Read the book: «Цикл Рассказов. Заслон. Интеграл Боя: Хроники Выживших»
Пролог
Запись Интегратора. Индекс: С-17/ВС. «Артёмовск. Февраль. Западная промзона»
Статус: Финальная фиксация. Носитель: погиб.
Я не хочу, чтобы ты это видел.
Но если ты это видишь — значит, меня уже нет, и значит, тебе это нужно. Держи спину прямо. Сейчас я подниму голову, и ты увидишь это моими глазами. Не закрывай свои. Даже если захочешь.
...
Пахнет мокрым бетоном, горелой проводкой и ещё чем-то сладковатым. Это не еда. Это я пойму только через час, когда ветер переменится. В ушах — вакуумная тишина после близкого разрыва. Слышно только, как стучит кровь. Ту-дум. Ту-дум. Слишком громко.
Мы сидим в подвале разбитого литейного цеха. Стены в копоти, на полу хрустит стеклянная крошка. Нас пятеро. Вернее, нас было пятеро. Сейчас — четверо, а Дикий лежит у входа, накрытый чьей-то курткой. Ему уже не больно. Мы проверили пульс. Я проверил. Три раза. Палец вжимался в холодную кожу на шее, искал тепло, которого не было. Надо было идти дальше, но я всё стоял на коленях и считал. Раз, два, три. Глупо. Считать у мёртвого пульс.
Командир, Северцев, сидит напротив и чистит магазин. Ему пятьдесят, но выглядит он на сто. Глаза провалились, в них нет света, только уголёк. Он смотрит сквозь меня, на стену. Я знаю, что он видит там карту. Он всегда видит карту.
— Через пятнадцать минут уходим, — голос у него хриплый, как ржавое железо. — Выход через дренажную трубу под цехом. Вода ледяная, но пройти можно. Кто не умеет плавать — будет учиться прямо сейчас.
Он не спрашивает, готовы ли мы. Он просто ставит задачу. Это правильно. Если спросить «готовы ли вы», все ответят «нет». Потому что готовым к такому быть нельзя.
Рядом со мной сопит Леха «Разряд». Ему двадцать пять, он оператор БПЛА, но дрон разбился час назад, и теперь он просто пехотинец с автоматом. У него трясутся руки. Я вижу, как дрожит ствол его «калаша». Он зажимает цевьё левой рукой, чтобы унять дрожь, но не помогает.
— Страшно? — шепчу я.
Он косится на меня. Глаза белые, расширенные. Зрачки как точки.
— Я не боюсь, — говорит он одними губами. — Это тело боится. Оно думает, что мы сейчас умрём. А мне... мне плевать. Устал.
Это называется «отключение эмоций». Я проходил это в училище. На картинках. Там было нарисовано лицо и стрелочки. В учебнике не было написано, что это чувствуется вот так — как будто ты уже стеклянный.
В углу сидит Ангел. Позывной у него такой. Странный позывной для войны. Он медик, хотя форму мы носим одинаковую. Он не смотрит на нас. Он смотрит на свои руки. Руки в крови Дикого. Ангел пытался его затащить, пока осколок не вошёл тому под лопатку.
Ангел всё слышал — хруст, когда ломались рёбра, и булькающий выдох. Теперь он смотрит на руки и молчит.
Я перевожу взгляд на выход. Там, за грудой битого кирпича, начинается труба. Она уходит под землю. Северцев сказал, что она выведет нас за периметр, к нашим. Он всегда прав. Но в трубе темно. Темно, холодно и мокро. И я боюсь не того, что там враг. Я боюсь, что там, в этой темноте, я перестану слышать дыхание Лехи и голос Северцева. Я боюсь остаться один.
Глупо. Я уже давно один. Мы все здесь одни.
Северцев встаёт. Магазин заряжен, затвор щёлкает, становясь на место.
— Пошли.
Леха поднимается. Руки всё ещё трясутся, но он берёт автомат и идёт. Ангел вытирает руки о штаны и идёт за ним. Я смотрю на Дикого. Лежит, укрытый курткой. Я должен был что-то сказать. Прости. Или спасибо. Или просто «мы тебя не бросим». Но он уже не слышит.
Северцев подходит ко мне. Кладёт руку на плечо. Тяжелая, горячая.
— Вставай, — говорит он. — Он уже там, где нет войны. А мы ещё здесь. Значит, нам жить.
Я встаю.
Мы идём к трубе. Четыре тени в сером свете, пробивающемся сквозь разбитую крышу. Впереди — темнота и ледяная вода. Позади — Дикий, которому уже всё равно.
На пороге, перед тем как нырнуть в чёрную дыру дренажа, Северцев останавливается на секунду. Он подносит руку ко лбу. Потом к сердцу. Потом поднимает её к небу, которого не видно за бетонными перекрытиями. И возвращает к губам.
Леха, Ангел и я повторяем. Не сговариваясь. Само.
Четыре касания.
Потом он ныряет в трубу. Мы — за ним.
Вода обжигает холодом. Она доходит до пояса, до груди, до горла. Я плыву, цепляясь за скользкие стены. Я не знаю, выплыву ли. Я не знаю, есть ли там выход.
Но я плыву.
Потому что Северцев сказал: «Нам жить».
...
Запись Интегратора прервана. Носитель не найден. Данные восстановлены из кристалла С-17. Рекомендовано: ознакомить личный состав 3-го курса. Тактический эпизод: «Выход из окружения через дренажные системы в зимний период». Особые отметки: зафиксирован ритуал «Четыре касания». Происхождение ритуала не установлено.
---
Часть 1. Интеграция. Глава 1. Институт Интеграции
Интеграция боевого опыта. Сеанс 001. Кандидат: Ветров Д.С.
Статус: Первичное ознакомление.
Здание Института Интеграции Боевого Опыта стояло на окраине города, там, где заканчивались стекло и бетон и начинался сосновый лес. Когда-то здесь был санаторий Министерства обороны — типовые трёхэтажные корпуса, утопающие в зелени, аллеи для прогулок выздоравливающих, пирс на пруду, где учили грести на лодках. Теперь аллеи заросли, пирс сгнил, а в корпусах поселилась память.
Дмитрий Ветров стоял у проходной, сжимая в кармане куртки бумажку с направлением. Бумажка была лишней — всё хранилось в чипе его военного билета, но привычка держать в руке что-то материальное осталась от отца. Отец говорил: «Пока держишь бумагу, есть шанс, что её не сотрут». Отец воевал в Чечне и не доверял цифре.
— Ветров? — спросил динамик над турникетом. Голос был женский, усталый.
— Так точно.
— Проходи. Третий корпус, второй этаж, триста двенадцатый кабинет. Опоздаешь — будешь ждать до вечера.
Турникет щёлкнул, пропуская. Дмитрий шагнул вперёд.
...
Территория Института жила своей жизнью. По асфальтированной дорожке, не глядя друг на друга, шли люди. Они были разного возраста — от седых стариков с палками до парней чуть старше самого Дмитрия. Но у них было общее. Походка. Они ступали не как обычные люди — расслабленно, от бедра. Они ступали, будто каждый метр земли перед ними был заминирован. Лёгкое касание носком, перенос веса, пауза, следующий шаг.
Дмитрий узнал эту походку. Так ходил его инструктор в учебке. «Ходьба по Звуку», — всплыло в памяти. Практика для бесшумного передвижения. Значит, здесь этому учили не на словах.
Скамейки у корпуса были заняты. На одной сидел мужчина в камуфляже без знаков различия и смотрел в одну точку. Он не моргал. Мимо прошла женщина в белом халате, что-то сказала ему. Он не ответил. Она вздохнула и пошла дальше — привычно, как проходят мимо мебели.
Дмитрий поднялся на второй этаж. Коридор был длинным, белым, стерильным. Пахло хлоркой и ещё чем-то сладковато-химическим. Из-за закрытых дверей доносились голоса — то громкие, как приказ, то тихие, как исповедь.
Кабинет 312. Дверь открыта.
Внутри за столом сидела женщина. Лет сорока, тёмные волосы собраны в тугой пучок, глаза — усталые, с синевой под нижними веками. Она что-то печатала, не глядя на экран, глядя сквозь него. На столе перед ней стояла прозрачная коробка с кристаллами. Они были разного цвета — синие, зелёные, два тёмно-красных, почти чёрных. И один белый, молочный, будто светящийся изнутри.
— Капитан Волошина, — сказала женщина, не поднимая глаз. — Анна Сергеевна. Садись, Ветров. Чай будешь?
— Спасибо, не откажусь.
— Чайник на подоконнике. Кружка там же. Себе налей, мне не надо. Я уже выпила свою норму на сегодня.
Дмитрий прошёл к подоконнику. Чайник был горячий, заварка крепкая, пахла смородиной. Пока он наливал, Анна Сергеевна закончила печатать и наконец подняла на него глаза. Взгляд у неё был цепкий, сканирующий. Она смотрела не в лицо, а куда-то чуть выше переносицы, туда, где у людей обычно собирается напряжение.
— Двадцать лет, — сказала она. — Доброволец. Не воевал. Мать одна, отец умер, когда тебе было двенадцать. Инфаркт. В школе занимался самбо, потом армейский рукопашный. Характеристики отличные, но психологи отмечают завышенный уровень эмпатии. Это проблема.
Дмитрий поперхнулся чаем.
— Откуда...
— У тебя в чипе военного билета вся история, — Анна кивнула на его левую руку, где под кожей у запястья темнел микрочип. — И характеристика из военкомата. А уровень эмпатии я вижу по глазам. Ты смотришь на меня и думаешь: «Она устала, ей тяжело, наверное, она мало спит». Я угадала?
Дмитрий молча кивнул.
— Эмпатия на войне — это роскошь, которую мы не можем себе позволить, — сказала Анна жёстко. — Там, где ты будешь думать, что чувствует враг, он тебя убьёт. Там, где ты пожалеешь раненого товарища, вместо того чтобы тащить его, вы оба умрёте. Здесь, — она обвела рукой кабинет, — мы учим отключать эмпатию. Но сначала мы должны её измерить. Пойдём.
Она встала и, не дожидаясь, вышла в коридор. Дмитрий поставил кружку и двинулся следом.
...
Они спустились на первый этаж, прошли мимо поста охраны и оказались в крыле, которого Дмитрий не видел с улицы. Здесь не было окон. Стены были обиты мягкими матовыми панелями, а свет лился откуда-то сверху, ровный, без теней.
— Лаборатория погружений, — пояснила Анна. — Здесь мы проводим первичную диагностику. Ты когда-нибудь пользовался интегратором?
— Только в учебке, на тренажёре. Обычный виртуальный бой, как в компьютерной игре.
— Забудь про игры. — Анна остановилась у массивной металлической двери. — Интегратор — это не картинка на экране. Это полное сенсорное погружение. Ты будешь чувствовать запахи, боль, холод, страх. Ты будешь слышать, как хрустят кости под колёсами БМП. Ты будешь ощущать вкус крови во рту, когда прикусишь язык от взрыва. И главное — ты будешь знать, что всё это случилось на самом деле. С реальными людьми.
Она открыла дверь.
Внутри было полутемно. В центре комнаты стояло кресло, похожее на стоматологическое, только с большим количеством датчиков и проводов. Над креслом висел шлем, усеянный светодиодами. Рядом, на столике, лежал браслет — широкий, металлический, с матовой поверхностью.
— Интегратор-Хранитель, модель 7, — Анна взяла браслет в руки. — Внутри — кристалл памяти. Сейчас он пуст. Мы его активируем, и ты совершишь своё первое погружение. Не в чужой бой. В свой собственный.
— У меня нет боёв, — напомнил Дмитрий.
— У тебя есть память. Самый страшный день твоей жизни. Тот, который ты пытаешься забыть, но не можешь. Мы его извлечём, запишем на кристалл, а потом ты его переживёшь заново. Это нужно, чтобы понять порог твоей чувствительности. Чтобы знать, какие чужие воспоминания ты сможешь выдержать, а какие сломают тебя.
Дмитрий почувствовал, как внутри шевельнулось что-то холодное. Самый страшный день. Он знал, какой это день. Он не думал о нём пять лет. Но сейчас, в этом стерильном полумраке, день поднялся со дна памяти, как труп со дна реки.
Отец. Двенадцать лет. Звонок от соседки. Больница. Белые стены, белые халаты, белое лицо под простынёй.
— Нет, — сказал Дмитрий. — Я не хочу.
— Правильно, — кивнула Анна. — Никто не хочет. Но если ты не сможешь пережить свою боль, как ты переживёшь чужую? Садись в кресло.
Дмитрий стоял, сжимая кулаки. Холод внутри разрастался.
— Я могу уйти?
— Можешь. — Анна пожала плечами. — Дверь открыта. Но запомни: ты пришёл сюда, потому что хочешь научиться выживать. А первый урок выживания — не бежать от того, что тебя убивает. Смотреть в глаза. Дышать. Идти дальше.
Тишина повисла в комнате, густая, как вата.
Дмитрий вспомнил пролог. Четыре касания. Лёд. Темнота. Северцев, который сказал: «Нам жить».
Он сел в кресло.
Анна надела на его запястье браслет. Металл был холодным, но через секунду нагрелся до температуры тела.
— Закрой глаза, — сказала она. — Сейчас я запущу считывание. Ты увидишь тот день. Не сопротивляйся. Просто смотри. И помни: это всего лишь память. Ты в безопасности.
Дмитрий закрыл глаза.
Браслет на запястье запульсировал, как второе сердце.
И мир исчез.
...
Он стоял в коридоре больницы. Тот самый запах — хлорка, лекарства, горе. Те самые стены — выкрашенные зелёной краской до половины, дальше белая побелка. Те самые лампы дневного света, которые гудят, гудят, гудят...
Дверь палаты была открыта.
Оттуда лился белый, слепящий свет.
Дмитрий знал, что увидит за этой дверью. Он не хотел туда идти. Но ноги сами понесли его.
Шаг. Ещё шаг.
Сердце колотилось где-то в горле.
Он вошёл в свет.
И увидел.
...
Сеанс интеграции продолжается. Физиологические показатели кандидата: пульс 142, давление 180/110, уровень кортизола критический. Рекомендовано: срочное завершение сеанса.
Но никто не нажимает кнопку.
Первый шаг сделан. Дмитрий вошёл в свою боль. Что он увидит за дверью? Какой урок вынесет из самого страшного дня? И главное — выдержит ли?
Глава 2. Смерть Отца
Дмитрий переступил порог своей боли. Теперь мы увидим, что там, за дверью палаты, и какой ценой даётся первый урок выживания.
Интеграция боевого опыта. Сеанс 001. Кандидат: Ветров Д.С.
Статус: Критическое погружение. Вмешательство извне.
Свет ослепил. На секунду Дмитрию показалось, что он ослеп навсегда — так бывает, когда из тёмного коридора шагаешь под яркое солнце. Но здесь не было солнца. Здесь был белый потолок, белые стены, белая кровать и белое лицо на подушке.
Отец.
Он лежал, вытянувшись под тонкой больничной простынёй, и смотрел в потолок. Глаза у него были открыты, но они не видели. Зрачки остановились, превратились в чёрные точки. Грудь не поднималась. Руки, тяжёлые, с крупными венами и въевшейся в кожу машинной масляной каймой под ногтями, лежали поверх простыни.
Двенадцатилетний Дима стоял в дверях. Тот Дима, которым он был когда-то. Маленький, в куртке, которую мама заставила надеть, хотя на улице было тепло. В руках он сжимал пакет с мандаринами. Отец любил мандарины. Мама сказала: «Отнесёшь папе, он поправится, вы вместе Новый год встретите». До Нового года оставалось три дня.
— Пап? — голос у того Димы был тонкий, сломанный.
Отец не ответил.
Врач, вошедший следом, положил руку Диме на плечо. Рука была тяжёлая, чужая. Врач что-то говорил, но слова не складывались в смысл. Они были как камни, падающие в пустоту. «Инфаркт... сердце... не справились... соболезную...»
Дима смотрел на мандарины в пакете. Оранжевые, пахнут праздником. Они такие глупые здесь, среди всего этого белого.
— Дима, пойдём, — врач тянул его за плечо. — Здесь нельзя оставаться.
Но Дима вырвался. Он подошёл к кровати. Положил пакет с мандаринами на тумбочку. Один мандарин выкатился, упал на пол и покатился под кровать. Дима не стал его поднимать. Он взял отца за руку.
Рука была холодная.
Не просто холодная — мёртвая. Тот холод, который не бывает у живых. Холод камня, холод земли, холод того, что никогда больше не согреется.
— Пап, — сказал Дима. — Вставай. Пойдём домой. Новый год же.
Отец молчал.
И тогда Дима заплакал. Не красиво, как в кино, а по-настоящему, по-детски, навзрыд, с хлюпаньем и соплями. Он уткнулся лицом в отцовскую руку, тёплой щекой в мёртвую кожу, и плакал, плакал, пока не кончились слёзы.
А потом пришла пустота.
...
Настоящее. Кресло интегратора.
Дмитрий открыл глаза и закричал.
Крик был дикий, нечеловеческий. Он вырвался из горла сам, помимо воли. В нём смешались боль восьмилетней давности и ужас сегодняшней секунды, когда он снова прикоснулся к той руке.
Анна уже была рядом. Она не пыталась его успокоить, не говорила «всё хорошо». Она просто схватила его за запястье с браслетом и резко дёрнула вверх, задирая руку над головой. Браслет мигнул красным и отключился.
— Дыши, — сказала она жёстко, как приказ. — Смотри на меня. Дыши по счёту. Четыре вдох, четыре задержка, четыре выдох. Давай!
Дмитрий смотрел на неё мутными глазами. Лёгкие работали как кузнечные мехи — часто, неглубоко, бесполезно.
— Четыре! — рявкнула Анна. — Вдох! Раз-два-три-четыре!
Дмитрий вдохнул.
— Задержка! Раз-два-три-четыре!
Он задержал дыхание.
— Выдох! Раз-два-три-четыре!
Он выдохнул. Медленно. С хрипом.
— Ещё раз. Вдох...
Они дышали вместе минуту, две, три. Постепенно пульс Дмитрия начал снижаться. Сто сорок... сто тридцать... сто двадцать... Сто десять. Граница опасности пройдена.
Анна отпустила его запястье и отошла к столику. Взяла кристалл, вынутый из браслета. Он теперь был не прозрачным, а мутно-серым, с тёмными разводами внутри.
— Смотри, — сказала она, поднося кристалл к свету. — Это твоя боль. Ты её извлёк. Она теперь здесь, а не в тебе.
Дмитрий смотрел на кристалл и не мог поверить. Восемь лет он носил это внутри. Восемь лет этот день отравлял ему сны, заставлял вздрагивать при слове «папа», делал его чужим на праздниках, где все веселятся, а он помнит холод мёртвой руки.
А теперь это просто кусок камня.
— Я... я свободен? — спросил он хрипло.
— Нет. — Анна убрала кристалл в коробку. — Ты только начал. Перенос боли из психики в кристалл — это не исцеление. Это инвентаризация. Ты теперь знаешь, где у тебя болит, и можешь этим управлять. Но боль осталась. Просто она теперь не внутри, а вот здесь, — она постучала пальцем по коробке. — Ты сможешь к ней вернуться, когда будешь готов. Или не вернуться никогда. Выбор за тобой.
Дмитрий посмотрел на свои руки. Они дрожали.
— У всех так?
— По-разному. — Анна села на стул рядом с креслом. — У кого-то боль сильнее, у кого-то слабее. Кто-то терял друзей на войне, и это не одно касание мёртвой руки, а сотни. Кто-то сам умирал и вернулся. Кто-то убивал и не может забыть лицо. Интегратор не лечит. Он даёт инструмент. А уж как им воспользоваться...
Она замолчала, глядя на коробку с кристаллами. На те два тёмно-красных, почти чёрных. На один белый, молочный.
— А это чьи? — спросил Дмитрий, кивая на коробку.
Анна проследила за его взглядом.
— Красные — полковника Северцева. Его семнадцать боёв. Те самые, где погибли его люди. Он носит их в себе, но иногда приходит и сдаёт на хранение, чтобы отдохнуть. А белый...
Она взяла белый кристалл в руки. Он действительно светился изнутри — мягко, ровно, как ночник.
— Это мой, — сказала Анна тихо. — Девятое марта две тысячи двадцать второго. Госпиталь под Артёмовском. «Град».
Дмитрий вспомнил пролог. Ангел. Медик, который смотрел на свои руки. Ангел — это была она?
— Вы были там? — спросил он.
— Я была везде, — усмехнулась Анна невесело. — И там, где можно было выжить, и там, где нельзя. В этом госпитале я спасла сорок три человека. А двадцать семь не спасла. И те, кого не спасла, приходят ко мне каждую ночь. Кроме ночей, когда я держу этот кристалл в руках. Тогда они приходят к нему.
Она положила кристалл обратно. Аккуратно, будто он был живой.
— Я ни разу не вошла в него, — сказала она. — Боюсь, что не выйду. Трус, да?
— Вы не трус, — твёрдо сказал Дмитрий. — Вы здесь работаете. Вы помогаете другим. Вы держите это в руках каждую ночь. Это не трусость.
Анна посмотрела на него долгим взглядом.
— Ты хороший мальчик, Ветров, — сказала она наконец. — Эмпатия у тебя зашкаливает. На войне с этим трудно. Но здесь, в Институте, это дар. Пойдём. Полковник ждёт тебя.
...
Кабинет Северцева находился на третьем этаже, в угловой башне, откуда открывался вид на лес и далёкие городские высотки. Сам полковник сидел не за столом, а у окна, в старом кожаном кресле. В руках он держал книгу — настоящую, бумажную, с потрёпанным корешком. На обложке Дмитрий разглядел название: «Тактика городского боя. Издание 1987 года».
— Садись, Ветров, — сказал Северцев, не оборачиваясь. — Чай будешь?
— Я уже пил, — Дмитрий сел на стул напротив.
Северцев закрыл книгу и повернулся. Дмитрий впервые видел его вживую. В прологе он был только голосом и ощущением — тяжёлая рука на плече, хриплый приказ. Теперь он видел лицо.
Лицо человека, который слишком много видел. Глубокие морщины у рта, седина в коротко стриженных волосах, шрам над левой бровью — старый, белый, похожий на молнию. И глаза. Глаза у Северцева были светлые, серые, но не выцветшие от возраста, а выгоревшие дотла. Такие глаза бывают у людей, которые смотрели в лицо смерти так часто, что перестали её бояться.
— Ты пережил смерть отца, — сказал Северцев без предисловий. — В восемь лет. Или в двенадцать?
— В двенадцать.
— В двенадцать — это возраст, когда мальчик уже становится мужчиной. Особенно если отец уходит. Ты стал главой семьи?
— Мама не разрешала. Говорила, что я ещё маленький.
— Мама — это святое. — Северцев кивнул. — Но ты всё равно взял ответственность. Я вижу по глазам. Ты привык решать сам. Привык быть один. Это хорошо для выживания. Плохо для жизни.
Он помолчал, глядя в окно. Солнце садилось за лес, окрашивая сосны в рыжий цвет.
— Следующее погружение, — сказал Северцев, — будет чужим. Ты войдёшь в кристалл С-17. Тот самый, пролог которого ты слушал перед входом.
— Артёмовск? — Дмитрий почувствовал, как внутри снова шевельнулся холод.
— Он самый. Там были четверо. Я, Разряд, Ангел... и один, кто не вышел. Дикий. Ты войдёшь в мой кристалл, в мою голову, и увидишь тот бой моими глазами. Проживёшь мою усталость, мой страх, мою ярость. И главное — ты примешь решение, которое принял я. В той трубе, когда надо было выбирать: плыть или утонуть, вести людей или бросить.
— А если я не справлюсь?
— Справишься. — Северцев посмотрел на него в упор. — Потому что у тебя нет выбора. Война придёт. Может быть, завтра. Может быть, через год. Может быть, она уже идёт, просто ты её не замечаешь. И когда она придёт, ты должен быть готов. Не на словах. На уровне спинного мозга. Чтобы рука сама тянулась к автомату, а ноги — к укрытию. Чтобы ты не думал — ты делал. Этому учит только опыт. Свой или чужой. Своего у тебя нет. Значит, будешь учиться на чужом.
Он встал. Подошёл к сейфу в углу, набрал код. Тяжёлая дверь открылась с мягким шипением. Внутри, в специальных гнёздах, лежали кристаллы. Много. Десятки. Каждый подписан: дата, координаты, позывные.
Северцев взял один — синий, с красной меткой.
— С-17, — сказал он. — Артёмовск. Февраль. Западная промзона. Четыре часа пятнадцать минут чистого времени. Рекомендованный уровень подготовки — не ниже третьего. У тебя — нулевой. Но Анна сказала, что ты справишься. Я ей верю.
Он протянул кристалл Дмитрию.
— Завтра в восемь утра. Лаборатория номер один. Выспись. Поешь. И запомни главное: что бы ты там ни увидел, что бы ни почувствовал — это уже случилось. Это прошлое. Ты не можешь его изменить. Ты можешь только выжить.
Дмитрий взял кристалл. Тот был тёплым, как живой.
— А если я не выживу? В смысле, в погружении?
Северцев усмехнулся. Впервые за весь разговор.
— Если не выживешь в погружении, — сказал он, — мы тебя откачаем. А потом засунем обратно, пока не научишься. У нас тут не санаторий, Ветров. У нас тут кузница кадров для той войны, которая обязательно будет. Так что учись. Или умирай. Но лучше учись.
Он протянул руку. Дмитрий пожал её. Ладонь у Северцева была сухая, горячая, жёсткая, как наждак.
— Ступай, — сказал полковник. — Завтра увидимся.
Дмитрий вышел в коридор. Кристалл лежал в кармане, тяжёлый, тёплый.
Всю дорогу до общежития он чувствовал, как тот пульсирует в такт сердцу.
...
Ночь. Комната Дмитрия.
Он лежал на койке, глядя в потолок. Спать не хотелось. Перед глазами стояли картины одна страшнее другой: белая палата, мёртвая рука отца, красные кристаллы в сейфе Северцева, глаза Анны, когда она говорила о девятом марта.
Завтра он войдёт в ад.
Он не знал, выдержит ли.
Но выбора не было.
Он закрыл глаза и провалился в сон без сновидений — тяжёлый, чёрный, похожий на смерть.
---
Кристалл С-17 ждёт. Завтра Дмитрий шагнёт в промёрзшие развалины Артёмовска, в тело полковника Северцева, в тот самый день, когда погиб Дикий. Сможет ли он выдержать четыре часа чужого ада? И что останется от него, когда он вернётся?
