Read the book: «Сквозняк»
Осень в Москве могла начаться сразу после лета, а могла просто в любой грустный день, ну скажем, в шесть часов вечера. Она так и началась…
Кленовые листья кружились в сыром воздухе и падали на землю, умирая от внезапного головокружения, а Иван бегал по асфальту и наводил порядок на дорожках парка и в своей жизни.
Он вообще любил порядок.
Аккуратно собирал опавшую листву в охапку и вываливал в кучу.
Получались такие отдельные кучки, издалека напоминавшие выброшенные кем-то букеты увядших цветов.
Обычно этим занимаются дворники и их метлы, упаковывая затем эти кучи в большие полиэтиленовые пакеты.
Но Иван не был дворником. И добровольным помощником дворника тоже не был. И не был его заместителем по хозяйственной части.
Он это делал, как обычно. Для себя. Для порядка. Для красоты.
Что, наверное, одно и то же. В свои пять с половиной лет он давно уже приметил, что порядка и красоты в этом мире очень мало.
Во всяком случае, лично ему их очень не хватало.
И по мере своих сил он старался привносить во всё красоту и порядок…
Сколько всего на земле листьев? Наверное, тысяча. И ещё тысяча, и ещё… Иван пока не умел считать.
Но мама говорила, что тысяча – это много.
– Вань, а ты умеешь совсем-совсем ни о чём не думать? – это спрашивает Настя, худенькая девочка, с которой почти никто, кроме самого Вани, не дружит, потому что он никому не позволяет этого делать. В нее привносить ничего не нужно было. Они так – очень красивая.
– Не знаю- А я умею.
Иван с любопытством посмотрел на Настю, которая села прямо на одну из его букетных куч и блаженно улыбалась. Иван хотел сказать ей, как же можно совсем не думать, ведь, в мире столько проблем, и так мало красоты и порядка, но потом подумал: она – женщина и, наверное, ей можно иногда совсем не думать ни о чём.
А он разве мог не думать о ней? О том, какая она красивая в своём красном демисезонном пальтишке…
И смотрит она на него так, что не хватает слов в его невеликом пока словарном запасе, чтобы выразить это.
И держит он её при себе инстинктивно только для того, чтобы вместе с ней дождаться, когда такие слова придут.
А они когда-нибудь придут. Ой, придут!..
Иван почему-то был в этом уверен. И вот тогда уж он ей скажет…
– Дети, встаньте с земли! – кричит Верыванна, воспитательница детского сада, в который ходят Иван и Настя. При этом она смотрит почему-то только на одного Ивана.
– Мы не на земле, а на асфальте, – вежливо уточнил Иван.
– Хватит разговоров, вставай!
– Я не могу, я ещё не закончил, – сказал Иван и увидел, что Настя уже встала со своей кучи листьев.
– Дети, дети, подходите! Строиться парами! – кричит Верыванна.
– Дети могут простудиться, да Верыванна? – серьёзно спрашивает Иван.
Мудрая обоснованность вопросов и ответов Ивана, их природная упорядоченность иногда ставила в тупик воспитательницу.
– Трудный мальчик! – вздыхает она.
– Я не трудный, – возразил Иван, всё-таки поднимаясь с асфальта.
– Это вам, Верыванна, с нами трудно… Потому, что Вы ничего не понимаете в людях! – и состроил ей одну из своих замечательных весёлых рожиц. Да, он такой.
Верыванна, которая всё-таки была Верой Ивановной, заморгала своими ничего не понимающими в людях глазами и засопела носом так, будто ей в глаз и в нос одновременно попало по инородному телу.
Ей было 25 и личная жизнь у нее действительно не складывалась.
Она жила, училась в школе, потом в пединституте. А потом -шесть остановок на метро плюс переход на Таганке каждый день. Кроме выходных…
С трудом сдержавшись, она отвернулась и увидела, что другие дети уже идут к ней.
Настя тоже было направилась, но споткнулась о трещину в асфальте и упала, больно ударившись коленками
Она подняла голову и уже начала чиркать детскими ресницами по небу, на которое уже начали наворачиваться слезы
Уже подбегая к Насте, Верыванна хотела привычно подумать: «Ну что за девочка? Всё время падает!»
Но вместо этого подумала: «Ну что же это такое? 25 лет – и жизнь почти кончилась. Можно выходить замуж, а подходящей кандидатуры как не было, так и нет…»
Быстро подняв Настю и прижав к себе, она поцеловала ее в щёку, неожиданно почувствовав в ней «соратницу по борьбе», ведь ей тоже придётся когда-нибудь решать эту задачу с одним неизвестным – выходить замуж.
– Отойдите, Верыванна – это моя женщина! – спокойно сказал Иван, не понятно как опередивший остальных детей.
Настя уверенно и даже с какой-то гордостью подала подошедшему мальчику свою руку.
Остановившиеся на её мокрых щеках слёзы немного удивились и стали быстро высыхать.
Прогулка в парке заканчивалась.
Верыванна пересчитав глазами детей и убедившись, что все на месте, повела свою группу обратно в детский сад. По асфальту шли, торопясь куда-то, осенние люди. А кто-то уже. наверное, считал себя холодным зимним человеком.
Они старательно обходили идущую парами группу маленьких человечков.
Прохожим, изредка попадавшимся навстречу торопливо идущей группе детей, было холодно от холода и ещё, наверное, от осознания внезапно набежавшей мысли, что им никогда уже не быть детьми, которые ходят парами и слушаются воспитательницу.
Мысль эту старались поскорее отогнать, как назойливую осеннюю муху или прихлопнуть, как комара.
Листья смешно кружились перед глазами, падая на головы больших и маленьких людей, в конце концов, обречённо бросаясь им под ноги.
И в каждом упавшем листе угасало какое-то предсмертное ощущение последнего полёта.
Иван и Настя шли, молча держась за руки.
Настя просто шла и ни о чём не думала, просто доверив свою руку рядом идущему мужчине.
А Иван думал. Думал, какая у Насти тёплая и нежная ладонь. Почти как у мамы, когда она ведёт его в детский сад и на прощанье гладит по голове, неизменно при этом говоря:
– Ванечка, будь умницей, веди себя хорошо!
Ему вдруг ужасно захотелось, чтобы эта ладошка тоже погладила его по голове, но вслух почему-то произнёс:
– А знаешь, когда я вырасту, то стану знаменитым полярником, как мой дед. Я ему так и сказал: вот дед, я вырасту, и будет нас с тобой два деда-полярника. Да, что ты смеёшься?.. Я даже прошу его всегда мне побольше мороженого покупать, чтобы постепенно привыкать к холоду. А ты? Ты кем будешь, когда вырастешь?
– Вырасту и буду… большой, большой девочкой. А ещё я выйду замуж за полярника, и он будет каждый день угощать меня мороженым… Ой! Смотри, смотри, какой вон у той тёти большой живот! Видишь?
И Настя потащила Ивана прямо к этой тёте с животом, с любопытством и почему-то с опаской разглядывая беременную женщину, которая в мечтательном одиночестве разгуливала по парку и ела мороженое.
– Что это у Вас? – строго спросила Настя, обращаясь к женщине и указывая на её уже внушительных размеров живот.
– А это… мой славный ребёночек, – от неожиданности не сразу ответила женщина и погладила себя рукой по животу.
– А Вы его любите?
– Конечно, очень люблю, – ласково улыбнулась женщина, не ожидая подвоха. – Он самый лучший ребёнок на свете.
– Тогда зачем же Вы его съели? – с возмущением задала Настя свой главный вопрос, ради которого она и притащила Ивана.
При этих словах бедная женщина от неоправданной неожиданности такой мысли не только дыхание затаила, а также зрение и слух, она и пищеварение затаила, уронив недоеденное мороженое.
Но, бдительная Верыванна вовремя обнаружила нарушение порядка и по-армейски скомандовала
– Ну-ка, встать в строй… Быстро!
Оставив так ничего и не успевшую объяснить женщину стоять с затаёнными обменными процессами в организме на одной из дорожек парка, Иван с Настей неохотно догнали свою, ушедшую вперёд, группу.
– Так, если не будете слушаться, я не знаю, что с вами сделаю! -не сдержалась Верыванна.
– Верыванна, пожалуйста, не делайте с нами того, чего не знаете, – поправил её Иван, состроив очередную рожицу.
Они уже почти дошли до своего детского сада, который примыкал к парку.
«Хорошо, что у меня нет детей», – подумала Верыванна и тут же себя выключила, сказав лишь:
– Так ребятки, всё, пришли. Завтра не опаздывайте!
Родители уже ожидали детей прямо на улице, у ограды детского сада. Но не всех.
Настю быстро забрала мама.
А Иван остался. Он ждал бабушку.
Бабушка всегда приходила за ним вечером, после работы в школе.
– Пока, – он уверенно помахал рукой вслед своей уходящей женщине. Новая смешная рожица как-то сама оказалась на его суровом лице будущего полярника.
А она, женщина в красном пальтишке, всё оборачивалась назад своим детским личиком и почему-то теребила себя за ухо.
Держась за мамину руку, она улыбалась какой-то необыкновенно счастливой улыбкой.
– Что ты щиплешь себя за ухо? Перестань!
– Не вмешивайся в мою личную жизнь, мама!.. – в ней нарастало чувство какой-то новой серьёзности и значительности.
А как же детство?
А вокруг действительно было детство.
Оно было повсюду.
Пряталось в мокрой траве и потемневших кустах, оставалось на тропинках, которые вели к дому.
Оно ехало мимо по улицам в машинах, которые были похожи на неправдоподобно большие детские игрушки, когда-то очень давно уехавшие от детей и выросшие где-то отдельно от них. Оно имело какой-то особый терпкий запах осенней листвы, и все признаки собирающегося убежать из дома мальчишки.
Верыванна и детство… Кто она, эта Верыванна?
Бороться с детством её поставили, как она думала, по призванию. Сразу после пединститута.
После смерти её матери, в квартире-однушке на Павелецкой признаки инородной жизни обеспечивались разве что аквариумом с рыбками.
Нет, мужчин она всё-таки признавала как одну из форм существования материи.
Но не более того.
– Когда они пихают в тебя эту свою большую и безобразную штуковину, меня блевать тянет…, – признавалась она своей институтской подруге.
Это какой же ускоритель протонов надо иметь, чтобы проникнуть со своей неистовой материей в этот расщеплённый и негостеприимный «атом»?
Кем был этот безвестный «герой науки» – неизвестно.
Даже подруга не могла понять, кого могла заинтересовать эта небрежно одевающаяся девушка с невыразительными глазами, чурающаяся всяческих компаний и вечеринок?
Любить она никого не хотела. Вот и теперь часто задерживалась на работе.
За деньги. За подарки. Опоздавшие родители умеют «оправдываться».
Дома – пельмени, стиральная машина и пылесос.
На выходные осторожные вылазки по магазинам.
Так, больше для заполнения опустевших глаз, чем пакетов и сумок.
Котлеты (покупные), ночнушка, плоский ящик с очередным сериалом, бигуди и всё. Спать.
Просто спать. Рыхлое непорочное тело на белой простыне с зацелованным крестиком на шее.
Она почему-то никак не могла осознать свою ощутимость в чужом детстве.
Собственное детство как-то быстро забылось…
Наверное, если бы детство было органом, годным для пересадки, то у неё после операции обязательно произошло бы отторжение.
– Верыванна, Верыванна!.. Сквозняк убежал! – пришедшие с прогулки и не уведённые родителями домой дети нигде не могли найти своего любимца кота, который, казалось, был неотъемлемой частью детского сада, появившись в нем года три назад,как ни странно, благодаря самой Верыванне.
И это интересно.
Официально Сквозняк жил при кухне.
Чтобы мышей не было.
Но так думала только заведующая муниципальным детсадом, когда подписывала накладные на молоко и рыбу.
На самом деле, Сквозняк жил при Верыванне.
Как только та приходила на работу, сразу искала глазами кота.
Но найти его было так же не просто, как встретиться с подругами по институту – все давно повыскакивали замуж, а то и по нескольку раз, и были очень заняты своей семьей, детьми, знакомыми и незнакомыми мужчинами…
Сквозняк был необыкновенным животным.
Прежде всего, одиноким и непонимаемым.
Хотя вокруг всегда было много детских людей и людских детей.
Верыванна видимо чувствовала в нём что-то родственное и потому всячески опекала его.
Несмотря на разницу в характерах, они оба не то, что реагировали зачастую как-то невпопад на действия окружающих, они и жили как-то невпопад.
Для детей Сквозняк был просто забавной игрушкой, несмотря на все свои странности.
Он был «дефективным», как говорили между собой взрослые, работавшие в детском саду.
Он был «необыкновенным», так считали дети.
А сколько детских удивительных рассказов благодаря его появлению поселилось в московских квартирах в радиусе нескольких километров от этого детского сада!
Нелепое лохматое существо от природы обладало жуткой энергетикой.
Сквозняк мог с разбегу врезаться в стену, мог к миске с молоком подбегать на бешеной скорости и промахнуться, клюнув мордой в пол.
От этого нос его постоянно был распухшим и непропорционально большим.
Сквозняком, кстати, он был чисто формально, потому что отзывался и на Мурзика, и на Кузю, и на Ваську, и на «Пошел отсюда!»
Хотя было понятно, откуда взялась такая кличка у этого существа. Его носило по всему детскому саду, как листок бумаги от сквозняка.
Погибнуть он должен был почти сразу после рождения, когда его котёнком выкинули в мусоропровод с высокого этажа. «Крыша» у него, видимо, тогда же и съехала…
Но тут в планы естественного и неестественного отбора вознамерилась вмешаться известная сторонница раздельного существования различных форм материи.
Торопясь как-то утром на работу в детский сад, она решила сократить путь в соответствии с законами геометрии и пошла через местную помойку, пожалев об этом почти сразу.
Наступив на что-то мягкое каблуком сношенной туфли и вздрогнув от какого-то нечеловеческого звука погибели, остановилась, на мгновение задумавшись, увидев под собой пару маленьких светящихся глаз, нарисованных почему-то на почти круглом комке слипшейся грязи.
Глаза были живые!.. И совершенно детские!
Повинуясь непонятно каким законам, немного испачкавшись, она положила этот комок в пустой полиэтиленовый пакет, который всегда носила с собой на всякий случай.
Будучи принесённым прямо на кухню детского сада и отмытым в металлическом тазу комочек оказался дрожащим котёнком, которому и предстояло стать знаменитым Сквозняком (он же Мурзик, он же Кузя, он же Васька, он же «Пошел отсюда!»).
Дети сразу приняли Сквозняка в свою компанию и пытались кормить его конфетами, принесёнными из дома.
Стараниями Верыванны Сквозняк быстро вырос и превратился в трёхцветную лопоухо-косоглазую двигательную установку.
Поймать его и потискать детскими руками почти никому не удавалось. От этого дети сильно расстраивались. Такой плакунчик с надрывчиком получался.
Но Сквозняк жаждал скорости, как гонщик «Формулы 1», явно испытывая удовольствие от чудовищных перегрузок на поворотах.
Если он задерживался на месте больше десяти секунд, то это означало, что он уснул или задумался.
Периодически с ним случались неожиданные приступы спокойствия.
Он вдруг замирал, таращился в неизвестном направлении и напряжённо ожидал, в какое полушарие мозга ему ударит струя гормонов на этот раз.
Ну, и в зависимости от результата, стартовал либо влево, либо вправо.
Вечный двигатель работал исправно, и обычно мохнатая двигательная установка сразу же врезалась в стену, так как места для разгона, чтобы достичь первой космической скорости и выйти на орбиту, было явно недостаточно.
Отскочив, Сквозняк несся в противоположную сторону, ударяясь о дверь или о другую стену.
Обалдев от такого обилия препятствий, он прыгал на подоконники начинал карабкаться по шторам.
Там, где-нибудь под высоким потолком, замирал с таким видом, будто говорил сам себе: -Во, где это я?.. Это же не космос!
Иногда он громко пукал и, испугавшись этого загадочного звука, падал обратно на подоконник.
А может, это включался один из двигателей пространственной ориентации, и он сознательно шёл на жёсткое приземление по баллистической траектории?..
В дальнейшем безуспешные попытки выхода в космическое пространство продолжались с периодичностью запусков, которой позавидовал бы любой Байконур.
Сквозняк ещё долго пытался при помощи своего вечного двигателя бороздить просторы большого детского сада, одновременно проверяя на крепость стены и двери, словно исследуя границы обитаемой вселенной.
Последствия больших перегрузок неизбежно сказывались: шерсть почти всегда стояла дыбом, а глаза были навыкате… Но, при этом – чистая.
Ходил он только в собственный кошачий туалет и за Верыванной, чтобы та вовремя меняла его содержимое.
Поначалу детям нравились кульбиты, которые ежедневно проделывал Сквозняк.
Те, кто был побойчее, пытались за ним угнаться, но, так же, как и он, падали и получали травмы.
Очевидное – неизбежное. Дети стали его побаиваться, думая, что он, видимо, ослеп.
Разъярённые родители, выяснив причину дополнительных синяков и ссадин на телах своих детей, требовали выкинуть несостоявшийся спутник Земли за пределы детского сада.
А Верыванна стала беспокоиться, что хаотические движения её протеже могут вызвать у детей дезориентацию в пространстве и головокружение.
Положение для Сквозняка становилось угрожающим.
А как же наши Иван и Настя?
Иван тоже немного опасался Сквозняка и не любил совсем.
Причиной такой антипатии послужило то, что однажды их стремительные траектории пересеклись, и получилось так, что Иван с разбегу шлёпнулся прямо на скоростное животное.
Поскольку Сквозняк почему-то мяукать не умел совсем, то обычно он издавал загадочные гортанные звуки, что-то кряхтяще-пердящее, в лучшем случае напоминающее звуки двигателя стартующего автомобиля.
Но в этот раз Сквозняк превзошёл самое себя, и кошачий вопль боли превратился в страшный голос бурятского шамана… Почти все мальчики и девочки после этого заплакали, а кое-кто испортил свои трусики.
Даже закалённая детскими истериками Верыванна, которая тоже присутствовала при этом судьбоносном происшествии, схватилась за своё неизмученное событиями и ускользающее сердце. А когда она его поймала чуть ниже неразвитой груди, стала подумывать, как незаметно избавить детский сад от близкого ей по духу, но всё-таки опасного существа.
Сквозняк оказался злопамятным и, видимо, затаил обиду. (В отряде космонавтов -тоже, наверное, не простили бы такое).
На следующий день дети в группе Ивана играли в больницу.
Ставили друг другу «градусники», накладывали «горчичники», «делали уколы», кое-кто даже учился делать «массаж», а Иван учил Настю «правильно» сморкаться.
Кто научил его самого сморкаться так далеко и сильно, зажимая одну ноздрю пальцем, остаётся загадкой.
У Насти не получалось, а Иван добивался удивительных результатов. Потому что это было «красиво». Видимо, кто-то из домашних поправил Ивану этические и этические нормы поведения.
И вдруг Настя заметила, что Сквозняк, привлечённый родственными звуками, издаваемыми при сморкании Иваном, выглядывает из-за угла, щурит один глаз в его сторону и имеет явно недружественные намерения.
Только Настя собралась обратить на это обстоятельство внимание своего «наставника», как в то же мгновение потомок ворошиловских стрелков, совсем не растерявшись, мощным вдохом собрал все плескавшиеся в его голове сопли (граммов 100, не меньше) и смачно двинул их в Сквознякову поражённую морду.
Контуженный Сквозняк отлетел метра на два всего, зато с такими вывертами, которые и не снились чемпионам мира по акробатике…
Как-то растерялись все немного после этого.
Через пару дней оказалось, что Сквозняк стал неправдоподобно быстро облезать.
Терять, так сказать, свою защитную космическую оболочку. И с каждым днем всё больше и больше.
Верыванна говорила, что это, наверное, на нервной почве.
Но Настя-то с Иваном точно знали, что после попадания такого заряда гайморита в голову, практически не выживают. Так что, Сквозняку ещё повезло, можно сказать.
Верыванна посчитала, что коту настаёт постепенный конец.
И, в случае замены его на что-то другое, проблема разрешится сама собой.
И тут кто-то из родителей, узнав о проблемах с детсадовским котом, предложил заменить его на большого африканского попугая по кличке Фредди.
Видимо, ограниченность пространства его обитания в клетке и бесплатность предстоящей замены решили всё дело.
Верыванна с радостью приняла клетку с попугаем и стала дожидаться естественной кончины Сквозняка. Благо, несанкционированные попытки выхода в открытый космос на время прекратились.
Родители-дарители наговорили, что Фредди жуть какой умный и говорящий, схватывает всё налету, и фиг его заткнешь, и что детям будет очень весело.
Но, когда Верыванна через несколько дней торжественно знакомила детей с большим говорящим Фредди, тот предпочитал всё-таки отмалчиваться.
После этого дети, включая Ивана с Настей, честно пытались втечение недели научить его говорить всего одну фразу «Фредди- дурак», но тот вообразил себя партизаном на допросе и стойко молчал.
Тогда все подумали, что он либо глухой, либо тупой, либо ему просто не нравится это словосочетание.
Однако, по общему мнению, упорство должно было победить, и день изо дня все, кто только мог, и дети, и нянечки, воспитательницы, и рабочие, которые как раз ремонтировали кухню детского сада, насиловали мозг бедного попугая непостижимо обидной для него фразой «Фредди – дурак».
Наконец даже облезлый и медленно погибающий Сквозняк, не выдержав такого словесного напора, кривясь и заикаясь, начал гудеть своим страшным голосом что-то подозрительно напоминающее заучиваемую фразу.
А Фредди, как ни в чём небывало, продолжал сидеть в углу, таращил полные непонимания глаза и обильно серил.
Все уже были готовы поверить, что он неговорящий и глухой, как вскоре выяснилось, что он не только не глухой и неговорящий, а даже совсем наоборот.
Всё это время хитрый пернатый не столько лечился от стресса, связанного со сменой обстановки, сколько внимательно слушал…
Всех. Набирался, так сказать, знаний и оценивал обстановку.
Через три недели этот мнимый больной выздоровел и выдал всё: и «дурак», и даже «мудак», и «сука».
Причём выдавал он это тем, кого успел запомнить по имении в лицо. Получалось: «Иван – дуррак», «Настя – дурра», а Верырыванну Фредди умудрился обозвать «суккой», явно научившись этому у рабочих.
Так, постепенно начинало растрачиваться вложенное Богом в детей целомудрие.
Шок был всеобщим.
А когда Фредди, освоившись, стал выдавать в эфир окологинекологические фразеологизмы в большом количестве и беспокоящем разнообразии, то Верыванна стала смутно догадываться, почему коварные родители одного из детей решили избавиться от Фредди.
С этого момента непробиваемая Верыванна начала беспокоиться уже за себя: вместо одного проблемного животного в детском зоологическом саду с её подачи их стало сразу два. Когда разгневанные родители стали всё чаще интересоваться дополнительным источником стресса для своих детей и их недетских познаний в глубинах русского специального языка, именно тогда всё внезапно и переменилось.
Нет, Фредди не перестал быть новым центром внимания в детском саду.
В качестве бесплатного дополнения к своей регулярно выходившей в эфир программе новостей с перечислением всех поимённо, он вскоре добавил и эффектную концертную программу со спецэффектами.
Научился кряхтеть, лихо подражать звукам проезжавшего за окном транспорта и звонко свистеть.
Он даже приступил к переводам с бурятского языка, видимо готовясь к предстоящим неизбежным переговорам со Сквозняком.
А Сквозняк, как оказалось, всё это время сильно нервничал.
Ну, вы знаете, как ревнивы бывают душевнобольные к своим собратьям с более яркими проявлениями нездоровья.
То есть «крышка» у Сквозняка и так была сильно сдвинута, но с появлением Фредди его стали покидать последние остатки разума.
Если раньше он слушал только то, что говорят голоса в его голове, то теперь к этой говорящей толпе добавился шоумен с крыльями, который, видимо напрочь забивал Сквозняку все сигналы с других планет.
День пришёл, и день настал.
Все заинтересованные обитатели детского сада стали свидетелями того, как Сквозняк, видимо предчувствуя близкую кончину от помутнения рассудка, решил напоследок во что бы то ни стало ликвидировать говорящий кусок мяса в перьях.
Сам Фредди к тому времени уже совершенно освоился в своей новой студии.
Научился как-то открывать свою большую клетку клювом изнутри и по-хозяйски вылезать на крышу этого символа неволи.
Подышать воздухом, например. Причём проделывал он это довольно лихо, не прекращая ни на секунду вести информационно-развлекательную программу.
С крыши своей клетки он заглядывал в окно, сам с собой обсуждая погоду и последние новости.
Попутно подслушивал всякие гадости, доносившиеся до него из самых отдалённых уголков детского сада, чтобы, как матерый корреспондент местного радио, уже вечером выдать информацию в эфир, снабдив её своим знаменитым окологинекологическим комментарием на позднерусском языке.
Одно только обстоятельство доставляло видимые неприятности герою эфира.
Попугая одолевали блохи.
– Блохи, блохи, блохи!..– говорил он и ёжился, встряхивая свою красиво оперенную тушку.
Затем принимался грызть семечки, сплёвывая шелуху через прутья клетки.
Улучив один из таких выходов в эфир, почти уже потерявший всякую надежду Сквозняк, окончательно обалдевший, изо всех сил стараясь не пялиться на Фредди, полез со своим приговором прямо на клетку.
Освещая себе путь жёлтым светом округлившихся от волнения кошачьих фар и еле сдерживая высотный метеоризм, Сквозняк наконец приблизил свою облезлую морду почти вплотную к Фредди.
– Всё! – подумали Иван с Настей, а также ещё несколько ребят, которые прервали свои важные дела ради захватывающего зрелища под названием «Конец Фредди».
Но в этот момент звезда эфира повернулся и, увидев перед собой бурятского шамана, временно перевоплотившегося в кота (Сквозняк по-шамански мелко трясся, а горловое пение становилось угрожающим), быстро оценил обстановку, неспешно так прицелился своим высокоточным оружием и уделал Сквозняку прямо меж ушей.
Тюк… Зинедин Зидан позавидовал бы. (Кто любит футбол, меня поймёт).
Досмотрев, как Сквозняк подвергается очередному жёсткому приземлению в нерасчётной точке, ведущий эфира присвистнули продолжил передачу, видимо, сообщая о том, что на студию, из которой ведётся репортаж, только что было совершено нападение террористов, которое, к счастью, было отбито, и компетентные органы, видимо, этим уже занимаются…
А «органы» в лице всё той же Верыванны, наконец-то прибежавшей на шум в игровую комнату, совмещённую с минизоопарком, сразу приступили к опросу свидетелей.
Поначалу в свидетельские показания трудно было поверить. Но всё оказалось правдой.
И меры пресечения противоправной деятельности на этот раз должны были оказаться заметными для широкой родительской общественности.
А Верыванна отсутствовала в группе не просто так, а по причине вызова её «на ковёр» к заведующей, где была подвергнута остракизму за развал воспитательной работы и общение с «дикими животными».
И была отпущена к месту постоянной службы, при условии немедленного наведения порядка во вверенном ей подразделении. А тут такое!..
Но всё обошлось.
Странным образом поведение обоих фигурантов дела послеэтого случая резко переменилось.
Неизвестно, какие нервные центры в кошачей голове поразил удар звезды эфира и по совместительству тёзки Фредди Крюгера, но облезать и говорить страшным голосом Сквозняк перестал.
Фредди же явно заинтересовался дефективной личностью бывшего шамана и стал более деликатно выражаться в своём эфире.
Словно боялся своими невзвешенными высказываниями спровоцировать слушателей на новые противоправные действия.
Разнузданный крылатый шоумен однажды, как бы случайно, в одной из своих передач начал издавать звуки, напоминающие кошачье мяуканье, и как ни удивительно, это пробудило к новой жизни уже второй раз контуженого Сквозняка.
Наконец-то он стал заинтересованно отзываться по-кошачьи.
Наверное, окончательно убедился в бесплодности своих попыток оказаться в невесомости ни при помощи своей двигательной установки, ни при помощи шаманских ухищрений.
В общем, все остались живы, а кое-кто даже сменил свой имидж.
И вот теперь, Сквозняк, почти превратившись в нормального кота, почему-то сбежал из родного детского сада, угрожая в будущем стать абсолютно мифологическим персонажем.
Верыванна сразу побежала на кухню, где в маленьком чуланчике для швабр частенько заставала в каком-нибудь пустом ведре свернувшегося по-кошачьи в клубок Сквозняка, явно расстроенного неудачными попытками своих стартов в космос.
Сквозняка там не было. Его не было нигде… Ни в этот день, ни в другие.
Наверное, теперь он был везде. Во всех головах, знавших его лично и слышавших о нём людей и животных и во всех окрестностях детского сада.
После многочисленных обсуждений, в конце концов, в детском саду утвердилась версия одной из поварих по поводу внезапного исчезновения Сквозняка:
– В тот день у нас были котлеты, – так начинали свои свидетельские показания все, причастные к кухне. – Сквозняк, обычно не интересовавшийся процессом приготовления пищи на кухне, в тот день пришёл и вместо обычного «здрасьте» грозно рыкнул и прыгнул прямо в сковородку, стащив большую котлету и сбежал, даже не закрыв за собой дверь…
Больше он никогда не приходил в этот детский сад.
Взрослые с облегчением вздохнули.
Дети подумали: или ему стыдно, или он уже умер.
Но, если умер, то исключительно от счастья познания большой земной котлеты.
Видимо, после своего счастливого выздоровления и избавления от своих космических комплексов, Сквозняка стала интересовать исключительно земная и исключительно кошачья жизнь.
После этой истории Иван и Настя стали ещё внимательнее готовиться к своей будущей взрослой жизни, а Верыванна – к будущей детской.
К удивлению многих, вскоре после описываемых событий Вера Ивановна неожиданно быстро вышла замуж за одного из рабочих, которые ремонтировали кухню детского сада, родила своего ребёнка – девочку, и уехала из Москвы на родину своего мужа. Говорили, что она очень любит свою дочку. А ещё, говорили, что с ними живёт большой жирный кот, чем-то отдалённо напоминающий Сквозняка.
Иван и Настя, в конце концов, не поженились. Они окончили школы в разных районах Москвы, поступили в разные институты и стали жить разной московской жизнью, которая нам неизвестна.
