Read the book: «Сокровища кочевника. Париж и далее везде»
© Васильев А.А.
© Николаевич С.И., предисловие
© Бондаренко А.Л., художественное оформление
© ООО «Издательство АСТ»
Хранитель красоты
Я застал времена, когда его звали Саня. В этом имени было что-то нежное и, наверное, немного старомодное. Эхо какой-то другой, прошлой жизни. Как Мисюсь у Чехова. Я и сейчас позволю себе его так называть – не фамильярности ради, но чтобы ощутить вкус времени, который нам обоим хорошо знаком как людям, родившимся в один год и проживавшим когда-то более или менее по соседству.
Знаток моды, эксперт по русскому антиквариату, завсегдатай барахолок и комиссионного магазина на Якиманке, где во времена нашего детства торговали эскизами мирискусников и кузнецовским фарфором. Друг всех арбатских старушек. Саня Васильев покинул СССР в начале восьмидесятых. Душное, тоскливое время. Поздний брежневский закат. Не помню всех подробностей его отъезда, хотя в каком-то из своих интервью Саня их обстоятельно перечислял. Но я зафиксировал точно, что там фигурировала несчастная любовь, которая обернулась большой жизненной удачей – Париж, бульвар Лефебвр, метро «Порт-де-Версаль»… Парижский адрес маэстро Александра Васильева. На самом деле французы очень трепетно относятся к тому, в каком парижском арондисмане вы проживаете. Адрес как главный тест вашей финансовой и социальной состоятельности, ключевой знак общественного статуса и материальных возможностей. Заслуживаете ли вы внимания и даже просто приветственного кивка? Адрес для Парижа – это всё. Для русского эмигранта в первом поколении, каким был Саня, бульвар Лефебвр звучит вполне себе солидно и даже буржуазно.
Он и в Москве жил на престижной и респектабельной Фрунзенской набережной.
Сейчас, кроме Парижа, Васильев живет то в фамильном поместье в Литве, то в квартире в Анталии, то в вилле под Калининградом…
Каждый дом Сани – это как еще одна непрожитая жизнь. Главы романа, который он продолжает писать – то под сенью вековых дубов своего родового литовского поместья, то в окружении объектов ар-деко в турецкой квартире, то разложив откидную доску своего старинного ампирного бюро красного дерева в Париже. Вещи, попадающие в руки Васильева, – всегда нечто большее, чем просто антиквариат, купленный на парижских, брюссельских или стамбульских развалах. Это сама История, драматичные и затейливые пересечения судеб нескольких поколений. И это всегда Театр.
Все-таки Саня – очень театральный человек. И по своему рождению – позднее дитя любви красавицы актрисы Татьяны Гулевич и выдающегося театрального художника, народного художника РСФСР Александра Павловича Васильева. И по образованию – выпускник постановочного факультета Школы-студии МХАТ. И по кругу своих дружеских и душевных привязанностей. Несмотря на наличие отчетливого мхатовского следа в биографии, сам Васильев, конечно, отдает предпочтение классической актерской школе представления петербургского толка. Предельно четкая актерская артикуляция, когда слышно каждое слово без всяких микрофонов и подзвучек. Неизменная привычка разыгрывать маленький спектакль из любого своего появления. Придирчивое внимание к каждой детали. Ничего случайного или небрежного. Все продумано и просчитано до миллиметра. Наряд никогда не повторяется. Жабо, шарфы, перстни, жилеты, броши, турецкая феска, цилиндр, шали… Он появляется, и начинается действо. Он произносит первую реплику, и надо поскорее занимать место в партере.
Свою беспримерную деятельность коллекционера и историка моды он всегда умудрялся совмещать с интенсивной работой театрального художника-оформителя. Впечатляет география его спектаклей. Тут и Южная Америка, и Восточная Европа, и Япония, и Ближний Восток…
На самом деле Александр Васильев – вечный странник, нагруженный дорожными сумками, чемоданами, картонками. Совсем не представляю его перемещающимся по миру налегке, с одним ноутбуком и рюкзачком, как теперь принято.
Практически в одиночку он тащит на себе тяжеленное бремя веков, столетнюю память поколений, старинный хлам, ставший благодаря ему музейной ценностью… Есть что-то в этом от подвига Сизифа – любимого героя европейских интеллектуалов, но и от странствий юного Алладина с его Волшебной лампой. Саня не любит нахмуренных лбов, стоических мин, торжественных, строгих интонаций. Когда он выступает, непонятно: шутит он или говорит всерьез, насмешничает или делает комплименты. К его улыбкам, шуткам и историям всегда подмешена несмертельная доза яда. Ее не сразу распознаешь. Тем не менее насмешливая ядовитость Васильева – это противодействие скуке жизни, пошлой банальности, торжественному пафосу, которым заражены более или менее все люди моды. Там, где Саня, слышится звон старинных бокалов, мерцают зеркальные блики, сияет пламя свечей. Это всегда театр одного актера. Хотя сам он, похоже, не терпит одиночества, ему постоянно нужны восхищенные зрители. Отсюда толпы дам средних лет, которых он называет своими ученицами. Они ходят за ним покорными толпами по улицам Стамбула, Парижа, Монте-Карло, они внимают его лекциям в музеях и ресторанах, которые он арендует под свои выступления. Они доверяют ему свои сокровенные тайны и смелые мечты. Женщинам свойственна тяга к прекрасному. А он для них такой коллективный доктор Хиггинс. В этом была уникальность и незаменимость его «Модного приговора». И все его лекции, выставки и экскурсии на самом деле – своего рода уроки мужества. Мужества жить, любить, побеждать разные невеселые обстоятельства, включая возраст, и быть прекрасным, несмотря ни на что.
…Когда мы познакомились, Саня еще не был доктором Хиггинсом, а больше смахивал на романтика в черном. Носил черные шелка, каракулевую шапку-кубанку, зализанные за уши волосы. По воскресеньям надевал что-то вроде смокинга горчичного цвета, к лацкану которого прицеплял две камеи, и отправлялся на чай в отель «Лютеция», где его уже ждали какие-то высокопоставленные дамы «из бывших».
Эти великолепные трансформации я наблюдал воочию, когда гостил у него на бульваре Лефебвр в Париже. Свою квартиру он уже успел не только обставить мебелью красного дерева, но и завесить все стены с потолка до пола разными портретами, старинными вышивками, гравюрами, миниатюрами. Там уже тогда можно было водить экскурсии. Что он, собственно, и делал, не вставая с ампирного павловского кресла.
Хорошо запомнил его наблюдения, что французы с легкостью и радостью освобождаются от всякого старья, а русские держатся за древний хлам до последнего. Например, он знал дома, где хранились подшивки старых эмигрантских газет 1920-х годов. Хозяева не могли с ними расстаться до самой своей смерти. Рассказывал о первых волнах эмиграции, которые принял на себя Стамбул, тогда еще Константинополь…
Саня уехал из Москвы, когда я еще учился в ГИТИСе, мы не были тогда знакомы. Но время от времени его имя возникало в околотеатральных кругах вместе с именами разных знатных невозвращенцев и диссидентов: Нуреев, Макарова, Вишневская, Ростропович, Барышников, супруги Пановы… Как-то сразу он оказался по ту сторону рампы, где его трудно было разглядеть даже в морскую подзорную трубу, что уж говорить о перламутровом театральном бинокле. Его имя не было под запретом – родители оставались в Москве. Ни в каких диссидентских демаршах или демонстрациях он замечен не был. Но выйти из глухой эмигрантской тени ему удалось только к концу восьмидесятых годов вместе с перестройкой и первыми вылазками в Париж его соотечественников, которым он предоставлял кров и с которыми щедро делился советами бывалого человека.
Некоторые из этих советов я запомнил на всю жизнь. Например, что по улицам Парижа не полагается ходить с розовой сумкой в клетку из«Tati».
– Ты не Майя Плисецкая! Ты не можешь себе это позволить.
– Но почему, почему? – недоумевал я. – Подумаешь, какая-то сумка!
– Если ты отовариваешься в«Tati», значит, на тебе можно поставить крест, – чеканил Саня.
Еще никогда не надо в«Monoprix» покупать дешевый джем. Выброшенные деньги. Там нет фруктов, один только сахар и красители. Как это определить? Очень просто. По цене! А еще можно взять банку и посмотреть на просвет. Если все малиновые семечки сгруппировались в одном месте, значит, джем никуда не годится. Они должны быть распределены по всей поверхности банки.
Каждое утро мы начинали с того, что изучали карту Парижа и тот район, куда мне предстояло отправиться. Саня знал все. Кто там жил раньше, на что стоит обратить внимание, как легче доехать на метро, где можно недорого перекусить. Париж приучил его к жесткой экономии, в которой ничего не было от извечной французской скаредности, но было точное знание цены, которую ты можешь себе позволить или не можешь. В последнем случае надо с достоинством отойти в сторону…
Этому его тоже научил Париж. Каждый должен знать свое место. И не посягать на чужое время и пространство. И в этом нет никакого пренебрежения или унижения. К скромнейшей консьержке здесь принято обращаться«madame», как и к высокородной герцогине. Свобода, равенство, братство – это не просто лозунги, но основы французского самосознания, которым предстояло овладеть мальчику с Фрунзенской набережной.
В Париже он пригласил меня вместе с нашей общей подругой, известной переводчицей Машей Зониной, в отель«De Crillon». На ужин там ни у него, ни у нас денег не было. Но бокал вина, чтобы отметить окончание моего парижского визита, он позволить себе мог.
По этому случаю Саня надел свои камеи, как орденские колодки. Музейные гобелены и хрустальные люстры заставляли выпрямить спину и говорить полушепотом. Там все подавляло. Особенно торжественный вид бармена в белом смокинге, который принес мой джин с тоником, а вместе с ним еще целый поднос, уставленный розетками с чипсами, оливками и печеньем.
– Но мы это не заказывали, – простонал я, судорожно подсчитывая в уме, сколько будет стоить это великолепие.
– Это комплимент, месье, – почтительно поклонился бармен.
Мы с Машей, которая в то время маялась без квартиры по парижским знакомым с маленькой дочкой, чувствовали себя детьми бедных кварталов, допущенными из милости до королевских покоев, откуда нас могли выгнать в любой момент. И поделом! Нечего советским гражданам делать в крийонах! Зато Саня был на высоте. Это был его мир, его любимый интерьер, его законная территория.
Конечно, Сане Васильеву несказанно повезло: он застал Париж восьмидесятых – начала девяностых годов. До глобальной цифровизации и массовых переселений беженцев из Африки и Азии. До всех нищих, спящих со своим детьми на холодном асфальте в Сен-Жермен.
Он застал последние триумфы от-кутюр Ив Сен-Лорана в«Intercontinental»и Рудольфа Нуреева в Opera Garnier.
Он был лично знаком со всеми эпохальными красавицами 1920-х и 1930-х годов, которым посвятил свой капитальный труд «Красота в изгнании».
Он наблюдал своими глазами медленное погружение в ледяные воды Леты русской эмигрантской Атлантиды двадцатых-тридцатых. Вся эта былая жизнь с рецептами куличей, с семейными альбомами и престольными праздниками, с пасхальной службой в русской церкви на Рю Дарю, с ежегодным паломничеством на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа, со всеми этими вечными спорами, кто виноват, что все закончилось так, как закончилось…
Странно, что для этих хроник не нашлось никого из местных русских, рожденных во Франции. А может, в этом и нет ничего странного. Дети русских эмигрантов торопились стать французами, чтобы отречься от вечного хаоса, уйти от эмигрантских свар и разборок, поскорее забыть горький запах чужбины. Понадобился Саня Васильев, обладатель советского паспорта и московской прописки, чтобы не просто запечатлеть ушедшую эпоху, но стать ее певцом, исследователем и, можно сказать, главным хранителем. Это уже было больше, чем хобби, экстравагантное вложение денег или странная эстетская причуда. Это была судьба!
Не он решил тратить свою жизнь на спасение остатков изгнанной Красоты. Это она выбрала его, угадав в нем своего главного спасителя.
«Кто ты? Мой ангел ли хранитель? Или коварный искуситель?» – пела Галина Вишневская на сценеOpera Garnier, прощаясь со зрителями и любимой оперой Чайковского в 1980 году. В каком-то смысле это было и есть амплуа Сани Васильева. Он и ангел-хранитель, и великий защитник Красоты. Но и коварный искуситель, умеющий обольщать, уговаривать, пленять, когда речь заходит о редких экземплярах для его модной коллекции, которую он собирает уже больше сорока лет. Бесконечен список звезд, которых он покорил, уговорив расстаться со своими нарядами и отдать их ему навсегда. Даже сейчас, когда приходят горестные известия о кончине очередной народной артистки, первая реакция Сани: «У меня есть ее платье» или «Я успел выкупить весь ее гардероб».
Меня бесконечно тронуло посмертное распоряжение Майи Михайловны Плисецкой отдать Васильеву свои наряды отPierre Cardin: «Мои тряпки выбросят, а Саша их сохранит». И она была права. Нет более ответственного и точного человека, чем он. Для меня загадка, как облик щеголя, жуира и бонвивана совмещается у него с хваткой и педантизмом прирожденного архивариуса.
Конечно, он давно заслужил свой Музей. И не вина Васильева, что его до сих так и не появилось на карте мира. Зато этот его Музей с отменной легкостью пересекает границы и существует на самых разных площадках. Сегодня в Риге, завтра в Дубае, послезавтра в Калининграде или в Лиепае. Музей-корабль, музей-караван, музей-ковер-самолет…
Эти сотни и тысячи платьев странствуют по всему свету за ним, как личный гарем за своим повелителем. Но в отличие от классического гарема Саня не прячет своих любимых от посторонних глаз. Наоборот, он счастлив, когда их видят, когда ими любуются люди, когда на их фоне делают селфи. Саня и сам никогда не отказывает никому из посетителей своих выставок запечатлеться вместе. А почему нет? Ведь что-то должно остаться на память. И если это фото сможет потом кого-то утешить или порадовать, значит, со своей миссией хранителя Красоты Александр Васильев справился. Он не только спас ее от забвения, но и подарил другим. Жизнь нас сводит и разводит. Но сейчас, когда я читаю его новую книгу, невольно вспоминается чеховский «Дом с мезонином»: «…в минуты, когда меня томит одиночество и мне грустно, я вспоминаю смутно, и мало-помалу мне почему-то начинает казаться, что обо мне тоже вспоминают, меня ждут и что мы встретимся… Мисюсь, где ты?»
Сергей Николаевич
Юрмала,2023
Александр Васильев
Сокровища кочевника. Париж и далее везде
От автора
Начиная работу над этой книгой, я вспоминал слова Алисы Фрейндлих, с которой мы родились в один день – 8 декабря, – правда, с некоторой разницей в годах. Алиса Бруновна сказала: «Единственная моя ошибка: три четверти жизни я думала, что все еще впереди». В преддверии своего юбилея (8 декабря 2023 года мне исполняется 65 лет) я ясно осознаю, что успехи и достижения прошлого повторить, к сожалению, невозможно. Во-первых, рядом нет тех людей, с которыми я когда-то работал. Во-вторых, больше не существует того уникального русского Парижа, который, к счастью, мне удалось застать. Представители Первой волны русской эмиграции, да и Второй тоже, ушли в лучший из миров. В-третьих, изменился мир, и с ним – я сам. Я не так молод, все сложнее аккумулировать в себе энергию, необходимую для новых свершений. Такова эта жизнь!
Все чаще хочется предаваться воспоминаниям и мысленно возвращаться в прошлое, как в сокровищницу, наполненную впечатлениями, встречами с великими людьми, захватывающими дух путешествиями, профессиональными свершениями…
Кто-то, прочитав одно это предисловие, хмыкнет: «Ну, Васильев пошел нахваливать сам себя…» Меня часто упрекают в том, что я свою биографию вижу уникальной и исключительной. Насколько это так – судить читателям. Так уж вышло, что судьба подарила мне встречи с выдающимися представителями русской культуры и искусства ХХ века – Майей Плисецкой и Галиной Вишневской, Эрте и Дмитрием Бушеном, Татьяной Яковлевой и Рудольфом Нуреевым, Михаилом Барышниковым и Юрием Любимовым, Ириной Одоевцевой и Морисом Бежаром… Перечень этих ярких имен можно продолжать долго. Эти люди дороги мне не только тем, что встретились на жизненном пути. Каждый из них внес вклад в культуру и искусство не только нашей страны, но и всего мира.
Многие имена сегодня позабыты – время так беспощадно! – и я считаю своим долгом напомнить о них, поскольку сам являюсь частицей русской культуры, несмотря на то, что жизнь забрасывала меня в Париж и Лондон, Гонконг и Стамбул, Венецию и Нью-Йорк, Сантьяго и Токио…
Воспоминания об этой яркой, стремительно проносящейся и порой непростой жизни зафиксированы в моих дневниках. Если бы не дневники, которые я веду с 1983 года, книга бы не получилась столь подробной и объемной. На протяжении сорока лет я с регулярностью в два-три дня описывал все, что со мной происходило, – события, встречи, знакомства, поездки, случаи… За четыре десятилетия собрался целый чемодан блокнотов, тетрадей и ежедневников. Они-то и помогли мне оживить воспоминания, которые со временем стали угасать, помогли вспомнить имена и даты, печальные и забавные эпизоды из моей кочевой жизни…
С большой радостью и волнением я делюсь с вами, дорогие читатели, этими сокровищами – сокровищами кочевника.
Приятного чтения!
Город света
Париж неслучайно называли городом света. Я где-то прочитал, что космонавты, глядя из космоса на Землю, из всех городов Европы наиболее отчетливо видят именно Париж, потому что количество электричества, потраченного на его освещение, превышает количество электричества, потраченного на Амстердам, Лондон, Цюрих или Москву. Во всяком случае, так было в 1980-х годах. Когда мой самолет, снижаясь, плавно кружил над городом, я очень хорошо видел и Сену, и Эйфелеву башню, и Елисейские поля… Дело шло к вечеру, и уличная иллюминация сияла тысячами огней. Я, как мотылек, летел на свет города, который очень многое перевернет в моем сознании и станет для меня вторым домом.
Моим соседом в самолете оказался бельгийский танцовщик Жан-Клод Воутерс, солист Балета Мориса Бежара, который через Москву возвращался в Париж из Японии. В пути он очень подробно расспрашивал о моей судьбе. Я сказал ему, что впервые лечу в Париж, что по образованию театральный художник… Он тут же вызвался помочь, рассказывал о своих связях в театральном мире, даже оставил телефон. Правда, ничем не помог, но всегда очень живо интересовался моими успехами. Он стал впоследствии очень успешным и модным режиссером в Голливуде.
Самолет приземлился в аэропорту Руасси-Шарль-де-Голль. Ничего подобного я в своей жизни тогда не видел. Верхом современности и модернизма мне казался аэропорт Шереметьево-2, построенный в 1980 году, – черного цвета потолок из вертикальных трубок-сталактитов, блестящий мрамор, запах иностранных сигарет, табло с мелькающими названиями стран, куда можно было улететь… Но построенный в эпоху космических исследований Руасси превзошел все ожидания. Я как будто очутился внутри летающей тарелки. От круглых терминалов отходили «языки» лестниц, цепляющихся к самолетам. Пассажиров к паспортному контролю сквозь цилиндрический тоннель вел длинный движущийся тротуар. В тоннеле под потолком в виде больших гипсовых шаров висели мониторы. На них при помощи проекции транслировались виды Парижа – Триумфальная арка, Лувр, Нотр-Дам, Вандомская площадь или площадь Вогезов… Я до сих пор считаю, что в аэропортах лучше смотреть не на рекламу стоматологической клиники или стиральных машин, а на достопримечательности страны, в которую ты прилетел, – будь то пальмы с бананами, пляжи, старинные монастыри, церкви или мечети.
В Париж я прилетел, можно сказать, налегке. Летние вещи много места не занимали, основную часть багажа составляли подарки – павловопосадские платки, шапка-ушанка, какие-то матрешки… А что мне нужно еще, ведь я был уверен, что еду в Париж на два месяца. Мне и визу выдали только на шестьдесят дней. Самое ценное, что я привез с собой, это диапозитивы моих лекций по истории костюма и фото моих театральных работ. Я почему-то решил: а вдруг это мне пригодится? – и это мне действительно пригодилось! Да еще я прихватил с собой маленький пластиковый фотоальбом с семейными фотографиями. Вот и весь нехитрый скарб.
В аэропорту меня встречала с цветами жена – Анн Бодимон вместе со своей миловидной сестрой Катрин. Они усадили меня в маленький французский автомобиль, скорее всего «ситроен», который принадлежал Катрин, и повезли по окружному кольцу, знаменитому «переферику».
– Первое, что ты должен увидеть до того, как мы приедем домой, – нашу Триумфальную арку и наши прекрасные Елисейские поля, – заявила Анна.
Знаменитые широкие Елисейские Поля были залиты огнями. При этом город мне показался довольно пустым и безлюдным. И конечно, меня совершенно поразила Триумфальная арка, это величественное сооружение, возведенное по распоряжению Наполеона. Каждая автобусная остановка светилась рекламой шоколадных английских конфет в круглой жестяной коробке –«Cadbury».
Затем по той же окружной дороге мы заехали через южные Орлеанские ворота в 14-й квартал Парижа и свернули на поразительно темную и узкую улицу Бенар, где в доме 27 на пятом этаже без лифта жила моя супруга. Мой папа, оказавшись здесь осенью 1982 года, скажет: «У нас в подобных условиях живут драматурги и писатели». Квартира состояла из довольно просторной гостиной с двумя окнами, небольшой спальни, крошечной душевой и встроенной кухни, в которой нашлось место только для двухконфорочной плиты, раковины, маленького холодильника и шкафчика. Гостиная была обставлена во французском стиле – низкая мебель, мягкие кожаные кресла в форме гигантских хинкали, черный мраморный камин XIX века, книжный стеллаж с туристическими альбомами из Африки, Индии, Китая, Москвы, Ленинграда… Чахлая пальма и проигрыватель виниловых дисков.
Не дав мне как следует осмотреться, Анна распорядилась:
– Бросай чемодан и едем в ресторан, тебя там все ждут!
Все на том же «ситроене» мы доехали до бульвара Монпарнас, связанного с именами Марка Шагала и Пабло Пикассо, Ильи Эренбурга и Амедео Модильяни, Зинаиды Серебряковой и Осипа Цадкина. В 1920-е – 1930-е годы это был очень модный квартал, который славился четырьмя знаменитыми кафе –«La Coupole», «La Rotonde», «Le Select», «Le Dôme», каждое Хемингуэй воспел в книге «Праздник, который всегда с тобой». В них и сегодня гурманская публика валит толпой, несмотря ни на какие кризисы. Это символы ночного Парижа эпохи ар-деко.
Мы, конечно, тогда не могли себе позволить пойти ни в одно из этих заведений, поэтому отправились в ресторанчик попроще, расположенный там же, на Монпарнасе, но в переулке. Меня поразил французский обычай – поверх скатерти класть листы белой бумаги, чтобы случайно ее не испачкать. В Москве ничего подобного я не видел. Стол был сервирован примитивными холодными закусками – нарезанной сухой колбасой, помидорами под майонезом, сардинками, протертым с майонезом сельдереем… За столом сидели друзья Анны, всего человек десять. В основном это были молодые семейные пары примерно моего возраста или чуть постарше. С кем-то из них я был знаком по Москве. Например, с ближайшей подругой Анны, очень красивой немецкой манекенщицей Кристиной, которая была свидетельницей на нашей свадьбе.
Меня усадили во главе стола, чтобы хорошенько разглядеть. Тосты следовали один за другим. Меня поздравляли с приездом во Францию и задавали типичные для иностранцев вопросы:
– А правда ли, что у вас медведи ходят по улицам?
– А правда ли, что все в России играют на балалайке?
В очередной раз наполнив мой бокал красным вином, один из приятелей Анны сказал:
– Надеюсь, ты не станешь по русской традиции бить свой бокал об пол!
Мало кто знает, но в России в эпоху Екатерины II действительно существовала такая традиция. После того как гусары поднимали тост за здоровье императрицы, рюмку, осушив, следовало разбить об пол, чтобы больше в нее ничего не наливать. Это так поразило французов в эпоху Наполеона, что до сих пор каждый француз уверен: в России принято бить рюмки и бокалы. Вообще многие познания о России связаны во Франции с коллективной памятью о событиях войны 1812 года и трагической встрече с русским Дедушкой Морозом. В России с того времени остались фамилии Французовы, Тулузаковы, Машеровы, Доватор, Парфаньяк… Ну и очень занятные французские слова, которые совсем обрусели, – маршрут, генерал, маршал, дивизия, шантрапа, шваль, шаромыжник…
На следующий день Анна сообщила, что нарочно взяла на работе отгул, чтобы познакомить меня с Парижем. Мы приехали на метро в самый центр города – район Ле-Аль, где раньше находился описанный Эмилем Золя рынок «Чрево Парижа». Огромный рынок, построенный из стальных ферм, как у Эйфелевой башни, был уничтожен в 1969 году из-за изменения транспортных коммуникаций Парижа, а также из-за огромного количества крыс, расплодившихся в его подвалах. Не помогали ни отрава, ни многочисленные крысоловки – дошло до того, что грызуны стали атаковать соседние дома. Как память о том времени в районе Ле-Аль сохранился редкий магазин товаров по борьбе с грызунами, в витрине которого выставлены старинные крысоловки и чучела крыс. Сам рынок перенесли на южную окраину Парижа в Ренжис, и крысы почувствовали неладное. Некоторые из них в грузовиках мясников доехали до нового, современного рынка и поняли, что их новый дом будет находиться именно там. Они смогли вернуться в Чрево Парижа и подговорить других крыс к переезду. И вот однажды ночью тысячи крыс побежали под покровом тьмы по бульвару Севастополь через площадь Шатле и остров Сите на юг Парижа в Ранжис и заселились в подвалы нового рынка еще до официального открытия. Какое стратегическое мышление!
Район Ле-Аль стал местом действия знаменитого фильма Билли Уайлдера «Нежная Ирма» с Джеком Леммоном и Ширли Маклейн в главных ролях. Рынка давно нет – но старинные рабочие кафе, некогда окружавшие его, живы до сих пор. Среди них легендарное кафе «Au pere tranquille» (У спокойного папаши), – как раз наискосок от магазина меда со знаменитым гипсовым пчелиным ульем на угловом фасаде.
В ту пору, когда я оказался в Париже, Ле-Аль стал центром модной тусовки, где можно было увидеть все самые последние модели стритстайла – пышные банты на головах у девушек, крошечные мини-юбки, придуманные Вивьен Вествуд, которые назывались крино-мини, и кроп-топы; тельняшки и матросские шапочки на юношах в стиле кумира молодежи Жана-Поля Готье… Надо сказать, я не потерялся в толпе модников, потому что выглядел весьма неплохо. Во-первых, я был очень стройным, если не сказать худым, мои светло-русые волосы слегка вились, на глаза падала довольно длинная челка. Во-вторых, я был безумно модно одет: ярко-красные брюки, того же оттенка поло, ярко-голубой свитер из ангоры, небрежно наброшенный на плечи. Не без удовольствия я ловил на себе заинтересованные взгляды.
Двухэтажное кафе на площади фонтана Невинных (этот фонтан знаменит своими барельефами Жана Гужона), куда меня первым делом привела Анна, было сверху донизу завешено афишами новых выставок и спектаклей. В то время театр играл огромную роль, театров в Париже было около сотни – больших и малых, часто пятеро зрителей в зале и два актера на сцене… То же самое с художественными выставками. И в восьмидесятые годы, и теперь Париж – это Мекка, раздолье для художников. В небольших музеях и галереях открывались тогда и открываются теперь сотни выставок, которые длятся не больше одной недели. Но как художнику оповестить публику о вернисаже? Ясное дело – принести афишу в кафе!
Мы с Анной расположились за столиком на террасе – день был теплым и солнечным. Изучив меню, позвали официанта.
– Чего бы вы хотели? – поинтересовался он.
Будучи человеком, воспитанным в эпоху вечного дефицита, я спросил:
– А что у вас есть?
В Москве в ресторане мне бы ответили: «Есть солянка, есть котлеты, есть компот – выбирай». Но тут я услышал:
– У нас есть всё, вы в Париже!
Это на меня произвело сильнейшее впечатление.
Мы выпили какого-то лимонада, после чего Анна объявила:
– А теперь отправимся в самый модный ресторан!
Самый модный ресторан располагался напротив и назывался «Макдоналдс». О фастфуде тогда в Москве никто не знал, гамбургеров в глаза не видели и милее бутерброда с докторской колбаской для нас ничего не было. Оказалось, что в «Макдоналдсе» можно перекусить не только очень сытно, но и за весьма небольшие деньги.
На третий день моего пребывания в Париже Анна сказала:
– Теперь гуляй сам – мне пора на работу. Вот тебе план Парижа и деньги на метро.
В средствах, кстати говоря, я стеснен не был. Из Москвы привез три тысячи франков. А это 300 рублей в официальном обмене – то есть две-три месячные зарплаты. Поэтому я себя чувствовал человеком состоятельным и вполне счастливым.
Конечно, узнать Париж за три дня невозможно. Нельзя и за месяц. Мне пришлось очень долго вникать в удивительное устройство города, запоминать, где находится какой арондисман, или квартал, как к нему добраться и как они друг с другом соотносятся. Я узнал, что нумерация двадцати арондисманов, на которые разделен Париж, начиная с первого, центрального арондисмана, идет по спирали, расширяющейся к периферии. Чем дальше ты от центра, тем номер арондисмана больше. Престижно жить в 1-м, 2-м, 3-м, 4-м, 5-м, 6-м, 7-м, 8-м, 9-м, 10-м, 15-м, 16-м и 17-м. Недорогими кварталами считаются 11-й, 12-й, 13-й, 18-й, 19-й и 20-й. В чем разница? В солнце. Недвижимость на юго-западе всегда дороже, чем на северо-востоке. «В каком квартале вы живете?» – это первое, о чем спрашивают парижане, чтобы узнать ваш достаток, чтобы понять, надо с вами дальше дружить или разговор вообще может быть окончен. После этого вас спросят, как вас зовут и чем вы занимаетесь.
Моя жена обитала в 14-м квартале, на левом берегу, который считался более-менее приличным. На стене около нашей скромной квартирки мой друг детства Саша Хома, приезжавший ко мне в гости, оставил надпись фломастером: «Сане Васильеву, парижскому энтертейнеру, с пожеланиями возродить жизнь парижской богемы!» Мне это удалось сделать, когда я переехал в 11-й квартал, на правый берег, где жили в основном эмигранты и рабочие. Все парижские снобы, узнав, в каком квартале я снимаю квартиру, морщили лбы и бормотали:
– Одиннадцатый… Одиннадцатый квартал… Это приблизительно где?
Я всегда отвечал одной и той же фразой:
– Это между десятым и двенадцатым.
Спесь с их лиц сходила моментально. Они же не могли признать, что вообще не знают свой город!
Но это все было потом. А пока я наслаждался волшебным Парижем. Этим потрясающим городом грез и иллюзий, где история гармонично смешивается с современностью, где живут мода и стиль, музыка и кулинария, парфюмерия и виноделие, где порок так близок к добродетели.
Знакомство с Парижем
Париж, в котором я оказался, был городом удивительной красоты. Совершив за последние пятьдесят лет множество путешествий, побывав в восьмидесяти странах, я могу сказать, что не изменил своего мнения. Париж меня совершенно поразил отношением к старине – к фасадам исторических зданий, к каждой двери, каждой дверной ручке, каждому балкону и его решетке и главное – к цвету. Главный цвет Парижа – серый, он формирует вкус.
Парижане всегда следовали моде на сезонные цвета. В год моего приезда особенно актуальным считалось сочетание лилового и зеленого. Витрины магазинов заполняли вещи именно этих оттенков. Цены на модную одежду были высоки, и мне, как эмигранту, доставались остатки с распродаж. Единственный универмаг, в котором я мог позволить себе что-то приобрести, – это дешевейший«Tati». Этот культовый, а ныне закрытый магазин был основан в свое время русским эмигрантом графом Татищевым. Русские туристы даже сочинили такую присказку: «Как ни крути – все пути ведут в „Tati“». Этот путь регулярно проделывали редкие гастролеры из Советского Союза – солисты Большого театра и ансамбля Игоря Моисеева. Сама Майя Плисецкая на моих глазах заходила в «Tati» и выносила полные пакеты со словами: «На подарки». Эти вещи затем перекладывались в более дорогие сумки, чтобы не заметил консьерж отеля Пьера Кардена, в котором она, как правило, останавливалась.
Также в Париже существовали так называемые сольды – распродажи, которые проводили большие фирмы. Если мне удавалось приобрести со скидкой вещи марок«Kenzo» и «Agnes B», счастью моему не было предела. Я был не только очень молодым и стройным, но и очень заметным. Обладая определенными амбициями, я довольно скоро нашел себя в творческой среде и быстро стал работать по специальности, что удивительно для эмигранта вообще и для эмигранта в Париже в частности. А Париж, как известно, – город стиля, и мне хотелось этому стилю соответствовать. Актеры массовых сцен, которых я одевал во время своей работы в кино, говорили:
– О, этот Александр носит сплошные марки! На нем только фирменные вещи.
Никому не нужно было знать, что фирменные вещи приобретены на распродаже или в секонд-хенде, но я производил впечатление. В Париже я изучил эти две нужные науки – Искусство быть и Искусство казаться! От того, во что вы одеты, зависит то, за кого вас принимают, – можно казаться клошаром, а можно – миллионером, можно казаться денди, а можно – люмпеном. А уже получив работу в школе моды «Эсмод» и поправив тем самым свое финансовое положение, я мог позволить себе действительно фирменную одежду. А также штучные дизайнерские вещи со студенческих дефиле.
Целью моего переезда в Париж была не собственно эмиграция, о которой я тогда и не помышлял. Мною двигала любовь к художнице Маше Пойндер – Маше я посвящу отдельную главу в этой книге. Первые дни своего пребывания во Франции я безуспешно обивал порог ее квартиры, расположенной в 13-м квартале в доме 3 по Рю Де-Жюра. Но дверь была заперта на замок, а из переполненного почтового ящика вываливались конверты, квитанции и бесплатные газеты. Я понимал, что ее давно нет в городе. Мобильных телефонов не существовало, а городской аппарат Маши отвечал мне продолжительными гудками. О том, что у нее недавно начался роман с журналистом Люком Седелем, я ничего не знал.
И вот, в очередной раз явившись по адресу своей любимой, я вновь нажал на кнопку звонка, и дверь… отворилась. В дверном проеме показалась пожилая стройная женщина, которая сразу перешла на русский язык:
– Я – Вера Гучкова, проходите.
Я не мог предположить, что в съемной квартире Маши встречу легенду русской эмиграции – дочь Александра Ивановича Гучкова, организатора заговора против Николая II и военно-морского министра Временного правительства. Постоянно Вера Александровна жила в Англии, а собираясь на некоторое время в Париж, любезно приняла приглашение Маши пожить у нее. В свою очередь Маша, отправляясь в Лондон, неизменно останавливалась в квартире Гучковой в Оксфорде, где жил английский муж Маши, Ричард Пойндер. Вера Александровна запомнилась мне довольно элегантной женщиной с высокой прической, как будто по моде 1960-х годов; она принимала меня, полулежа на кровати, без конца курила сигареты «Gauloises» и пила французское вино. Она повторяла, что во Франции вино дешевле фруктового сока, это было правдой. Вера с любопытством расспрашивала меня о том, как я приехал в Париж, поинтересовалась, чем я хочу здесь заниматься, и, конечно, посоветовала не возвращаться в Москву.
– Позвоните моей подруге, – предложила Вера Александровна. – Думаю, она вам сможет чем-то помочь.
Так я познакомился с Кароль Манн, английской журналисткой из мира моды и кузиной знаменитого Марселя Марсо, которая стала на всю жизнь моей ближайшей подругой. Ее настоящая фамилия – Зусманн. Но как часто бывает в Европе, от недостаточно звучной фамилии отрезают первую часть. Кароль Зусманн стала Кароль Манн.
Выглядела она очень оригинально – черные как смоль волосы, стрижка каре, прямая челка, на бледном лице ярко-красные губы и обязательный атрибут – оригинальнейшие очки в стиле 1960-х годов, декорированные стразами. Ееlook – Кароль почти всегда одевалась в черное – был очень заметным. Эта удивительная женщина одинаково легко изъяснялась по-французски и по-английски, свободно переходила с одного языка на другой без всякого акцента, а потому по достоинству оценила мое знание английского. По-французски в то время я говорил с довольно приличным простонародным акцентом, на избавление от которого у меня ушло три года. Сейчас меня в самом худшем случае принимают за бельгийца.
Получив блистательное образование в лондонском Институте искусства Курто, Кароль Манн стала профессиональным историком моды и помогла мне углубить мои знания в этой области. Она училась на одном курсе с британским историком моды Майклом Диллоном, который познакомил меня и со своим педагогом, таинственной дамой Дианой де Марли, автором прекрасных книг по истории костюма. До знакомства с ней все, что я знал об истории моды, я услышал от Марии Николаевны Мерцаловой и Раисы Васильевны Захаржевской – прекрасных педагогов, но именно по истории костюма, а не истории моды. Примечательно, что ни одна из них не имела специального образования – они обе были учеными-самоучками, которые занимались в библиотеках.
Кароль Манн, подхватившая меня в свои объятия, была замужем за молодым австрийским художником Андреасом Пфайффером, сыном помещицы из Южной Австрии, жившей в собственном имении в Линце. Оказавшись однажды в Австрии, я посетил этот городок, познакомился с очаровательной мамой Андреаса и двумя его тетками. Помню, они очень горевали, что большая часть их фамильных земель отошла за границу, в Словению, и они не получали за них ни копейки. Но представьте, прошли годы, Словения вышла из состава Югославии – и Пфайфферам вернули их земли. Потомки этой семьи вновь стали владельцами исторически принадлежавших им угодий.
Андреас работал в очень модном в 1980-е годы стиле, напоминающем графику комиксов, и имел множество заказов. Созданные им картины были не квадратными и не прямоугольными, он придавал им форму облака, дерева или иного природного объекта.
Кароль писала статьи для журналов«Vogue», «Harper's Bazaar», «Elle». Она же предложила мне сделать совместную выставку в Париже в 1983 году.
Это была моя первая выставка, она называлась «Мифы нашей моды», что также можно было перевести с французского как «Моль наших шмоток» – такая игра слов. Располагалась выставка в Национальном музее современного искусства Парижа напротив Эйфелевой башни, неподалеку от Дома моды«Yves Saint Laurent» и совсем рядом с Дворцом Galliera. Это было помещение с высоченными потолками, бывший японский павильон Palais de Tokyo, выстроенный к Всемирной выставке искусств и техники 1937 года. Мне предстояло не только оформить это пространство, но также предоставить для выставки собственное коллекционное платье. Я выбрал «платье инфанты» в стиле Веласкеса, созданное из различных лоскутков по технике румынской художницы по костюму Флорики Малуряну. Сейчас оно хранится в фондах Бахрушинского музея в Москве. Я придумал его специально для фотосессии, организованной знаменитым фотографом итальяно-хорватского происхождения Франком Хорватом. С его сыном на одной из вечеринок случайно познакомилась моя жена Анна Бодимон. Тот пожаловался, что отец никак не может найти костюмера. Она ответила:
– Мой муж все сделает.
Я был счастлив подработать и по заказу Хорвата для одной из его клиенток создал платье инфанты. Затем последовал новый заказ – костюм по мотивам работ Пабло Пикассо. Эти разовые заказы много денег не приносили, однако я всегда с большим рвением хватался за каждую работу. Впоследствии, когда Франку Хорвату предложили снимать рекламу для Дома моды«Ungaro», он именно меня взял в качестве своего ассистента по декорационной части. За один рабочий день мне заплатили баснословную по тем временам сумму – 4 000 франков, тогда как средняя месячная зарплата составляла 6 000 франков. Это была моя первая профессиональная работа в мире моды Парижа.
В Париже у нас с Анной Бодимон был еще один замечательный друг, доставшийся мне в наследство от моей московской юности, – художник Николай Львович Двигубский, двоюродный брат Марины Влади. Он родился в Париже в 1936 году и после учебы в Парижской академии художеств в 1956 году вместе с родителями – бывшим таксистом и портнихой, поддавшимися на уговоры Хрущева, – переехал в СССР (во Франции остался только его старший брат). Поначалу Николай Двигубский даже не знал русского языка и всю жизнь сохранял тонкий флер Франции в своей речи. Он был очень дружен с моими родителями, мы часто встречались в его мастерской в Медвежьем переулке, я могу считать его своим другом, несмотря на разницу в возрасте. Николя мне рассказывал, как он, только приехав в Москву, решил прогуляться и выпить чашечку эспрессо, но после долгих поисков смог найти только молочно-кофейную жижу в граненом стакане.
Окончив ВГИК, где он очень подружился с Андроном Кончаловским и женился на Жанне Болотовой, Николя начал работать в кино – сначала в мультипликации, а потом и в большом кинематографе. В 1960 году мой папа принял Николая Двигубского в МОСХ и помогал ему на первых порах, называл «своим духовным учеником и сыном, продолжателем его традиции». Его этапной работой в 1969 году стал фильм «Дворянское гнездо» с Ириной Купченко в главной роли, на которой он вскоре и женился. Интересно, что консультантом по истории костюма на картине работала Мария Николаевна Мерцалова, у которой я учился. Она не сумела поладить с независимым Двигубским, но сама снялась в эпизоде в роли монашки. Всем советую обратить внимание на сцену бала, где съезд гостей больше напоминает не дворянскую Россию, а парижский показ от-кутюр в 1960-е годы.
Мама художника работала в ателье Дома литераторов и была известна как«Ma fou» (ее коронное французское восклицание). Отец художника, Лев Двигубский, работал в Москве инженером в таксомоторном парке. Он выбросился из окна, когда узнал, что его сын вернулся во Францию, – это было семейное фиаско…
Николя слыл московским денди и парижанином, вел богемный образ жизни, дружил с культовым режиссером Андреем Тарковским, работал во МХАТе на спектакле «Кола Брюньон», а позднее создал декорации к фильмам «Дядя Ваня», «Зеркало», «Сибириада» и «Васса». Он развелся с Ириной Купченко и женился на казахской красавице, актрисе Наталье Аринбасаровой.
Несмотря на успешную творческую карьеру, Николя Двигубский верил, что сможет достигнуть большего на своей французской родине и в четвертый раз женился на богатой француженке, бывшей подруге Андрона Кончаловского, владелице замка Франсуазе Экерье. Именно в момент сватовства Николя к парижанке мы дружески сошлись в Москве: ему нужны были мои поддержка и опыт. В Москве Франсуаза заходила с Николя в мастерскую к моему папе на Фрунзенскую набережную и купила один из папиных натюрмортов, за который честно передала мне в Париже 1 500 франков.
Так как Париж был родным городом Двигубского, он обещал моему папе, что поможет мне в Париже найти работу и место в обществе. Этого, к сожалению, не случилось. Но я бывал приглашен вместе с Анной Бодимон домой к Франсуазе Экерье-Двигубской в 16-й квартал на площадь Тьер на вечера, которые были и гламурными, и светскими. Там я познакомился с дивной Марго Хемингуэй, дочерью знаменитого писателя; туда в 1982 году приезжала потрясающая русская красавица актриса Елена Добронравова с мужем. Большими друзьями Николя Двигубского в Париже были Александр Туринцев и его советская жена, очаровательная Муза Туринцева, часто бывавшая в гостях у Франсуазы.
В 1983 году оставшийся на Западе Андрей Тарковский пригласил Двигубского к совместной работе над оперой «Борис Годунов» в лондонский Ковент-Гарден. Николя сразу позвонил мне и попросил ассистировать с документацией, я рьяно бросился в парижские библиотеки и отксерокопировал все изображения боярского костюма, хоругвей, икон, вышивок, тканей, украшений, мебели, посуды, сапог и головных уборов начала XVII века, которые только смог отыскать, Двигубский был счастлив и заплатил мне за эту работу… 40 франков – цену фотокопий.
Николя позвал нас с Анной на премьеру в Лондоне. Когда мы приехали в Ковент-Гарден, в кассе нас ждали именные платные билеты по 73 фунта стерлингов, что было для меня большой суммой в ранние годы эмиграции. Английская критика не была милостивой к работе Двигубского в Ковент-Гардене, отмечая, что зрители не могли отличить русских от поляков на сцене.
Позднее супруга Николя, Франсуаза, приглашала меня в Париж на вернисажи своих выставок. Она занялась выпуском больших бутафорских пасхальных яиц в стиле Фаберже, как бы подогревая публику к первому показу Валентина Юдашкина.
Николя застрелился в 2008 году, разочаровавшись в жизни. В последние годы его единственным другом был ньюфаундленд Чингиз.
Всю жизнь мне приходилось рассчитывать только на самого себя. Мне, приехавшему из СССР, поначалу было очень трудно оговаривать суммы гонораров заранее, я очень стеснялся вообще обсуждать деньги. Но через пару лет в Париже все стеснение как рукой сняло, я решил для себя жить хорошо и вольготно. На адаптацию в Париже у меня ушло полтора года, и к 1984 году я уже обзавелся телефонной книгой важных связей, творческих знакомств и просто замечательных друзей, с которыми сохранил прекрасные отношения и по сей день.
Но вернемся к выставке. По задумке Кароль Манн, я должен был создать для экспозиции несколько инсталляций, каждая из которых посвящена самым разным социальным аспектам моды. Одна из них – детская мода Викторианской эпохи, где с богатством этого периода, с его кружевом, вышивками и шелком соседствовала тотальная бедность. Бутафорским способом, которому меня научил Ростислав Добужинский, я выкрасил, затонировал и заполировал огромный лист картона таким образом, что он превратился в обшарпанную кирпичную стену. Еще одна инсталляция – витрина советского магазина эпохи НЭПа. Ее я дополнил платьями 1920-х годов из своей тогда невеликой коллекции.
Кроме меня, в оформлении выставки участвовали другие художники. Американец Дэвид Вебстер создавал декорации в стиле Нью-Йорка 1980-х годов. Также мне запомнилась инсталляция в виде бара, где вся мебель была сплетена из пластика, который во Франции называется «скубиду». Ничего подобного, живя в Москве, я, конечно, не встречал. Здесь в качестве музыкального сопровождения звучали шлягеры 1950-х годов и демонстрировались платья в стилеnew-look из нейлона и капрона.
Кароль Манн не хотела показывать платья на фоне стены – ей такой подход казался примитивным. Она создавала атмосферу, а атмосфера требовала подробного декора. Надо сказать, что для Франции 1980-х годов это было очень ново. Все новое поначалу обязательно подвергается критике. Критиковали и Кароль Манн, но она упорно стояла на своем – чтобы преподнести ту или иную вещь, придумывала для нее какую-то выгородку, окружала мебелью, подходящей по стилю, или какими-то другими объектами.
Одним из партнеров выставки «Мифы нашей моды» стал самый знаменитый музей моды и костюма – ДворецGalliera. Им руководила совершенно удивительная женщина – мадемуазель Мадлен Дельпьер. Это была маленькая, согбенная старушка лет восьмидесяти, которая носила на голове пучок седых волос и говорила тоненьким елейным голоском. Ее все называли мадемуазель, что подчеркивало ее статус незамужней женщины, предпочитавшей мирскому существованию жизнь в мире старинных платьев.
МузейGalliera в то время считался весьма архаичным заведением. Выставки обновлялись каждые шесть месяцев, однако все они посвящались моде XIX века. Двадцатый век мадемуазель Дельпьер не признавала. Люди приходили во Дворец Galliera как мы ходим, к примеру, в Ярославский кремль, – не предполагая, что можно любоваться более свежими образами.
Тем революционней казались идеи более динамичной Кароль Манн, которая говорила:
– Не смотрите только на моду XIX века, ведь мы живем уже в конце XX.
Выставка «Мифы нашей моды» не осталась незамеченной. Одни журналисты из мира моды захлебывались от восторга, другие разражались нещадной критикой. Но мой декор отмечали абсолютно все. Тогда же я вспомнил слова Кароль Манн, которая, приглашая меня на этот проект, сказала:
– Много я тебе заплатить не смогу, поэтому работаем ради славы.
И я действительно в ту пору очень много работал ради славы. Мне хотелось хотя бы немного познакомить Париж со своей коллекцией. Вскоре мне предложили организовать собственные небольшие выставки в предместьях Парижа и даже оформить большую экспозицию, посвященную современной моде. Вот тут уже я был единственным декоратором. Моя идея полностью засыпать пол пляжным песком стала настоящей сенсацией и вызвала множество пересудов – так оригинально и необычно это выглядело.
Благодаря Кароль Манн я познакомился со знаменитым коллекционером американского происхождения Билли Боем – он так же, как и я, предоставил для выставки «Мифы нашей моды» несколько экспонатов. Дружеские отношения с этим живущим в Швейцарии коллекционером мне удалось сохранить до сегодняшнего дня. Билли Бой – обладатель крупнейшего в мире собрания вещей, созданных Эльзой Скиапарелли. Он утверждал, что встречался в поздние годы жизни со Скиапарелли, дружил с ее внучками, а также с одной из ее манекенщиц – Беттиной Грациани. Билли Бой мне казался тогда недосягаемым конкурентом. В отличие от меня, он приехал из Нью-Йорка и, как говорили, был связан с семьей автомобильных магнатов по фамилии Херц – якобы они спонсировали его коллекцию. Когда моя новая подруга – танцовщица кабаре «Фоли-Бержер» Халинка Дорсувна – распродавала свой гардероб по несусветно высоким ценам, он, не дрогнув, выкупил у нее несколько платьев Скиапарелли 1930-х годов. Мне подобные приобретения тогда были не по карману. Напомню, вся моя огромная коллекция собрана на личные средства.
Билли Бой выглядел всегда очень экстравагантно. Он знал, что, если ты хочешь, чтобы тебя заметили в Париже, нужно выглядеть чуточку вычурно, – и неукоснительно следовал этому правилу, переодеваясь в костюмы самых ярких расцветок, нося головные уборы и оправы очков самых невероятных конфигураций. В те годы его неизменный аксессуар – малюсенькие овальной формы очки наподобие тех, что носит Кот Базилио.
Также я стал вхож в аристократический салон, который держала графиня Михо де Монтескье. Она была женой потомка великого философа XVIII века, владельца замка и винодельни под Бордо, при этом по матери японкой и американкой по отцу. Эта евроазиатская красавица жила в очень престижном 17-м квартале, где устраивала шумные вечеринки, на которые приглашала людей из мира искусства. Шампанское лилось рекой, столы ломились от яств… Главным украшением салона Михо де Монтескье была ее мать, японка – женщина артистически одаренная, ученица российского скульптора Осипа Цадкина, чей музей-мастерская сегодня существует в Париже и куда до сих пор ежедневно ходит уйма народу. Почетным гостем у графини Михо де Монтескье был знаменитый мексиканский иллюстратор моды 1980-х годов Тони Вирамонтес. Он прожил яркую, но недолгую жизнь, скончавшись в 1990 году от неизлечимой мужской болезни тех лет. А любимым мужчиной Михо был русский художник-эмигрант Игорь Андреев, живший одно время в квартире поэтессы Ирины Одоевцевой. Я тоже был восхищен изящной и стильной Михо, особенно ее остроумием.
В 1984 году она вернулась из поездки в Египет, и я спросил ее:
– Устояли ли перед вашим шармом пирамиды?
Михо ответила:
– Только очень маленькие…
В первые годы жизни в Париже я познакомился с канадской манекенщицей Хезер Сазерленд. Эта рыжеволосая красавица числилась в одном агентстве с Линдой Евангелистой – «Элит» – и благодаря своей роскошной шевелюре зарабатывала неплохие деньги на рекламе шампуней, лаков и краски для волос. Рыженькие девушки были тогда в большой моде. Но случилось несчастье. Директор агентства сказал:
– Я хочу сделать из тебя топ-модель не хуже Линды, надо только коротко постричься.
Она, глупенькая, послушалась, подстриглась и… ее перестали приглашать на показы. Конечно, волосы отросли. Но время было упущено – на смену пришли новые девушки. В середине 1980-х годов Хезер вернется в Канаду и продолжит модельную карьеру в Торонто. А это совсем не то же самое, что Париж. Затем она откроет собственную школу, станет учить молоденьких девочек ходить по парижским подиумам.
Но это все случится позднее. А пока Хезер Сазерленд была хороша собой, успешна и пребывала в поисках жилья. Я к тому времени расстался с супругой, которая тут же съехалась со своим любовником Тимоти, и стал снимать отдельную квартиру. Это была двухкомнатная мансарда под крышами Парижа, которую до меня занимала Катя Перцова – талантливая художница из России, работавшая в Доме моды«Yves Saint Laurent». Сен-Лоран вообще очень благоволил к русским. Он обожал творчество Маяковского, боготворил Лилю Брик, создавал костюмы для Майи Плисецкой, а в 1976 году явил миру свою знаменитую русскую коллекцию… Разве мог он пропустить девушку, работавшую в мастерских Большого театра, подругу Пьера Лакотта, да еще такую яркую и обворожительную, какой была Катя. Одетая всегда нестандартно, она чуть-чуть напоминала вятскую игрушку и светилась на парижском фоне очень ярко. Мы не были знакомы с Катей в Москве, но отъезд всей семьи Перцовых во Францию в артистической среде, конечно, обсуждался.
Квартира с мансардой располагалась на шестом этаже, лифта в доме никакого не было, поэтому вещи и мебель приходилось поднимать на себе. Как только мне удалось чуточку обжиться, я тут же устроил новоселье. Среди гостей были художник Вильям Бруй, дочь Питера Брука – красавица актриса Ирина Брук, скандальный писатель Эдуард Лимонов, музыкант Максим Шостакович и многочисленные друзья Хезер, с которой мы в конечном итоге решили съехаться. Узнав, какую сумму мне приходится отдавать за мансарду, Хезер воскликнула: «Я могу с тобой разделить оплату, мне как раз нужна квартира!»
Комнат было две, поэтому я с радостью принял ее предложение.
Виделись мы не часто – только за ужином, потому что оба довольно поздно возвращались с работы. Благодаря этому сожительству, я с головой окунулся в мир моды. Хезер показывала мне свои пробы, фотографии, рассказывала бесконечные сплетни про Соню Рикель, Тьери Мюглера, Клода Монтана, Ямамото, Кендзо… Она ходила с кастинга на кастинг, иногда очень огорчалась, когда ее типаж по какой-то причине не подходил тому или иному дизайнеру. В ту пору в Париже было двадцать тысяч манекенщиц, только две тысячи из них числились в агентствах, из двух тысяч востребованными были двести, и только двадцать из двухсот могли называться топ-моделями. Ситуация сегодня не сильно изменилась.
Мансарда располагалась в тогда еще немодном и неприглядном 11-м квартале, и мы с Хезер старались как можно чаще выбираться в город. Наш квартал около станции метро «Пармантье», названной по имени известного французского агронома и пропагандиста выращивания картофеля, ночью был абсолютно мертвым – ни кафе, ни ресторанов, ни магазинов… Все закрыто. В нашем квартале обитали португальцы, турки, арабы – такие же эмигранты, как и я. На одном этаже со мной жила единственная француженка – учительница рисования Франсуаза Валенти, сделавшая блистательную карьеру. Разведясь со своим французским мужем, она вышла замуж за очень пожилого и очень состоятельного шведа. Швед сделал капитальный ремонт в мансарде, подняв потолки и оборудовав на чердаке второй этаж. Получилась двухуровневая квартира. Соседка приспособила чердак под мастерскую и стала самозабвенно писать акварелью виды Прованса. Ее работы оказались страшно востребованными. Вскоре она переехала в Прованс, где открыла свою галерею. Дела продолжали идти в гору, акварели разлетались точно свежевыпеченные пирожки, и вот уже она, став звездой французской живописи, переезжает в собственную квартиру на берегу Сены.
Другим моим соседом был известный французский киноактер русского происхождения – Федор Аткин. Он играл второстепенные роли в фильмах Вуди Аллена, Сидни Поллака, Педро Альмодовара… Типаж – «свирепый русский». Федор, как и я, вел очень открытый образ жизни и в свободное от съемок время устраивал у себя музыкальные вечера.
Здесь же обитал молодой манекенщик из Дома моды«Jean Paul Gaultier» по имени Стефан Седнауи. У этого блондина спортивного телосложения были длинные, ниже спины, волосы, которые он специально для модных показов укладывал в какие-то невероятные кандибоберы. В будущем Стефан станет известным модным фотографом, женится на модели Летиции Каста и уедет в Нью-Йорк.
Была у меня еще одна знакомая по улице Жан-Пьер Тэмбо – пожилая проститутка Марджоуи. Англичанка по происхождению, она появилась на свет в Индии, в колониальной семье инженера путей сообщения, и так как я складно говорю по-английски, очень мне симпатизировала. По-французски она не знала практически ни одного слова, поэтому для меня всегда оставалось загадкой – как она договаривается с клиентами. Я частенько встречал Марджоуи совершенно пьяной на выходе из метро «Пармантье». Чтобы сохранить вертикальное положение, она держалась за уличный фонарь и по-английски спрашивала у редких прохожих, как пройти на улицу Жан-Пьер Тэмбо. В такие моменты я подхватывал ее под руки со словами: «Сейчас я вас доведу до дома». Дома ее ждал муж – пожилой араб, который прекрасно знал, чем занимается супруга. Но поскольку сам не работал, то с радостью отпускал ее на заработки.
По дороге домой Марджоуи жаловалась:
– Мне так много лет, что я могу обслуживать только африканцев и арабов и за час зарабатываю всего-навсего 10 франков.
Несмотря на то что моя знакомая умудрялась всякий раз как следует нахлестаться, одета она была очень элегантно – жакетик, юбочка-карандаш, блузочка, обувь на небольшом каблучке… Марджоуи напоминала добродетельную старушку, которая занимается благотворительностью при монастыре. В ней не было ни капли вульгарности.
Вообще Париж в ту пору считался центром возрастной проституции. В районе Сен-Дени работали женщины от 65 до 85 лет. Стройные, подтянутые, с пучком на голове они больше походили на завучей или заведующих библиотеками, нежели на проституток. Единственной приметой, намекающей на род их деятельности, были связки ключей на больших кольцах. Побрякивая ключами, они как бы намекали, что им есть куда привести клиентов.
Главным же моим парижским удовольствием стали бесконечные походы в музеи и на выставки. Входная плата всегда была высока, и я с радостью воспользовался студенческими льготами Школы Лувра, куда поступил учиться летом 1982 года. Учеба в Школе Лувра мне дала очень много, у меня сохранились конспекты лекций по истории интерьеров, мебели, декоративно-прикладного искусства за учебный 1982/83 год.
В Париже масса музеев. Великолепный и неисчерпаемый Лувр, кладезь всех знаний в мире искусства, в котором я бесконечно фотографировал для создания коллекции слайдов по истории моды; музей Мармотэн с редчайшими произведениями эпохи Наполеона и импрессионистов; Музей современного искусства в Центре Жоржа Помпиду с великолепными работами Натальи Гончаровой, Михаила Ларионова и Пабло Пикассо. Моим фаворитом в те годы был музей Аббатства Клюни – в старинном готическом здании собраны прекрасные произведения средневекового искусства, витражи, литье, эмали, короны визиготов, украшения, посуда и великолепная серия шпалер о Даме с единорогом. А также Музей Карнавале в моем любимом парижском районе Маре – старинный особняк с барельефами скульптора Жана Гужона, где некогда жила виртуозная писательница эпистолярного жанра мадам де Севинье, оставившая блестящее описание версальского стиля XVII века. Залы с мебелью, живописью, гобеленами, посудой… С радостью возвращаюсь туда и привожу своих студентов. А еще миниатюрный и прекрасный музей Коньяк-Жэ, тоже в Маре, c изумительной коллекцией живописи Галантного века – Буше, Фрагонара, Грёза, Гейнсборо, – собранной владельцами универмага «Самаритен». Редкие по красоте миниатюры, драгоценные табакерки, изысканная мебель, ковры, бисквиты… Париж – это кузница хорошего вкуса.
Таким раскрылся передо мной Париж – прекрасным, ужасным, опасным, обманчивым, романтичным, шумным, суетливым, беспечным, художественным и величественным… Вот уж поистине – город контрастов!
Маша
Тот, кто прочитал первую часть моих воспоминаний, наверняка знает, что не было бы в моей жизни никакого Парижа, если бы не любовь. Именно любовь позвала меня во Францию. Точнее – страх ее потерять. Моя возлюбленная, юная художница Маша Лаврова, урожденная Ященко, была вынуждена покинуть Москву и уехать во Францию. Мы познакомились в Москве в знаменитой Школе рабочей молодежи № 127, элитном учебном заведении для детей знаменитых родителей. Расскажу об этом чуть подробнее для тех, кто пропустил книгу «Фамильные ценности».
Маша провела детство в Париже, поскольку ее отец занимал высокий пост в торгпредстве. Машина мама, Инна Лаврова, работала переводчиком при посольстве. В семье росли две дочери – Маша и Катя. Маша жила с родителями, ходила в русскую школу для детей дипломатов, а Катя оставалась в Москве с бабушкой. И все было хорошо, если бы не любовь.
Во время строительства нового здания советского посольства по проекту Михаила Посохина на бульваре Ланна в 16-м квартале Парижа Инна познакомилась с французским архитектором Ги Торраном и моментально в него влюбилась. Тот ответил взаимностью. Случился роман, произведший в советском посольстве эффект разорвавшейся бомбы. Как это может быть – чтобы советская переводчица завела интрижку с французом, да еще при живом муже! Поднялся скандал. Обманутый муж тут же узнал об адюльтере и потребовал немедленного развода.
А вскоре Инна получила из Москвы телеграмму, поданную от имени матери: «Срочно вылетай, у Кати проблемы со здоровьем». Не почувствовав подвоха, Инна вместе со старшей дочерью кинулась в Москву. Стоит ли говорить, что телеграмма была подложной. Мышеловка захлопнулась. Оказавшись в Москве, Инна поняла, что во Францию ее больше никогда не выпустят.
Ги Торран осаждал любимую ежедневными звонками. Это был настоящий роман по телефону, как в фильме «Каждый вечер в одиннадцать» с Маргаритой Володиной в главной роли. (Кстати, Маргарита Володина тоже оказалась в Париже.) Когда все надежды на брак матери с недоступным французом рухнули, Маша нашла себе английского жениха, Ричарда Пойндера, литературоведа из Кембриджа, который был согласен на Машины брачные условия. Но жизнь всегда нам преподносит кучу неожиданных сюрпризов. В своем стремлении воссоединиться с Инной этот француз каталонского происхождения дошел до самого Франсуа Миттерана. Он требовал дать ему разрешение на вылет в Москву и право на заключение брака с советской гражданкой. И вот в один прекрасный момент Миттеран оказался за столом переговоров с нашим Леонидом Ильичом Брежневым. Им предстояло подписать договор о поставках газа из Советского Союза во Францию. Речь шла о газопроводе из Уфы, называвшемся «Газодюк». Дополнительным условием договора стало разрешение трем советским женщинам выйти замуж за французов. Одна из этих дам жила в Киеве, вторая в Сочи, а третья – мать моей возлюбленной Маши – в Москве.
На следующий же день после подписания договора Ги Торрану выдали визу, по которой он вылетел в Москву. Без всякой задержки у них с Инной приняли заявление в ЗАГСе на заключение брака, расписали 12 февраля 1982 года и через неделю заставили покинуть Советский Союз. Разумеется, Маша уехала вместе с мамой, с младшей сестрой Катей и новоиспеченным отчимом. Но мы знали, что скоро встретимся, ведь к тому времени я был уже женат на француженке.
Географические расстояния, как оказалось, не способствуют поддержанию романтических отношений. За те месяцы, что мы не виделись, Маша увлеклась другим человеком. За ней ухаживал французский журналист Люк Седель, сотрудник очень престижной французской газеты.
Маше я звонил ежедневно с самого первого дня, как прибыл в Париж. О том, как я буквально обивал порог ее дома, и о неожиданной встрече с Верой Гучковой я уже рассказывал. А через две недели мне перезвонила сама Маша. Не могу сказать, что она была обрадована моим приездом. Скорее, озадачена.
– Я была в отъезде, – сказала она.
– Но ведь ты вернулась! Значит, я могу сейчас к тебе приехать?
– Нет. Мы встретимся в кафе.
Мы действительно встретились в кафе напротив Люксембургского сада. Кафе символически называлось «Начало». Но уже по тому, как Маша приближалась, я понял, что это конец.
Глядя как будто сквозь меня, она сказала, что за то время, пока мы не виделись, ей встретился другой мужчина, с которым у нее завязались серьезные отношения. Глупо было бы променять состоявшегося и успешного журналиста на эмигранта без стабильного заработка и хорошего знания языка.
– Это очень мило, что ты приехал, – сказала она. – Постарайся здесь устроиться, будем держать связь.
С этими словами она поднялась и ушла, оставив на столике чашку с остывшим кофе, к которому так и не притронулась.
Сказать, что я переживал, – не сказать ничего. Каждый, кто испытывал нечто подобное, наверняка меня поймет. К счастью, я сумел договориться с самим собой, что бессмысленно бороться за человека, которому ты не нужен.
Свой первый день рождения в Париже, 8 декабря 1982 года, когда мне исполнилось 24 года, я встречал с немногочисленными друзьями. Пришли и Маша с Люком. Я пытался сварить борщ, но был осмеян Люком за неумение принимать гостей из Парижа. Удар по самолюбию.
Жизнь шла своим чередом. Я изо всех сил старался закрепиться в Париже, не отказывался ни от какой работы, переехал в новую квартиру – ту самую, в 11-м квартале на Рю Жан-Пьер Тэмбо. Дом номер 70, в котором я жил, находился в самой середине улицы. Каково же было мое удивление, когда я узнал, что в дом номер 6 по той же улице переехала Маша. Что за совпадение! Как могло случиться, что в таком городе, как Париж, с великим множеством кварталов, улиц и домов, мы стали соседями? Каждый день мне приходилось проходить мимо ее окон.
Талантливая художница, Маша училась в престижной Национальной школе декоративного искусства Франции на отделении гравюры. Ее дипломной работой стала пьеса Владимира Маяковского «Клоп», иллюстрированная очень забавными линогравюрами в красно-бело-черных цветах, которые чем-то напоминали работы художника-авангардиста Любови Поповой к спектаклю Мейерхольда «Великодушный рогоносец». Эта работа Маши вышла отдельной книгой. И представьте совпадение – декан отделения дизайна моды, полька Кристина Балабан, пригласила меня читать цикл лекций по истории моды в эту же школу, прямо над Машиным ателье графики. Случайные или неслучайные встречи, уготованные судьбой.
Несмотря на соседство, мы очень редко встречались. Но все же встречались. Когда в Ленинград решила переехать поэтесса Ирина Владимировна Одоевцева, я помогал ей продать имущество в Париже на улице Касабланка, дом 3. Один из расписных книжных шкафов в зеленых тонах эльзасского стиля достался именно Маше. Когда Маше надо было перевозить вещи в новую мастерскую – опять потребовались мои руки. Но скажу правду: иногда были нужны и мои поцелуи. Шло время. Нас даже как-то пригласили вместе сниматься в массовке у знаменитого грузинского кинорежиссера Отара Иоселиани – «Луна для пасынков судьбы», коими мы в жизни и являлись.
Моя карьера стремительно шла в гору. Я успел поработать в Исландии, в Королевской опере в Бельгии, во Фландрии, Антверпене, я получил очень выгодные контракты во Флоренции, в Тоскане, создавал костюмы для кино… Это активно освещалось прессой, у меня часто уже в те годы брали радиоинтервью. Жизнь текла бурно, и карьера шла вперед. И вдруг Маша неожиданно потеплела ко мне.
Восьмого марта 1989 года мы случайно сталкиваемся в парижском метро. Оба рады этой внезапности, и я тотчас приглашаю ее отобедать – впервые за 7 лет эмиграции! – в «Шартье», прекрасный ресторан ар-нуво на Больших Бульварах…
Проходит несколько месяцев. За окном Турция. Я занимаюсь оформлением декораций и костюмов к балету «Клеопатра» в постановке Валерия Панова на сцене Стамбульской оперы. В один из вечеров в моем гостиничном номере раздается телефонный звонок.
– Это Маша, я прилетела к тебе на премьеру в Стамбул. У меня для тебя сюрприз.
Я был поражен – найти меня в огромном Стамбуле! Но когда женщина ставит себе цель, она способна на все.
Сюрпризом оказалась ее уже очень заметная беременность.
– Я забеременела от Люка, но он меня бросил, и я решила вернуться к тебе, – как ни в чем не бывало сообщила она.
– Очень неожиданное решение, – пробормотал я. – Только за те семь лет, что мы не встречались, у меня сильно изменились планы на жизнь.
– Но мне больше не к кому идти.
Много слез было пролито нами в маленькой подвальной таверне в Стамбуле в районе Чукур Джума – я и теперь не могу пройти мимо этого места без содрогания. Воспоминания живы.
Тем не менее я не взял на себя ответственность за чужого ребенка. Сегодня, по прошествии многих лет, думаю, может быть, и зря. Возможно, смалодушничал. Наверное, лучше воспитать чужого ребенка, чем вообще никакого. Своих детей в моей жизни так, увы, и не случилось. По возвращении в Париж за меня взялась вся Машина семья. К тому времени младшая сестра Катя Лаврова стала стюардессой в«Air France», а мама Инна Лаврова, пожившая с мужем Ги Торраном какое-то время в Камеруне, разошлась с ним и вернулась в Париж. Она приехала ко мне с бульоном в кастрюльке и паровыми котлетками и с просьбой усыновить Машиного сына.
Инна говорила:
– Саня, вернись к Маше, мы тебе во всем поможем!
Я ответил отказом.
И все-таки наши отношения заметно потеплели. Мы стали время от времени встречаться. Помню, как однажды Маша пригласила меня на пятилетие своего сына в новую квартиру на улице Нотр-Дам-де-Шан в доме 77, сказав, что ближе друга у нее нет во всей Франции. Я с подарками явился к назначенному часу. Ее гражданский муж, огромный и полный искусствовед Марк Даши, специалист по Тристану Тцара, при виде меня рассвирепел:
– Ты пригласила домой бывшего любовника?! Я выброшу его в окно! А потом и тебя следом за ним!
Быть выброшенным из окна в мои планы не входило, поэтому я поспешил поскорее откланяться. Мне вслед в окно полетела табуретка.
Удивительное дело: своего сына Артура Маша с малых лет называла Грушей, а это – мое детское прозвище, о котором она понятия не имела. Грушей меня прозвали за квадратную форму лица. И на этом совпадения не заканчиваются. За десятилетия, проведенные в Париже, мы оба сменили много квартир и домов, чтобы в конечном итоге, не сговариваясь, поселиться неподалеку друг от друга в 15-м квартале и вновь стать соседями. Маша изредка отдавала мне для коллекции свои винтажные платья, гостила у меня с ребенком в Литве, бывала и в Оверни. А когда ей срочно требовались деньги, мы оба знали: я – касса взаимопомощи. Но иногда мне это было на руку. Так, в Амстердаме я выкупил у Маши папку ее московских рисунков, мои портреты, портреты наших подруг детства – Маши Миловидовой и Оли Меламед. Теплые воспоминания о юношеском романе в Москве и его расстройстве в Париже. Работы я обрамил, они украшают мой дом в Литве.
Маша продолжает заниматься живописью. Она парижский художник. Однако от жанра гравюры давно ушла в абстракцию. Ее рисунки и огромные полотна я несколько пренебрежительно называю «каля-маля». Тем не менее это тоже направление, и, если оно мне не близко, это не значит, что оно вовсе не должно существовать. Особенно сильно Маша развилась как фотограф и автор ночных светопредставлений, что-то вроде живописи по темному небу.
Выставки ее работ проходили в разных странах мира – во Франции, в Великобритании, Германии, Бразилии, США… В Париже она была замечена рано, о ней писали статьи, но, возможно, не в том объеме, в каком Маше хотелось бы. Кажется, ее немного задевало, что обо мне писали больше, чем о ней. Но когда ее пригласили в театр Шатле и отдали для оформления всю сцену – это был триумф.
Наш неудачный роман был ярким, эротичным и молодым. Художница Мария Башкирцева в своем знаменитом дневнике написала: «Любовь уменьшается, когда не может больше возрастать!» Мы сами убили нашу любовь, задушили собственными руками. Наверняка наш роман повлиял на обоих. Все эти годы мы, как магниты, то притягиваемся друг к другу, то отталкиваемся, вспоминая взаимные обиды и претензии. С Машиной стороны претензии носили часто материальный характер, а с моей стороны – душевный. И тем не менее мы никогда не теряли друг друга. И надеюсь, не потеряем. Бывают дни, когда я вижу ее во сне – с картинами и папками Маша переезжает ко мне в Овернь.
Серебряковы
Я был одним из счастливчиков, кому во время учебы в Школе-студии МХАТ довелось слушать лекции дочери Зинаиды Серебряковой – Татьяны. Рассказ о своей великой матери она иллюстрировала слайдами с изображениями работ Зинаиды Евгеньевны, которых мы никогда не видели. Татьяна Борисовна была заведующей декорационным цехом старого МХАТа и занималась восстановлением декораций к «Синей птице» художника Егорова. Она подробно рассказывала о своей поездке в Париж, о том, чем занимаются ее брат Александр и сестра Екатерина. В какой-то момент на экране возник фасад парижского дома, где жила Зинаида Серебрякова. Я видел этот дом всего полминуты, пока его изображение не сменил новый слайд. Но этого хватило, чтобы я запомнил его навсегда. И вот однажды, уже в Париже, выйдя из метро «Распай» и направляясь на Монпарнас, я снова увидел этот дом.
«Так это же дом Серебряковой! – подумал я. – Не может такого быть, чтобы он мне попался!»
Недолго думая, подошел к подъезду и на одной из табличек с именами жильцов нашел фамилиюSerebriakoff. Вот это да! Самое интересное, что выше было написано Annenkoff – то есть до своего ухода из жизни в 1974 году здесь жил знаменитый художник Юрий Анненков.
Рука сама собой потянулась к звонку, и спустя некоторое время я услышал тоненький старческий голос:
– Кто там?
Я ответил по-русски:
– Здравствуйте! Я приехал из России, я ученик вашей сестры Татьяны Борисовны!
– Открываю. Четвертый этаж на лифте.
Мне открыла дверь прелестная старушка в синем костюме джерси, с волосами, уложенными в аккуратный пучок… Белая блузка с большим бантом, плотные бежевые чулки, темная обувь на невысоком каблучке. Дама 1935 года. Она как будто сошла с какой-то английской литографии. Это была Екатерина, младшая дочь Зинаиды Серебряковой.
Екатерина Борисовна радушно приняла меня, напоила чаем, показала двухэтажную мастерскую художницы, поражавшую своими размерами – метров сто, не меньше, с шестиметровыми потолками и огромными окнами. Все стены были увешаны работами Серебряковой – всего более четырех тысяч, – на многих были изображены Катя и Шура. Жили брат и сестра вместе, оба были холостяками и держались друг друга, как голубок и горлица. Наследие своей великой матери они мечтали передать России, а именно – Третьяковской галерее. С одним условием – воссоздать в музее мастерскую Зинаиды Серебряковой, ее мемориальное пространство.
Серебрякова любила путешествовать, ее бесчисленные пастельные портреты и пейзажи Бретани и Марокко разошлись по множеству музеев бывшего СССР, куда их продавала Татьяна Борисовна, приехавшая в годы оттепели из Парижа с папками маминых работ. Я видел Серебрякову в музеях Бишкека, Новосибирска, Казани и Нижнего Новгорода. Но Госкаталог в помощь другим исследователям – Зинаида Серебрякова, урожденная Лансере, была очень плодовитой и талантливой художницей.
В Третьяковке заявили:
– У нас работ Серебряковой достаточно.
Судьба этой коллекции оказалась довольно печальной. Наследником стал Егор Григорьевич Брюн де Сент-Ипполит, чей отец приходился племянником Зинаиде Серебряковой. Егор Григорьевич – владелец одного из аукционов, поэтому неудивительно, что большая часть наследия художницы пошла с молотка, попав в совершенно чужие руки. Работы Серебряковой стоят нынче очень дорого, они всегда – украшение любой коллекции.
Тогда же я познакомился со стареньким Шурой, который вскоре присоединился к нашему чаепитию. Это был очень аккуратный, невысокого роста старичок в костюме темно-синего цвета. Брат с сестрой расспрашивали меня о своей сестре Тате, подробно интересовались моей жизнью в Москве, справлялись о том, как я устроился в Париже… Я впервые почувствовал себя в культурной среде Первой русской эмиграции. Помню их вопросы:
– А есть ли в России теперьассансеры? (По-русски лифт.)
– Как работает Днепрогэс?
Катя и Шура были художниками, довольно востребованными в Париже. Екатерина Борисовна делала эскизы украшений для больших ювелирных домов типа«Van Cleef» и «Cartier», также создавала рисунки для фарфора. Она писала прекрасные букеты цветов акварелью, была женщиной большого художественного вкуса, говорила высоким тонким голосом и отличалась большой боязливостью – слишком много раз к ней приезжали «искусствоведки в штатском», представляясь сотрудницами Третьяковки или Министерства культуры и старались получить в дар всю огромную коллекцию.
Шура много работал в кино и в театре, был книжным иллюстратором, но главную известность приобрел как художник интерьеров. Будучи очень дотошным, скрупулезным и внимательным к деталям мастером, он писал внутреннее убранство замков, которые принадлежали, к примеру, Ротшильдам, палаццо Лабиа в Венеции, где в 1951 году состоялся самый знаменитый маскарад XX столетия – «Бал века». Александр Борисович был лично знаком с большинством французских аристократов. Их с Екатериной Борисовной принимали за своих, ведь они были потомками Бенуа-Лансере – людьми высокого аристократического полета, а не эмигрантами в стиле «хвост селедки, рюмка водки и газета», хотя таких я тоже встречал.
Интересно, что живя в одном доме и одном подъезде с русским художником Анненковым, Серебряковы не дружили с ним, там не было никакого ощущения «Верхней Масловки». Брат и сестра очень аккуратно вели совместное хозяйство, у них всегда было прибрано и чисто, а на стенах красовались масляные портреты спящей обнаженной Кати и вполне одетого молодого Шуры. Пример необычайно трогательных отношений брата и сестры.
Тогда же, в нашу первую встречу, Екатерина Борисовна сказала:
– Эту квартиру мы продали на доживание. Нам платят каждый месяц ренту, но после того как нас не станет, квартира перейдет новому владельцу. Он, правда, не собирается здесь жить, квартиру покупает для своей дочери, которая мечтает поселиться в Париже.
Забегая вперед, скажу, что судьба распорядилась по-своему. Екатерина Борисовна ушла из жизни в 2014 году в возрасте 101 года, умудрившись пережить не только покупателя квартиры, который заключил с ней договор ренты, но и его дочь, мечтавшую жить в Париже. Так что квартира досталась уже внукам ее нового владельца. Все-таки договор ренты – прекрасный стимул жить долго. У вас появляются лишние деньги на лекарства, врачей, отдых, питание… Живи и радуйся жизни!
В дом к Серебряковым мечтали попасть все искусствоведы из России, которым довелось оказаться в Париже. Ни в одном городе мира нельзя было увидеть одновременно такого количества работ художницы. При этом не могу сказать, что Зинаида Серебрякова была очень популярна тогда. Во Франции она котировалась больше как светская художница, но не как художница авангарда. Париж любит все новенькое, предпочитая работы Юрия Анненкова красивым лицам и обнаженным фигурам Серебряковой. В Париже 1920-х годов популярны были Тамара Лемпицка, Эрте, Сергей Чехонин, Сергей Иванов, Александр Яковлев, Борис Пастухов – выбор художников-эмигрантов был огромен. Зинаида Евгеньевна была слишком архаична для французов и близка к эстетике Серебряного века, тогда как Париж жил стилем ар-деко, а затем абстрактным искусством, не фигуративным. Она в эти рамки не вписывалась, однако имела множество заказов от частных лиц, писала в основном портреты детей и буржуазных дам. Больше всех Зинаиду Серебрякову поддерживала дочь богатого аргентинского землевладельца Росарио Джулия Шиффнер де Лареха, которая вторым браком вышла замуж за графа Сергея Зубова. Супруги Зубовы собирали коллекцию русского искусства, владели роскошным дворцом в Буэнос-Айресе и особняком в Женеве, где сегодня находится Музей графини Зубовой. Особенно Росарио Джулия благоволила Константину Сомову и Зинаиде Серебряковой, чьи картины она скупала и у которой заказывала бесчисленные портреты. На моей памяти в Париже выставка Зинаиды Серебряковой проходила один-единственный раз в помещении советского посольства в Париже. Выставка была очень красивой, а в ее организации принимала участие Евгения Флавицкая, правнучка знаменитого русского художника.
Я не могу сказать, что мои отношения с Екатериной Борисовной и Александром Борисовичем стали дружескими, но это было очень хорошее знакомство. Время от времени я звонил им, писал письма, они мне любезно отвечали поздравительными открытками, приглашали в гости. Когда в 1990-е годы я стал много гастролировать с лекциями по России, часто в музеях покупал открытки с репродукциями картин Зинаиды Серебряковой и с большой радостью отправлял их ее детям. Я также всегда им присылал рождественские поздравления, которые одно время печатал в Шотландии или в Гонконге, рассылая свои рисунки по всему миру. Серебряковы, получая их, говорили мне:
– Это и есть современное искусство?
По дороге к Серебряковым я покупал непременно английский кекс, с которым мы пили чай из небольших чашек лиможского фарфора с золотым кантиком, рассматривая альбомы с работами Зинаиды Евгеньевны. Однажды я пришел к ним со своей прекрасной мамой. Катя рассказывала нам:
– Зинаида Евгеньевна просыпалась с карандашом в руке и засыпала с ним. Она всегда рисовала, это было сутью ее жизни. Смыслом всего!
Я рассказал Серебряковым о своем желании создать выставку мод русской эмиграции, и Шура сказал, что у него сохранилась сумочка Зинаиды для меня. А я постеснялся сразу забрать ее для своей коллекции… Бессмысленно жалеть, что у меня ее нет.
Однажды сама Екатерина Борисовна побывала у меня в гостях. Она пришла не одна, а с приятельницей Ириной Леонидовной, дочерью художника Леонида Романовича Сологуба. Обе с интересом рассматривали мой домашний музей и собрание миниатюр, акварелей, портретов. Нашим гостем был и знаменитый литовский дизайнер Йозас Стяткявичус. Я тогда уже жил в новой квартире, в 15-м квартале, на бульваре Лефебвр, возле Версальских ворот. Оценив мой красивый старинный интерьер, Екатерина Серебрякова сказала:
– По-моему, вы заслужили акварель от меня. Я бы с удовольствием написала вашу квартирку.
Но у меня тогда не было свободных денег, чтобы заплатить ей за работу. А за копейки, я понимал, она писать мой интерьер не станет.
Именно Серебряковы ввели меня в мир, куда я без их участия ни за что бы не попал. Узнав о том, что я совсем недавно приехал из Москвы и еще не успел обзавестись знакомствами, они дали мне номер телефона Ростислава Добужинского, сына скончавшегося в 1958 году (в год моего рождения) Мстислава Валерьяновича, и номер телефона Дмитрия Бушена, последнего из живых в то время художников «Мира искусства».
– Звоните им от нашего имени, и судьба ваша будет предрешена, – сказала Екатерина Борисовна.
Так и случилось.
Я всегда с благодарностью вспоминаю этих замечательных художников, трепетных и растерянных после смерти матери. Они жили исключительно ее памятью. Я храню в своей коллекции эскиз балета «Жизель» кисти Шуры Серебрякова, несколько совместных фотографий и написанные бисерным почерком открытки и записки от Кати Серебряковой.
Добужинский и Бушен
Серебряковы дали мне два заветных телефонных номера – Ростислава Добужинского и Дмитрия Бушена. Первым я решил дозвониться до Ростислава Мстиславовича – сына великого Мстислава Валериановича Добужинского, участника объединения «Мир искусства». Ведь именно по его работе в МХТ «Месяц в деревне» я защитил «на отлично» свой диплом в Школе-студии МХАТ. Услышав в трубке его глуховатый голос, я тут же по-русски представился: сказал, что приехал из России и что я сын театрального художника Александра Павловича Васильева.
– Того самого, что работает в Москве в театре Моссовета? – уточнил Добужинский.
– Именно!
– Я видел его спектакли, когда театр приезжал на гастроли в Париж.
– Да, в 65-м году. Я тоже стал театральным художником. Учился на постановочном факультете Школы-студии МХАТ и писал дипломную работу по спектаклю «Месяц в деревне», который оформлял ваш отец.
– Немедленно приезжайте ко мне! – потребовал Добужинский. – И прихватите диплом.
Надо заметить, что копию текста дипломной работы я, собираясь в Париж, предусмотрительно взял с собой.
Ростислав Мстиславович не приглашал меня в гости, он дал адрес своей мастерской, расположенной далеко на севере, в доме 16 на Рю Леверт, в 20-м квартале. Вместе с дипломом я привез свои эскизы к спектаклю «Папесса Иоанна».
Меня встретил объемный, грузный, седовласый человек с животом, обтянутым серым вязаным жилетом. Он напоминал гоголевского персонажа – нечто вроде Бобчинского или Добчинского. Внимательно рассмотрев рисунки, Добужинский сказал:
– Я готов предложить вам подработку.
Я не поверил своим ушам – вот так сразу!
– Моя лучшая ученица Клоди Гастин работает в Гранд-Опера. Но сейчас Театр Де Пари заказал у нее костюмы для спектакля «Сердечные муки английской кошечки», и ей требуется помощник.
– Клоди – как? – переспросил я. – Не могу запомнить…
– Клоди Гастин. Гостиный двор помните? Запоминайте: Гастин – Гостиный двор.
Все персонажи этой новеллы Оноре де Бальзака представали перед зрителями в платьях с кринолинами и в совершенно уникальных масках, которые представляли собой увеличенные копии голов всевозможных животных и птиц – собаки, лисицы, кошки, мыши, курицы, павлина… Эти маски были выполнены из прозрачного пластика с перфорацией, чтобы артисту в них легко дышалось, и обклеены тысячами волосков или перьев. Настоящие произведения театрального искусства! Создателем этих масок был не кто иной, как Ростислав Добужинский. Когда спустя год после премьеры спектакль «Сердечные муки английской кошечки» купили американцы и превратили его в бродвейское шоу, его даже номинировали на престижную театральную премию за лучший костюм. Сегодня маски Добужинского хранятся в Метрополитене и других музеях мира.
Судьба столкнула Стиву Добужинского со многими звездами начала XX века. После Петрограда, где служил в Молодом театре, в 1924–1925 годах он проработал в Риге художником в труппе Екатерины Николаевны Рощиной-Инсаровой, звезды предреволюционного русского театра, которая позже из Риги перебралась в Париж. В Риге Ростислав Добужинский оформил для нее около десяти спектаклей, самым знаменитым был «Дама из Торжка», пользовавшийся огромным успехом. Декорации у Рощиной-Инсаровой, по словам Добужинского, были часто сборными, она использовала дежурные павильоны и подборы для костюмов.
В конце 1925 года Стива Добужинский с женой, тоже игравшей в Риге у Рощиной-Инсаровой, отправились в Париж с 14 долларами в кармане. В Париже жили его друзья, семьи Бенуа и Гржебины. (В молодые годы у Ростислава Добужинского был роман с Надей Бенуа.)
Первым заказчиком в Париже стал Никита Балиев, который пригласил Стиву в свою труппу «Летучая мышь» создавать декорации и костюмы. Женой Балиева в то время была легендарная киноактриса немого кино героического периода Зоя Карабанова. Она стала первой женщиной, снявшейся в кино царской России – в «Стеньке Разине». Одной из звезд театра была Тамара Дейкарханова, в прошлом актриса МХТ, и молодая Лиля Кедрова, единственная из русских актрис получившая премию «Оскар» за участие в голливудском фильме «Грек Зорба». Первой работой Добужинского у Балиева был номер «Похищение из сераля», где декорации двигались быстрее актеров – это изображало бегство. А второй постановкой, оформленной Добужинским для Балиева, стал скетч на слова немецкой песенки о Гималайских горах. Танцы у Балиева ставил Борис Романов. Спектакли этой русской труппы пользовались большим успехом. У меня в коллекции Фонда хранятся несколько программок Балиева.
В восьмидесятые годы в Париже у Добужинского, помимо любимой помощницы Сабины, были и свои ученики. Клоди Гастин вспоминала, что жена художника в большой кастрюле варила на всех суп и кормила учеников во время занятий. Я тоже взял это на вооружение и кормлю сотрудников Фонда всякий раз, когда мы собираемся вместе.
Ростислав Добужинский любил пошутить. Мой дневник сохранил один из эмигрантских анекдотов, рассказанных им мне в 1991 году.
В парижском лицее 1930-х годов девочку спрашивают:
– Где живут китайцы?
– В Китае, – отвечает она,
– А англичане?
– В Англии!
– А шведы?
– В Швеции!
– А русские?
– На Рю Жавель, в 15-м арондисмане!
Мастерская Добужинского в Париже специализировалась также на декоративном убранстве квартир и реставрации дворцовых интерьеров, в ней создавались декоративные панно, ткани для портьер, барельефы и лепные украшения. Он, к примеру, очень помог Рудольфу Нурееву, когда тот, будучи абсолютным фанатом эпохи барокко, приобрел для обивки стен в своей гостиной уникальные кожаные панно XVII века. На все помещение панно не хватило, и Добужинский изготовил недостающий метраж из байки, состарив и отфактурив ее бутафорским способом так, что отличить от исторической части из кожи было невозможно. С Нуреевым Добужинский работал и в театре – он создавал костюмы к его балету «Щелкунчик». Вспоминая об этом опыте, Ростислав Мстиславович всегда кривился:
– У Нуреева был жуткий советский вкус – он любил только нейлон, совершенно не понимая, что нет ничего ужасней синтетики.
Добужинский слыл человеком крайне авторитарным и очень грозным – не зря же он был помощником начальника французского отдела НОРС (Национальная организация русских скаутов) и начальником отряда парижской дружины. Работать с ним можно было только по одному принципу: сказано – сделано. Однажды он попросил меня съездить в магазинBHV и привезти ему оттуда определенного артикула рейки.
Возмущению моему не было предела:
– Я у вас не на побегушках!
– Что-о-о?! Сказано – сделано!
Меня тут же как ветром сдуло! Кто я такой, чтобы перечить Добужинскому?
Конечно, я привез необходимые рейки, и мы доделали какой-то огромный готический трон. Много лет спустя я увидел этот трон на блошином рынке Ванв. Так бывает, что театры распродают старый реквизит за ненадобностью.
В другой раз Ростислав Мстиславович, вручив подмакетник, попросил меня сделать театр XVIII века. По режиссерской задумке в одной из сцен из-за кулис выносят макет маленького театра, внутри которого зажигается свет. Этот маленький театр должен быть очаровательным и прекрасным. Вот и все техническое задание – очаровательно и прекрасно!
Затем мне поручили расписать задник.
– Ты совершенно не умеешь писать горы! – воскликнул Добужинский при виде моей работы. – Тебя разве никто не учил, что горы нужно писать сиреневыми и фиолетовыми красками?
– Но почему? – пролепетал я.
– Потому что в театре так принято! – последовал исчерпывающий ответ.
Художница Клоди Гастин не зря стала любимой ученицей Ростислава Мстиславовича – ее характер был столь же авторитарным и бескомпромиссным. Однажды она сказала:
– Александр, ты должен состарить костюмы. Металлическими щетками необходимо рвать подолы ночных рубашек.
– До какого состояния?
– Чтобы было похоже, будто их жевали ведьмы!
Вооружившись металлическими щетками, я принялся выполнять приказ. Клоди меня тут же оборвала:
– Ты делаешь недостаточно энергично! Может быть, у вас в Большом театре или МХАТе так работают – у нас всё иначе.
Выхватив из моих рук щетки, она принялась с остервенением вырывать нитки из ночных рубашек. Тогда я понял, что, возможно, мы действительно слишком уважительно в Москве относились к костюмам, с гораздо большим пиететом, нежели в Париже.
Несмотря на все требования и придирки, Добужинский относился ко мне с симпатией, за что спасибо… театру «Современник», в котором я работал бутафором. Именно там я научился клеить, красить, мастерить.
– Ты работал бутафором! – всплеснул руками Ростислав Мстиславович. – Как это прекрасно – и я тоже!
Дело в том, что бутафор – не самая распространенная во Франции профессия. Днем с огнем не найти человека, способного что-то сделать руками – починить, создать реквизит… Все они уходят либо в мир моды, либо в мир дизайна интерьера, где платят побольше. Театры – организации не самые богатые и не могут позволить себе достойно оплачивать труд такого специалиста.
Когда я начал собирать материал для будущей книги «Красота в изгнании», Добужинский мне очень помог. К примеру, много рассказывал о Доме моды «Китмир», принадлежавшем великой княгине Марии Павловне. Рассказал о курьезе 1925 года. На выставке «Ар-деко» Дому вышивки «Китмир» вручили Золотую медаль и на дипломе написали: «Господину Китмир». Они и предположить не могли, что название – вымышленное, а автор – великая княгиня Мария Павловна Романова! Диплом пришел получать ее распорядитель, балтийский барон Гест. Жена Стивы Добужинского, бывшая актриса еще царской России, Лидия Николаевна Коптяева работала там моделисткой – создавала рисунки вышивок из стекляруса и бисера для Дома«Chanel», проявляя большую фантазию. Стива Добужинский надолго сохранил любовь к русской вышивке. Он рассказывал:
– В мое время кокошники в Петербурге носили только мамки-кормилицы, а по всей России мода на них отошла еще в начале XIX века. Но интерес к собирательству русских кокошников в начале XX века был так велик, что появилось множество подделок и воспроизведений на любой вкус. Для того чтобы их различить, надо смотреть на подкладку – набойку или шелковый штоф XVIII века.
Однажды он нашел на парижских развалах сундучок с русскими кокошниками и кичками золотого шитья XIX века, купил их и подарил Парижскому национальному музею искусства моды. Он создавал для них специальные исторические манекены к выставке, посвященной двухсотлетию Французской революции. Впоследствии мне удалось выкупить на аукционе три из этих шедевральных манекенов Добужинского – они теперь часто украшают мои исторические выставки в Европе.
Я так сильно уважал его талант, что когда у меня появилась финансовая возможность, дал ему заказ на роспись тканей в стиле ренессанс. Они мне были очень нужны для костюмов к спектаклю «Ромео и Джульетта» в Токио, который мы готовили в Балете Асами Маки с великолепным Азарием Плисецким. Сам Ростислав Мстиславович уже не выезжал, но послал в Японию свою любимую ассистентку Сабину, очень талантливую и преданную француженку. Про мои международные проекты Ростислав Добужинский говорил: «Наш пострел везде поспел!» Я отдал три больших отреза бархата для бальных платьев на трафаретную роспись в технике Мариано Фортуни и получил великолепный результат. По тем временам он был очень дорог, но это был Добужинский, моя связь с Россией и долг памяти. Японцы остались крайне довольны, но фамилию выговорить не смогли.
Ростислав Мстиславович пережил супругу на очень много лет. Лидия Николаевна скончалась в 1965 году от рака легких.
– Курильщица была неисправимая, – сетовал он. – А я всех Добужинских пережил…
В конце жизни он перевез свою мастерскую с севера Парижа на юг и обосновался в доме на улице Пяти бриллиантов – какое красивое называние для замечательного художника! Там места было больше, и я привозил туда лондонского галериста, грека Каравиотиса, который с радостью купил у Добужинского несколько театральных эскизов для продажи в Англии. А вот папины работы Ростислав Мстиславович наотрез отказался продавать.
Самого Ростислава Мстиславовича не стало в 2000-м году. Он умер в возрасте 97 лет. Сейчас в центре Вильнюса есть улица Добужинского и памятник ему в виде бронзового мольберта на Кафедральной площади. После смерти Ростислава Мстиславовича в Париже на аукционе «Drouot» была устроена довольно большая распродажа работ его отца, всё разобрали русские галеристы и коллекционеры. Я купил эскизы для спектакля «Николай Ставрогин» в МХТ.
Художник Дмитрий Бушен был полной противоположностью Добужинского – миниатюрный, сухонький, очень аккуратный старичок с совершенно гладким личиком и очень красивыми вставными зубами. У него была привычка гладить большим пальцем правой руки нижнюю челюсть. Дмитрий Дмитриевич носил серые костюмчики и пуловеры с галстуками. Вообще представители этого поколения, будучи страшными консерваторами, никаких вольностей в одежде себе не позволяли.
Бушены – старинный французский протестантский род, изгнанный из Франции по Нантскому эдикту и осевший в России при императрице Екатерине Великой. Одной из предков Дмитрия Бушена была Екатерина Нелидова, пассия императора Павла I. По преданию, именно от Нелидовой пошел слух о том, что императрица Екатерина Великая была незаконнорожденной дочерью князя Бецкого, российского посланника в Германии, любовника матери принцессы Цербстской, будущей Екатерины Великой.
Внук директора Пажеского корпуса, Дмитрий Дмитриевич Бушен родился 26 апреля 1893 года в Сен-Тропе, мать его скончалась, когда Дима был младенцем. Врачи прочили раннюю смерть и ребенку – а он прожил целый век, лишь 2 месяца не дожив до своего столетия. Бушены были связаны кровно с Николаем Гумилевым и Анной Ахматовой. Под влиянием художника Александра Бенуа, в доме которого он жил в Петербурге вместе с Серебряковыми, Дмитрий Бушен стал рано принимать участие в выставках «Мира искусства», а в 1918 году поступил на службу в Государственный Эрмитаж. В 1925 году он через Эстонию эмигрировал в Париж.
В Париже его благосклонно приняла великая Анна Павлова. Бушен обладал прекрасной памятью, а я все всегда записывал в свои дневники. Об Анне Павловой он мне рассказывал следующее:
– В 1925 году Анна Павлова уже не красила волос и была с проседью. С радостью приняла от меня привет от коллеги по Мариинскому театру балерины Облаковой – и сразу заказала у меня эскизы костюмов.
Он был хорошо знаком и даже вальсировал на вечерах у Александра Бенуа с Тамарой Платоновной Карсавиной, работал для балетов Иды Рубинштейн. Бушен вспомнил о первой встрече с Идой Львовной в ее парижском особняке недалеко от площади Трокадеро:
– Ида приняла меня полулежа на оттоманке, стоявшей на подиуме в конце большого зала. Она была в длинном белом платье, апплицированном цветами из черных страусовых перьев. Она хотела удивить меня своим треном. Но для меня, видавшего многое в жизни и пережившего русскую революцию, это было напрасным вздором!
Жил Дмитрий Дмитриевич недалеко от меня в 14-м квартале на авеню Жан-Мулен в доме номер 35. И если Ростислав Мстиславович так ни разу и не пригласил меня в гости, то Бушен моментально потребовал явиться к нему домой, потому что разговаривать по телефону не любил.
Квартира Бушена была очень просторной – на три-четыре комнаты – и по количеству белого цвета в интерьере несколько напоминала апартаменты Славы Зайцева или Татьяны Яковлевой: белые стены, белые стеллажи, белые занавески на окнах, при входе на стене белые греческие барельефы… Единственными яркими пятнами в этом пространстве были его работы – пейзажи и натюрморты, написанные экспрессионистическими мазками. Они стояли на мольбертах или просто на полу.
Я хорошо запомнил его квартиру такой, и иногда мы обсуждали ее эстетические достоинства с парижским художником Владимиром Кара-Ивановым, который тоже в свое время захаживал к Бушену.
В Эрмитаже Бушен работал в отделе вееров, драгоценностей и фарфора, заведующим которого был знаменитый историк материальной культуры и геральдист Сергей Николаевич Тройницкий. Бушен очень любил рассказывать о краже исторических вееров из Эрмитажа, которая случилась уже после его эмиграции. Вор спрятался в корпусе больших часов зала, дождался, пока все уйдут, и ночью вынес все веера императриц с золотыми остовами. А расписные поля вееров, сломав их пополам, выкинул в окно поезда возле станции Бологое. Такая трагедия для русской культуры!
В Париже Дмитрий Дмитриевич жил не один – компанию ему составлял искусствовед Сергей Эрнст, с которым они вместе уехали из Петрограда. Портрет Сергея Ростиславовича кисти Зинаиды Серебряковой хранится в художественном музее Нижнего Новгорода. К сожалению, Эрнста я уже не застал – он скончался в 1980 году, то есть за два года до моего приезда во Францию. Бушен коротал свой век в одиночестве.
Родная сестра Дмитрия Дмитриевича, талантливая пианистка Александра Бушен, жила все это время в Петербурге. В 1991 году я навестил ее по просьбе брата. Ее комната в коммунальной квартире большого старинного доходного дома купца Елисеева на канале была изящно обита кретоном в желтоватые букеты, а на стене висел красивый портрет брата кисти Зинаиды Серебряковой. Также у нее хранился пастельный портрет Сережи Эрнста работы Серебряковой и акварель Дмитрия Бушена – вид усадьбы Борисково, где в имении Кузьминых-Караваевых жили летом молодые Анна Ахматова и Николай Гумилев. Девяностодевятилетняя Александра Бушен была в огромных очках с совершенно телескопическими линзами, в седом парике по моде 1960-х годов и внешне напоминала мудрую сову. Она великолепно говорила по-французски, шутила на нем и вспоминала убийство Григория Распутина, утверждая, что доктор Станислав Сергеевич Лазоверт не подсыпал яд в вино Распутина. К сожалению, Александра Дмитриевна не сохранила фотографий своего деда, директора Пажеского корпуса:
– Я порвала их собственными руками после большевистского переворота!
Но вернемся в Париж к ее брату. Количество книг, которые хранились в его квартире на авеню Жан-Мулен, было фантастическим – тысячи томов. Каждая аккуратно завернута в прозрачную кальку. Обратив внимание на мой восхищенный взгляд, скользящий по книжным полкам, Дмитрий Дмитриевич повторял:
– Я вам подарю… Я вам подарю…
Ничего никогда не подарил, кроме одного эскиза к «Евгению Онегину», которого оформлял в оперном театре Амстердама, и двух рисунков костюмов к «Жар-птице» Лифаря в Лиссабоне.
Еще несколько рисунков и эскизов мне удалось приобрести только после кончины Дмитрия Дмитриевича, когда на аукционе было выставлено множество его работ, эскизов костюмов, моделей платьев от-кутюр. А парижский портной Бернар Шуази, друг дома Бушена и Эрнста, помог мне отыскать несколько прекрасных эскизов Бушена для парижских домов моды. Они опубликованы в последнем цветном двухтомнике «Красота в изгнании».
Дмитрий Бушен много рассказывал о Грете Гарбо, с которой был дружен.
По словам Бушена, актриса была очень скромна, стеснялась своей популярности, часто носила широкополые шляпы, одевалась в синее, коричневое и розовое и в ресторанах пряталась от поклонников за последним угловым столиком, лицом к стене. Я лично сидел на кушетке, которую любила Грета Гарбо. В коллекции Гарбо было несколько живописных работ Бушена.
Он говорил о своей дружбе с Константином Сомовым и рекомендовал мне встретиться с его наследником Борисом Снежковским, чего по молодости лет я не сделал. Он был также знаком с княжной Натали Палей, в ту пору женой Люсьена Лелонга, для которого Дмитрий Дмитриевич рисовал много моделей. Но самая плотная коллаборация случилась у него с Домом моды«Nina Ricci», для которого он создавал не только платья, но и эскизы флаконов для духов – двух целующихся голубков на флаконе «L'Air du temps» видели все.
Дмитрий Бушен был очень дружен с Сержем Лифарём, тот заказывал у художника оформления начиная с 1947 года и для Гранд-Опера, и для «Жар-птицы» 1969 года в Лиссабоне. Один из костюмов – пачка по эскизам Бушена – находилась в личной коллекции Сержа Лифаря, ее продали на аукционе, и теперь она обрела новый дом в моем Фонде. Большинство ж прекрасных костюмов по эскизам Бушена для Гранд-Опера теперь хранятся в городе Мулен во Франции, в Национальном музее театральных костюмов, расположенном в бывших казармах, куда раньше любила наведываться молоденькая Шанель.
Наверное, самой удивительной была для меня его дружба с легендарной Валентиной Николаевной Саниной, музой Александра Вертинского, киевлянкой, ставшей модным нью-йоркским модельером, – ее биографию я очень подробно привожу в своей книге «Красота в изгнании». Бушен писал ее портреты, дружил с ее мужем импресарио Джорджем Шлее, с которым вместе учился в петербургской гимназии.
Бушен был также очень дружен с одной из фрейлин Зимнего дворца, княгиней Оболенской-Нелединской-Мелецкой, вел с ней большую переписку. Забавно рассказывал о том, что вдовствующая императрица Мария Федоровна не могла запомнить и выговорить ее фамилию и называла «Оболенская-немедленно-немецкая». Вся переписка этой фрейлины с Бушеном хранится в архиве Голландского института в Париже.
Дмитрий Бушен обожал Венецию, много писал и рисовал ее. В моей квартире в Анталии висит большой масляный пейзаж «Ля доганы в Венеции», купленная мною у известного парижского коллекционера Жана-Луи Водуйе. Несколько записных книжек Бушена с видами этого потрясающего города хранятся в моем Фонде.
Я бывал у него довольно часто, однажды даже взял интервью для фильма «Русский балет без России», который снимало ленинградское телевидение с Эрленой Каракоз. Запись этой ленты у меня осталась на видеокассетеVHS. Кроме Дмитрия Дмитриевича в съемках принимали участие балерины Нина Тихонова, внебрачная дочь Максима Горького, и Ольга Морозова, супруга полковника де Базиля.
После смерти ослепшего к концу жизни Сергея Эрнста Дмитрий Бушен был очень одинок и оставил все своему приемному сыну Паскалю, который полученное художественное наследие продал на аукционе.
В конце своих дней Бушен плохо слышал, но очень хорошо читал и блестяще помнил балет Серебряного века – Нижинского, Карсавину, Павлову. Он сделал все, чтобы привить и мне этот интерес, продлить ему жизнь и передать последующим поколениям. Он покинул этот бренный мир 12 февраля 1993 года в собственной квартире в Париже в физических муках и морально расстроенный, но память о его прекрасной душе и искусстве всегда со мной.
Эрте
Кого совершенно не выносили ни Добужинский, ни Бушен, так это Романа Петровича Тыртова – художника, прославившегося на весь мир под емким псевдонимом Эрте, возникшим из его инициалов. В отличие от своих коллег, Роман Петрович обожал светскую жизнь, постоянно посещал рестораны и светские рауты, был завсегдатаем русского кабаре Людмилы Лопато. Он пудрился, надевал крахмальные воротнички, очень любил бриллиантовые броши, носил парик, жилеты и приталенные пиджачки… Словом, походил на Дроссельмейера, выглядел очень гламурно и моложаво – в отличие от Добужинского и Бушена, которые не считали Эрте настоящим художником. Популистом – да, модным иллюстратором – безусловно, но художником… никогда! Людмила Лопато окрестила его «бабушкой Эрте».
Эрте дважды входил в моду с разницей в 50 лет. Когда в 1970-х годах на экраны вышли фильмы «Великий Гэтсби», «Смерть на Ниле», «Кабаре» и «Багси Мэлоун», которые идеализировали эпоху ар-деко двадцатых годов, стиль ретро стал безумно популярным. Благодаря интересу к этой декаде, на авансцену вернулись некогда знаменитые художники той поры – Соня Делоне, Тамара Лемпицка и, конечно, Эрте.
Роман Петрович оказался предприимчивым человеком. Уловив это веяние, он начал популяризировать свои очень узнаваемые рисунки через печать на ткани, на полотенцах, фарфоре, плакатах… Он написал книгу воспоминаний, которая разошлась бешеным тиражом. Ни Добужинский, ни Бушен, надо заметить, мемуаров не оставили.
Эрте прожил всю жизнь в Булони на улице Гутенберга в доме номер 21. Это предместье Парижа, небольшой городок, который находится на границе 16-го квартала и Булонского леса, в 1900-е годы был любимым местом прогулок у аристократов. Чтобы понять, что такое Булонь, рекомендую всем посмотреть фильм «Жижи», в котором главную роль сыграла моя приятельница – актриса и балерина Лесли Карон. Кроме нее в этом изумительном мюзикле снимались Морис Шевалье, Луи Журдан и Эва Габор. Действие картины разворачивается как раз в Булонском лесу, зрители видят эти красивые выезды в каретах, скачки, прекрасных дам в шляпах… Сегодня Булонский лес стал ночной клоакой Парижа. Проститутки прогуливаются по аллеям леса в шубках и пальто, накинутых на абсолютно обнаженные тела. За вознаграждение они распахивают их, демонстрируя товар, так сказать, во всей красе. По другим аллеям бродят жиголо и тоже распахивают перед желающими пальто, показывая все, что можно, и все, что нельзя.
Эрте, который уйдет из жизни в 1990-м году, прожив в Булони на улице Гутенберга несколько десятилетий, застанет обе эпохи – и ту, что ближе к сюжету фильма «Жижи», и ту, что с жиголо и проститутками.
В то время, когда мы с Романом Петровичем познакомились, ему было за девяносто. На полу перед входной дверью его квартиры лежал коврик с инициалами «Р.Т.». Такие же инициалы были выбиты на табличке под звонком. Дверь мне открыла его помощница по хозяйству. С сильным испанским акцентом она поинтересовалась по-французски:
– Вы к месье? – И, дождавшись моего кивка, пригласила: – Проходите, он вас ждет.
В своей пятикомнатной квартире Эрте жил совершенно один, если не считать нескольких кошек, которые большую часть времени проводили на его рабочем столе. Когда он рисовал, а рисовал он почти до ста лет, кошки завороженно следили за тем, как хозяин водит карандашом по бумаге. При этом на рабочем столе Романа Петровича царил идеальный порядок – никакого художественного бардака, ни одной пылинки, потрясающие перья и кисточки… Все очень изысканно. Я бы сказал, что дом Эрте был в стиле «цирлих-манирлих»: есть такое немецкое выражение, что значит – совершенно манерно. Свет горел приглушенно-желтый. Создавалось впечатление, будто ты в музейном пространстве. Никакого яркого света, дабы не выгорали рисунки.
В стену, которая разделяла холл и кабинет Романа Петровича, был встроен огромный аквариум с экзотическими рыбами – точь-в-точь как в ресторанах с морской кухней. Сквозь воду и плавающих рыб можно было следить за тем, кто вошел в квартиру. Но что меня поразило больше всего, так это бар, представлявший собой огромный бокал. Нажатием специальной кнопки бокал раскрывался пополам, демонстрируя начинку в виде множества бутылок с самыми дорогими напитками. В основном это были аперитивы, ликеры и дижестивы. Снаружи этот бокал был исписан автографами знаменитых гостей Романа Петровича – киноактеров, художников, режиссеров… По молодости лет многих имен я попросту не знал. Большинство было подписано 1936–1938 годами. Но я запомнил автограф американской кинозвезды Клодетт Кольбер – закадычной подруги Эрте. Они часто вместе путешествовали. Особенно любили выезжать на остров Барбадос в Карибском море, где плавали наперегонки, когда обоим было уже за девяносто лет. На Барбадосе Клодетт Кольбер и скончалась, там ее кремировали и похоронили.
Еще одним интересным предметом интерьера в квартире Эрте был потрясающий секретер, раскладывавшийся на манер пятистворчатой ширмы. Первые створки раскрывались как ставни, и гости видели рисунки хозяина, затем раскрывались вторые створки – и рисунков становилось еще больше. Это была экспозиция его работ, которая, конечно, могла меняться, но, я думаю, что долгие годы она не обновлялась. Будуар художника украшало огромное зеркало с мраморным подзеркальником, уставленным многочисленными серебряными коробочками и флакончиками с гравировкой «Эрте». Это были пудреницы, мушечницы, футляры для гребешков и расчесок, полиссуаров и других маникюрных принадлежностей.
По-русски Роман Петрович говорил очень грамотно, без всякого акцента. Когда переходил на французский, то это был старофранцузский язык с очень интересными и вышедшими из обихода оборотами. К примеру, он употреблял слово еще из мушкетерских временplaît-il, что означает «позвольте переспросить». Его в то время уже не использовали. Также Эрте блестяще говорил на английском, испанском, немецком и датском. Языки ему давались легко. Но вместе с тем он был очень рад возможности поговорить со мной по-русски.
Первое, о чем я спросил у Романа Петровича при знакомстве, как он делает свои эскизы.
– У меня нет ни одного черновика, – ответил он. – Я рисую набело, потому что эскиз полностью рождается в моей голове, его остается только перенести на бумагу.
Эрте с большой охотой давал мне подробные интервью о своей жизни. С раннего детства, не проявляя особого интереса ни к кораблям, ни к пушкам, Роман стал рисовать. Вот что он рассказал мне:
– Я начал рисовать в три года цветными карандашами, а в шесть лет нарисовал свою первую модель платья. Это был эскиз вечернего платья для моей матери, который она отдала портнихе. Платье имело большой успех. Когда мать увидела, что мое увлечение рисованием серьезно, она представила меня знаменитому русскому живописцу Илье Ефимовичу Репину. Он похвалил стиль моих работ и дал мне первый урок рисования.
Роман Тыртов впервые побывал в Париже в возрасте семи лет в 1900 году на Всемирной выставке вместе с матерью и сестрой. С тех пор парижские воспоминания не давали ребенку покоя, он решил жить в этом городе во что бы то ни стало. В Петербурге он занимался рисованием в студии художника Лосевского.
Роман Петрович вспоминал:
– Когда я успешно окончил гимназию, отец предложил мне выбрать подарок, и, к неудовольствию отца, я попросил заграничный паспорт.
Но каково бы ни было отношение Петра Ивановича Тыртова – адмирала, директора Инженерно-морского училища – к просьбе сына, он дал свое согласие на поездку. Как известно, русские адмиралы слово держали. И в 1912 году юный художник отправляется самостоятельно в Париж, ставший впоследствии его второй родиной. В Россию он больше никогда не возвращался. Кстати, портрет отца Эрте кисти Кустодиева нашелся в фондах Третьяковской галереи.
Заботы о хлебе насущном в Париже заставили художника искать работу в маленьком модном Доме «Каролин». Он рассказывал:
– Я жил тогда очень скромно в меблированной квартире… Мой первый год в Париже был очень труден, к тому же хозяйке модного Дома «Каролин» мои рисунки вовсе не понравились, и в один прекрасный день она заявила: «Молодой человек, занимайтесь в жизни чем угодно, но никогда больше не пытайтесь стать художником по костюмам, у вас из этого ничего не получится». Сказав подобное, она выкинула в корзину мои эскизы.
Сегодня Дом «Каролин» не помнят даже самые дотошные историки моды, герой же моего повествования стал всемирно известным. Ущемленный в честолюбии молодой художник, вытащив из корзинки свои рисунки, положил их в конверт и отправил Полю Пуаре. На следующее утро в меблированной комнате его уже ждало письмо с приглашением от самого Пуаре.
В мастерской Пуаре Эрте разрабатывал модели пальто, платьев, шляп и причесок, оформлял вместе с художником Хосе Саморой спектакль «Минарет» для парижского театра «Ренессанс» весной 1913 года. (Во время работы над костюмами к «Минарету» Эрте общался с печально известной голландской авантюристкой Матой Хари, в то время танцевавшей в театре «Ренессанс».) Эрте подал мне идею собирать не только его эскизы, но и эскизы его коллеги, Хосе Самора, которыми я пополнил коллекцию моего Фонда. Именно за время работы у Пуаре художник создал свой неповторимый стиль иллюстраций моды, который и сегодня зовется «стилем Эрте». Теперь я собираю эскизы Хосе Саморы с таким же рвением, как эскизы Эрте, – их у меня в коллекции уже 16.
В мае 1913 года рисунки за подписью Эрте были впервые напечатаны в роскошном модном журнале«Gazette du Bon Ton», слава его постепенно росла, а стиль изнеженно-утонченных рисунков явно свидетельствовал о близости к дягилевской эстетике. Но до конца своих дней Эрте отрицал какое бы то ни было влияние Бакста на свое творчество, утверждая, что черпал вдохновение в персидских миниатюрах и краснофигурных греческих вазах, виденных еще в Эрмитаже… Также он вдохновлялся иллюстрациями знаменитого Обри Бёрдслея, называл того любимым художником и работал всю жизнь в том направлении, которое Бёрдслей породил.
Летом 1914 года, проработав у Пуаре 18 месяцев, Эрте покидает этот Дом моды и создает собственную коллекцию. Коллекцию эту ему отшивает первая портниха Пуаре – этот инцидент послужил поводом для судебного процесса против Эрте, который Пуаре выиграл. Это вызвало охлаждение отношений между двумя создателями моды, длившееся до самой смерти Пуаре в 1944 году.
В один из дней мы договорились о видеоинтервью для русского телевидения, но я вместе со съемочной группой и журналистками Катей Уфимцевой и Мариной Боровик опоздал на целый час. Есть у нас одна национальная особенность – мы живем по принципу «срослось и не срослось». Срастается редко. Ведь для того чтобы срасталось, нужно что-то делать. А Париж всегда был городом чрезвычайно привлекательным, полным соблазнов. Хочется и в музей заглянуть, и в магазин забежать, и сфотографироваться на фоне красивой витрины, а потом мы попали в пробку… Подумаешь – что нам этот старичок Эрте. Подождет! Роман Петрович был тогда страшно разгневан. В своем уже очень почтенном возрасте он знал истинную цену времени. Снятый фильм показали по Первому каналу, который, кажется, тогда назывался ОРТ. В кадре я и Эрте. Я задаю вопрос – он по-русски отвечает. Как сейчас помню, на мне был белый пуловер. Но о том, кто берет интервью, почему-то ничего не сказали – ни подписи, ни титра. Позднее фильм размагнитили и пленку смыли. Россия тогда до Эрте не дозрела. А теперь выставка Эрте прошла и в Эрмитаже, и в московском РОСИЗО. Я посетил обе, остался очень доволен.
Одной из самых главных покровительниц Эрте в Париже была русская хозяйка ночных кабаре Елена Мартини. Она вновь пригласила Эрте рисовать афиши для своего знаменитого «Фоли-Бержер», в котором сама когда-то начинала в качестве танцовщицы. Мартини прославилась своей знаменитой фразой: «Мне не нужна река из бриллиантов. Если я хочу реку, я прорываю ее в парке своего имения». В ее замке Вильменон на севере Франции Эрте создал волшебные интерьеры, и сегодня этот замок является музеем искусства Эрте. Стеганая спальня с альковом, мебель, составленная из рогов животных.
Светильники в замке по эскизам Эрте делал англо-китайский скульптор-ювелир Питер Чен, мой знакомый по Глазго. Он говорил, что Эрте хорошо рисовал, но ничего руками не лепил. Появление на сегодняшнем рынке бесчисленного количества бронзовых скульптур по его эскизам является просто коммерческой популяризацией наследия этого талантливого иллюстратора, к нему прямого отношения не имеющей. Последнюю свою работу, бродвейский мюзикл, Эрте начал в 97 лет, поскольку обладал неуемной творческой энергией, а это – дар Божий!
До последних дней Эрте любил путешествовать. Он постоянно находился в пути между Мальоркой, где строил свою летнюю резиденцию, Лондоном, Нью-Йорком, Барбадосом и Парижем. Во время поездки в 97 лет на остров Маврикий Эрте внезапно заболел и был перенаправлен на частном самолете американских друзей в Париж, где и скончался в госпитале «Кошен» в пасхальную субботу, 21 апреля 1990 года в 4 часа утра. В больнице Эрте составил список приглашенных на траурную церемонию, я был в их числе.
Отпевание состоялось в парижском Кафедральном соборе Александра Невского. Гроб из красного дерева, выполненный по его эскизу, был весь усыпан цветами, которые принесли танцовщицы-«голяшки» из «Фоли-Бержер», выступавшие в созданных им костюмах. Эрте похоронили на Булонском кладбище в семейной могиле, где покоятся его родители.
Душеприказчиком стал водитель, датчанин по происхождению, который работал и жил с ним много лет. Он же, вступив в права наследования, устроил большую распродажу вещей Эрте. Мне удалось приобрести какое-то количество рисунков. Всего в моей коллекции 16 эскизов. Но Роман Петрович создал их более тысячи. Одно время они стоили по 10 000 долларов за лист, потом интерес спал, а с ним спала и цена.
Появилось множество подделок, однако о том, как определить безошибочно оригинал, мне рассказывал сам Эрте. Все его подлинные эскизы обязательно на обороте имеют штамп с надписью по-французски «Со стола Эрте». Если такого штампа нет, будьте уверены, что этот рисунок – копия его ассистентов. Дело в том, что Роман Петрович работал в эпоху, когда не было ксерокса, а театральные мастерские требовали копии эскизов для работы. Портные, обувщики, шляпницы – всем нужно по экземпляру. Поэтому ассистенты через стекло и лампу на просвет просто перерисовывали эскизы.
Я не купил ни одного листа без штампа «Со стола Эрте». Это было довольно дорого. Но ведь для того мы и работаем. И если кого-то любим – надо покупать. Нравится вам Любовь Орлова – купите автограф. Любите Эрте – купите рисунок. Очень часто обеспеченные дамы мне говорят: «Так недорого продавался Айвазовский, а я не купила, хоть возможность и была. Теперь жалею». Вот чтобы не жалеть – покупайте. Конечно, при наличии возможности. Художникам нужны вы как коллекционер, а вам нужно это искусство. Это не только удовольствие, это их энергия. Вы чувствуете близость.
Первый спектакль
Моей мечтой была работа во французском театре. Я выходец из театральной семьи и получил профессиональное образование в Школе-студии МХАТ. Но выйти на профессионалов в театральном Париже не так просто.
Катрин Бодимон, родная сестра моей супруги Анны, крутила роман с театральным режиссером Жаном-Пьером Дуньяком, учеником Григория Хмары и Тани Балашовой. Но именно в тот 1982 год Дуньяк был без работы, а «женуля» моя совсем не хотела способствовать моей театральной карьере.
В Париже у меня было несколько подруг, с которыми я познакомился еще в Москве, где они проходили стажировку по русскому языку. Возвращаясь во Францию, каждая из них оставляла мне свой телефон со словами: «Приедешь в Париж – звони, я тебе помогу». Если честно, из них не смог помочь практически никто, но было бы неправдой сказать, что они не делали попыток. Одна из них, дочь офицера Национальной жандармерии, сказала:
– Папа мне не велел общаться с тобой, ты иностранец, пока еще не французский гражданин, поэтому я с тобой могу гулять только вокруг казармы.
И мы гуляли вокруг казармы. Еще одна, милейшая Лор Дюбурдье, жившая в родительском особняке в Медоне, приняла меня радушно и помогла сделать самое главное –CV, или Curriculum Vitae, что в переводе с латыни означает «биография» (сейчас бы сказали – резюме). В ней я перечислил всю свою творческую работу в Москве, а ее было немало. Эта биография сильно помогла мне при поиске работы.
Другая – Изабель Дешан, дочь французского посла на Коморских островах, сказала:
– Я тебя так люблю, что я тебе помогу. У меня есть знакомое кафе на Монпарнасе, где требуется бармен, и я тебя туда устрою.
Я подумал: ну разве это хорошо – быть барменом?
– Тебе деньги будут платить, еще и блинов наешься!
Блинную, куда меня решила устроить Изабель, держал бакинец. Увидев меня, он обрадовался:
– Я тебя хорошо знаю, ты же «Будильник» вел. Беру тебя на работу!
(Детскую передачу «Будильник» я вел на Первом канале вместе с актрисой Надеждой Румянцевой в начале 1970-х годов.)
Мне надо было мыть бокалы и жарить блины. Первый блин, конечно, получился комом, второй подгорел, а третий можно было смело подавать посетителям.
Блинная располагалась в Пассаже, у входа в кинотеатр, и люди в ожидании сеанса или по окончании его заходили к нам перекусить, выпить кока-колы, лимонада и редко – винца. Отдельной категорией посетителей были работавшие на бульварах проститутки. Одна из них мне особенно запомнилась. Миниатюрная, как мне казалось, не выше 150 сантиметров, длинноволосая блондинка лет сорока, с выдающейся грудью и огромной связкой ключей в руках.
Обслужив очередного клиента, моя новая знакомая заглянула в блинную, чтобы пропустить стаканчик красного вина.
– Откуда ты приехал? – поинтересовалась она.
– Из Советского Союза.
При упоминании Советского Союза на лице этой дамы отразилась гримаса сострадания.
– Хочешь, я тебя обслужу в полцены?
Мое жалованье в блинной составляло 20 франков в день. Что можно было купить на эти деньги? Ничего. Максимум – один раз скромно пообедать. К тому же человек, которого я временно заменял, вскоре вернулся на свое рабочее место, и мне пришлось из блинной уйти. Не могу сказать, что очень горевал по этому поводу, ведь в это самое время моя приятельница Аньес Мори, также проходившая стажировку в МГУ, сказала:
– Ты хочешь найти работу в театре? Я тебе помогу.
Аньес была дочерью главы протестантской церкви Франции и безумно любила Россию. Она обожала русскую литературу, поэзию Марины Цветаевой, музыку, подробно изучала язык и переживала бурный роман с очень красивым артистом Московского театра имени Пушкина Алексеем Булатовым, внешне напоминавшим купца Калашникова. Аньес познакомилась с ним в Москве и, в конце концов, вытащила в Париж. Не знаю, вышла ли она за него впоследствии замуж, но Алеша Булатов прожил во Франции несколько лет.
Аньес сообщила, что с ней в одном подъезде живет актер Фредерик Моро – любовник популярного театрального режиссера Евы Левинсон. Для меня, конечно же, это были все пустые звуки – Фредерик Моро, Ева Левинсон… Но Аньес настаивала на знакомстве.
Получив от нее телефон, я позвонил и представился по-французски. На том конце провода мне ответили по-русски с сильным польским акцентом. Оказалось, Ева Левинсон, до того как стать режиссером, переводила с русского на польский Иона Друцэ, знаменитого молдавского драматурга.
– Приезжай ко мне в 14-й квартал, – тут же сказала она.
Поскольку я сам жил в 14-м квартале, то дошел пешком.
Меня приняла невысокого роста, стройная женщина с совершенно библейской внешностью: орлиный профиль, черные, вьющиеся мелким бесом волосы, карие глаза, очень светлая кожа…
Я показал диапозитивы, на которых были сцены из спектакля «Волки и овцы», оформленного мною перед самым отъездом во Францию. Ева посмотрела эти диапозитивы на просвет:
– Надо же, ты работал в каком-то очень большом театре.
– В большом – не большом, но профессиональном, – без лишней скромности подчеркнул я.
– Это очень хороший уровень, ты мне полностью подходишь! Я готова дать тебе работу.
Ева предложила мне трехмесячный контракт на сумму в шесть тысяч франков в месяц. По советским меркам – огромные деньги, что-то около 600 рублей. Для сравнения напомню, что в блинной мне платили 20 франков в день, а в Москве моя стипендия Станиславского составляла 90 рублей. Я понял – это мой звездный час.
Мне предстояло оформить спектакль по пьесе «Папесса Иоанна», написанной известным в ту пору драматургом Одиль Эрет. Это реальная история римского папы Иоанна VIII, который был женщиной и родил ребенка во время одной из процессий. Надо заметить, что с тех пор каждый новый папа проходит специальную проверку на мужественность. В присутствии двух десятков кардиналов очередного кандидата сажают в специальное кресло с отверстием в центре. Один из кардиналов забирается под сиденье и проверяет под папской сутаной наличие мужского естества. Эта традиция сохранилась по сей день. И вот что интересно – пьесу Одиль Эрет издали отдельной книжкой с моими иллюстрациями. Я послал один экземпляр в библиотеку Ватикана и получил благодарственное письмо.
Но вернемся в Париж лета 1982 года. Подписав контракт, я сразу получил аванс. Это позволило мне купить краски и бумагу для эскизов. Когда я сказал Еве Левинсон, что собираюсь идти за тканями в «Дрейфус» на рынке Сент-Пьер, она сказала:
– Молодец, мы туда все ходим!
Сама Ева Левинсон была родом из Варшавы. Во Францию она приехала к своей тетке, которая во время войны бежала из Польши и поселилась в Иври, в квартире, обставленной мебелью в стиле ар-деко. Помню гостиную с диванами необычайно графично обитыми рытым бархатом с геометрическим рисунком – просто мечта эстета! Она немало работала в качестве личного ассистента знаменитого французского режиссера Антуана Витеза, ученика Григория Хмары. Высокий, остроносый и худощавый Антуан тут же меня приметил:
– Ты же русский? Я тебе тоже дам работу, будешь оформлять «Чайку».
С большим энтузиазмом я принялся рисовать эскизы костюмов к чеховской пьесе, которую уже однажды оформлял в Школе-студии МХАТ в постановке Киры Николаевны Головко. Закончил в рекордно короткие сроки и позвонил Витезу.
– Эскизы готовы! Куда мне их принести?
– Какие эскизы? – растерялся он.
– Как же? Эскизы к «Чайке».
– А я уже совсем забыл о тебе и поручил эту работу другому художнику, Янису Коккозу.
Это одна из особенностей французов. Они часто что-то обещают или предлагают, потому что пришлось к слову. То, что вам предложат сегодня, может быть забыто завтра. Я тогда понял: если предложение не подкреплено контрактом и авансом – соглашаться нельзя.
Но вернемся к Еве Левинсон. Одну из главных мужских ролей она поручила, конечно же, своему юному любовнику Фредерику Моро. Играл он довольно бледно, но красиво смотрелся на сцене. Другую значительную роль поручили бывшему актеру театра Витеза, известному Жан-Пьеру Журдену, который пришел в восторг от моих костюмов. Ставился спектакль в городе Пуатье на сцене Регионального центра драматического искусства. Почему именно там, ведь во Франции очень много регионов-департаментов, и у каждого свой бюджет на культуру? Ева, конечно же, подавала прошение практически в каждый, но откликнулись на идею поставить «Папессу Иоанну» только в Пуатье. Возможно, потому что в городе находится старинный храм Нотр-Дам-ля-Гранд XI века эпохи раннего католицизма, построенный в романском стиле.
Моя жена Анна довольно скептически отнеслась к необходимости моей поездки в Пуатье.
– Сколько тебе заплатят? – спросила она.
– Шесть тысяч франков.
– Шесть тысяч?! – воскликнула Анна, которая зарабатывала ту же сумму в Министерстве внутренних дел в отделе таможни. – Тогда, конечно, поезжай. Тебе там гостиницу снимут?
И вот я впервые приехал в Пуатье. Ева Левинсон первым делом повела меня в ресторан. Тут состоялось мое знакомство с высокой французской кухней, состоящей из нескольких традиционных блюд. Это почти всегда бланкет из телятины, андуйет, антрекот, сюпрем де пуле. Ни одно из названий мне ни о чем не говорило, ведь в СССР в ту пору не было культа еды, а тем более культа мяса, который существует во Франции. В Москве приходилось есть, что дают: курочку – хорошо, рыбку – прекрасно, макарошки по-флотски – тоже неплохо. В СССР мы чаще всего ели домашнюю еду, мама делала пиццу, заливную рыбу, мусаку, баранину по-болгарски… Но мы мало были знакомы с ресторанным меню, тем более с французской кулинарией.
В ресторане города Пуатье я заказал блюдо с самым, на мой взгляд, интересным названием – андуйет. Оказалось, это колбаса, похожая на сардельку. Есть даже такое французское ругательство – «андуй», что означает «ты прост, как сарделька». Но тогда меня все поражало – приглушенный свет, белые крахмальные салфетки, мягкие диваны, свечи на столе.
Нас поселили в самом центре Пуатье, откуда я каждый день пешком добирался до культурного центра, где решил все сделать так, как меня учили в Школе-студии МХАТ: художник – то есть я – сидит за главным столом, а за другими столами в поле моего зрения портнихи и закройщицы со своими машинками. Но во Франции так не принято, и Анни, моя ассистентка, которая шила костюмы, сказала, что всякая иерархия – это полный снобизм, что она, сама художник, тоже хочет творить и начальство ей не требуется. Тогда я брался за нитку с иголкой и собственноручно пришивал камни, кружево, аппликации…
Когда выяснилось, что декорации должны быть живописными, я с благодарностью вспомнил свою практику в Большом театре, которая совпала с подготовкой спектакля «Бал-маскарад» в постановке Семена Штейна. Автором роскошных декораций был Николай Бенуа. Его уроки длились, быть может, не больше недели, но запомнились мне на всю жизнь. С тех пор декорации во многих театрах мира я писал сам. Так было и в Пуатье, и в Анкаре, и в США, и в Лиссабоне, и в Чили… Я знал, как расчертить квадраты метр на метр, как на эти квадратики перенести рисунок, как заполнить их клеевой краской… Я не считаю себя великим театральным живописцем, далеко нет. Но мне хотя бы знакома техника, потому что многие вообще не представляют, как подступиться к этому.
Я должен был написать итальянский пейзаж эпохи Средневековья. Причем пейзаж располагался внутри огромного гардероба, потому что по задумке Евы Левинсон главная героиня живет в современном мире, воображает себя Папессой Иоанной и однажды, заглянув в гардероб, обнаруживает внутри вместо платьев средневековую Италию. Я расписал внутренние створки этого шкафа, получилось очень красиво и романтично. Но была проблема. В кухне у главной героини должна была стоять газовая плита, которую Ева велела мне приобрести.
– Но я не так давно приехал из Москвы и понятия не имею, где продают винтажные газовые плиты, – сказал я.
Ева была непреклонна:
– Это твое дело найти плиту. Я тебе плачу – ищи.
К счастью, актер Жан-Пьер Журден меня утешил:
– Не расстраивайся. Есть такой магазин бывших в употреблении хозяйственных товаров, который называется «Эмаюс». Наподобие Красного Креста, туда люди отдают ненужные вещи – посмотри там.
Я поехал в «Эмаюс» и за копейки купил плиту, которую можно было подключить, – и она работала!
Кроме плиты требовалось привезти из Парижа в Пуатье ткани, нитки, украшения, кисточки и тесемочки… Но я понятия не имел, где расположены магазины, в которых все это можно купить. Интернета в ту пору не существовало, и я не мог, как сейчас, загуглить, где продаются пуговицы, где можно купить бахрому, где взять венчальные короны и кресты для священников, а где найти бусы и обувь… Если ты не владеешь этой информацией, ты никому не нужен.
– Ты художник, тебе платят – ищи, – тоном, не терпящим возражений, заявила Ева Левинсон.
– А ты не можешь мне подсказать?
– Я тебе плачу, это не мое дело.
Ева Левинсон оценила, что я расписал шкаф и нарисовал декорацию, но при этом я оставил капли краски на полу культурного центра, и она сказала:
– Тут не Кремль. Ты сейчас возьмешь тряпку, щетку и порошок и всё будешь мыть.
– А что, нет уборщицы? – удивился я.
– Уборщицы все остались в вашем Советском Союзе. Здесь ты и художник, и уборщица.
В тот момент, когда я, сидя в джинсах на полу, оттирал краску, мне сообщили, что умер Брежнев. Актриса, игравшая кормилицу Папессы Иоанны, сказала по-французски: «Ты знаешь, ваш-то копыта отбросил. Теперь у вас будет другая жизнь». Я от неожиданности выронил из рук скребок. Мне казалось, что Леонид Ильич будет жить вечно.
Мытье полов в Пуатье раз и навсегда приучило меня к аккуратности. Мне настолько не понравилось орудовать скребком и тряпкой, что в других театрах я полы не пачкал, поскольку точно знал: уборщицы не будет.
Были еще проблемы. Исполнительница главной роли параллельно работала статисткой в кино, играла в эпизодах у Висконти и при этом мнила себя звездой первого ранга. Звали ее Катрин Кальве. Дамой она была красивой, но капризной и своенравной. Она мне сказала: «Твоя корона тяжела». Облегчить митру, головной убор Папессы, я никак не мог, потому что по задумке Евы Левинсон она представляла собой птичью клетку с живой канарейкой внутри. Во время репетиций негодующая артистка так вертела головой, что канарейка в конечном итоге взбесилась – пришлось заменить ее искусственной птичкой.
Прошло время. Я получил контракт на создание декорации к юбилею огромного трехэтажного антикварного магазина в центре Парижа – «Лувр антикваров», и у меня взяли большое интервью для одного из французских журналов. Вообще во Франции любая публикация – это событие, особенно для приезжего человека. И вдруг я встречаю Катрин Кальве, которая нарочно пришла в «Лувр антикваров», чтобы меня повидать.
– Ну, Васильев, ты такой рывок сделал в Париже, – сказала она. – Ты на улице Риволи, о тебе пишут в прессе, а я так и осталась в массовке кино.
Тогда же Катрин попросила меня подарить ей театральный грим советского производства для ее коллекции гримов из разных стран мира. Я эту просьбу выполнил. Грим мне передали с оказией из Москвы. Получив черную пластмассовую коробочку с надписью «ВТО», Катрин Кальве призналась:
– Я с тобой была очень жестока тогда, в Пуатье, потому что чувствовала себя звездой. А теперь все наоборот – ты звезда!
Но вернемся в Пуатье. В пьесе «Папесса Иоанна» действовали три кардинала, для которых в том же самом Красном Кресте мне удалось купить подлинные, вышитые золотом облачения католических священников, что произвело большое впечатление на Еву Левинсон. Однако у каждого кардинала в руке должно было быть по жезлу. Эти жезлы создавали крестовину, на которую верхом садилась Папесса. Все материалы, которые я использовал, прогибались или ломались.
– Ты художник – ищи стальные, – распорядилась Ева.
Боже мой, сколько времени мне потребовалось на то, чтобы отыскать в Париже стальные трубы! Спас положение Ростислав Добужинский, к которому я в отчаянии обратился за помощью.
– Трубы? – уточнил он. – Стальные? Вы найдете их в магазинеBHV! Записывайте адрес! Только имейте в виду – они должны быть легкими, иначе артисты их не поднимут.
Я тут же отправился по указанному адресу и купил подходящие трубы. Но их еще предстояло доставить из Парижа в Пуатье. Как? На скоростном поездеTGV. Только вот для того, чтобы добраться до вокзала, мне необходимо было сесть в такси. Естественно, эти трубы не влезали ни в багажник, ни в салон. Водитель подгонял: «Ну, же, давай скорей, чего ты там возишься…» В дикой панике я бегал вокруг автомобиля, не зная, как поместить внутрь трубы. В какой-то момент машина неожиданно тронулась и одно из колес медленно проехало по моей правой ноге. И я не почувствовал никакой боли, не было никакого перелома, никакой трещины в кости… Думаете, Ева Левинсон похвалила меня? Как бы не так. Она и слушать ничего не стала о моих злоключениях, ей был важен результат.
После успеха в Пуатье наш спектакль повезли на гастроли в Париж, в театр«La Tempette» в театральном районе Картушери, где работала труппа известного французского режиссера Арианы Мнушкиной. Перед самой премьерой «Папессы Иоанны» в Париже Ева сказала:
– На этом твоя работа не закончена. Афиши спектакля ты должен расклеить по всему Парижу.
– А как это делается?
– А вот так: я тебе буду платить по франку за каждую афишу.
– Как же вы сможете проверить, какое количество афиш я расклеил на самом деле?
– Очень просто. Ты заводишь толстую тетрадь и заносишь в нее дату, название кафе, где тебе позволили оставить афишу, и подкрепляешь это печатью хозяина заведения.
С тяжелым свертком афиш мы обошли пешком с моим приятелем Сережей Мажаровым, ставшим впоследствии миллионером и убитым в собственной квартире при невыясненных обстоятельствах, все кафе Парижа. Это позволило мне не только получить 200 франков от Евы Левинсон, но и хорошо узнать город. Надо сказать, не в каждом кафе разрешали наклеить афишу, однако печать поставить не отказывались. Домой я возвращался на совершенно сбитых ногах.
– Успех в Париже, – говорила Ева Левинсон, – это тяжелая дорога в гору. Хочешь добиться успеха – провоцируй успех.
И я провоцировал, стараясь оповестить весь город о нашем спектакле. На премьеру пригласил своих парижских знакомых и друзей – супругу Анну Бодимон-Васильеву, ее сестру Катрин, возлюбленную Машу Пойндер, парижских подруг и, конечно, Ростислава Добужинского и Клоди Гастин, художника по костюмам из Гранд-Опера. Они очень высоко оценили мою работу. Добужинский сказал потом:
– Мне больше всего понравилось, как вы бутафорским способом имитировали кожу теленка. Сидя вблизи, я не мог отличить ее от настоящей! Знаете, у вас большое будущее.
А Маша Пойндер, рассмотрев за кулисами все тиары, тюрбаны, шляпы и вышивку, сказала:
– Надо все это перефотографировать для портфолио, чтобы показывать возможным работодателям!
Совет этот мне очень пригодился. Долгие годы я возил во все страны свое портфолио и показывал фото спектаклей, которые оформил. Тогда не было ни ютьюба, ни интернета как такового, и главным носителем информации о творчестве театрального художника оставались эскизы, фотографии, программки и статьи.
Работа с Евой Левинсон стоила мне многих пролитых слез. Я в буквальном смысле порой плакал от бессилия. Но эта муштра меня не только закалила, но также научила не халтурить, не работать спустя рукава, не говорить: и так сойдет. Во Франции не сойдет. Здесь можно провалиться только один раз – первый и последний. Второго шанса не будет. Слишком большая конкуренция и слишком много желающих сделать что-то заметное в Париже. Впрочем, так теперь во всем мире!
Александр Арбат
В 1983 году в Париже судьба свела меня с выдающимся, на мой взгляд, актером и режиссером русского происхождения – Александром Куреповым, который, эмигрировав во Францию, взял себе псевдоним – Александр Арбат. В Москве он был актером на малых выходах в Театре на Малой Бронной. Отчего-то ни главный режиссер, обласканный властью Александр Дунаев, ни приглашенный – талантливый Анатолий Эфрос – его не замечали, хотя Арбат был хорош собой, строен, подтянут, голубоглаз, с копной пшеничных волос… Происходил он из цирковой семьи. Его папа, Сергей Курепов, был клоуном (Паташон из известного дуэта), мама клоунессой, а брат, также ставший знаменитым клоуном Мосцирка, впоследствии эмигрировал в Канаду.
В Москве с Александром, на тот момент еще Куреповым, мы не были знакомы. Однако новость об актере Театра на Малой Бронной, который во время французских гастролей в конце семидесятых попросил политического убежища, всколыхнула всю брежневскую Москву. Под конец поездки, вместо того чтобы ехать вместе со всей труппой в аэропорт, Саша Курепов, собрав вещи, отправился в отделение полиции:
– Я хочу остаться в Париже, я влюбился в ваш город, – объявил он полицейским.
В Москве у него оставались жена, двое детей и любимая женщина – актриса Татьяна Кречетова. Женщинам Саша необыкновенно нравился своим романтизмом и какой-то скрытой сексуальностью.
И представьте, он выплыл! Выплыл, не зная языка, не имея денег и связей. И если бы не природная лень, Александр Арбат мог стать актером первого ранга. Он даже сумел добиться того, что его взяли в труппу Комеди-Франсез. Да, на выходы, а не на центральные роли. Но много ли вы знаете русских артистов, оказавшихся в штате главного драматического театра Франции?
В довоенное время ведущей актрисой в Комеди-Франсез была Вера Корен родом из Украины. Имя этой великой трагической актрисы, набранное крупными буквами на афише, гарантировало аншлаг. Там же играл Мишель Витольд, уроженец Харькова, чья настоящая фамилия – Саянов. Он стоял у истоков знаменитого Авиньонского театрального фестиваля и был другом Жерара Филипа. Еще в труппе работала актриса Натали Нерваль, тоже русского происхождения. Все они, оказавшись во Франции, были вынуждены взять себе псевдонимы – и стали звездами первой величины. Может быть, их слава не была интернациональной, но для Франции каждый из них значил много.
Первое, что посоветовали сделать Александру Курепову его французские коллеги русского происхождения, – взять псевдоним. Он долго думал и в итоге остановился на Арбате. Эта фамилия напоминала ему о Москве, о его любимой улице.
Когда я приехал в Париж, весь город был заклеен афишами фильма «Диагональ слона», в котором Александр сыграл главную роль. В основу сюжета лег знаменитый шахматный матч 1978 года за звание чемпиона мира с участием Анатолия Карпова и Виктора Корчного. Кроме Арбата в фильме играли большие звезды мирового кино – великолепный француз Мишель Пикколи, шведская актриса Лив Ульман и голливудская звезда Лесли Карон, с которой я впоследствии очень подружился. Я стал сознательно искать встречи с Александром Арбатом, будучи уверенным, что благодаря ему смогу попасть в театральный мир Франции, который мне в то время казался закрытым и малодоступным.
В конце концов мне удалось через его ученика Андре Жилля заполучить заветный телефонный номер. Я тут же позвонил. Александр немедленно пригласил меня в гости в свою большую, вытянутую вдоль фасада третьего этажа, квартиру на бульваре Севастополь.
Надо сказать, что многие улицы Парижа носят русские названия. Оказавшись впервые в столице Франции, россияне удивляются, что есть улицы Москвы, Санкт-Петербурга, Невы, Петра Первого, Крыма, Севастополя, площадь Сталинграда, мост Александра Третьего… Это обычное дело. В Париже есть улица Константинополя. Не Стамбула – именно Константинополя. И улица Данциг, а не Гданьск; улица Тильзит, а не Советск…
Квартира Александра Арбата на бульваре Севастополь состояла из длиннющего коридора и четырех просторных комнат. Обставлено его жилище было предметами довольно знатного происхождения, правда, собранными по блошиным рынкам и мусорным свалкам. Я помню красивый комод, шкаф орехового дерева с резьбой в викторианском стиле, множество картин художника Сергея Чепика, эмигранта из России, который, оказавшись в Париже, стал таким популярным, что ему позировала сама королева Елизавета. Будучи большим другом Александра Арбата, Чепик не раз писал его портреты.
На бесконечных книжных полках соседствовали собрания сочинений русских классиков, эмигрантская литература и издания, посвященные истории Художественного театра. К МХАТу Александр Арбат относился с религиозным благоговением, ведь он, как и я, был выпускником Школы-студии, учился у Софьи Станиславовны Пилявской. Благодаря этому совпадению Арбат сразу проникся ко мне теплыми чувствами и предложил преподавать историю костюма в своей школе актерского мастерства «Арбат».
Оказалось, что кроме успешной работы в кино и не слишком успешной службы в Комеди-Франсез Александр Арбат открыл в Париже школу театрального искусства, где преподавал актерское мастерство по системе Станиславского, известной во всем мире. Учеников у него было немного – до 20 человек, в основном французы, но еще португалка, голландка и итальянец. Сам Арбат французских актеров презирал, считая, что играть они не умеют и его миссия – их обучить. Школа Александра Арбата располагалась в помещении большого торгового склада в промзоне в районе рынка Монтрёй, ее стены были обиты картонными лотками от яиц для большей звукоизоляции.
Сказать, что я волновался, – не сказать ничего, ведь мне впервые предстояло читать лекции на французском языке. Справлюсь ли? Хватит ли словарного запаса? Когда я впервые пришел на лекцию, то был уверен, что все всё знают: они – французы, это их культура, а я-то приехал из СССР. Лекции сопровождались показом слайдов на экране. Но оказалось, что знания не передаются по наследству, – да, культура их, французская, но они ничего об истории моды не знали. Студенты слушали меня с огромным интересом. А по окончании курса даже сдавали экзамен. Конечно, знания, которые я им давал, были достаточно рудиментарными, ведь они не разбирались в самых элементарных понятиях – чем, например, платье эпохи ампир отличается от платья эпохи романтизма и в чем разница между турнюром и кринолином…
Я стал частым гостем в доме Арбата на бульваре Севастополь. Чай здесь заваривался в большом цветном чайнике Дулёвской фабрики; это был, пожалуй, самый большой чайник, который я когда-либо видел в своей жизни, – на полведра, не меньше. А меньше быть и не могло, ведь семья состояла из шести человек: сам Арбат, его жена Светлана, приемные дочери Александра и Наташа Вотран, две дочери Саши Арбата – Танечка и Алена Куреповы – и веселого пекинеса Бабанчика. Квартира всегда была полна гостей. Арбат был дружен со своим коллегой по московскому театру актером Львом Круглым и его супругой актрисой Натальей Энке, актером Дмитрием Рафальским, сыном русского дипломата в Праге, с актером Игорем Глиэром, с писателем Эдуардом Лимоновым, со своим талантливым учеником Андре Жиллем, с однокурсником Волкоморовым – актером, ставшим священником в Литве.
С будущей женой Светланой Викторовной Самсоновой, женщиной больших сердечных качеств, Александр Арбат познакомился в Париже. Эта высокая статная блондинка была профессиональным переводчиком и работала в популярном бюро переводов «Гайдамак», расположенном на Елисейских Полях. Владелец этого бюро, миллионер-израильтянин Аркадий Александрович Гайдамак, был обладателем прекрасной коллекции произведений искусства и мебели эпохи ампир. Он часто заказывал переводы Светлане, больше технические, и тем самым очень помогал этой семье эмигрантов. Свои переводы Светлана печатала на большой серой машинке: никаких компьютеров тогда еще не было. На этой же самой машинке были набраны мои первые лекции на французском для школы моды «Эсмод». Светлана Самсонова будто усыновила меня, называя ласково Васенькой, а себя величала «мамашей». На это ушло много времени, наша первая встреча не была такой уж сердечной. Но однажды, встретив меня в районе рынка Ле-Аль в модных нарядах, но с очень грустным лицом, Светлана пожалела и обласкала меня.
Я был впечатлен ее личностью. В моих записных книжках сохранился сочиненный мною сонет 1984 года, посвященный Светлане Самсоновой:
Подражание Северянину
Мое эпистолярное,
Мое зарево-варное
Мое такое синее,
Мое, совсем мое!
Как в садике глицинии,
Иль в погребе ботвинии,
Простое и реальное
Клубится Comme il Faut.
Прожиты дни и ноченьки,
Болели зубы, оченьки,
Проветриваем туалет,
Застиранный до дыр.
Приятное – просрочено.
Противное – отсрочено.
Как вижу Вашу талью я —
Вы – Красный командир!
У Светланы была очень активная и элегантная мама – Лидия Самсонова. Она тоже называла меня Васенькой и однажды передала мне коллекцию нижнего белья княгини Зинаиды Юсуповой – панталоны, ночные рубашки, корсажи с ручной вышивкой и гербом Юсуповых. Ей в свою очередь эти вещи достались после смерти бывшей горничной Юсуповых, эмигрировавшей из России вместе с княжеской семьей.
Александр Арбат вел богемный образ жизни. Просыпался довольно поздно, около двух часов дня. Пока он спал, Светлана убивала себя бесконечными техническими переводами. Во время работы все время курила и довольно рано скончалась от рака. Кажется, ей было чуть за пятьдесят. Я думаю, она попросту надорвала себя работой, вечными поисками средств к существованию, заботой о детях и неистовым желанием сделать из мужа мировую суперзвезду, при этом не отпуская его от себя.
Когда картина 1985 года «Диагональ слона» стала лауреатом премии «Оскар» за лучший иностранный фильм, режиссеры буквально засыпали его предложениями. Курьер приносил в день по десять киносценариев – и каждый Светлана решительно отвергала. Дело в том, что Александр Арбат был красив и сексуален. Его впервые заметили во французском фильме «Красная капелла», где он играл русского разведчика. В одной из сцен фильма «Диагональ слона» он демонстрировал свою атлетически сложенную фигуру. Сцена в бассейне производила на зрительниц неизгладимое впечатление. Светлана ревновала и потому отказывалась от всех сценариев, в которых присутствовал хотя бы намек на постельную сцену.
– Ты в этом фильме должен переспать с героиней? Этому не бывать! – говорила она.
И представьте, больше ни разу не позволила мужу раздеться в кадре. Александру Арбату предложили сыграть роль Тарзана в фильме «Грейсток» – и от этой роли он тоже отказался… В результате следующий фильм с участием Арбата вышел только через несколько лет. Он был снят режиссером Людовиком Сегарра по заказу Ватикана о Святом Павле, получился занудно-религиозным и демонстрировался в соборах, а не в кинотеатрах.
Какие-то предложения о съемках Александр игнорировал сам, считая, что приглашавшие его режиссеры понятия не имеют, как ставить кино, потому что не знают системы Константина Сергеевича Станиславского. Кончилось все печально – ему и вовсе перестали предлагать центральные роли, приходилось довольствоваться эпизодами.
Александра Арбата приглашали в Лондон играть в спектакле об Айседоре Дункан со знаменитой Ванессой Редгрейв. Но и тут роль Сергея Есенина ему не очень понравилась, возник конфликт с режиссером, и Сашу Арбата заменили на Олега Меньшикова. Надо отметить, что в Париже Александр Арбат сотрудничал с труппой Мориса Бежара (чья настоящая фамилия была Берже) и играл мимическую роль в его балете «Сны Петербурга» с яркими костюмами Джанни Версаче. Они сохранили дружеские отношения, мы встречались на корпоративе Школы Арбата с Бежаром и его другом, великолепным аргентинским танцором сербского происхождения Хорхе Донном, в зале Парижской русской консерватории имени Сергея Рахманинова.
Вместе с Александром Арбатом мы создали несколько театральных постановок, в том числе «Собачье сердце» в мае-июне 1984 года – первый в мире спектакль по этой повести Булгакова. Вдова писателя, Елена Сергеевна, к тому времени уже скончалась, поэтому права на постановку покупали у жившей в Париже племянницы Михаила Афанасьевича – дочери его родного брата, балалаечника в русском оркестре. В качестве площадки выбрали очень красивый старинный театр Эписье, находящийся прямо за Центром Помпиду. Все роли исполняли студенты Школы Александра Арбата – Пьер, Мишель, Андре Жилль, Серж Темкин, племянник знаменитого голливудского композитора… Я многих запомнил поименно. Одна из студенток, португалка Тереза-Кристина Перейра, вернувшись на родину, стала звездой национального театра.
Премьера «Собачьего сердца» в Париже состоялась 11 июня 1984 года, и на ней присутствовали граф Толстой, племянница Михаила Булгакова, французская актриса Софи Дарбон, художник Вильям Петрович Бруй, художница Аля Рейбиндер, писатель Кристиан Дюме-Львовский… Всего 80 человек. Все исполнители этого спектакля были учениками школы «Арбат». Честно говоря, я не могу назвать их игру триумфальной или блистательной. Не спасли постановку ни удачные костюмы, ни музыка, ни декорации – я уверен, что актерам просто не хватило ни мастерства, ни таланта. Сам постановщик, Александр Арбат, ушел после первого акта домой… Светлана Самсонова досидела до конца спектакля. Первый блин – комом, а вот второе представление прошло успешно, так часто бывает в театре. Студенты получили взбучку от режиссера и собрались. На спектакле были Женя Поляков, ассистент Рудольфа Нуреева, моя возлюбленная Маша Пойндер, Кароль Манн и художник Андреас Пфайффер, Катя Перцова, искусствовед Кристиан Барто. Вот так, через тернии, маленькими шажками я шел к успеху, к творческой славе.
Моя декорация представляла собой вход на станцию метро «Кропоткинская» в Москве – арку и два павильона по бокам, которые, как я люблю, раскрываются, а там – новый мир. Я чувствовал себя настоящим первопроходцем, потому что никто до меня не брался за «Собачье сердце». Бюджет у постановки был небольшой, однако я умудрился в него уложиться, нарядив персонажей в кожанки и галифе, отыскать которые в Париже оказалось настоящим подвигом. Моей ассистенткой по костюмам была очаровательная исландка Айса Сугурьёнсдоттир.
The free sample has ended.
