Read the book: «Константинополь»
Глава
СОДЕРЖАНИЕ
Пролог
Глава 1. Плен
Глава 2. Сирота
Глава 3. Чужое имя
Глава 4. Юлия
Глава 5. Чужая земля
Глава 6. Запах дома
Глава 7. Письмо без адреса
Глава 8. Эля
Глава 9. Два имени
Глава 10. Две девочки
Глава 11. Среди своих
Глава 12. Последняя ночь
Глава 13. Два брата
Глава 14. Человек без документов
Глава 15. Чужая фамилия
Глава 16. Письма с войны
Глава 17. Немчины
Глава 18. Дом, которого больше нет
Глава 19. Право не стать подлецом
Глава 20. Последний бой
Глава 21. Степь
Глава 22. Капорин
Глава 23. След
Глава 24. Константинополь
ГЛАВА 1 ПЛЕН
1916 год
Сначала он услышал муху.
Не выстрел.
Не человеческий голос.
Не артиллерию.
Муху.
Она жужжала где-то совсем рядом.
Настойчиво.
Ровно.
Будто ничего не произошло.
Мир погиб, а муха продолжала заниматься своими делами.
Он попытался открыть глаза.
Не получилось.
Попробовал ещё раз.
Перед лицом был серый свет.
Небо.
Нет.
Не только небо.
Что-то закрывало его сбоку.
Чья-то рука.
Он смотрел на неё несколько секунд, прежде чем понял, что рука человеческая.
Она лежала ладонью вверх.
На пальце было кольцо.
Чуть дальше — рукав русской шинели.
Он хотел повернуть голову.
Внутри черепа что-то качнулось.
Боль пришла сразу.
Не острая.
Тяжёлая.
Как будто голову заполнили свинцом и теперь этот свинец медленно перекатывался от виска к виску.
Он закрыл глаза.
Тошнота поднялась из живота.
В ушах стоял гул.
Далеко.
Или близко.
Он не мог понять.
Над землёй висел запах дыма.
Сырой почвы.
Пороха.
Крови.
Ещё чего-то сладковатого, от чего хотелось отвернуться.
Он снова открыл глаза.
Рука осталась на месте.
За ней лежал человек.
Лицо было повёрнуто в другую сторону.
Человек не двигался.
Он посмотрел ещё дальше.
Ещё один.
Потом ещё.
Мундир.
Сапоги.
Серая шинель.
Разбитая повозка.
Лошадь.
У неё были открыты глаза.
Почему-то именно это испугало его сильнее человеческих тел.
Он попытался подняться.
Левая рука подогнулась.
Он упал лицом в землю.
Из груди вырвался звук.
Не слово.
Стон.
Земля пахла мокрой травой.
Он лежал, тяжело дыша, и пытался понять самое простое.
Где он?
Ответа не было.
Тогда другой вопрос.
Что произошло?
Тоже ничего.
Он сделал ещё одну попытку.
На этот раз удалось опереться на локоть.
Мир накренился.
Перед глазами потемнело.
Он переждал.
Постепенно предметы снова заняли свои места.
Поле.
Разбитые деревья.
Тела.
Окоп.
Орудийный лафет без колеса.
Дым над дальним перелеском.
Он посмотрел на себя.
На нём была форма.
Русская.
Это он понял.
Почему — не знал.
Просто понял.
Мундир был разорван возле плеча.
На рукаве засохла кровь.
Он провёл рукой по груди.
Пуговицы.
Ремень.
Кобуры не было.
Он полез в карман.
Пусто.
В другой.
Ничего.
Внутренний карман.
Пуст.
Он ощупал гимнастёрку, брюки.
Ни бумаги.
Ни письма.
Ни записной книжки.
Ни жетона.
Ничего, что могло бы ответить на самый странный вопрос из всех.
Кто я?
Он замер.
Мысль показалась настолько нелепой, что сначала он почти усмехнулся.
Кто я?
Человек обычно не задаёт себе такого вопроса.
Он знает.
Имя должно было появиться само.
Как дыхание.
Как слово «рука».
Как слово «небо».
Он ждал.
Ничего.
Он попробовал намеренно.
Имя.
Его имя.
В голове был белый шум.
Он нахмурился.
Сильнее.
Будто память можно было выдавить усилием.
Имя.
Фамилия.
Ничего.
Он посмотрел на собственные руки.
Они казались знакомыми.
Конечно знакомыми.
Но он не помнил, когда впервые увидел их.
Сколько ему лет?
Где его дом?
Есть ли у него отец?
Мать?
Жена?
Дети?
На каждом вопросе внутри открывалась пустота.
Он почувствовал настоящий страх.
До этого был только инстинкт.
Боль.
Опасность.
Теперь пришёл ужас.
Он знал русский язык.
Знал, что перед ним русская форма.
Знал, что лежащий рядом человек мёртв.
Знал, что кольцо на его пальце обручальное.
Но не знал собственного имени.
Он попытался заговорить.
— Я…
Голос не вышел.
Только сиплый воздух.
Он сглотнул.
Горло болело.
Попытался ещё раз.
— Я…
Получилось едва слышно.
Следующее слово не пришло.
Не потому, что он его забыл.
Будто рот отказался слушаться.
Губы двигались.
Язык был тяжёлым.
Он испугался ещё сильнее.
Где-то справа раздался крик.
Он замер.
Потом — другой.
Чужая речь.
Несколько голосов.
Он не понимал слов.
Люди приближались.
Послышался звон металла.
Лошади.
Чьи-то команды.
Он хотел отползти.
Куда?
Вокруг было поле.
Он подтянул колено.
Боль пронзила бок.
Он упал обратно.
Голоса стали ближе.
Из-за разбитой повозки показались люди.
Форма была не русская.
Первый шёл с винтовкой.
На голове — феска, поверх которой была намотана грязная ткань.
За ним второй.
Третий.
Они осматривали тела.
Иногда переворачивали их сапогами.
Один наклонялся, забирал ремни, подсумки, оружие.
Другой проверял карманы.
Он понял.
Пленные.
Или добивают.
Он не знал, откуда пришло это понимание.
Наверное, война оставила в голове больше, чем имя.
Он попытался притвориться мёртвым.
Закрыл глаза.
Замер.
Сердце ударяло так сильно, что ему казалось — это слышно.
Шаги приблизились.
Кто-то остановился возле него.
Сапог коснулся бедра.
Потом сильнее.
Его перевернули на спину.
Он не выдержал.
Открыл глаза.
Над ним стоял молодой солдат.
Смуглое лицо.
Редкие усы.
Он что-то крикнул.
Другие засмеялись.
Солдат наклонился, потянул за ворот.
Увидел знаки различия.
Позвал кого-то.
Подошёл другой человек.
Старше.
Коренастый.
На боку висела сабля.
В правой руке он держал короткую кожаную плеть.
На ней что-то темнело.
Он посмотрел на русского офицера.
Не на лицо.
Сначала на форму.
Потом на плечи.
Потом на пустую кобуру.
И сказал по-русски:
— Вставать.
Акцент был сильный, но слова понятные.
Он попытался.
Не смог.
Турок ударил плетью по сапогу.
— Вставать!
Он упёрся ладонью в землю.
Поднялся на колени.
Мир снова покачнулся.
— Хорошо.
Турок присел перед ним.
Лицо его было усталым.
Не злым.
Это почему-то пугало ещё больше.
Он протянул руку.
— Бумага.
Русский смотрел.
— Документ.
Тот же взгляд.
Турок сам полез в карманы.
Один.
Второй.
Расстегнул ворот.
Проверил за пазухой.
Ничего.
Снова посмотрел на него.
— Где?
Русский открыл рот.
Не смог ответить.
Турок нахмурился.
— Где документ?
Он покачал головой.
Боль ударила в затылок.
Его вырвало в траву.
Кто-то из солдат рассмеялся.
Турок отступил.
Подождал.
Потом подозвал двоих.
Те подняли русского за руки.
Он стоял между ними, почти повиснув на плечах.
И тогда услышал русский голос.
— Господа…
Он резко повернул голову.
В нескольких шагах лежал ещё один офицер.
Старше.
Лет сорока.
Может быть больше.
Правая нога была неестественно вывернута.
Лицо серое.
Но он был жив.
— Господа…
Офицер посмотрел на турка с плетью.
— Воды.
Тот подошёл.
Русский повторил:
— Воды.
Турок понял.
Улыбнулся.
Снял с пояса флягу.
Офицер потянулся.
Турок поднёс флягу почти к его губам.
И убрал.
Несколько солдат засмеялись.
Офицер закрыл глаза.
— Скотина…
Турок изменился в лице.
Он понял и это слово.
Удар плети пришёлся по плечу.
Русский вздрогнул.
— Не надо, — сказал он.
Второй удар.
По груди.
— Не надо.
Третий.
Он попытался закрыться руками.
Турок ударил сильнее.
Русский крикнул.
Человек без имени дёрнулся вперёд.
Солдаты удержали его.
Он сам не понял, зачем сделал это.
Тело отреагировало раньше головы.
Турок услышал.
Обернулся.
Но только на мгновение.
Снова ударил лежащего.
Плеть свистела коротко.
Методично.
Без ярости.
Будто человек выполнял работу.
Офицер перестал просить.
Потом перестал кричать.
Только дёргался.
Человек без имени пытался отвернуться.
Солдат рядом схватил его за волосы и заставил смотреть.
— Бак!
Он не понял слова.
Но понял приказ.
Смотри.
Турок ударил ещё раз.
Потом ещё.
Русский офицер больше не двигался.
Турок остановился.
Тяжело дышал.
На кожаной плети блестела кровь.
Он вытер её о шинель убитого.
Потом повернулся.
И пошёл к нему.
Очень спокойно.
Шаг.
Ещё шаг.
Человек без имени смотрел на плеть.
Она была почти чёрная у конца.
Турок остановился напротив.
— Ты.
Он не ответил.
— Кто ты?
Тишина.
— Фамилия?
Русский смотрел на него.
— Фа-ми-ли-я.
Он открыл рот.
Ничего.
— Имя?
Пустота.
— Имя!
— Я…
Турок ждал.
— Я…
Следующего слова не существовало.
— Часть?
Ничего.
— Полк?
Ничего.
— Командир?
Пустота.
Турок схватил его за подбородок.
Повернул голову.
Пальцами нащупал рану возле виска.
На пальцах появилась кровь.
Поднял два пальца.
— Сколько?
Русский видел пальцы.
Два.
Он знал число.
Но сказать не мог.
Только поднял два пальца собственной руки.
— Русский?
Он кивнул.
— Офицер?
Ещё один кивок.
— Имя?
Глаза русского наполнились отчаянием.
Он ударил себя ладонью по груди.
— Я…
И вдруг в голове мелькнуло женское лицо.
Тёмные волосы.
Глаза.
Светлая комната.
И исчезло.
Турок снова ткнул пальцем ему в висок.
— Контузия.
Показал руками взрыв.
— Бум.
Потом постучал по голове.
— Пусто.
Солдаты засмеялись.
Русский не засмеялся.
Турок ещё раз тщательно обыскал его.
Ничего.
Ни документов.
Ни письма.
Ни фотографии.
Ни имени.
Турок поднял плеть.
Русский непроизвольно закрыл глаза.
Удара не последовало.
— Живой пригодится.
Турок указал на обоз.
— Идти.
Ему связали руки за спиной.
Верёвка была грубая.
Его толкнули.
Он сделал шаг.
Потом второй.
Третий.
Он обернулся.
Мёртвый офицер лежал там же.
Рука вытянута.
Ладонь вверх.
Турок заметил взгляд.
— Не смотреть.
Плеть ударила по спине.
Русский пошёл.
Обоз уже двигался.
Телеги.
Лошади.
Пленные.
Раненые.
Кто-то шёл босиком.
У кого-то пустой рукав был привязан к плечу.
Один старый солдат хромал, опираясь на палку.
Русского пристроили в конец колонны.
К его верёвке привязали ещё двоих.
Один из них посмотрел на его форму.
— Ваше благородие…
Русский повернул голову.
Слова были понятны.
Но обращение ничего не вызвало.
— Вы из какого?
Он молчал.
Через несколько шагов солдат спросил:
— Ранены?
Русский показал на голову.
— Контузило?
Кивок.
Солдат постучал пальцем по виску.
— Не помните?
Медленный кивок.
— Ничего?
Он попытался заговорить.
— Н… не…
Солдат посмотрел внимательнее.
— Имя-то своё помните?
Русский остановился.
Верёвка натянулась.
Сзади кто-то выругался.
Турок крикнул.
Пленных толкнули дальше.
— Имя? — повторил солдат уже на ходу.
Русский долго смотрел перед собой.
Потом покачал головой.
Солдат перекрестился.
— Господи…
Дорога уходила между полями.
По обе стороны оставались следы боя.
Разбитые повозки.
Воронки.
Деревья без ветвей.
Тела.
Человек без имени шёл.
С каждым шагом голова становилась тяжелее.
Хотелось лечь.
Просто упасть возле дороги.
Но он видел, что происходило с теми, кто падал.
Первого подняли.
Второго ударили прикладом.
Третий не поднялся.
Его отвязали и оставили.
Русский понял правило.
Идти.
Пока можешь — идти.
Ноги знали, как идти.
Спина знала, как держаться прямо.
Даже связанные руки будто знали, что нельзя показывать слабость.
Откуда это?
Кто научил?
Он не знал.
Через час стало холоднее.
Над полями пополз туман.
Вдалеке виднелись холмы.
Он смотрел на них.
Что-то было знакомое.
Нет.
Не эти холмы.
Другие.
Далёкие.
Снег.
Почему снег?
Перед глазами вдруг стало бело.
Он споткнулся.
Солдат рядом подхватил его плечом.
— Держитесь, ваше благородие.
Белое не исчезало.
Снег.
Деревянный дом.
Дым из трубы.
Чьи-то руки.
Женский голос.
Он уже не слышал дороги.
Он видел мальчика.
Маленького.
В тяжёлой шубейке.
Мальчик бежал через снег.
И почему-то человек без имени знал каждое его движение.
СЕМИПАЛАТИНСКАЯ ОБЛАСТЬ
1880-е годы
— Бабушка!
Снег доходил почти до колен.
Мальчик проваливался, выбирался, снова проваливался и всё равно бежал.
Шапка съехала набок.
Шарф давно развязался.
Один конец волочился за ним по снегу.
— Бабушка!
Из конюшни высунулся работник.
— Евгений Николаевич! Куда же вы?!
Мальчик даже не остановился.
— К бабушке!
— Так ведь она в доме!
— Я знаю!
— Тогда зачем через сад?!
— Так быстрее!
Работник посмотрел на сугроб, в котором маленький хозяин увяз почти по пояс.
— Конечно.
Мальчик выбрался.
Побежал дальше.
За садом начиналась степь.
Белая.
Огромная.
Зимой она казалась бесконечной.
Небо было низким, серым, и трудно было понять, где заканчивается земля и начинается воздух.
Дом Капориных стоял немного в стороне от дороги.
Не дворец.
Не богатая усадьба столичного вельможи.
Большой деревянный дом с каменным первым этажом, конюшней, хозяйственными постройками и садом, который зимой превращался в лес из чёрных ветвей.
На крыльце стояла женщина.
В тёмном платье.
С шерстяной шалью на плечах.
Она смотрела, как внук пробирается через снег.
Не звала.
Не торопила.
Ждала.
Мальчик наконец добежал.
— Бабушка!
— Вижу.
— Там!
Он задыхался.
— Что — там?
— Миша.
— Какой Миша?
— Конюшего сын.
— И?
— Его Пётр ударил.
Она нахмурилась.
— Кто такой Пётр?
— Новый работник.
— За что?
— Миша уронил ведро.
— И ты прибежал сообщить мне?
— Да.
— Почему?
Мальчик посмотрел на неё так, будто вопрос был странным.
— Потому что он его бьёт.
— Миша сам не может за себя ответить?
— Он маленький.
— Младше тебя?
— На год.
— Значит, не такой уж маленький.
Евгений нахмурился.
— Бабушка.
Она выдержала паузу.
— Хорошо. Пойдём.
Мальчик развернулся.
— Быстрее!
Она не двинулась.
— Евгений.
Он остановился.
— Что?
— Подними шарф.
Он посмотрел назад.
Один конец действительно лежал в снегу.
— Потом.
— Сейчас.
— Но Мишу…
— Если ты решил спасать людей, сначала научись не терять собственный шарф.
Он недовольно вернулся.
Поднял.
Отряхнул.
Обмотал вокруг шеи.
— Всё.
— Теперь пойдём.
Они дошли до хозяйственного двора.
Пётр стоял возле бочки.
Миша плакал.
На щеке краснела полоса.
Увидев хозяйку, работник снял шапку.
— Сударыня…
Она посмотрела на мальчика.
— Миша. Что произошло?
— Я ведро…
— Говори спокойно.
— Ведро уронил.
— Нарочно?
— Нет.
— Разбил?
— Нет.
— Воду разлил?
— Да.
Она повернулась к Петру.
— Вы его ударили?
Работник замялся.
— Так ведь балуется.
— Я не спрашивала, балуется ли он.
— Ударил.
— Чем?
— Рукой.
— Ещё раз ударите ребёнка — уйдёте.
Пётр поднял голову.
— Сударыня…
— Я сказала ясно?
— Ясно.
Она повернулась.
Евгений стоял рядом, очень довольный.
Бабушка посмотрела на него.
— А ты чего улыбаешься?
Он перестал.
— Ничего.
— Ты прибежал не для того, чтобы восторжествовала справедливость.
— Для чего?
— Чтобы я наказала Петра.
Мальчик промолчал.
— Но он плохой.
— Возможно.
— Он ударил Мишу.
— Это плохо.
— Значит, я прав.
— В чём?
Евгений задумался.
— Что его надо наказать.
— Нет.
— Почему?
— Его надо остановить.
Она взяла внука за плечо.
— Запомни. Если человек делает зло и ты хочешь, чтобы ему стало больно, — это месть. Если ты хочешь, чтобы он больше не смог сделать зло другому, — это справедливость.
Евгений нахмурился.
— А если и то и другое?
Она едва заметно улыбнулась.
— Тогда тебе ещё предстоит вырасти.
Они пошли обратно.
Через несколько шагов Евгений спросил:
— А если Пётр снова ударит Мишу?
— Уйдёт.
— А если ударит меня?
— Сначала постарайся не дать себя ударить.
— А потом?
— Потом тебе придётся самому решить, что делать.
— Я его ударю.
— Возможно.
— Сильно.
— Возможно.
— Чтобы больше не бил.
— Вот это уже лучше.
Мальчик некоторое время молчал.
Снег скрипел под ногами.
— Бабушка.
— Да?
— А если меня будут бить много людей?
Она остановилась.
Вопрос был детским.
Ответ оказался взрослым.
Она поправила ему шарф.
— Тогда постарайся не стать похожим на них.
— И всё?
— Нет.
Она наклонилась.
Теперь их глаза были почти на одном уровне.
— Евгений, человека можно лишить дома.
Мальчик слушал.
— Можно отнять деньги.
Она коснулась пальцем его груди.
— Можно даже отнять имя.
Он засмеялся.
— Имя нельзя отнять.
— Иногда можно.
— Как?
— Жизнь длинная. Успеешь узнать.
Он перестал улыбаться.
— Но есть вещь, которую никто не сможет у тебя отнять без твоего разрешения.
— Какую?
— Право не стать подлецом.
Евгений задумался.
— Даже царь?
— Даже царь.
— Даже разбойники?
— Даже разбойники.
— Даже если будут бить?
Бабушка посмотрела на него долго.
— Особенно если будут бить.
Мальчик кивнул.
Не потому, что понял.
Просто запомнил.
А память иногда сохраняет странные вещи.
Можно забыть лицо.
Можно забыть дом.
Можно забыть имя женщины, которую любил.
Можно однажды проснуться среди мёртвых и обнаружить внутри собственной головы пустоту.
Но слова, услышанные в детстве, иногда уходят глубже памяти.
Туда, откуда человек уже не может их извлечь.
И всё же продолжает им следовать.
Он пришёл в себя от удара.
Плеть хлестнула по плечу.
— Идти!
Белый снег исчез.
Перед ним снова была грязная дорога.
Обоз.
Связанные руки.
Чужие солдаты.
Человек без имени несколько секунд не понимал, где находится.
Потом вспомнил.
Нет.
Не вспомнил.
Просто увидел.
Война.
Плен.
Рядом хромал русский солдат.
— Уснули на ходу, ваше благородие?
Человек без имени ничего не ответил.
Солдат помолчал.
— Как вас хоть называть?
Он посмотрел на него.
Вопрос снова открыл пустоту.
— Не помните?
Медленный кивок.
Солдат вздохнул.
— Ну нельзя же человека никак не называть.
Он подумал.
— Будете пока Иваном.
Человек без имени покачал головой.
— Не нравится?
Пленный едва слышно произнёс:
— Не… знаю.
Солдат посмотрел на него.
— Говорите всё-таки.
Он снова попытался.
— Не… знаю.
— Это уже хорошо. Если можете сказать «не знаю», значит, когда-нибудь скажете и то, что знаете.
Человек без имени посмотрел на него.
И впервые после того, как открыл глаза среди мёртвых, почувствовал что-то похожее не на страх.
Просто рядом шёл человек, который говорил на его языке.
Этого пока было достаточно.
К вечеру начал моросить дождь.
Пленные промокли.
На одной из телег лежали раненые турецкие солдаты.
Один стонал непрерывно.
Совсем молодой.
На повороте колесо попало в яму.
Раненый начал соскальзывать.
Человек без имени рванулся вперёд.
Верёвка впилась в запястья.
Он подставил плечо.
Тело раненого ударилось о него.
Турецкий возница закричал.
Другой солдат подбежал.
Они подняли раненого обратно.
Один из конвоиров замахнулся на русского.
Но человек с плетью остановил его.
Русский вернулся в цепь.
Солдат рядом удивлённо спросил:
— Зачем?
Человек без имени посмотрел на телегу.
— Упал.
— Турок.
Человек молчал.
— Он же турок.
Пленный долго искал слова.
Наконец произнёс:
— Раненый.
Солдат усмехнулся.
— Вот уж точно голову вам вышибло.
Почему он подхватил врага?
Он не знал.
Почему не дал ему упасть?
Не знал.
Его руки сделали это раньше, чем он успел подумать.
Он вообще ничего о себе не знал.
Но где-то очень далеко, в белой степи, женщина в тёмном платье когда-то сказала мальчику:
Если человек делает зло и ты хочешь, чтобы ему стало больно — это месть. Если ты хочешь, чтобы он больше не смог сделать зло другому — это справедливость.
Он не помнил этих слов.
Не помнил женщину.
Не помнил снега.
Не помнил дома.
Но продолжал жить так, словно помнил.
К ночи колонна остановилась возле деревни.
Пленных согнали за низкий каменный сарай.
Он сел возле стены.
Русский солдат устроился рядом.
— Есть хотите?
Человек без имени кивнул.
Солдат достал кусок сухаря.
Разломил.
Половину протянул ему.
Пленный посмотрел.
Потом разломил свою половину ещё раз и протянул часть старику, который сидел по другую сторону.
У старика была перевязана рука.
— Мне?
Кивок.
— Да вы сами…
Человек без имени протянул настойчивее.
Старик взял.
— Спаси вас Господь.
Русский солдат покачал головой.
— Не помнит, кто он. А привычки барские остались.
Человек без имени ел медленно.
Сухарь царапал горло.
Это была первая еда, о которой он помнил.
Не первая в жизни.
Первая в той новой жизни, у которой пока не было прошлого.
В темноте кто-то молился.
Кто-то стонал.
Турки разговаривали у костра.
Человек с плетью сидел чуть в стороне.
Русский смотрел на неё.
Перед глазами снова появился офицер на поле.
