатом запущенной в 1896 г. пятилетней программы военного министерства по усилению округа в ответ на японское проникновение в Китай и Корею⁷⁰.

Для решения поставленных задач владивостокская резидентура располагала компактным агентурным аппаратом из главным образом осевших в порту японских торговцев. Большой объем информации Генштаб получал от коммерсанта Каваками Кэндзо. Он родился в 1868 г. в префектуре Сага, после окончания четырехлетней школы несколько лет занимался китобойным промыслом на токийской фирме «Гэйрё» и продажей табачных изделий в японской столице, а в ноябре 1884 г. переехал во Владивосток для работы в импортно-экспортной фирме и изучения русского языка. Предприимчивый соотечественник попал в поле зрения Хагино Суэкити, по заданиям которого вел разведку военных объектов Владивостока. В феврале 1888 г. агент на три года уехал в Японию для открытия собственной фирмы по поставке товаров в Россию из Осаки и Кобэ, однако в мае 1891 г. вернулся во Владивосток, где, как позднее писал в автобиографии, «управлял разными предприятиями, в том числе был подрядчиком на строительстве казарм и других русских военных объектов»⁷¹.

Не менее колоритной являлась фигура другого агента владивостокской резидентуры, действовавшего одновременно с Каваками, – Абэ Норикё. Хотя он находился во Владивостоке как практикант по торговому делу от министерства торговли и сельского хозяйства Японии, Абэ одновременно представлял интересы ассоциации производителей черного чая префектуры Кумамото и был внештатным корреспондентом газеты «Асахи», что позволило ему обзавестись широким кругом знакомств в Маньчжурии и на Дальнем Востоке⁷².

Кроме того, агентом военной разведки с 1893 по 1903 г. был глава владивостокского представительства пароходной компании «Нихон юсэн» Тарами Киити, который помимо выполнения разведывательных задач обеспечивал связью с ГШ и деньгами всех владивостокских резидентов, а в 1901 г. активно участвовал в организации харбинского разведаппарата Исимицу Макиё⁷³.

Владивостокской резидентуре также подчинялась группа квалифицированных агентов-японцев, собиравших разведывательную информацию под видом бродячих торговцев лекарственными средствами. 14 июля 1902 г. русская жандармерия задержала на станции Черкасская Южно-Уссурийского округа трех таких «знахарей» – Судзуки Дзюдзи, Сёно Коносукэ и Сиою Магосити. При личном досмотре у них был изъят молитвенник с записями разведывательного характера, содержавший сведения о составе и количестве русских войск в Маньчжурии и Приморской области с отметками о действительном наименовании, численности воинских частей, количестве и типах орудий, боевом расписании войск в Приамурском, Сибирском, Казанском, Московском, Одесском военных округах, Квантунской области и прочем. По ходатайству коммерческого агента Каваками Тосицунэ задержанные лица весной следующего года были депортированы в Японию⁷⁴.

В 1895 г. японская военная разведка временно свернула деятельность во Владивостоке с легальных позиций, изыскивая более эффективные методы сбора интересующей армию информации о межвидовой группировке русских войск и оборонительных сооружениях края. Для изучения этой проблемы в августе 1896 г. Владивосток под видом туристов посетила оперативная группа Генштаба в составе начальника 2-го управления полковника Цутии Мицухара, его подчиненного капитана Ёды Сёкэй и сотрудника 3-го управления майора Ито Сюити⁷⁵. Ознакомившись с подготовленным ей докладом, начальник Генштаба утвердил план организации во Владивостоке нелегальной резидентуры под крышей религиозного храма Ниси Хонгандзи буддийской секты Дзёдо-син-сю, занимавшейся распространением своего вероучения в России.

Сотрудничество военной разведки с этой организацией началось накануне японо-китайской войны в 1894 г., когда заместитель начальника Генштаба генерал-лейтенант Каваками Сороку и руководитель киотского отделения Ниси Хонгандзи Отани Кодзуи договорились об использовании филиалов секты в Китае, Монголии и Сибири для сбора разведывательной информации в интересах армии. Поэтому в апреле 1897 г. владивостокскую резидентуру возглавил капитан Ханада Наканосукэ, который под псевдонимом монаха Симидзу Сёгэцу занялся изучением и проповедованием буддизма, ради чего зимой 1899 г. совершил поездку в Иркутск через Цзилинь, Чанчунь, Маньчжоули и Монголию⁷⁶.

Несмотря на успешную легализацию Ханада, Генштаб критически оценивал его работу на посту резидента, поэтому в августе 1899 г. во Владивосток прибыли начальник 1 – го управления полковник Тамура Иёдзо и сотрудники русского направления капитаны Матида Кэйу и Исимицу Макиё. На встрече, состоявшейся 26 августа, Тамура выразил крайнее недовольство работой Ханады, который за два года нахождения в России не направил в Токио ни одного донесения. Как выяснилось, резидент настолько проникся легендой буддийского проповедника, что забыл о своих непосредственных обязанностях главы разведывательной организации, поэтому в декабре 1899 г. был отозван в Японию⁷⁷.

Российские власти обратили внимание на деятельность религиозной общины. На заседании межведомственной комиссии представителей МВД, Главного управления Генерального штаба и Морского Генерального штаба (МГШ) по организации контрразведывательной деятельности 28 марта 1909 г. отмечалось: «Наиболее серьезным разведывательным учреждением [Генерального штаба Японии] является нелегальное общество во Владивостоке „Урадзио кёрюминкай косоку“. Отделения этого общества раскинуты по всей Приморской области и Восточной Сибири. Живым связующим звеном между ними являются странствующие бонзы из секты Ниси Хонгандзи, кумирня которой имеется во Владивостоке, одним из жрецов которой был перед войной нынешний военный агент в Петербурге полковник Хагино»⁷⁸.

Если использование японской военной разведкой для прикрытия резидентуры владивостокского отделения секты еще соответствовало действительности, то упоминание Хагино и «Урадзио кёрюминкай» было явной ошибкой. Хагино Суэкити действительно занимался агентурной разведкой во Владивостоке, но под видом коммерсанта, в 1892–1895 гг. находился на официальной стажировке в русской армии, по завершении которой в мае 1895 г. вернулся в Японию, был прикомандирован к Императорской верховной ставке в качестве переводчика российской прессы, после чего в 1896 г. снова посетил Россию в составе свиты принца Фусими-но мия Садатару-синно под своим настоящим именем⁷⁹, в то время как «Урадзио нихондзин кёрюминкай» («Общество проживающих во Владивостоке соотечественников») являлось типичной организацией японских мигрантов, стремившихся иерар-хизировать и упорядочить свои отношения в соответствии с традиционным японским укладом.

Еще одна резидентура действовала в Благовещенске, являвшемся вторым по значимости гарнизоном Приамурского ВО: на момент образования округа в июне 1884 г. там дислоцировались управление конного полка Амурского казачьего войска, 2-й Восточно-Сибирский линейный батальон, артиллерийская батарея и конная сотня, прикрывавшие границу с Китаем от Сретенска до Хабаровска⁸⁰.

Зона ответственности благовещенской резидентуры охватывала Приамурье, Забайкалье, Иркутскую губернию, южную часть Енисейской губернии, а также китайскую провинцию Хэйлунцзян и Монголию, в то время как владивостокский разведаппарат отвечал за сбор информации в Приморье, Нижнем Приамурье, на Сахалине, в северной части Кореи и в китайской провинции Цзилинь⁸¹.

Малочисленность местной японской колонии и отсутствие надежных каналов связи делали работу прибывавших сюда резидентов неэффективной, поэтому вплоть до 1909 г. деятельность благовещенского разведоргана носила фрагментарный характер. Основы разведывательной организации в Приамурье заложил командированный в Благовещенск в июле 1884 г. для изучения русского языка владивостокский резидент Кикути Сэцудзо. Спустя семь лет – в начале 1891 г. – в Приамурье побывал другой резидент из Владивостока лейтенант Фукабори Дзюндзо. После того как в августе того же года он вернулся в Приморье по маршруту Нингута – Хунь-чунь, деятельность резидентуры временно прекратилась и не возобновлялась до появления в Благовещенске в октябре 1899 г. под видом стажера русского языка капитана запаса Исимицу Макиё (Кикути Масамицу), приезд которого был, вероятно, связан с наращиванием в 1895 г. сил местного гарнизона до 2 линейных батальонов и 2 артиллерийских батарей с размещением там управления 2-й Восточно-Сибирской артиллерийской бригады. Хотя Исимицу удалось завязать тесные отношения с ротмистром кавалерийского эскадрона Поповым, через которого он получал сведения о действиях русской армии во время Боксерского восстания, в августе 1900 г. японский разведчик через Владивосток убыл в Харбин для организации там резидентуры⁸².

Стоит добавить, что в 1880–1881 гг. в японском вицеконсульстве в Корсакове на Сахалине действовал резидент ГШ младший лейтенант Ока Тэйкэй под прикрытием должности практиканта русского языка, основной задачей которого, так же как и резидентов во Владивостоке Кикути и Ито, являлось «изучение военной топографии, характера и обычаев местного населения»⁸³.

В европейской части России разведывательную деятельность по линии Генштаба вели военный атташе при японской дипломатической миссии в Санкт-Петербурге и прикомандированные к нему офицеры-стажеры в русской армии.

Первыми стажерами в мае 1892 г. стали капитаны Ито Сюити, Куросава Гэндзабуро и лейтенант Хагино Суэкити, причем последние двое были зачислены в лейб-гвардии 4-й стрелковый императорской фамилии полк и прошли полный курс офицерской стажировки. Примечательно, что по возвращении стажеров домой весной 1895 г. Генштаб отошел от складывавшейся под влиянием прусского опыта практики откомандирования офицеров разведки в войска и оставил Куросава, Хагино и Ито в штатах 2-го (разведывательного) бюро⁸⁴.

Среди этих трех офицеров только Хагино накануне поездки владел русским языком и имел не только практический, но и руководящий опыт организации разведывательной деятельности, поскольку в ноябре 1891 г. был назначен главой вновь образованного русского отделения 2-го бюро, фактически являясь единственным его сотрудником. Перед отъездом Хагино, Ито и Куросава были приняты заместителем начальника Генштаба Каваками, который поставил перед ними задачу всесторонне изучить русские вооруженные силы, покольку «Японии в союзе с Китаем в ближайшем будущем предстоит выступить против России». Более подробные директивы стажеры получили от начальника Бюро военных дел военного министерства генерал-майора Окасава Куваси: им надлежало изучать общее состояние русских вооруженных сил, систему организации военного призыва и мобилизации конского состава, организацию армии мирного и военного времени, уровень подготовки военнослужащих, вести сбор информации о вооружении и военной технике, отслеживать строительство Транссибирской железной дороги и его влияние на состояние царской армии⁸⁵.

Находясь в России, японские офицеры не только прошли полный курс офицерской стажировки, но и совершили серию путешествий по стране: Куросава и Хагино, в частности, детально изучили северо-западную и центральноазиатскую части Российской империи. По возвращении домой весной 1895 г. они опубликовали в соавторстве книгу «Русская армия», а Хагино, кроме того, написал отдельную монографию «Русские штабные офицеры». Год спустя, сопровождая принца Фусими-но мня Садатару-синно в поездке на коронацию Николая II, капитан Хагино Суэкити при возвращении совершил путешествие по Сибири и Дальнему Востоку для изучения хода железнодорожного строительства: проплыв по Волге и Каме на пароходе, он преодолел участок от Уфы до Омска по железной дороге, затем совершил конный вояж от Томска до Иркутска, после чего вновь пароходом по Шилке и Амуру доплыл до Хабаровска и через Никольск-Уссурийский убыл во Владивосток⁸⁶.

Следующими стажерами должны были стать направленные в Россию в 1898 г. майор Фудзимуро Мацудзиро и капитан Танака Гиити. Им также предстояло познакомиться с организацией, подготовкой, вооружением русской армии, ее оперативным искусством и системой мобилизации. По прибытии в Санкт-Петербург оба офицера незамедлительно приступили к изучению русского языка, однако разрешение на стажировку получили только в 1900 г. Так как к этому времени Фудзимуро уже покинул российскую столицу, на практику в 145-й Новочеркасский пехотный полк отправился Танака.

Характеризуя отношение царского правительства к командируемым в Россию японским офицерам, 2 августа 1902 г. министр иностранных дел Комура Дзютаро отмечал: «Хотя в России ранее имелись случаи допуска наших военных представителей на службу в русскую армию или на боевые корабли, поскольку в последние годы репутация нашей империи крепла и ее вооруженные силы стали оцениваться весьма высоко, в русском правительстве сложилось очень неблагоприятное мнение относительно прохождения нашими офицерами стажировок в войсках и на кораблях. Поэтому было похоже на то, что майор Танака не сможет решить поставленные перед ним задачи. Тем не менее с начала 1900 г. позиция русского правительства к нашей стране изменилась в лучшую сторону, и в силу того, что стали появляться признаки дружелюбия по отношению к японскому правительству и нашим военным представителям, воспользовавшись удобным моментом, после серии переговоров и специальных консультаций майор Танака наконец получил разрешение пройти стажировку в Новочеркасском пехотном полку в период с июля 1900 по июль 1901 г., где он нес обязанности военной службы наравне с русскими офицерами, что принесло большую пользу нашей армии, так как позволило на практике ознакомиться с постановкой русского военного дела»⁸⁷.

Естественно, что помимо изучения русского языка и российской военной науки Танака и Фудзимуро активно занимались разведкой. В сохранившейся переписке военного атташе полковника Мурата Ацуси с Генштабом за март – июль 1899 г. содержатся собранные ими сведения о планах русского правительства по строительству трех веток Транссибирской и Туркестанской железных дорог на Чжанцзякоу, Хух-Хото, Кашгар, мерах по получению кредита у Великобритании для развития отечественной торговли и промышленности, основах российской политики в Китае, характере проводившихся в Казанском военном округе учений и предполагаемой отправке войск в Маньчжурию⁸⁸.

В июне 1902 г. Танака Гиити вернулся в Японию, используя поездку домой для изучения пропускной способности и инфраструктуры Транссибирской магистрали. Доехав до станции Карымское, затем по Китайско-Восточной железной дороге он добрался до Харбина, откуда речным и сухопутным путями проследовал по маршруту Хабаровск – Владивосток— Порт-Артур. С учетом приобретенных Танака знаний и опыта начальник Генерального штаба Ояма назначил его главой русского отделения 1-го управления⁸⁹.

Нововведением в деятельности японской военной разведки стало использование ею направлявшихся в краткосрочные командировки в Россию (на три-четыре месяца) по определенным маршрутам или следовавших транзитом через нашу страну офицеров под видом стажеров-филологов и путешественников. Для сбора сведений эта категория разведчиков использовала методы визуального наблюдения, опроса населения и изучения местной печати. Получаемая таким образом информация позволяла Генштабу вносить оперативные коррективы в оценку обстановки на театре военных действий (ТВД) и при малочисленности разведывательных органов перенацеливать уже имевшийся агентурный аппарат на изучение конкретных военных объектов или коммуникаций⁹⁰.

Одним из первых российский Дальний Восток в мае – ноябре 1887 г. посетил кадровый разведчик, сотрудник 2-го бюро Генерального штаба капитан Нагаока Гаиси, побывавший в Корее, Владивостоке и Хабаровске⁹¹.

Всплеск активности японской военной разведки по отправке транзитников в нашу страну пришелся на 90-е годы XIX в., поскольку начало строительства Транссибирской железной дороги от Петербурга до Владивостока в марте 1891 г. и ее участка от Владивостока до Хабаровска (Уссурийская железная дорога) в мае 1891 г., в частности, вызвало серьезное беспокойство у военно-политического руководства империи: еще в январе 1888 г. бывший начальник Генштаба Ямагата Аритомо подготовил памятную записку, в которой отметил, что сооружение Транссиба не только позволит России быстрее перебрасывать войска на Дальний Восток, но и спровоцирует ее на продвижение к незамерзающим портам Кореи⁹².

В этой связи в феврале 1892 – июне 1893 г. конный вояж по маршруту Берлин – Варшава – Ковно (Каунас) – Псков— Петербург – Новгород – Тверь – Москва – Владимир – Нижний Новгород – Казань – Омск – Семипалатинск – Улясутай – Урга (Улан-Батор) – Иркутск – Чита – Нерчинск— Благовещенск – Хабаровск – Владивосток – Пекин – Шанхай совершил японский военный атташе в Германии майор Фукусима Ясумаса. Главной целью его путешествия был сбор разведывательной информации, в том числе о строительстве Транссиба, однако Фукусима не встретил каких-либо препятствий со стороны русских властей, видевших в офицере любознательного путешественника. В письме приамурскому генерал-губернатору барону А.Н. Корфу, датированном 5 января 1892 г., начальник Главного штаба русской армии подробно описывал маршрут путешествия Фукусима и предлагал местным властям оказывать ему всяческое содействие. Собранная Фукусима информация легла в основу изданного в 1893 г. секретного справочника Генерального штаба «Топография Сибири»⁹³.

Полученная от него и из других источников информация только усилила алармистские настроения в руководстве Японии. В октябре 1893 г. председатель Тайного совета Ямагата Аритомо представил правительству записку об агрессивном характере внешней политики Петербурга, в которой высказал мнение, что блокированная на Балканах Россия устремила свой взор на восток и по завершении через 10 лет постройки Транссиба захватит Монголию и, весьма вероятно, Маньчжурию и Пекин, поэтому предложил значительно увеличить расходы на армию и флот. Еще сильнее враждебные настроения к Петербургу подогрела инициированная Россией в апреле 1895 г. Тройственная интервенция, которая привела к отказу Японии от аннексии Ляодунского полуострова. С подачи последовательно сменявших друг друга на должности военного министра Ямагата Аритомо и Ояма Ивао в том же году в недрах Генерального штаба родился проект увеличения армии с 7 до 13 пехотных дивизий для противодействия «вероятному вторжению России с севера в Маньчжурию и сохранения с ней военного баланса на материке», а главный инициатор этой идеи заместитель начальника Генштаба Каваками Сороку в ходе обсуждения с представителем парламентской партии Дзиюто вопроса об увеличении военных расходов заявил о неизбежной войне с Россией через 10 лет в связи с ускорением ею темпов строительства магистрали и наращиванием группировки войск в Маньчжурии для захвата этого региона⁹⁴.

В результате парламент 31 марта 1896 г. утвердил программу увеличения армии до 13 дивизий и создания мощного флота для достижения паритета с Санкт-Петербургом⁹⁵.

Являясь сторонником самых решительных мер, вплоть до нападения на Россию до окончания ею строительства дороги, Каваками 27 июля – 28 августа 1897 г. вместе с 3 офицерами разведки совершил официальную поездку в Приамурский ВО, в ходе которой посетил гарнизоны Владивостока, Хабаровска, Благовещенска, Никольск-Уссурийского (Уссурийска), Новокиевского (Краскино), а также осмотрел северный участок постройки Уссурийской магистрали. Кроме того, во время пребывания во Владивостоке Каваками тайно встретился с резидентом Ханада Наканосукэ, который предоставил ему «чрезвычайно ценную для понимания истинных российских намерений информацию», а в Хабаровске обсудил обстановку на Дальнем Востоке с путешествовавшими по России идеологом правого движения Утида Рёхэем и преподавателем русского языка Накано Дзиро⁹⁶.

Особую активность в отправке транзитников военная разведка проявила в 1898 г. в связи с завершением строительства Транссибирской железной дороги до Иркутска и подписанием российско-китайского договора об аренде Ляодунского полуострова. Только весной – летом 1898 г. в Забайкалье и на Дальнем Востоке побывали четыре офицера разведки, командированные Генштабом для изучения пропускной способности новой магистрали и русской военной инфраструктуры.

Первым на Дальний Восток прибыл сотрудник 3-го управления майор Куросава Гэндзабуро, путешествовавший с «научной целью» из Европы через Сибирь, о чем в январе 1898 г. дальневосточные власти уведомил японский посланник в Санкт-Петербурге. Он, в частности, просил генерал-губернатора «сделать любезные распоряжения, чтобы майору Куросава было оказано возможное содействие». 31 марта 1898 г. Куросава прибыл в Никольск-Уссурийский, а 3 апреля – во Владивосток. Предполагая разведывательный характер его поездки, Приамурское генерал-губернаторство по распоряжению МВД установило за ним постоянное негласное наблюдение⁹⁷.

Затем в МИД с запросом на проезд из Германии в Японию через Иркутск, Хабаровск и Владивосток обратился военный стажер майор Нонака Кацуакира. Хотя российское министерство в связи с участившимися поездками японских граждан выдало разрешение на безостановочный проезд, 8 апреля Нонака все же остановился в Иркутске и осмотрел помещения конной казачьей сотни, резервного батальона и юнкерского училища⁹⁸.

Спустя полтора месяца в Иркутске побывали еще два японских разведчика – капитаны Дзикэмура Вакай и Инамура Синроку. Выехав из Пекина для изучения Монголии, в мае 1898 г. они прибыли в Чжанцзякоу, откуда отправились по маршруту Урга – Кяхта – Иркутск. Российские власти не препятствовали им: в Урге Дзикэмура и Инамура получили у русского консула материальную помощь и рекомендательное письмо к главе полицейского участка в Кяхте. Прибыв в Иркутск 29 июня, японские офицеры посетили генерал-губернатора, у которого просили разрешения осмотреть резервный батальон и конную казачью сотню, а затем ознакомиться с ходом работ на Забайкальской и Китайско-Восточной железных дорогах. Хотя генерал-губернатор под благовидным предлогом отклонил просьбу японцев в осмотре войск, все же был вынужден сообщить им обобщенные сведения о железнодорожном строительстве⁹⁹.

Наконец, 24 июня разрешение на проезд по маршруту Иркутск – Хабаровск – Владивосток и далее в Японию получил военврач Хага, за которым, так же как и за всеми японскими офицерами, было установлено негласное наблюдение¹⁰⁰.

Правительство Японии придавало большое значение укреплению позиций разведки в Северо-Восточном Китае, ставшем в конце XIX в. сферой острого политического и экономического соперничества с Россией, поэтому начиная с 1878 г. систематически отправляло на материк офицеров Генерального штаба с задачей изучать военную топографию и транспортную инфраструктуру региона, вскрывать военно-политические намерения российских властей, обращая особое внимание на начавшееся в 1897 г. строительство КВЖД и формирование годом позже межвидовой группировки войск на Ляодунском полуострове.

Значительный интерес для японской военной разведки представлял Порт-Артур. Испытывая сложности в агентурном проникновении в эту крепость, 3-е управление Генерального штаба пришло к выводу о целесообразности организации деятельности по военно-морской базе с позиций расположенного на северном побережье Шаньдунского полуострова города Чифу (Яньтай), который был открыт для иностранных предпринимателей в 1862 г. на основании ранее подписанного англо-китайского договора о мире, дружбе и торговле.

Резидентура в Чифу была образована уже через месяц после ратификации российско-китайского договора об аренде южной части Ляодунского полуострова и прилегающих портов: 20 мая 1898 г. премьер-министр Японии Ито Хиробуми утвердил назначение резидентом капитана Танака Синсукэ¹⁰¹.

Первое из сохранившихся донесений Танака датировано 20 июня 1898 г. В нем резидент сообщал в Токио сведения о корабельном составе прибывшей в Порт-Артур и Дальний Тихоокеанской эскадры, численности и вооружении дислоцированных там частей русской армии, характере работ по расширению доков ВМБ. В последующих донесениях Танака систематически уточнял эти данные, оперативно докладывая в Генеральный штаб об изменениях в составе русской группировки на Ляодунском полуострове, наращивании сил британского и китайского флотов, базировавшихся на Вэйхайвэй и Циндао. Источниками информации для него служили работавшие в Порт-Артуре, Дальнем, Циндао и Вэйхайвэй японские и китайские граждане¹⁰².

Эта же линия в деятельности чифуской резидентуры сохранилась и после замены Танака в июле 1898 г. капитаном Ота Ясома, который использовал для агентурного проникновения на ВМБ японских торговцев в Чифу, имевших возможность в рамках своей коммерческой деятельности выезжать на Ляодунский полуостров. Итогом активных действий Ота по агентурному проникновению в крепость стал провал предпринимателя Фукухара Тадасукэ, арестованного 30 августа 1898 г. русскими властями во время черчения кроков города с нанесением батарей и расположения орудий фортов Порт-Артура. Впрочем, этот арест никак не отразился на судьбе обоих японцев: после судебного разбирательства Фукухара вернулся к своему коммерческому предприятию в Чифу, а Ота продолжил руководить резидентурой до июня 1900 г., когда созданный им разведывательный аппарат вновь возглавил капитан Танака Синсукэ¹⁰³.

Характеризуя деятельность японской разведки в России и Маньчжурии на рубеже XIX–XX вв., Военно-историческая комиссия Главного штаба по описанию Русско-японской войны дала ей в 1910 г. следующую оценку:

«Что же касается нашего противника, то служба шпионов, дело разведки и знакомство с соседними странами, или будущими врагами, или намеченными для будущей борьбы театрами, были поставлены у него широко и организованы отлично […].

Еще в 1898 г., в период наших переговоров с Китаем об аренде Порт-Артура, Главный штаб японской армии был занят выяснением целого ряда вопросов, имевших самое существенное значение в случае борьбы между нами и Японией. Он интересовался знать, могут ли войска Приамурского военного округа получить подкрепления из внутренних областей империи и из Западной Сибири, в каком именно размере и в какие сроки могут подойти эти подкрепления, на какие местные продовольственные и боевые запасы могут рассчитывать войска этого округа, можно ли устроить подвоз таких же запасов по внутренним сибирским путям из Западной Сибири и других областей России, какова вероятная провозоспособность будущего Сибирско-Маньчжурского рельсового пути, каков успех работ по сооружению дороги и предполагаемый срок их окончания.

Ответ на только что перечисленные вопросы был дан возвращавшимся в конце 1897 г. из Франции через Сибирь Генерального штаба майором Куросава [Гэндзабуро]. В связи с его работой, весной 1898 г. в Восточную Сибирь через Пекин, Ургу и Кяхту были направлены еще два других офицера японского Генерального штаба [капитаны Дзикэмура Вакай и Инамура Синроку], которым было поручено проехать из Забайкальской области вдоль строившейся в те дни Китайской Восточной железной дороги. Офицеры эти не были, однако, пропущены нами в Маньчжурию и должны были вернуться обратно. Через четыре месяца по окончательном занятии Порт-Артура здесь уже был обнаружен и захвачен один из офицеров японского Генерального штаба (речь идет об агенте резидентуры в Чифу Фукухаре Тадасукэ. – Авт.), наблюдавший за нашими работами и изучавший подробности нового порядка вещей, оказавшегося в прежней китайской крепости. Но зато все остальные разведки японцев шли, по-видимому, без всяких помех. В 1898 г. всю Сибирь проехал майор Фукушима, будущий начальник штаба армии Куроки (в действительности путешествовал в 1892–1893 гг.; начальником штаба 1-й армии был генерал-майор Фудзии Сигэта. – Авт.), в 1899 г. в Приамурском крае побывал генерал Каваками (в действительности в 1897 г. – Авт.), в 1902 г. по Сибирскому железнодорожному пути и по Китайской Восточной железной дороге проехали из Европы в Японию японский принц Комацу и гр[аф] Мацуката с их свитою. Все эти лица уже непосредственными наблюдениями сводили в одно целое и подтверждали или закрепляли те сведения, которые периодически получались в Токио от многочисленных тайных агентов Японии, постоянно пребывавших во Владивостоке, Хабаровске, Порт-Артуре, Иркутске и в других пунктах нашей восточной окраины. „Заслуживает особого внимания, – сообщает [делопроизводитель генерал-квартирмейстерской части Главного штаба] подполковник [М.А.] Адабаш, – организованная японским Главным штабом густая сеть шпионов в Восточной Сибири, Маньчжурии и Квантуне; зарегистрировано японцев в Порт-Артуре шестьсот тридцать, в Дальнем четыреста, в действительности их болыпе“»¹⁰⁴.

Необходимо, однако, отметить, что поступавшая в Генеральный штаб по различным каналам разведывательная информация о войсках Приамурского военного округа и Квантунского укрепленного района, хотя и была достаточно полной и отражала динамику изменения их состава, тем не менее по ряду показателей незначительно отличалась от реальных цифр.

Таблица 1

Оценка органами военной разведки Японии русской группировки войск на Дальнем Востоке, в Забайкалье и Маньчжурии в 1897–1902 гг. (в скобках – реальное положение)¹⁰⁵

Характеризуя деятельность японской военной разведки в Корее, необходимо отметить, что российская проблематика первоначально не входила в круг приоритетных задач разведорганов армии в этой стране, так как Японию интересовали внутрикорейская ситуация и действия цинского правительства по экономическому и политическому закреплению на полуострове.

Первая резидентура Генштаба в Корее появилась весной 1878 г. после прибытия в Сеул младшего лейтенанта Кайдзу Мисао, который с позиций дипломатического представительства занимался агентурной и топографической разведкой. Эту деятельность после его отъезда продолжили резиденты в Сеуле лейтенанты Хоримото Рэндзо (1880–1882) и Исобаяси Синдзо (1882–1885). После того как в результате подавления бунта сеульского гарнизона 22 июля 1882 г., в ходе которого погиб Хоримото, и подписания в августе того же года Инчхонского договора Япония получила право на ввод своей армии в Корею, в 1882–1883 гг. японский разведаппарат в этой стране был расширен: вместе с Исобаяси по линии ГШ в Пусан и Вонсан для ведения топографической разведки были направлены лейтенанты Ватанабэ Нобуру и Кайдзу Мисао¹⁰⁶.

После победы в японо-китайской войне разведывательные органы Генерального штаба переключились на планомерное изучение полуострова как потенциального театра военных действий против России. С этой целью 12 октября 1895 г., то есть уже через неделю после прояпонского дворцового переворота в Сеуле, военное министерство направило в Корею разведывательную группу капитана Кикути Ватаро «для проведения совершенно секретных топографических съемок». Активное участие в ее подготовке принимали министерство иностранных дел и Бюро торговли Японии, обеспечившие разведчиков паспортами коммивояжеров¹⁰⁷.

Однако, несмотря на эскалацию в конце XIX в. русско-японского соперничества за Корею, позиции военной разведки Японии в этой стране вплоть до 1901 г. оставались достаточно слабыми, поскольку агентурной разведкой занимался только военный атташе в Сеуле. На помощь ему из Японии периодически направлялись разведчики с паспортами на вымышленные имена и соответствующими легендами для решения узкого круга задач по изучению военно-политической обстановки и проведению топографических съемок на полуострове. Так, в марте, апреле и августе 1899 г. в Корее под видом знакомившихся с местной системой образования преподавателей высшей школы побывали капитаны Ёда Сёкэй, Дзебодэра Торо, Хирао Оссаку и Фукухара Сэйтаро, причем первые двое приехали под своими настоящими фамилиями, а в паспортах Хирао и Фукухара имена были заменены на Каи и Тэцуро¹⁰⁸.

Таким образом, благодаря организации разведаппарата в России и приграничных с ней странах, опиравшегося на агентуру среди японских мигрантов, к концу XIX в. имперский Генштаб располагал достаточно полными сведениями о военном потенциале нашего государства. Следует оговориться, что немалую роль в этом сыграл сам Главный штаб русской армии, с 1836 до 1915 г. ежемесячно издававший и отпускавший в розничную продажу карманный справочник «Краткое расписание сухопутных войск» с подробными сведениями о дислокации, организационно-штатной структуре и командном составе царской армии¹⁰⁹. Кроме того, органы русской контрразведки только проходили этап становления и начали оказывать противодействие японским разведчикам с 1896 г. путем негласного наблюдения за следующими транзитом через нашу страну офицерами имперторской армии и запрета на пребывание граждан Японии на крепостных объектах Владивостока и Порт-Артура.

На основе всей стекавшейся в Токио информации с 1891 г. 2-е бюро ГШ издавало сборник «Зарубежное военное обозрение», посвященный состоянию иностранных армий, военно-географическому описанию ряда государств, включая Россию, а с апреля 1897 г. выпускало совершенно секретный «Справочник Вооруженных сил мира», в котором систематически помещало и обновляло материалы об организационноштатной структуре, мобилизационных возможностях и дислокации царских войск на территории Российской империи и подконтрольных ей районов Китая до батальона включительно. Издание этого справочника не прекращалось вплоть до конца Второй мировой войны¹¹⁰. Также отметим, что, несмотря на наличие алармистских настроений в высшем руководстве империи, особенно усилившихся после отторжения от империи Ляодунского полуострова, размещения там русских баз и начала строительства Китайско-Восточной железной дороги в 1895–1898 гг., военное министерство и Генштаб не считали проводимые Россией мероприятия на Дальнем Востоке, в Маньчжурии и Китае прямой угрозой для интересов Японии, поэтому вплоть до августа 1902 г. детальные планы войны с Петербургом не разрабатывались, а все наработки носили оборонительный характер¹¹¹.

§ 2. На поле брани: «боги шпионажа» против «асов сыска» (1900–1905)

Обострившаяся на рубеже XIX–XX вв. борьба великих держав за передел сфер влияния в Китае и Корее спровоцировала постепенное ухудшение российско-японских отношений. Особое раздражение у Токио вызывали организованное Петербургом Трехстороннее вмешательство в условия Симоносэкского договора в 1895 г., развертывание базы в Порт-Артуре в 1898 г., фактическая оккупация Россией Маньчжурии в результате восстания ихэтуаней в 1900 г. и ее усиленное экономическое проникновение в Корею. С учетом возможности перерастания дипломатических противоречий с Россией в открытое вооруженное столкновение, в 1900–1902 гг. японский Генштаб значительно укрепил зарубежный разведаппарат на Дальнем Востоке, в Корее и Северо-Восточном Китае. К такому решению военно-политическое руководство Японии подтолкнул анализ деятельности органов военной разведки по освещению действий русской армии при подавлении ею Боксерского восстания в 1900 г.

С одной стороны, разведывательная служба продемонстрировала высокий уровень мобилизационной готовности, поскольку в период активной фазы борьбы с повстанцами (июнь – сентябрь 1900 г.) ежедневно передавала в Генеральный штаб подробные сводки о перебросках, дислокации, боевом расписании и оперативных планах русских войск, получаемые от резидентур во Владивостоке, Чифу, Санкт-Петербурге и Сеуле. Разведорганы действовали эффективно.

Так, донесения владивостокской резидентуры свидетельствовали о появлении у капитана Матида Кэйу хорошо информированной агентуры в Благовещенске, Хабаровске и Владивостоке, которая не только отслеживала переброску и применение русских войск в Маньчжурии, но также имела доступ к совершенно секретной документации: на ее основе 24 августа 1900 г. Матида проинформировал военного атташе Мурата о формировании в Томске, Иркутске, Хабаровске, Чите и Владивостоке четырех армейских корпусов, девяти пехотных бригад, развертывании и переброске из европейской части России в Николаевск-на-Амуре четырех полков крепостной артиллерии¹¹².

В свою очередь, военный атташе докладывал из Петербурга в Генштаб совершенно секретные сведения о мобилизации войск Казанского, Сибирского, Приамурского, Туркестанского военных округов, численности, нумерации и маршрутах следования перебрасываемых в Маньчжурию русских частей, формировании новых соединений и объединений, дополняя, таким образом, информацию из Владивостока¹¹³. Работа обоих резидентов была признана успешной. Капитан Матида в октябре 1900 г. получил звание майора и был направлен на стажировку в Санкт-Петербург, а Мурата через два года стал первым в японской истории военным атташе и резидентом в звании генерала¹¹⁴.

С другой стороны, ихэтуаньские события выявили очевидные недостатки в разведывательной организации Генерального штаба в России, Китае и Корее. Как обнаружилось, у японской военной разведки совершенно отсутствовали надежные агентурные позиции в Маньчжурии. Отправленный из Благовещенска в Харбин в августе 1900 г. для организации нелегальной резидентуры Исимицу Макиё не выполнил задание и в конце года вернулся во Владивосток, где встретился с новым резидентом капитаном Муто Нобуёси и его предшественником майором Матида Кэйу. Все трое пришли к выводу о том, что после оккупации Россией Маньчжурии ведение здесь агентурной разведки силами отдельных сотрудников не давало ожидаемых результатов, поэтому возникла потребность создать в Маньчжурии и Приамурском крае разветвленную агентурную сеть с центром в Харбине, которая бы подчинялась владивостокскому разведоргану¹¹⁵. Возглавить ее предстояло Исимицу, для чего ему следовало организовать надежное прикрытие под видом торговой фирмы в Харбине с филиалами во всех крупных городах региона, поставив во главе разведгрупп непригодных для воинской службы, но знакомых с разведывательной и коммерческой деятельностью японцев, которые во избежание подозрений русских властей занимались бы активной торговлей¹¹⁶.

Подготовительная работа по организации харбинской резидентуры завершилась летом 1901 г. с открытием фотоателье «Кикути». Прибывший во Владивосток в октябре того же года с инспекционной проверкой начальник 1-го управления Генштаба генерал-майор Идзити Косукэ одобрил действия Исимицу и поставил перед ним задачу по сбору достоверной информации «о замыслах и действиях России в северной части Маньчжурии»¹¹⁷.

В июле 1902 г. Исимицу подготовил план дальнейшего расширения своего аппарата в Маньчжурии. Главная резидентура должна была остаться в Харбине под прикрытием фотоателье. Ответственным за восточный сектор предполагалось назначить Тоти Кэйго, который бы руководил информаторами и связниками, а также обеспечивал связь с Владивостоком и Харбином через фотомагазины в Имяньпо и на станции Пограничной. В западном секторе планировалось развернуть агентурную группу под крышей бакалейной лавки в Маньчжоули. Южный сектор должны были освещать резидентуры в Порт-Артуре под видом фирменного магазина пивной компании «Эбису» во главе с Акияма Ундзиро и в Дальнем под прикрытием фотоателье Танаки Косабуро, которому предстояло выполнить фотосъемку всей южной зоны. Кроме них в Южной Маньчжурии должны были действовать Абэ Норикё и его помощник Ниси Минэцугу под видом содержателей бакалейных лавок в Чанчуне и Ляоя-не. Используя прежние связи в Благовещенске, Исимицу намеревался создать там резидентуру во главе с Накано Тэммоном под прикрытием должности управляющего фотомагазина Като Синтаро. На реализацию этого плана Исимицу потратил год, однако ему не удалось организовать в намеченных пунктах коммерческие предприятия для своих разведгрупп, за исключением создания двух резидентур под прикрытием фотоателье в Харбине и Дальнем¹¹⁸.

В связи с этим Генеральный штаб был вынужден задействовать для разведки Маньчжурского и Приморского театров дополнительные ресурсы, направляя туда в краткосрочные командировки офицеров разведки и возвращавшихся через Россию военных стажеров. Данное обстоятельство отрицательно сказывалось на качестве получаемой таким образом информации, так как многие офицеры не владели русским языком, не могли использовать местную агентуру и в силу своего официального статуса неизменно попадали под плотное наблюдение российских спецорганов.

Так, в марте – июле 1901 г. на Дальнем Востоке, в Северной Маньчжурии и Забайкалье под видом коммерсанта работал майор Игата Токудзо. В соответствии с приказом заместителя начальника ГШ, он составлял топографические карты Владивостока и его окрестностей, бухт Египет, Тайвань, оценивал состояние дорожной сети в бухте Америка в направлении Никольск-Уссурийского и собирал информацию о ходе строительства железнодорожных линий Никольск-Уссурийский – Харбин и Сретенск – Иркутск. Поскольку Игата не владел русским языком, а являлся специалистом по Китаю, в помощь к нему МИД прикрепил переводчика владивостокского коммерческого агентства Аихара Ситиро¹¹⁹.

Спустя год – в марте 1902 г., в трехмесячной командировке в Маньчжурии, Забайкалье и на Дальнем Востоке с документами на имя студента-стажера токийской коммерческой школы «Исидзака Путому» побывал капитан Исидзака Дзэндзиро. Собранная им информация содержала сведения о пропускной способности КВЖД, численном составе, дислокации русских войск в Маньчжурии и социально-политической ситуации в регионе¹²⁰.

Параллельно с Исидзака в июне 1902 г. по заданию Генштаба в Маньчжурии и Сибири находились возвращавшиеся из Европы военные стажеры майоры Такэути Тору, Яманаси Хандзо и Оно Минобу. На основе собранных ими сведений Генштаб подготовил доклад о пропускной способности Транссибирской и Китайско-Восточной железных дорог, дислокации артиллерийских складов в Забайкалье, запасах продовольствия и госпитальных ресурсах Приамурского военного округа, боеготовности Сибирского резервного батальона, Забайкальского и Уссурийского казачьих войск, производственных мощностях и емкости артиллерийских складов и мастерских в Маньчжурии и Сибири, продовольственных ресурсах и транспортной сети Северной Маньчжурии¹²¹.

Аналогичной работой японская военная разведка занималась в Корее: весной – летом 1902 г. ситуацию на юге полуострова в районе Масан – Мирян и в приграничном с Россией районе Тумэн – Ялу изучали офицеры китайского отделения Генерального штаба капитаны Такаянаги Ясутаро и Хино Цуёси¹²².

Деятельность японской военной разведки во время Боксерского восстания также выявила необходимость организации дополнительного разведывательного пункта в европейской части России, поскольку в июле 1900 г. военный атташе Мурата не смог командировать кого-либо из своих подчиненных в Одессу для уточнения информации о перебросках русских войск на Маньчжурский плацдарм в силу того, что единственный находившийся на тот момент в его подчинении офицер – капитан Танака Гиити – стажировался в Новочеркасском пехотном полку, тогда как посланник Комура Дзютаро все же отправил в Одессу некоего японца¹²³. Поэтому в феврале 1902 г. Генштаб командировал из Владивостока в Одессу под видом изучавшего русский язык коммивояжера «Муто Хитаку» капитана Муто Нобуёси¹²⁴ с задачей «вести тщательную разведку и регулярно информировать о перебросках войск, военных материалов, ресурсов с побережья Черного моря на Дальний Восток, пропускной способности [коммуникаций], военной обстановке в данном районе [Черного моря] и в Центральной Азии, а также об отношениях России с Турцией и странами Балканского полуострова»¹²⁵.

Однако главным следствием ихэтуаньских событий стало существенное укрепление разведывательной сети Генерального штаба в Корее и Китае, тесно соприкасавшейся с расположенными там российскими военными объектами: в 1901–1902 гг. в корейском Масане, где Россия с марта 1900 г. начала создавать пункт базирования флота, и китайском Инкоу были развернуты две легальные резидентуры во главе с капитанами Эги Акио и Нимпэ Сэндзюн, а в уже действовавшие организации в Китае отправились два офицера со специальными задачами по ведению агентурной разведки в Маньчжурии – майор Кадзикава Дзютаро в аппарат военного атташе в Пекине и майор Татибана Коитиро в Баодине в аппарат военного советника при наместнике провинции Чжили Юань Шикае¹²⁶.

В связи с фактической оккупацией Россией Маньчжурии в результате подавления восстания ихэтуаней и ее усиленным экономическим проникновением в Корею, начальник Генерального штаба маршал Ояма Ивао реорганизовал 14 февраля 1902 г. аппарат 1-го управления в три отделения для концентрации усилий по сбору и анализу информации о нашей стране:

отделение «Ко» – изучало дислокацию всей русской армии, наличие в Приамурском военном округе и Маньчжурии тяжелой артиллерии, запасов продовольствия и боеприпасов, организацию русской армии в Сибири, готовило карты с дислокацией войск в Приамурском, Сибирском военных округах, Маньчжурии, схемы транспортных коммуникаций в Маньчжурии и Южно-Уссурийском крае, чертежи крепостей Владивостока и Порт-Артура;

отделение «Оцу» – изучало пропускную способность Транссиба и КВЖД, судоходных путей по рекам Амур, Сунгари и Уссури, состояние пароходного флота России, портов и гаваней Уссурийского края и Ляодунского полуострова, русского вооружения, деятельность органов военного управления и оперативное искусство, биографии старших офицеров русской армии, офицерские резервы в Сибири, вело учет переводчиков русского языка, собирало информацию об армиях Швеции, Норвегии, Дании, Бельгии, Швейцарии, стран Балканского полуострова, готовило схемы железнодорожного и водного сообщения в Восточной Сибири и Маньчжурии, карты Уссурийского края и Маньчжурии;

отделение «Хэй» – изучало органы власти, состояние природных ресурсов, транспортного сообщения, связи, финансов и армии Кореи, ее отношений с великими державами, организацию русского управления портом Масаи, деятельность организаций Германии и Франции на Дальнем Востоке, состояние армий Германии, Франции и Австро-Венгрии, действия русских войск во время Боксерского восстания (в том числе мобилизацию войск в Сибири, численность и темпы переброски русской армии наземным и морским путями из европейской части на Дальний Восток, ход боевых действий, запасы продовольствия и материальных ресурсов в Северном Китае и Маньчжурии)¹²⁷.

Кроме того, для комплексного анализа собранных сведений приказом начальника Генштаба от 18 декабря 1902 г. был образован Комитет по сбору и оценке разведывательной информации во главе с генерал-майором Фукусима Ясумаса и его заместителем полковником Мацукава Тоситанэ, который обрабатывал большой объем данных от военных атташе и резидентов в Корее, Китае, России и Западной Европе и направлял разведсводки руководству Генштаба¹²⁸. Анализ документов комитета свидетельствует, что к началу 1903 г. японская информация о русской армии отличалась высокой степенью достоверности: на 1 февраля военная разведка установила дислокацию всех 29 армейских, 2 кавалерийских корпусов, 52 стрелковых, пехотных, 24 кавалерийских дивизий, 154 стрелковых, пехотных, 64 артиллерийских бригад, не выявив только 1 кавалерийскую бригаду¹²⁹.

Реорганизация и расширение деятельности японской военной разведки происходили на фоне усиливавшейся борьбы двух империй за Китай и Корею. Стремясь нейтрализовать обозначившийся перевес России, вслед за подписанием российско-китайского соглашения от 8 апреля 1902 г. о трехэтапном выводе русских войск из Маньчжурии в течение полутора лет, в августе того же года Токио предложил Петербургу признать за ним только «железнодорожные интересы» в Маньчжурии, потребовав для себя полной «свободы действий» в Корее, с отказом России от какого бы то ни было вмешательства в корейские дела без аналогичного отказа Японии относительно Маньчжурии. Однако действия Токио возымели обратный эффект: в январе 1903 г. царское правительство приостановило вывод русских войск из Маньчжурии ввиду «чрезмерной притязательности» августовского предложения Японии. Спустя три месяца русский поверенный в делах в Пекине Г.А. Плансон вынудил цинское правительство пересмотреть условия соглашения от 8 апреля 1902 г. о выводе войск, однако через неделю китайские власти под давлением Японии, Великобритании и США потребовали завершения эвакуации русской армии в утвержденные сроки¹³⁰.

Российско-китайские переговоры совпали по времени с поступившими в Токио сведениями о военном проникновении России в Корею и приостановке ею вывода войск из Маньчжурии. По линии военной разведки, в частности, 11 апреля 1903 г. резидент в Баодине майор Татибана Коитиро проинформировал Генштаб о том, что Петербург не только не начал второй этап эвакуации армии, но даже увеличил численность ряда своих гарнизонов в Маньчжурии. 4 мая военный атташе в Корее майор Нодзу Сигэтакэ сообщил в Токио со ссылкой на резидента в Ыйджу капитана Хино Цуёси, назначенного туда еще в январе, о приобретении Россией корейского поселка Ионгампо в устье реки Ялу для организации там военного интендантства, начала работ по вырубке леса в горах юго-восточнее Ыйджу и создания заслона возможному противодействию Японии. 21 мая Хино срочно выехал туда для проверки информации о появлении нескольких сотен русских солдат. 30 мая он доложил о наличии в Ионгампо 80 русских, 20 корейских и 200 китайских строителей, вооруженных 300 винтовками, которые уже возвели несколько административных и производственных зданий¹³¹.

Это вызвало сильное раздражение у японского кабинета. 12 августа 1903 г. в Санкт-Петербурге по инициативе Японии начались двусторонние переговоры по маньчжурской и корейской проблемам. Царское правительство исключало Маньчжурию из сферы влияния Японии и предлагало заключить соглашение только по Корее, предусматривавшее совместное управление страной.

В ходе продолжившихся в Токио переговоров стороны не смогли достичь компромисса по вопросу присутствия русских войск в Маньчжурии и разделения сфер влияния в Корее, поэтому 12 декабря 1903 г. Россия устами посланника Р.Р. Розена заявила о нежелании идти на уступки относительно своего привилегированного положения в Маньчжурии и Корее¹³².

Получив в апреле 1903 г. от МИД и своих резидентов в России и Китае подполковника Акаси Мотодзиро, майора Татибана Коитиро и капитана Кавасаки Рёдзабуро сведения о приостановке вывода русских войск из Северной Маньчжурии, Генеральный штаб начал проработку планов противодействия российской экспансии. В представленных 12 мая начальником Генерального штаба Ояма императору, премьер-министру, военному министру и начальнику МГШ «Соображениях о приведении в боевую готовность императорских войск» обосновывалась необходимость незамедлительной мобилизации японской армии в ответ на попытки России путем угрозы применения силы заставить признать ее интересы в Маньчжурии и в перспективе распространить влияние на Корею. Поскольку Россия в июне – июле всячески избегала переговоров с Японией по спорным вопросам, 17 июля заместитель начальника Генерального штаба отдал приказ личному составу еще не развернутой Императорской верховной ставки в двухмесячный срок подготовить планы отправки японских войск в Корею¹³³.

В этой связи армейское командование интересовали в первую очередь сведения о состоянии транспортной сети и мобилизационных возможностях Российской империи, дислокации, численности, вооружении и боеготовности ее войск в Сибири, Забайкалье, Маньчжурии и на Дальнем Востоке, в то время как Морской генштаб собирал информацию о Тихоокеанской эскадре, ее пунктах базирования и военно-морских базах во Владивостоке, Китае и Корее. Директивы с перечнем приоритетных задач были своевременно разосланы во все резидентуры военной разведки, работавшие по российской тематике: 16 мая резидент в Одессе капитан Муто Нобуёси получил приказ отложить свое возвращение домой и отслеживать мобилизационные мероприятия русских войск в Причерноморском регионе; 8 и 16 июля директивы о вскрытии русских воинских перевозок из Сибири и Подмосковья на Дальний Восток получил военный атташе в Петербурге подполковник Акаси Мотодзиро; аналогичные инструкции 8 июля были переданы владивостокскому резиденту майору Исидзака Дзэндзиро; 20 июля распоряжение об изучении перебросок русских резервов на юг Маньчжурии получил резидент в Инкоу капитан Кавасаки Рёдзабуро¹³⁴.

Несмотря на переход японской армии и флота к завершающей стадии приготовлений, зарубежный разведаппарат Генштаба в России, Маньчжурии, Китае и Корее, ориентированный на сбор информации о русских вооруженных силах, на пике своей активности насчитывал не более 15 кадровых сотрудников, а с учетом временно командированных на основные операционные направления офицеров разведки – не более 20–25 человек. Кроме того, существование в структуре Генштаба двух равноценных оперативно-разведывательных управлений порождало неизбежную конкуренцию между ними за монополию на ведение разведки против России: накануне войны начальник 1-го управления полковник Мацукава Тоситанэ поставил вопрос о переподчинении ему всех резидентур 2-го управления в Маньчжурии и Корее, так как данный орган по своему штатному предназначению не занимался русской тематикой¹³⁵.

Тем не менее благодаря проведенной в 1901–1903 гг. работе по укреплению континентальной сети Верховное командование к началу войны располагало исчерпывающей информацией о русских войсках на Дальнем Востоке и в Южной Маньчжурии, поступавшей от 12 легальных резидентур и 3 дипмиссий. Основу их агентурного аппарата составляли работавшие на русских военных объектах или проживавшие рядом с ними японские колонисты.

В Корее японский Генштаб имел 4 резидентуры в центральном и северном районах страны – в Сеуле, Ыйджу, Анджу и Кёнсоне, причем последние три были образованы в 1903 г. Их главной задачей было получение информации о русской активности на полуострове и разведка будущих мест высадки войск: резидент в Кёнсоне капитан Сакураи Кугадзи, например, был откомандирован в Корею «для сбора сведений о деятельности здесь русских граждан и состоянии русских войск в Южно-Уссурийском крае»¹³⁶. Примечательно, что Главный штаб русской армии своевременно вскрыл усилившуюся во второй половине 1903 г. активность японской военной разведки в приграничных корейских районах. По его данным, разведгруппы японцев из 2–4 офицеров, 2–3 переводчиков, 18–20 унтер-офицеров и рядовых занимались топографической съемкой местности, сбором военно-статистических сведений о северо-восточных районах страны до реки Ялу включительно, а также описанием портов на южном побережье полуострова¹³⁷.

Большое значение при подготовке вторжения на материк японское командование придавало организации разведывательной деятельности против России с позиций Китая. С этой целью в конце ноября 1903 г. в Тяньцзинь выехал начальник китайского отделения Генерального штаба полковник Аоки Нобудзуми, имевший большой опыт оперативной работы в Китае. Ему предстояло наладить совместный с китайцами сбор информации, организовать диверсии на русских коммуникациях и подстрекать отряды маньчжурских хунхузов¹³⁸ к нападению на царские гарнизоны. Реализуя эти задачи, Аоки заручился поддержкой генерал-губернатора провинции Чжи-ли Юань Шикая, который надеялся с японской помощью ослабить русское влияние в Маньчжурии и в будущем захватить власть в Китае. Юань Шикай, в частности, заявил Аоки: «Я уже послал из Порт-Артура в Маньчжурию десять разведчиков. Все их отчеты будут незамедлительно передаваться японской стороне»¹³⁹.

К началу Русско-японской войны Аоки координировал деятельность нескольких резидентур Генштаба в Южной Маньчжурии и Северном Китае.

Действовавшая под крышей японского консульства легальная резидентура в Чифу продолжала целенаправленно изучать русскую группировку на Квантунском полуострове и ВМБ Порт-Артур. В мае 1902 г. ее возглавил помощник Аоки капитан Морита Тосито, опиравшийся на немногочисленную, но хорошо подготовленную агентуру. Так, в сентябре 1903 г. Морита и завербованный им слушатель коммерческих курсов шанхайского отделения общества «Тоадо бунсёин» Окано Масудзиро провели разведку баз Порт-Артур, Дальний и русских гарнизонов в Южной Маньчжурии, для чего Окано, в прошлом унтер-офицер крепостной артиллерии Токийского залива и Юрё, нелегально проник в Порт-Артур и составил описание крепости¹⁴⁰.

Конспиративной квартирой ему служило жилище другого агента резидентуры главы японской колонии Порт-Артура Каваками Кэндзо, который после отъезда в 1898 г. из Владивостока утратил связь с военной разведкой и смог восстановить ее только в 1900 г. в ходе кратковременной поездки Морита в Маньчжурию. В мае 1902 г., с назначением Морита в Чифу, Каваками окончательно перешел в его подчинение и, используя обширные связи среди колонистов, передавал ценные сведения о положении дел в регионе.

Еще одним агентом резидентуры был японский предприниматель Хосоно Сёхэй, живший в Китае с 1900 г. В апреле 1903 г. он по заданию Морита выехал в Маньчжурию, где в качестве переводчика китайского языка присоединился к майору Хагино Суэкити для совместной разведки Порт-Артура и маньчжурской группировки русской армии. В течение месяца Хагино и Хосоно с разрешения русских властей посетили Порт-Артур, Дагушань, Фынхуанчэн, Ляоян, Цзиньчжо¹⁴¹, после чего в мае Хосоно выехал на доразведку бассейна реки Ялу. Кроме того, в ноябре 1903 г. Морита завербовал свободно владевшего английским языком секретаря японского консульства в Чифу Таё Рокуро-дзаэмон¹⁴².

Вторая резидентура Генштаба действовала в Инкоу. С января 1903 г. ей руководил капитан Кавасаки Рёдзабуро, который осел в порту под видом изучавшего русский язык отставного японского офицера. Резидентура собирала информацию о дислокации, нумерации, численности и вооружении русской армии в Южной Маньчжурии и на Квантунском полуострове¹⁴³.

В этой работе Кавасаки опирался на четырех бывших унтер-офицеров японской армии, переселившихся в Китай. В апреле 1903 г. им был завербован свободно владевший китайским языком житель Ляояня Такабэ Осукэ, который с помощью девяти китайских агентов вел наблюдение за дислоцированными в Ляояне русскими войсками. Аналогичную работу по заданию Кавасаки проводили жители Мукдена Иримадзири Саносукэ и Накано Исиити. С декабря 1903 г. оба агента, свободно владевшие китайским и русским языками, собирали сведения о царской армии в районе Дунбянь. Поскольку четвертый агент – Накано Киндзо имел слабые познания в английском и русском языках, Кавасаки использовал его в совместных поездках по разведке района Дашицяо¹⁴⁴. Отдельные задания резидента также выполнял врач из Харбина Кодзима Есиносукэ, ранее занимавшийся частной медицинской практикой в Имане (Дальнереченске)¹⁴⁵.

В процессе разведывательной деятельности Кавасаки активно использовал легальные возможности своего официального прикрытия стажера русского языка. В августе 1903 г. он обратился к градоначальнику Инкоу с просьбой разрешить ему посещение Порт-Артура для осмотра казарм и двух полков. Не встретив возражений царского наместника на Дальнем Востоке Е.И. Алексеева, Кавасаки в сентябре побывал в крепости и осмотрел казармы и лагеря 3-й Восточно-Сибирской стрелковой бригады¹⁴⁶.

На помощь инкоуской резидентуре за несколько недель до начала войны Генштаб направил на материк еще двух офицеров военной разведки – майора Эги Акио и капитана Дои Итиносин, которые, выдавая себя за странствующих буддийских монахов или китайских торговцев, должны были собирать информацию о русских войсках и фортификационных сооружениях в Ляояне. На этапе легализации разведчиков прикрывала японская торговая сеть в Маньчжурии «Тохиёко» во главе с ее директором Мацукура Ёсииэ¹⁴⁷.

Кроме них доразведку русских гарнизонов в Маньчжурии с весны 1903 г. проводили выезжавшие в краткосрочные командировки на материк под легендами путешественников офицеры Генерального штаба Японии, которых, как правило, сопровождали переводчик и китайская вооруженная охрана. Так, вместе с уже упомянутым майором Хагино Суэкити в мае в Инкоу, Мукдене, Ляояне, Фынхуанчэне, Хайчэне и Цзилине побывал капитан Хамаомотэ Матасукэ, занимавшийся визуальной разведкой русских военных объектов и военно-топографическим описанием будущего ТВД, а в августе – сентябре Вонсан, Владивосток, Харбин, Мукден, Инкоу, Дашицяо, Ляоян и Порт-Артур осмотрел майор Уэмура Ютаро¹⁴⁸.

Последними по времени «путешественниками» стали генерал-майор Акияма Ёсифуру и майор Оба Дзиро, приглашенные осенью 1903 г. командующим Приамурским военным округом Д.И. Субботичем на маневры 1-го Сибирского армейского корпуса в качестве ответного жеста царского правительства на визит военного министра А.Н. Куропаткина в Японию летом того же года, в ходе которого он ознакомился с постановкой военного дела в японской армии. Акияма и Оба с 11 по 17 сентября наблюдали за учениями 1-го корпуса в районе Никольск-Уссурийского, затем посетили Хабаровск и Порт-Артур, где встретились с его командиром генерал-майором Н.П. Линевичем и адмиралом Е.И. Алексеевым. По прибытии в Токио 3 октября Акияма и Оба составили подробный отчет о ходе маневров и тактике русских войск¹⁴⁹.

Большой объем информации о России Генштаб получал от резидентуры в Петербурге, которой с августа 1902 г. руководил военный атташе подполковник Акаси Мотодзиро. На связь к нему от предшественника генерал-майора Мурата Ацуси перешел ценный агент, штаб-офицер по особым поручениям при Главном интенданте русской армии ротмистр Н.П. Ивков. За вознаграждение Ивков передавал информацию о сроках отправки на Дальний Восток 300-тысячной армии с конским составом и провиантом, пропускной способности Транссиба, расчетном количестве требуемого войскам продовольствия на 8—12 месяцев, другие секретные сведения. Согласно отчетам Акаси, в декабре 1903 – январе 1904 г. он выплатил Ивкову за полученную информацию свыше 2000 руб. и рассчитывал пользоваться его услугами дальше¹⁵⁰.

Владивостокская резидентура во главе с майором Исидзака Дзэндзиро в 1903–1904 гг. вела планомерную разведку русских войск в Приамурском крае, вскрывала военные переброски в Маньчжурию, Корею, Приморье и Забайкалье, изучала транспортную сеть региона как через агентуру, так и в ходе личных поездок резидента. В этой работе Исидзака опирался на харбинскую резидентуру и помощь коммерческого агентства во Владивостоке¹⁵¹.

За резидентом, в частности, был закреплен секретарь агентства Судзуки Ёносукэ, ранее сотрудничавший с военной разведкой в период несения службы в японском вице-консульстве в Корсакове. Под руководством Судзуки действовала группа японских агентов, которые собирали информацию о фортификационных сооружениях владивостокской крепости и дислокации крепостной артиллерии. Так же как и резидент в Чифу капитан Ота Ясома, Судзуки поспешил с подбором агентов, что привело к задержанию 18 мая 1903 г. владивостокской крепостной жандармерией японцев Окано Сёдзиро, Танака Синсаку и Усиронэ Мацутаро во время составления ими чертежа Токаревской батареи. Однако задержанные не признали факта ведения разведки, а обнаруженный чертеж выдали за рисунок владельца их столярной мастерской Хара-гути Кинтаро, который, в свою очередь, заявил, что «таковой […] был сделан им и представляет чертеж полок, которые ему хотели заказать в типографии Уссурийской железной дороги, и случайно остался в кармане его шубы, данной им Усиронэ в день его задержания». Более чем исчерпывающие объяснения Харагути были приняты во внимание Иркутской судебной палатой, и 30 августа арестованные японцы вышли на свободу¹⁵².

Составной частью владивостокской резидентуры являлась разведывательная сеть Исимицу Макиё, который, успешно используя свое коммерческое прикрытие, за полтора года провел фотосъемку всех важнейших объектов КВЖД Для пересылки полученной информации харбинская резидентура регулярно использовала методику микрофотографирования: снимки уменьшались до минимальных размеров, заделывались во внутреннюю часть ручной клади и под видом почты фотоателье отправлялись во Владивосток. Подобный способ отправки корреспонденции не вызывал подозрений у русских властей, так как им было известно, что все расходные материалы – фотобумагу, проявители, закрепители и прочее – фирма «Кикути» могла закупить через Владивосток только в Японии. К тому же, несмотря на провал плана Исимицу по развертыванию в Маньчжурии сети резидентур под крышей торговых организаций, он регулярно получал информацию от агентуры в Маньчжоули, Благовещенске, Ляояне, Чанчуне, Дальнем, Порт-Артуре и Мукдене¹⁵³.

Не полагаясь только на собственные возможности, японская военная разведка накануне войны заключила первый в своей истории разведывательный альянс с Великобританией, который заложил фундамент в почти полувековую практику сотрудничества специальных органов Японии и союзных держав – Германии, Польши, Эстонии, Латвии, Финляндии, Венгрии в обмене разведывательными материалами о России. Основой альянса стал подписанный 30 января 1902 г. между Лондоном и Токио договор о взаимопомощи.

В первой статье соглашения стороны признавали друг за другом право на вмешательство во внутренние дела Китая и Кореи ради защиты своих интересов, «если им будут угрожать либо агрессивные действия какой-либо другой державы, либо беспорядки, возникшие в Китае или Корее». Вторая статья обязывала каждую из сторон соблюдать строгий нейтралитет, если другая сторона, защищая свои интересы в Китае или Корее, окажется в состоянии войны с третьей державой. В случае войны одного из союзников с двумя или более державами договор обязывал другую сторону оказать военную помощь¹⁵⁴.

В рамках достигнутых договоренностей 7–8 июля 1902 г. в Лондоне прошли переговоры представителей разведок обеих стран. С японской стороны в них участвовали начальник 2-го управления Генштаба генерал-майор Фукусима Ясумаса и представитель МГШ контр-адмирал Идзюин Горо, с английской – начальник военной разведки генерал-лейтенант У.Г. Николсон и начальник военно-морской разведки контрадмирал Р.Н. Кустэнс. Стороны договорились об обмене разведывательной информацией. Англичане, в частности, обязались снабжать японцев информацией о перемещениях российского флота в обмен на сведения о русских сухопутных войсках. Офицерами связи с английской разведкой были назначены японский военный атташе в Лондоне подполковник Уцуномия Таро и военно-морской атташе капитан первого ранга Тамари Тикатака¹⁵⁵.

Говоря о результативной деятельности японской военной разведки против России накануне войны, нужно отметить, что ее успехам во многом способствовали организационная разобщенность и малочисленность отечественных контрразведывательных органов, отсутствие у них подготовленного аппарата оперативных сотрудников и агентов, специализировавшихся на борьбе с японским шпионажем, слабое финансирование этого участка контрразведывательной работы¹⁵⁶.

Система специальных органов Российской империи формировалась на рубеже XIX–XX вв., когда в дополнение к Отдельному корпусу жандармов МВД, занимавшемуся главным образом политическим сыском, были образованы Особый отдел Департамента полиции МВД (1898) и 7-е (контрразведывательное) делопроизводство военно-статистического отделения Главного штаба (1900)¹⁵⁷. Хотя в их функции входила борьба со шпионажем, серьезных успехов они не имели. Тактика отечественной контрразведки сводилась к негласному наблюдению за японскими гражданами и подозрительными лицами, в то время как противодействие такому противнику, как военная разведка Японии, требовало активного агентурного проникновения в ее аппарат и проведения комплекса профилактических мер по перекрытию каналов утечки государственных тайн.

Имевшиеся у спецорганов сведения о деятельности японской военной разведки на Дальнем Востоке носили несистемный и искаженный характер, что приводило к распылению оперативных ресурсов на отработку ложных объектов. Представления о размерах разведаппарата Японии в России были чрезмерно раздуты: русские контрразведчики исходили из того, что кадровые офицеры японской разведки работали подрядчиками на строительстве КВЖД, содержали публичные дома и притоны для курения опиума во Владивостоке, Никольск-Уссурийском и Порт-Артуре, получая ценную информацию через проституток и наркоманов, устраивались приказчиками к русским купцам или парикмахерами в русские гарнизоны, а также «преуспевали на шпионском поприще в качестве лакеев, кучеров, врачей-венерологов, чернорабочих, продавцов шелка, коммивояжеров, скупщиков старья, точильщиков ножей и т. д.»¹⁵⁸.

Российская контрразведка не смогла разобраться и в структуре разведорганов японской армии. Долгое время – вплоть до середины 1908 г. – отечественные спецслужбы считали, что разведкой в Генеральном штабе Японии занимались 3-е и 5-е управления (отделения), в то время как они отвечали за военные перевозки и содержание крепостей и какую-либо разведывательную деятельность, естественно, не вели. Относительно правдоподобная схема организации Генерального штаба Японии появилась в ГУГШ только к 1 июля 1908 г., однако и тогда разобраться с распределением функций между щестью управлениями его центрального аппарата русской разведке не удалось¹⁵⁹.

Определенные меры для исправления этой ситуации предпринимались. Весной 1903 г. распоряжением Николая II в структуре Военного министерства было организовано разведочное отделение во главе с ротмистром В.Н. Лавровым для установления «негласного надзора за обыкновенными путями тайной военной разведки, имеющими исходной точкой иностранных военных агентов, конечными пунктами – лиц, состоящих на нашей государственной службе и занимающихся преступною деятельностью, и связывающими звеньями между ними»¹⁶⁰. При малочисленности штатов подчиненные В.Н. Лаврова сумели к концу 1903 г. взять под контроль только военные атташаты Японии, Германии и Австро-Венгрии в Санкт-Петербурге, что позволило им с большим опозданием обезвредить накануне войны основной источник японской военной разведки в Главном штабе царской армии – ротмистра Н.И. Ивкова, вследствие несоблюдения Акаси элементарных требований конспирации: Ивков уведомлял военного атташе о планируемых встречах отправкой писем на его домашний адрес, встречи происходили на квартире Акаси либо секретаря дипмиссии Тано, куда агент приходил в офицерской форме, никак не легендируя перед начальством свои контакты с японцами, во время встреч в квартирах находилась русская прислуга. Следствие по делу Ивкова заняло 2 месяца – с 8 января по 10 марта 1904 г., однако получить исчерпывающие сведения о его деятельности русской контрразведке не удалось, так как Ивков 14 июня повесился в камере¹⁶¹.

Нельзя не отметить и то, что резиденты военной разведки на Дальнем Востоке, в Маньчжурии, Корее и Китае, а также временно командированные на материк офицеры ГШ Японии действовали осмотрительно, не позволяя царским спецорганам, несмотря на тотальный контроль за перемещениями японцев, уличить себя в шпионаже. Сообщая 9 июня 1903 г. в Главный штаб об участившихся случаях появления японских офицеров и коммерсантов в Южной Маньчжурии, начальник штаба Квантунской области подполковник В.Е. Флуг высказал предположение о разведывательном характере их поездок, однако привести какие-либо доводы в подтверждение своей версии не смог¹⁶².

Как показывает анализ документов, поступавших по каналам военной разведки и МИД, к началу войны Генштаб Японии располагал достаточно полной информацией о численности и составе русской группировки войск в Забайкалье, на Дальнем Востоке и в Южной Маньчжурии, мобилизационных ресурсах, предназначенных для переброски из Харькова, Москвы, Нижнего Новгорода, Пензы, Казани, Иркутска и Омска на восток, пропускной способности Транссибирской и Китайско-Восточной железных дорог, которые, по мнению японской разведки, хотя и не были окончательно введены в эксплуатацию, но позволяли царскому командованию перебрасывать резервы на ТВД. Кроме того, 13 января 1904 г. военный атташе во Франции майор Хисамацу Садакото сумел добыть оперативный план русской армии¹⁶³.

Таблица 2

Оценка 1-м управлением ГШ русской группировки войск на Дальнем Востоке, в Забайкалье и Южной Маньчжурии на 16 января 1904 г.¹⁶⁴

Летом 1903 г. начальник Комитета по сбору и оценке разведывательной информации генерал-майор Фукусима Ясумаса представил заместителю начальника Генштаба генерал-майору Тамуре Иёдзо доклад о шансах Японии на победу в войне против России, который сводился к следующим пунктам:

1. Русская армия во время войны сможет выставить на Дальнем Востоке 230 000 человек, из которых в Сибирском, Приамурском военных округах и в группировке войск в Маньчжурии будет 160 000 человек, еще 70 000 прибудут из европейской части страны. Для скорейшей переброски резервов и приведения в полную боевую готовность тыловых частей потребуется как минимум 4 месяца.

Японская армия будет воевать с русской силами 13 пехотных дивизий, но в настоящее время сухопутные войска империи находятся в более выгодном положении. Тем не менее силы противника с каждым днем неминуемо и последовательно увеличиваются.

2. Поскольку Сибирская железная дорога является одноколейной, укладка полотна этой линии практически завершена, однако самым существенным ее недостатком является то, что строительные работы на южном побережье Байкала до сих пор не закончены и это делает невозможным непрерывное движение из европейской части страны. Для перевозок по озеру используются паромы и сани, в то время как запасы угля, воды, подвижного состава должным образом не подготовлены, что, в частности, зимой приведет к большому количеству аварий из-за низких температур. Следовательно, транспортные возможности Сибирской железной дороги сегодня являются недостаточными.

3. Ввиду того что прогресса в переговорном процессе с Россией нет, следует как можно скорее принять решение о начале боевых действий на суше. Кратчайший способ достижения победы императорской армии в войне против России только один – решиться на кампанию до завершения постройки Сибирской железной дороги¹⁶⁵.

Фактически эти же аргументы легли в основу представленного императору 1 февраля 1904 г. начальником Генштаба итогового доклада «Оценка ситуации в Вооруженных силах России», в котором он констатировал численное превосходство японской армии над русской на Дальнем Востоке и низкую пропускную способность Транссибирской железной дороги, позволявшую перебрасывать из европейской части России за Урал не более 6 эшелонов с войсками в день. Выступая за немедленное нападение на Россию, Ояма подкреплял свои предложения конкретными цифрами: поскольку русская группировка войск в Забайкалье, Приамурье, Приморье, Маньчжурии и на Квантуне насчитывала 88 пехотных батальонов, 35 кавалерийских эскадронов, 25 артиллерийских батарей со 188 орудиями, Япония могла противопоставить им 156 батальонов, 54 эскадрона, 106 батарей и 636 орудий, которые при дополнительной мобилизации резервистов и быстром продвижении вглубь Маньчжурии и Кореи должны были упредить развертывание русской армии до паритетного уровня¹⁶⁶.

Следует отметить, что «спусковым крючком» решения Оямы доложить императору мнение о необходимости немедленно напасть на Россию стала поступившая неделей раньше телеграмма военного атташе во Франции майора Хисамацу Садакото о том, что русские военный министр и начальник Главного штаба утвердили оперативный план боевых действий у Николая II, который, в свою очередь, наделил абсолютными полномочиями решительно настроенного на войну с Японией наместника на Дальнем Востоке Е.И. Алексеева. Как сообщал Хисамацу, Алексеев закончил формирование на Ляодунском полуострове 3-го Сибирского армейского корпуса и ждал прибытия дополнительных сил флота для Тихоокеанской эскадры, которые на тот момент находились в Красном море. Правда, в телеграмме содержалась информация об отсрочке наместником начала войны до завершения строительства доков в Порт-Артуре, однако Ояма воспринял ее как неудачную попытку противника ввести его в заблуждение и на совещании в присутствии императора 4 февраля сделал все от него зависящее, чтобы убедить Муцухито одобрить отправку сил армии и флота в Корею¹⁶⁷.

С началом войны 8 февраля японское командование провело срочную реорганизацию разведывательной сети в Корее и Северо-Восточном Китае. Общее руководство ею перешло под контроль созданной указом императора от 11 февраля 1904 г. Императорской верховной ставки в составе двух равноценных управлений армии и флота, которые по указу от 28 декабря 1903 г. возглавили начальники Генерального и Морского генерального штабов, делегировавшие в Ставку большую часть своих офицеров. В новом органе функции двух оперативно-разведывательных управлений ГШ окончательно разделились: к 1-му управлению отошли вопросы оперативного планирования, в то время как 2-е управление занялось организацией и руководством всех видов разведки¹⁶⁸.

Усилиями начальника 2-го управления ГШ генерал-майора Фукусимы разведорганы армейских объединений на Маньчжурском и Корейском театрах были укомплектованы опытными офицерами разведки из числа бывших резидентов во Владивостоке: разведотдел штаба 1-й армии возглавил подполковник Хагино Суэкити, 2-й – майор Исидзака Дзэндзиро, 3-й – майор Ямаока Кумадзи, 4-й – майор Матида Кэйу, 5-й – майор Муто Нобуёси¹⁶⁹.

В период с 8 февраля по 1 мая 1904 г. главным театром военных действий японской армии против России стала Корея. Работа созданного здесь к началу войны разведывательного аппарата уже 19 февраля была парализована арестом передовыми частями русской армии резидента в Ыйджу майора Того Тацудзиро и спешным бегством из Кёнсона капитана Сакураи Кугадзи, которому, как писал 29 апреля 1904 г. в представлении к награждению орденом Золотого коршуна 5-й степени начальник Генштаба маршал Ояма, позднее удалось создать новую работоспособную резидентуру на восточном побережье страны: «После начала войны, соприкоснувшись с наступающим на юг противником, Сакураи сначала скрывался в Сонджине (Кимчхэке), а затем перебрался в Вонсан, где в условиях смертельной опасности вел разведку, периодически сообщая нам в высшей степени полезные для оперативного планирования сведения»¹⁷⁰.

Вслед за высадкой японских частей на полуострове действовавшая здесь до войны агентурная сеть перешла под контроль штаба 1-й армии, укомплектованного ранее работавшими в Корее и Приморье офицерами военной разведки. Для сбора сведений армия активно забрасывала за линию фронта своих разведчиков под видом корейцев. Так, после высадки в Нампхо передовых частей объединения в тыл противника в корейской одежде ушел лейтенант Югами Дзисабуро, которому удалось добыть информацию, необходимую для выработки решения об отправке экспедиционных отрядов. Аналогичную задачу в районе Фынхуанчэна после разгрома русских войск на реке Ялу выполнял майор Нисикава Торадзиро, также собравший достоверные данные о противнике¹⁷¹.

Не ограничиваясь сбором сведений через агентов, разведка 1-й армии черпала необходимую ей информацию из захваченных русских документов и показаний военнопленных. Британский военный наблюдатель при штабе армии генерал-майор Ян Гамильтон вспоминал: «Полковник Хагино занимался опросом пленных. Он доносит, что русские новобранцы обучаются только три месяца перед смотром. Этого времени недостаточно, ибо после смотра наступает зима, во время которой проводятся занятия только в казармах. Хагино приказал русскому унтер-офицеру, взятому в плен 17-го числа, прочитать записную книжку одного из убитых офицеров. Он был не в состоянии ее прочесть, несмотря на то что утверждал, будто выдержал унтер-офицерский экзамен»¹⁷².

Деятельность разведывательных органов на Маньчжурском театре в начальный период войны носила вспомогательный характер и была направлена на обеспечение Ставки достоверными сведениями о ВМБ Порт-Артур и Дальний, данными о дислокации, численном составе, вооружении и планах царских войск на Квантунском полуострове и в Южной Маньчжурии. Для решения этих задач Ставка в феврале 1904 г. образовала два континентальных разведывательных центра: один – на базе военного атташата при дипмиссии в Пекине, второй – на базе легальной резидентуры в Чифу. Личный состав обоих центров – полковник Аоки Нобудзуми, майоры Хасигути Юма, Эги Акио, Морита Тосито, капитаны Кавасаки Рёдзабуро, Сато Ясуносукэ, Дои Итиносин и Итогава Тацудзо, приказом начальника Генштаба от 20 февраля 1904 г. перешел в подчинение Ставки¹⁷³.

Пекинский разведывательный центр во главе с полковником Аоки Нобудзуми и его помощниками майором Хасигути Юма и капитаном Сато Ясуносукэ в течение февраля – марта 1904 г. провел учет всей ранее действовавшей в Маньчжурии агентуры, а также подобрал из числа патриотически настроенных членов японской диаспоры в Китае кандидатов для заброски в тылы русской армии, получив санкцию военного министра на прикомандирование наиболее ценных агентов и доверенных лиц к Ставке с выплатой им ежемесячного денежного довольствия кадровых военнослужащих.

Проводимая центром деятельность официально именовалась «токубэцу нимму» («специальные задачи») и заключалась в сборе развединформации и дезорганизации русского тыла путем уничтожения железнодорожных мостов, тоннелей и линий связи. Для этого по запросу Аоки от 26 февраля к Ставке были прикомандированы 35 проживавших в Китае японцев, из которых только 9 ранее служили в армии. Спустя месяц он получил разрешение на зачисление в центр еще 4 японцев, выполнявших накануне войны разведывательные задачи МИД и Генштаба в Маньчжурии. Кроме того, в интересах пекинского центра действовали 60 китайских агентов, переданные ему на связь Юань Шикаем¹⁷⁴.

Решая поставленные перед центром задачи, полковник Аоки добился переподчинения себе ряда сотрудников чифуской резидентуры. С этой целью 19 апреля 1904 г. он обратился к начальнику ГШ за разрешением зачислить в состав пекинского центра резидента в Цзиньчжоу капитана Кавасаки Рёдзабуро, который «после эвакуации из Инкоу вошел в состав аппарата майора Морита, но действует практически независимо от него», подкрепив свою просьбу тем аргументом, что «зона ответственности и решаемые данным капитаном задачи тесным образом связаны со мной». 30 апреля Ояма удовлетворил это ходатайство¹⁷⁵.

В феврале 1904 г. Аоки разделил личный состав центра на четыре оперативные группы, определив каждой задачи и зону ответственности в глубоком тылу русской армии. Группа капитана Ито Рютаро (позднее из нее выделилась самостоятельная диверсионная группа ветерана японо-китайской войны Екогава Сёдзо) должна была действовать на железнодорожных коммуникациях в районе Хайлара и ЕЦщикара. Группе капитана Цукуи Хэйкити выделялся сектор к северу от Мукдена, где ей предстояло организовать отряды хунхузов и совершать диверсии на железнодорожных мостах в Харбине и на реке Сунгари. Группа капитана Итогава Тацудзо должна была оперировать в районе Телин – Чанту, дезорганизуя с помощью хунхузов работу железной дороги. Аналогичные задачи решала группа майора Хасигути Юма в районах Ляояна, Чанту и Чаояна. К каждому подразделению были прикомандированы специально подготовленные переводчики из числа унтер-офицеров китайской армии¹⁷⁶.

Таким образом, в зону ответственности пекинского разведцентра с началом войны вошел обширный район Северной и Южной Маньчжурии, Внешней Монголии, а также территория Забайкалья, где японское командование планировало осуществить серию диверсий на Транссибирской железной дороге с целью срыва подвоза резервов на Маньчжурский театр.

Однако предпринятые русской пограничной стражей превентивные меры – выставление кавалерийских застав вдоль железнодорожных линий, массовое насаждение агентуры среди китайского населения, установление доверительных отношений с монгольскими князьями и снабжение их оружием – позволили парализовать диверсионную деятельность японцев на КВЖД За время войны ими было совершено 512 попыток диверсий на магистрали, однако успешным можно считать только нападение ночью 31 января 1905 г. на мост севернее станции Гунчжулин и подрыв одного из пролетов¹⁷⁷.

Лучшей иллюстрацией тщетности попыток японской разведки парализовать железнодорожное сообщение в русском тылу является судьба Ёкогава Сёдзо.

За три месяца до рассматриваемых событий японцам удалось внедрить в окружение наместника монгольской лиги Харачин князя Гунсаннорбу (Гун) своего агента Кавахара Мисако. Харачин являлся важным стратегическим пунктом вблизи железной дороги из Хайлара в Цицикар, поэтому деятельность Кавахара, работавшего придворным учителем, была направлена на укрепление прояпонских симпатий князя Гуна. Решение этой задачи облегчалось для Кавахара тем обстоятельством, что еще весной 1903 г. Гун, известный своими прогрессивными взглядами, по приглашению генерал-майора Фукусима посетил 5-ю промышленную выставку в Осаке, в ходе которой не только познакомился с передовым японским опытом, но и обсудил с начальником военной разведки ситуацию вокруг расширения сферы влияния России во Внешней Монголии.

21 февраля 1904 г. группа Ито Рютаро отправилась в Харачин. Пользуясь покровительством князя Гуна, диверсанты пополнили запасы продовольствия и, не сумев взорвать Большехинганский железнодорожный тоннель, 3 марта покинули лигу. В пути группа разделилась на две части: шесть диверсантов во главе с Ито ушли к Хайлару, а остальные под руководством Ёкогава направились к Цицикару. До марта 1904 г. группа Ито Рютаро совершила несколько мелких диверсий на железной дороге вблизи Хайлара. Второй группе повезло меньше. 12 апреля 1904 г. конный разъезд Заамурского округа Отдельного корпуса пограничной стражи задержал Ёкогава Сёдзо и Оки Тэйсукэ на подходе к станции Турчиха вблизи Цицикара. Спустя неделю по приговору временного военного суда в Харбине оба диверсанта были повешены. Символично, что, зная о гибели Екогава и Оки, японское командование продолжало считать их действующими сотрудниками разведки вплоть до 22 февраля 1905 г.¹⁷⁸

Такой же бесплодной оказалась попытка пекинского центра нарушить работу Транссибирской железной дороги. После тщательного изучения этого вопроса Аоки пришел к выводу о бесперспективности проведения диверсий в Сибири, изложив свое мнение в телеграмме на имя начальника Общего управления Генерального штаба генерал-майора Игути Сёго от И февраля 1904 г.¹⁷⁹ Впрочем, возможно, что японская разведка все-таки попыталась нарушить работу Транссиба: 18 марта 1904 г. Департамент полиции МВД запросил у военного губернатора Акмолинской области обстоятельства ареста в Омске подозрительного пассажира поезда, назвавшегося «майором японской армии», который вместе с сообщниками планировал взорвать железнодорожные мосты через реки Иртыш и Волга в районе Сызрани¹⁸⁰.

К началу активной фазы боевых действий в Маньчжурии и на Ляодуне в мае пекинский разведывательный центр располагал двумя резидентурами в Е(зиньчжоу и Ляояне. Для получения сведений о ситуации в районе Телина и Мукдена цзиньчжоуский резидент капитан Кавасаки Рёдзабуро имел постоянно действовавший там агентурный аппарат во главе с 4 японскими и 10 китайскими агентами-групповодами. Двое из них – Ван Жичэн и Чэн Кэчан – еще в январе 1904 г. получили приказ связаться с хунхузами из Ючжи, Ляодуна и Инкоу, с их помощью срывать мобилизацию русской армией китайских кули-носильщиков и уничтожать склады боеприпасов и продовольствия. Ряду разведчиков удалось проникнуть в окружение А.Н. Куропаткина: переданный на связь японской разведке У Пэйфу периодически появлялся в штабе Маньчжурской армии под видом цирюльника, другой китайский агент – Ян Чжэндун – служил переводчиком в штабе 4-го Сибирского армейского корпуса¹⁸¹.

Значительными возможностями по сбору разведывательной информации о русской армии располагала ляоянская нелегальная резидентура. Как уже отмечалось, майор Эги Акио и капитан Дои Итиносин прибыли на материк в январе 1904 г. в соответствии с приказом заместителя начальника ГШ генерал-лейтенанта Кодама Гэнтаро для организации разведывательной сети в Южной Маньчжурии. По прибытии в Пекин они с помощью Аоки завербовали монаха дзэнской секты Кокудзэн и переводчика Мориаки Гэмба, которые, по расчетам Эги, должны были добраться до Мукдена, снять там надежное жилье и тем самым обеспечить безопасное пребывание в городе обоих разведчиков. Поддержание связи резидентуры с Токио возлагалось на пекинский разведывательный центр.

В конце января Эги и Дои прибыли в Инкоу. Не получив подтверждения от Кокудзэн и Мориаки, нелегалы оставались в порту вплоть до начала войны, однако из-за угрозы депортации всех японцев 6 февраля 1904 г. были вынуждены под видом китайских торговцев самостоятельно выехать в Ляоян, который, как предварительно установил побывавший там Дои, должен был превратиться в опорную базу русских войск. Несмотря на жесткий контрразведывательный режим в этом районе, оба разведчика успешно закрепились в близлежащей деревушке Лиуэрбао. Завербовав пять китайских агентов из Хайчэна, нелегалы с их помощью собирали информацию о царской армии в Ляояне. Китайцы, в частности, определяли принадлежность военнослужащих к той или иной воинской части по цвету кокарды, номерам на погонах, подсчитывали численность и вооружение русских подразделений.

Однако квалификация агентуры была достаточно низкой, поэтому свободно владевший китайским языком Дои самостоятельно проник в Ляоян. Не располагая надежными документами и конспиративными квартирами в городе, он вынужден был ночевать в зернохранилищах, но тем не менее смог вскрыть переброску на юг 9-й Восточно-Сибирской стрелковой и 1-й Сибирской пехотной дивизий. Кроме того, Дои подготовил и направил в районы Мукдена, Айсянцзяна, Хайчэна и Дашицяо десять агентов из числа китайских чернорабочих-кули.

В начале марта Дои под видом кули прибыл в Тэнъаопу для наблюдения за строительством русских оборонительных укреплений в Айсянцзяне и через неделю вернулся под Ляоян к Эги, чтобы совместно следить за проводимыми здесь фортификационными работами. Полученная разведчиками информация 29 марта 1904 г. через пекинский разведывательный центр была направлена в Ставку, которая высоко оценила собранные резидентурой сведения и использовала их для корректировки оперативных планов 1-й и 2-й армий. Завершив организацию агентурного аппарата на южной линии КВЖД в районе Хайчэн – Мукден, в начале мая 1904 г. Эги и Дои по приказу Кодамы выехали в Цзиньчжоу, откуда еще месяц вели агентурную разведку на Синьминь и Телин¹⁸².

Залогом успешной работы нелегалов являлся их высокий профессионализм. Эги до прихода в разведку учился в Военно-штабном колледже, но, прервав обучение, вернулся в войска, где дослужился до командира пехотного батальона, что было крайне редким явлением среди офицеров японской армии, не получивших высшего академического образования. С марта по ноябрь 1901 г. Эги выполнял задание 1-го управления Генштаба в корейском Масане, а в декабре 1902 г. отправился на разведывательную работу в Пекин. Его напарник капитан Дои Итиносин, пройдя на личные средства в январе— августе 1900 г. языковую стажировку в Фучжоу, затем руководил резидентурой в Аомыне (1900–1901), командовал пехотной ротой (1901–1903), а в декабре 1903 г. был возвращен в штаты 2-го управления Генерального штаба и направлен в Ляоян¹⁸³. Весьма примечательно, что вплоть до Второй мировой войны Эги и Дои оставались единственными офицерами японской разведки, выполнявшими специальные задачи за рубежом под видом граждан другого государства.

Стоит, однако, отметить, что оба разведчика принадлежали к разным ветвям военной разведки, поэтому из-за межведомственных разногласий Эги не смог получить достаточного финансирования для продолжения своей работы в русском тылу и в январе 1905 г. убыл в Японию. Капитан Дои, принадлежавший к фракции генерал-майора Фукусима Ясумаса, наоборот, расширил созданную им агентурную сеть, действуя совместно с капитаном Кавасаки с позиций Телина¹⁸⁴.

Совершенно иначе работал чифуский разведывательный центр, утративший после начала войны прямую связь с Порт-Артуром. Для получения сведений о ситуации в крепости и на Ляодунском полуострове майор Морита Тосито в течение 1904 г. завербовал в качестве руководителей агентурных групп одиннадцать японцев, ранее проживавших в России и Китае и свободно владевших китайским, английским и русским языками, – Эра Бунки, Ито Сюндзо, Табэ Ясуносукэ, Сакамото Ёносукэ, Дои Наогоро, Огура Цунэкити, Нагата Ёсидзиро, Окамото Цугутоси, Мацунага Минэдзи, Такада Сэйитиро, Танимура Гэндзо.

Некоторые из них уже имели опыт разведывательной работы. Так, преподаватель японского языка и дзюдо британской школы в Вэйхайвэй Огура Цунэкити в феврале 1904 г. по заданию консула в Чифу Мидзуно изучал крепостные укрепления Порт-Артура. После прибытия в Чифу в марте того же года Огура перешел в подчинение Морита и вместе с двумя китайскими агентами был направлен в Маньчжурию к югу от Ляояна для ведения разведки и руководства отрядами хунхузов. Интересно отметить, что чифуский центр использовал «краснобородых» не только в разведывательно-диверсионной деятельности, но и в качестве источника слухов среди китайского населения Ляодуна о неизбежном падении Порт-Артура. Огура успешно справился с поставленными перед ним задачами, обеспечив командование 1-й армии информацией о действиях кавалерийского отряда генерал-майора П.И. Мищенко в марте – апреле 1904 г. на реке Ялу¹⁸⁵.

С помощью уже имевшейся агентуры и вновь привлеченных сотрудников Морита нашел способ получения сведений непосредственно из осажденной крепости. Поскольку 70 процентов жителей Маньчжурии являлись выходцами из провинции Шаньдун, многие из которых приезжали оттуда на сезонные заработки, Морита направил в порт Дэчжоу и на узловые дороги, выходившие из Дэчжоу, Цзяочжоу и Вэйхайвэй, четырех японских разведчиков. При помощи китайских агентов они заводили на постоялых дворах контакты с возвращавшимися из Маньчжурии сезонными работниками и опрашивали их об обстановке на территории противника¹⁸⁶.

В целом к апрелю 1904 г. разведорганы армии частично восстановили утраченные после депортации японского населения агентурные позиции в Маньчжурии и Корее. Вся поступавшая в Токио с материка информация, включая доклады военных атташе в Швеции, Германии, Австро-Венгрии и Великобритании, аккумулировалась в виде еженедельных сводок «Оценка противника управлением армии Императорской верховной ставки». Их содержание имело принципиальное значение для планирования боевых действий на суше, поскольку позволяло рассчитать силы противника, оценить его мобилизационные возможности и разгадать оперативные замыслы.

Так, согласно оперативному плану Генштаба от 2 февраля 1904 г., в начальный период войны для действий на Ляоянском направлении в Южной Маньчжурии выделялась 2-я армия из 3 пехотных дивизий, которой предстояло высадиться у г. Дагу-шань на северо-западном побережье Корейского залива¹⁸⁷.

Однако отправка объединения задерживалась до блокирования флотом Тихоокеанской эскадры. Окончательное решение о высадке 2-й армии Ставка приняла И апреля 1904 г. после того, как Разведуправление Фукусима днем ранее представило оценку сил и намерений русских войск на Ляодуне и в Порт-Артуре. По сведениям японской разведки, царская армия на ляоянской равнине насчитывала 5 пехотных дивизий, 8,5 кавалерийского полка и 3,5 стандартного японского артиллерийского полка, которые дополняла 1 пехотная дивизия в Порт-Артуре и Цзиньчжоу. Разведчики предположили, что «для отражения нашей атаки могут быть задействованы 4,5 пехотной дивизии, 8 кавалерийских полков, 3–4 артиллерийских полка по штатам японской армии», однако, не имея проверенной информации о прибытии японских войск, русское командование должно было промедлить с отмобилизацией и переброской сил, поэтому при десантировании 2-й армии у Дальнего встречное сражение состоялось бы только на 13-й день после высадки, а у Яньдайао – на 10-й день, когда, по расчетам разведки, основная группировка объединения уже закрепилась бы на захваченном плацдарме¹⁸⁸.

Хотя содержание разведывательной сводки отчасти не соответствовало действительности, так как на момент ее составления гарнизон Порт-Артура включал 2 (4-ю, 7-ю Восточно-Сибирские) стрелковые дивизии и 5-й Восточно-Сибирский стрелковый полк, в районе Ляоян – Хайчэн дислоцировалась 5-я Восточно-Сибирская стрелковая дивизия с 2 пехотными бригадами и 2 казачьими полками, а еще 2 соединения – 1-я и 9-я Восточно-Сибирские стрелковые дивизии с Приморским драгунским полком находились в Инкоу, Кайчжоу и Дашицяо¹⁸⁹, общий вывод был правильным: командование русской Маньчжурской армии не предприняло каких-либо активных шагов, чтобы воспрепятствовать высадке частей генерала армии Оку Ясуката¹⁹⁰.

Закрепившись в начале мая севернее Порт-Артура, 2-я армия перерезала ведущую к крепости железную дорогу и после прорыва обороны на Цзиньчжоуском перешейке блокировала крепость с суши, для штурма которой Ставка сформировала 3-ю армию генерал-лейтенанта Ноги Марэсукэ.

В мае 1904 г. органы военной разведки Японии окончательно восстановили работоспособность своего аппарата в Маньчжурии, и с этого момента в еженедельных сводках Ставки о царской армии стали все чаще появляться фразы «по заслуживающим доверия сведениям» и «опираясь на проверенную информацию». Японская военная разведка своевременно вскрывала организационно-штатные изменения русских войск, мероприятия командования Маньчжурской армии по усилению частей и соединений на ТВД, объемы войсковых перебросок с запада на Дальний Восток.

Так, резюмируя сообщения агентуры в Маньчжурии и донесения военных атташе в Европе и Америке, в первой декаде мая Ставка констатировала переформирование 8 Восточно-Сибирских стрелковых бригад в дивизии и образование новой 9-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии, переход стрелковых полков с двух- на трехбатальонную организацию и спланированное доведение их численности до 4 батальонов, усиление артиллерийского компонента армейских корпусов за счет придания каждой дивизии (за исключением 7-й и 8-й) по 1 артбригаде. Была вскрыта активная подготовка сухопутной обороны Порт-Артура, ядром которой являлась 7-я Восточно-Сибирская стрелковая дивизия, но не было выявлено прибытие туда новых резервов. Оценивая силы противника в Южной Маньчжурии, Ставка предположила наличие 8 стрелковых дивизий (около 96 000 человек), 60 кавалерийских сотен (10 000 человек) и 150–200 орудий, однако уточнила, что после поражения на реке Ялу их списочная численность сократилась до 7 дивизий.

Фактически органы военной разведки Японии оперировали точными данными, поскольку к 13 мая 1904 г. русская Маньчжурская армия насчитывала 107 000 военнослужащих, 60 кавалерийских эскадронов и сотен, 218 артиллерийских орудий. В Южной Маньчжурии дислоцировались 1, 3, 5, 6, 9-я Восточно-Сибирские стрелковые дивизии, 1-я Сибирская пехотная дивизия, Забайкальская казачья дивизия и две бригады 31-й и 35-й пехотных дивизий¹⁹¹.

Тем не менее, анализируя в 1925 г. деятельность органов военной разведки в первые месяцы после высадки японской армии на Ляодунском полуострове, начальник отдела зарубежной истории ГШ полковник Тани Хисао критически оценивал их работу: «Разведывательная служба 2-й армии после высадки на материк еще не функционировала в полном объеме. Хотя ею и использовались подготовленные агенты, все же основную ценность для понимания ситуации представляли доклады кавалерийских разъездов кавалерийской бригады и совершавших вылазки в русский тыл переодетых армейских офицеров. Кроме того, нельзя не отметить слабую постановку агентурной разведки на тот моменту Императорской верховной ставки». Поводом для подобного рода оценки стала несогласованность в данных Ставки и 2-й армии о русских войсках на ляоянской равнине в июне 1904 г., вызвавшая задержку с вводом японских частей в наступление против отряда генерал-лейтенанта Г.К Штакельберга¹⁹².

Сравнивая деятельность разведорганов двух противоборствующих армий в начальный период войны, необходимо отметить несомненный приоритет японской разведки в постановке агентурной работы на ТВД, гибкость используемых ей методов сбора данных, высокое качество получаемой информации. Образованная после войны Военно-историческая комиссия Главного штаба по описанию боевых действий так характеризовала организацию русской разведки: «Вследствие того, что с нашей стороны заблаговременно, в предвидении разрыва с Японией, не было принято никаких мер к продолжению тайной разведки в Японии и Корее, штабы Наместника и Маньчжурской армии значительный период времени не получали сколько-нибудь точных сведений о противнике и питались случайными донесениями, передававшими большею частью слухи, циркулировавшие в местном населении»¹⁹³.

Поражение русских войск под Вафангоу 14–15 июня 1904 г. позволило 3-й армии окончательно блокировать Порт-Артур с суши и начать подготовку к его штурму и уничтожению Тихоокеанской эскадры. 1-й и 2-й армиям предстояло разгромить русскую группировку в Южной Маньчжурии.

В это же время японское командование провело реорганизацию органов управления сил вторжения, поскольку нахождение Ставки в Токио, на значительном удалении от театра, затрудняло оперативное руководство войсками. По указу императора от 20 июня 1904 г. начальник Генерального штаба начал формирование на базе Ставки командования Маньчжурской армии, которое спустя месяц выдвинулось в Маньчжурию и подчинило себе управления 1, 2, 3-й армий и 10-й отдельной пехотной дивизии¹⁹⁴.

В организационном плане штаб армии включал три отдела – 1-й (оперативный), 2-й (разведывательный) и 3-й (тыла). 2-й отдел возглавлял генерал-майор Фукусима Я сумаса. Его костяк составили срочно переброшенные в Маньчжурию офицеры разведки армейского управления Ставки. Согласно «Правилам распределения обязанностей в штабном управлении командования Маньчжурской армии», за каждым из них были закреплены определенные сферы разведывательной деятельности. Майор Коикэ Ясуюки отвечал за сбор разведывательной информации и составление информационных сводок, контролировал военно-административные и дипломатические вопросы. Майор Танака Кунисигэ изучал дислокацию, передвижение, боевой состав и организационно-штатную структуру русской армии, осуществлял надзор за деятельностью местного населения, иностранцев и военнопленных. В задачи капитана Окады Сигэхисы входили рассылка и хранение оперативной документации. К работе разведывательного отдела периодически подключался майор Танака Гиити, который, формально числясь за 1-м отделом, занимался изучением трофейных документов и планированием разведывательной работы¹⁹⁵.

В подчинение Маньчжурской армии перешел личный состав пекинского и чифуского разведывательных центров. К концу февраля 1905 г. разведывательную и диверсионную деятельность в интересах объединения вели 13 офицеров и 36 военных переводчиков, прикомандированных к армейскому управлению¹⁹⁶.

Таким образом, с лета 1904 г. в руках 2-го отдела штаба армии сосредоточились все нити по сбору данных о русской группировке на материке. Японские разведорганы в Южной Маньчжурии окончательно разделились на две самостоятельные группировки, действовавшие на главных стратегических направлениях. Пекинский разведывательный центр совместно с 1, 2 и 4-й армиями оперировал в районе Ляоян – Мукден, чифуский центр и 3-я армия вели разведку Ляодунского полуострова. Ставка сохранила за собой функции сбора и обобщения информации военных атташе из Западной Европы и докладов Маньчжурской армии, выпуская на ее основе декадные разведывательные сводки «Последняя информация о русских войсках», которые отражали дислокацию и численность царской армии в Маньчжурии¹⁹⁷.

При этом деятельность русской контрразведки по сравнению с предвоенным периодом не претерпела качественных изменений. Наряду с организационной разобщенностью, выражавшейся в том, что с японским шпионажем боролись жандармско-полицейское управление КВЖД, жандармская команда при Маньчжурской армии, разведотделение штаба этой же армии, разведотделение штаба тыла войск Дальнего Востока, начальник транспортов действующей армии, разведка штаба Заамурского округа пограничной стражи, агенты русского предпринимателя китайского происхождения Е(зи Фэнтай (Тифонтай), царские спецорганы испытывали острую нехватку военных следователей, жандармских офицеров, тайных полицейских агентов, переводчиков с китайского, корейского и японского языков. Кроме того, у русской контрразведки отсутствовали надежные агентурные позиции среди местного населения, что не позволяло ей разоблачать японскую агентуру на этапе легализации. Положительные изменения в деятельности отечественных спецорганов на Маньчжурском театре произошли только в начале 1905 г., когда судьба войны была фактически решена¹⁹⁸.

Реализуя задачи обеспечения войск своевременными и достоверными сведениями о противнике, японские разведывательные органы всех уровней активно и массово вербовали китайскую агентуру на основе материальной заинтересованности привлекаемых лиц. Для ее подготовки была организована сеть краткосрочных разведывательных школ, в которых курсанты в течение недели изучали русский алфавит и римские цифры, обозначавшие на погонах солдат номер части и род войск, получали элементарные знания по географии будущего района заброски. Китайцы действовали в русском тылу в одиночку либо в составе небольших групп из трехчетырех человек. Их возглавляли наиболее образованные, владевшие русским языком резиденты, которые получали от японской разведки средства для открытия торговой лавки или хлебопекарни. Подчиненные им агенты действовали в определенном районе под видом бродячих торговцев, сезонных рабочих, погонщиков при обозах и т. и., запоминая или зарисовывая условные знаки на погонах военнослужащих, расположение воинских частей, тип и количество вооружения. Собранная информация переправлялась через линию фронта специально подготовленными курьерами. За каждую ходку связник получал от 6 до 10 рублей. Ежемесячная зарплата агентов доходила до 40, резидентов – до 100 рублей¹⁹⁹.

С другой стороны, понимая изъяны массовой заброски во вражеский тыл малообразованной, работающей только за деньги агентуры, пекинский и чифуский разведывательные центры искали потенциальных агентов среди лояльных Японии китайцев. Майор Морита Тосито позднее так характеризовал одного из завербованных им на идеологической основе китайцев Чжан Юйчжая: «Данное лицо завербовано мною 6 февраля 1904 г. в г. Чифу. Будучи человеком интеллектуально развитым, он обучался в японской школе г. Окаяма и практически ничем не отличался от японца знанием языка, образом мыслей и поведением. С момента вербовки он получил приказ перейти на нелегальное положение в Порт-Артуре и вести разведку русских войск. Умело решая эту задачу, данное лицо обычно передавало ценную информацию. В частности, получив приказ о разведке района Инкоу – Пуланьдянь, он отправился на территорию противника под видом [пропущено. – Авт.]. Перед угрозой разоблачения этот человек строго придерживался правил конспирации и ревностно решал поставленные задачи, чем способствовал выполнению задания. Затем он занимался перехватом нелегальной морской контрабанды в Порт-Артур и добывал важные русские документы»²⁰⁰.

В целом Морита проявил себя зрелым и подготовленным разведчиком-агентуристом, который не только наладил в условиях насыщенности прифронтовой полосы контрразведывательными органами получение необходимой командованию информации, но и умело сбивал спецслужбы противника со следа, периодически подбрасывая им ложные сведения о работе чифуского центра. Это вынуждало русскую контрразведку концентрироваться на второстепенных объектах, облегчая японским разведчикам проникновение в тылы Маньчжурской армии. Так, 17 сентября 1904 г. разведывательное отделение этой армии уведомило нижестоящие органы о якобы запланированной переброске из Чифу небольшими группами в Мукден и другие районы более 100 японских агенток, которые свободно владели русским и китайским языками и должны были под видом китаянок открывать публичные дома²⁰¹.

И все же главным вербовочным контингентом японской разведки являлись хунхузы. В мае 1904 г. майор Хасигути Юма с помощью резидента в Цзиньчжоу капитана Кавасаки Рёдзабуро наладил контакт с лидерами крупнейших хунхузских банд в Южной Маньчжурии и организовал на их базе так называемую «Восточноазиатскую армию воинов за правое дело». В начале июня армия в составе 600 человек выдвинулась к Ляояну, где успешно вела агентурную разведку в русском тылу, поддерживая связь с японским командованием через курьеров-китайцев. Позднее группа Хасигути вслед за русскими войсками отступила через Мукден в тыловые районы Чанту, продолжая собирать информацию и совершать диверсионные вылазки. Ее успешная деятельность завершилась только после подписания перемирия в 1905 г.²⁰²

Аналогичным образом, правда, в меньших масштабах, действовал капитан Итогава Тацудзо, организовавший в районе Сыпин – Чанту «Монгольскую армию воинов за правое дело» («Мокогигун») из примерно 460 хунхузов китайской и монгольской национальностей.

Стоит отметить, что в полной мере задействовать обе «армии» для решения разведывательных и диверсионных задач японцы смогли только в июле 1904 г. Оперируя в полосе наступления 2-й и 4-й армий во время сражений под Ляояном и на реке Шахэ, японо-маньчжурские группы собирали информацию о царских войсках и их оборонительных укреплениях, а также выявляли переброшенных в японский тыл русских разведчиков.

Однако не все спецгруппы пекинского центра сумели выполнить поставленные перед ними задачи. Так, в мае 1904 г. капитан Е[укуи Хэйкити сформировал из хунхузских отрядов Цдинь Шоушаня и Фэи Лингэ партизанское соединение численностью 500–600 человек, которое через месяц выдвинулось в район Мукден – Телин для диверсионно-разведывательных операций в русском тылу, но через некоторое время было рассеяно частями царской армии²⁰³.

До сих пор не получила должной оценки работа зарубежных разведаппаратов Генштаба в Европе, действовавших во время войны под руководством военных атташе в Австро-Венгрии, Великобритании, Германии и Швеции. Так, например, внимание абсолютного большинства исследователей сегодня приковано к тайным переговорам полковника Акаси Мотодзиро с представителями российской оппозиции, притом что серьезного влияния на политическую жизнь нашей страны и ход боевых действий в Маньчжурии они не оказали²⁰⁴. Куда более значимой для Японии была деятельность Акаси по контролю за железнодорожными перевозками царских войск с запада на Дальний Восток.

Покинув Санкт-Петербург 10 февраля 1904 г., Акаси временно обосновался в Стокгольме, продолжая под крышей японской дипломатической миссии руководить работой созданного им агентурного аппарата. Несмотря на арест Ивкова, с марта по июль 1904 г. Акаси систематически получал информацию о русских железнодорожных перевозках от находившихся в Самаре, Челябинске и Иркутске агентов через групповода венгерского инженера Миклоша Балога-де-Галанта. К концу Русско-японской войны в агентурную сеть Акаси входили 6 информаторов в России, 1 – во Франции, 5 связников в Швеции и Франции. Общие расходы резидентуры на поддержание связи с агентами, вознаграждение за информацию, отправку секретной корреспонденции в Токио и прочее составили беспрецедентную для того времени сумму в 240 000 иен золотом²⁰⁵.

Акаси также принадлежит заслуга в налаживании тайного сотрудничества Генеральных штабов Японии и Швеции в совместном ведении разведки против России. Несмотря на формальный нейтралитет Стокгольма в Русско-японской войне, в феврале 1904 г. полковник Акаси установил контакт с офицером 2-го бюро Генштаба капитаном Иваном Аминоффым и через него познакомился с руководством шведской разведки. Поскольку шведское правительство не испытывало дружеских чувств к Петербургу, аннексировавшему в XIX в. Финляндию, начальник 2-го бюро полковник Эрик Оксеншерна и его преемник подполковник Пер Хассельрот санкционировали негласный обмен информацией о России с японцами, назначив офицерами связи с Акаси лейтенанта Класа Клингенштерна и капитана Аминоффа. Последние двое были перевербованы военным атташе и привлекли, в свою очередь, к сотрудничеству с ним младшего лейтенанта Карла Берггрена, который, не ставя в известность своего военного министра, тайно выехал в Россию для сбора данных о перебросках русских войск на Дальний Восток по Транссибирской железной дороге. За плодотворную работу в области японо-шведского разведывательного сотрудничества полковник Оксеншерна и младший лейтенант Берггрен в 1909 г. были награждены орденами Восходящего солнца, а подполковник Хассельрот, капитан Аминофф и лейтенант Клингенштерна – орденами Священного сокровища²⁰⁶.

Важным элементом японской разведывательной организации в Европе являлся аппарат военного атташе в Берлине во главе с полковником Оои Сигэмото, который с началом войны принял на себя часть функций по поддержанию связи с агентурой Акаси: с февраля по май 1904 г. на имя Оои поступала корреспонденция находившейся на одной из крупных станций Транссиба агента Хедвиг Эксштейн (Ханна)²⁰⁷.

Используя свои контакты с начальником германского ГШ Альфредом фон Шлиффеном, Оои также установил партнерские отношения с главой русского отделения немецкой разведки капитаном Леоном Линденау, периодически обмениваясь с ним мнениями о тактике действий японской и русской армий²⁰⁸.

Кроме того, Оои регулярно готовил для Токио разведывательные обзоры о русской армии, составленные на основе газетных публикаций, статей из журнала «Русский инвалид» и сведений, полученных от немецких журналистов. В этой работе ему помогали стажировавшиеся в немецкой армии подполковники Тамура Окиносукэ и Кодзима Содзиро. Последний, как отмечал позднее начальник Генштаба, систематически анализировал германскую и выходившую в Санкт-Петербурге немецкоязычную прессу, черпая оттуда данные о русских вооруженных силах, а также выезжал в Гамбург для уточнения характера секретных немецких поставок кораблям 2-й Тихоокеанской эскадры²⁰⁹.

Аналогичной работой занимался военный атташе в Австро-Венгрии майор Дзёходзи Горо. Направлявшаяся им в Генеральный штаб информация содержала сведения о дислокации, боевом расписании, командном составе русской армии и основывалась главным образом на анализе открытых печатных изданий²¹⁰.

Лондонская резидентура во главе с полковником Уцуномия Таро выступала связующим звеном между Токио и военным министерством Великобритании. Несмотря на высылку из России всех подозрительных иностранцев, английская разведка сохранила значительную часть своей агентуры на Дальнем Востоке и в Китае. Поступавшая от нее информация позволяла японцам иметь достаточно полное представление о российском военном потенциале благодаря регулярно передаваемым англичанами Уцуномия сведениям об оперативных и мобилизационных мероприятиях русского командования. Аналогичный обмен шел по линии военно-морских разведок двух стран²¹¹.

Справедливости ради необходимо отметить, что сведения военных атташе не всегда соответствовали действительности, а в ряде случаев являлись откровенным пересказом специально подготовленной для японской разведки дезинформации русских спецорганов: так, в марте – апреле 1904 г. Акаси и Уцуномия со ссылкой на агентуру проинформировали Токио о переброске в Порт-Артур и Владивосток по Транссибирской железной дороге и в составе подготавливаемой к выходу Балтийской эскадры 14 подводных лодок, что вызвало серьезное беспокойство у МГШ, хотя первая субмарина появилась на российском Дальнем Востоке только в ноябре того же года²¹².

Деятельность разведывательных органов армии со второй половины 1904 г. была целиком направлена на получение исчерпывающей информации о противнике в интересах скорейшего завершения невыгодно затянувшейся для Японии войны. Если на северном – ляонин-мукденском – направлении японская разведка в целом успешно решала эту задачу с помощью японо-маньчжурских спецгрупп, многочисленных китайских агентов и военных атташе в Западной Европе, то на южном – порт-артурском – участке она испытывала серьезные трудности с получением достоверных сведений о крепости.

После начала сухопутной осады Порт-Артура летом 1904 г. разведкой крепости занимались чифуский разведывательный центр и 3-я армия, к которым впоследствии присоединилась резидентура в Цзиньчжоу. С целью получения информации в крепость забрасывалась китайская агентура – либо проникая сухопутным путем через русские передовые позиции, либо высаживаясь с джонок на побережье Корейского залива. Другими источниками разведывательных сведений выступали эвакуировавшиеся из крепости китайские жители и попавшие в плен русские военнослужащие.

В соответствии с откорректированным 17 июня 1904 г. императорской Ставкой генеральным планом боевых действий в Маньчжурии захват Порт-Артура с последующим выходом войск перед сезоном дождей на линию Фынхуанчэн – Сюянь – Тайчжоу и продвижением по его завершении к Ляояну определялся главной оперативной задачей японской армии на материке²¹³.

К началу первого штурма разведорганы 3-й армии собрали значительный объем информации о Порт-Артуре. На ее основе 15 июля 1904 г. штаб армии подготовил и разослал в подчиненные части подробную справку с боевым расписанием гарнизона крепости, оценкой количества, типа и дислокации ее артиллерии, состояния артиллерийских фортов сухопутного фронта, складов вооружения и продовольствия. Однако полученные сведения были явно занижены: правильно установив наличие в Порт-Артуре 2 Восточно-Сибирских стрелковых дивизий, Восточно-Сибирского стрелкового полка, 7 артиллерийских батарей и казачьей сотни, японская разведка грубо ошиблась в оценке огневой мощи крепости, которая составляла 646 артиллерийских орудий вместо заявленных 250. Кроме того, общая численность гарнизона была оценена в 13 000 человек, тогда как на самом деле она превышала 41 000²¹⁴.

17 августа штаб 3-й армии составил на основе опроса прибывшего из крепости китайского населения подробную карту фортификационных сооружений Порт-Артура с описанием минно-взрывных заграждений, системы коммуникаций и дислокации артиллерии²¹⁵. Ее ценность определялась тем обстоятельством, что, несмотря на все усилия разведорганов армии получить в предвоенный период достоверные сведения о крепостных укреплениях, сделать им этого не удалось в силу достаточно жесткого контрразведывательного режима в Порт-Артуре²¹⁶.

Тем не менее предпринятые частями генерала армии Ноги два штурма крепости (август – сентябрь 1904 г.) из-за несогласованности в действиях войск, недостатка тяжелой артиллерии и боеприпасов привели к большим потерям среди атакующих. Разведывательные органы армии продолжили изучение обстановки в Порт-Артуре, накапливая информацию к третьему штурму. Однако поступавшие сведения продолжали вводить в заблуждение штаб Ноги относительно истинного состояния крепостной обороны: в подготовленном 3-й армией расписании артиллерийского вооружения Порт-Артура на 17 октября 1904 г., то есть за неделю до третьего штурма, значилось порядка 270 орудий, в то время как парк артиллерии в действительности насчитывал 646 единиц²¹⁷.

Не стоит, однако, переоценивать роль разведки в провале трех штурмов крепостных бастионов Порт-Артура. Решающее значение в судьбе крепости сыграли мужество ее защитников, изоляция ТВД с суши и моря и численное превосходство японской армии в людской силе и тяжелом вооружении, которого она добилась к началу четвертого штурма.

Положительным примером работы японской разведки на завершающем этапе войны является ее участие в ляоянском сражении, которое протекало при изначально неблагоприятном для Японии соотношении сил. В разведывательной сводке штаба Маньчжурской армии от 5 августа 1904 г. по этому поводу отмечалось, что на ляоянском направлении на 123 японских батальона приходился 181 русский, на 35 кавалерийских эскадронов – 156, на 66 артиллерийских батарей – 67 или 396 орудий против 530 у противника. Превосходство царской армии над японскими войсками составляло почти 5 пехотных дивизий и 4 артиллерийских полка, однако, как полагал 2-й отдел штаба армии, фактически после поражений под Вафангоу и Дашицяо этот перевес составлял всего лишь 1 дивизию. Поэтому армейское командование решило как можно быстрее дать генеральное сражение на равнине Ляояна, до прибытия туда к концу августа одного армейского корпуса²¹⁸.

Опасения штаба армии были нелишними: 1 сентября военный атташе в Германии Оои сообщил в Токио о значительном усилении русской группировки войск на маньчжурском плацдарме за счет переброски туда 1, 5, 6, 10 и 17-го армейских корпусов в составе 10 пехотных дивизий²¹⁹.

Накануне ляоянского сражения Маньчжурская армия заблаговременно провела доразведку русских фортификационных сооружений, используя ранее собранные резидентурой Эги материалы. Для этого в тыловые районы противника были заброшены маршрутные агенты и опрошено прибывшее оттуда китайское население, что позволило штабу армии к 10 августа составить подробную схему расположения, степени готовности и вооруженности артиллерийских фортов²²⁰. Уже в ходе сражения армейское командование оперативно корректировало свои действия с учетом разведывательных сведений о противнике, поступавших от штабов полевых армий.

Однако успех в битве под Ляояном вызвал эйфорию в оперативном отделе Маньчжурской армии, который начал недооценивать данные разведки. И это чуть было не привело к поражению японских войск в сражении на реке Шахэ в октябре.

Еще в сентябре военный атташе в Лондоне подполковник Уцуномия Таро получил от британских коллег сведения о формировании в северной части плацдарма на реке Шахэ 2-й русской армии и наращивании там группировки войск до 17 пехотных дивизий, которые должны были атаковать японские тылы в районах Синцзин и Фынхуанчэн. Об этом же Токио сообщили военный атташе Оои, черпавший сведения от немецких представителей при русской армии в Маньчжурии²²¹, и китайский агент в штабе Куропаткина У Пэйфу. Однако начальник оперативного отдела Маньчжурской армии полковник Мацукава Тоситанэ проигнорировал эти данные, считая их фальшивкой, и вплоть до начала русского наступления не подозревал об истинных замыслах Куропаткина. Вскрыть направления главных ударов и численность русских войск японцы сумели путем экстренной заброски на правый берег реки Хуньхэ большого количества маршрутных агентов 1-й армии, которые, спрятавшись в подполье китайских домов, считали выдвигавшиеся на юг царские части²²².

Сражение на реке Шахэ обнажило проблему недостаточного взаимодействия командования Маньчжурской армии и Ставки в вопросах обмена и анализа разведывательных данных. Поэтому 26 декабря 1904 г. Ставка запросила штаб армии об оперативной отправке в Токио оригиналов всех донесений агентов объединения относительно перебросок и перемещений русских войск на Маньчжурском театре²²³. Получив положительный ответ, с января 1905 г. Ставка стала регулярно выпускать в дополнение к декадным обзорам «Последняя информация о русских войсках» ежемесячные обобщающие доклады «Русские вооруженные силы на текущий момент», в которых аккумулировала все имевшиеся у японской разведки сведения о численности, дислокации, боевой подготовке, вооружении, мобилизационных мероприятиях, перемещениях командного состава царской армии как в Южной Маньчжурии, так и в Российской империи в целом.

В целом, как свидетельствуют архивные материалы, японские разведорганы со второй половины 1904 г. имели достаточно точные данные о противнике. Расхождение с реальной картиной по числу пехотных батальонов и орудий составляло 1–2 процента, в то время как общая численность царской армии в Южной Маньчжурии (кроме Квантунского полуострова), как правило, занижалась на 10–12 процентов, а кавалерийских эскадронов и сотен, наоборот, завышалась на 20–25 процентов. Однако эти погрешности являлись допустимыми и не могли серьезно повлиять на оперативное планирование Маньчжурской армии и Ставки.

Таблица 3

Оценка штабным управлением Императорской верховной ставки русских войск в Маньчжурии без гарнизона Порт-Артура с сентября 1904 г. по июнь 1905 г.

(в скобках – реальное положение)²²⁴

Обратной стороной успешной деятельности разведывательных органов армии стало осознание Ставкой после мукденского сражения пагубности дальнейшего продолжения войны. Данные разведки свидетельствовали о непрерывном подвозе русских резервов из европейской части России по модернизированной Транссибирской железной дороге, пропускная способность которой возросла с 8 до 14 воинских эшелонов в день, и быстром восстановлении боеспособности царских войск. По подсчетам командования Маньчжурской армии, для окончательного разгрома противника ей требовались еще 6 пехотных дивизий и 1 000 000 000 иен, в то время как Япония только в мукденском сражении потеряла 72 008 человек убитыми, ранеными и пленными, а ее затраты на войну составляли уже 1 730 050 000 иен²²⁵.

Поэтому в середине марта 1905 г. активные боевые действия на суше практически прекратились. Заручившись согласием императора, начальник Генерального штаба маршал Ямагата Аритомо 23 марта обратился к премьер-министру, министру иностранных дел и министру финансов с предложением срочно начать переговоры о мире с Россией, которые инициировали выработку условий мирного соглашения²²⁶.

Спустя три месяца командование Маньчжурской армии приступило к поэтапному сокращению личного состава разведывательных органов, отправляя офицеров разведки в строевые части или назначая их военными комендантами на оккупированной территории. К середине октября в армейской агентурной сети осталось 37 китайских агентов и связников, оперировавших в Харбине, Чанчуне, Чжэнцзятуне, Хайлуне и Фэнхуа²²⁷. Окончательно разведывательная служба Маньчжурской армии прекратила существование в декабре 1905 г., став основой для органов оперативной разведки Квантунского генерал-губернаторства в Маньчжурии, Забайкалье и на Дальнем Востоке.

Таким образом, организованная в 1871 г. и прошедшая сквозь полосу многочисленных реформирований в 1874–1899 гг. японская военная разведка приобрела первый практический опыт агентурной работы против крупной державы уже в 1894–1895 гг. Это позволило ей заблаговременно развернуть на российском Дальнем Востоке, в Маньчжурии и Корее сеть легальных резидентур под прикрытием дипломатических миссий. В своей деятельности они опирались в первую очередь на японских мигрантов, которые в условиях дефицита трудовых ресурсов на Дальнем Востоке работали на российских военных объектах и передавали интересовавшую Генеральный штаб информацию.