Read the book: «Социализм. История благих намерений»

Name: Социализм. История благих намерений
Author: Александр Станкевичюс
ISBN: 978-5-00125-563-5

Александр Станкевичюс

Font::

В оформлении обложки использован рисунок «Освобождение рабочих» (Lumea Noua, 1895, № 11)

Предисловие

Вы держите в руках книгу, ставшую плодом кропотливой работы, в ходе которой было прочитано немало научных исследований и документов, получены ценные советы и произошли вдохновляющие события. Эта книга посвящена социализму – его истории, деяниям тех, кто называл себя социалистом и проповедовал его, попыткам построить социалистическое общество.

Меня всегда интересовал феномен социализма. Я считаю, что социализм – это исторический феномен, выраженный в самых разных сферах человеческой деятельности, а не просто политическая идеология, которая появилась в какой-то момент, а затем стала популярной. Его надо изучать, с ним нужно работать, и его необходимо воспринимать всерьез. Социализму стоит посвятить отдельную научную дисциплину, но, пока этого не сделано, необходимо его деконструировать.

Деконструкция означает разрушение стереотипов и включение в новый, соответствующий требованиям современности контекст. О социализме многие думают как об идее, которая учит обобществлению средств производства и социальным гарантиям от государства через высокие налоги. Это большое заблуждение, ведь за этим стоит нечто большее, что служит идейной основой для подобных мер. Стереотипное понимание социализма лишено глубины и навязано нам в том числе в целях сокрытия истинной его природы.

Социализм – феномен с очень богатой и древней историей. Как цельная, стройная, теоретическая система он возник из философско-политэкономических работ Фридриха Энгельса и Карла Маркса и быстро, словно вирус, стал распространяться среди европейских интеллектуалов, обещая своим адептам неизбежное крушение капитализма (точнее, той экономической системы, в которой жили и работали эти авторы) и рай на Земле – впрочем, не сразу, а спустя время, за которое должны произойти события, обусловленные закономерностями развития истории. Но сама история социализма гораздо богаче и насчитывает несколько тысяч лет. На протяжении всего своего развития социалистические установки обретали большую ясность, пройдя через сложные перипетии судьбы различных народных движений и сект Древности и Средневековья, утопических проектов интеллектуалов и политических обществ Нового времени. В конце концов, после мучительных трансформаций многочисленных социалистических кружков в серьезные политические движения, а затем и в партии, ради чего все и задумывалось, социализм обрел свою первую государственность в конце 1917 г. на огромной территории, некогда называвшейся Российской империей. Партия большевиков, как движущая сила социалистической революции, заменила российскую государственность партийной, а затем схожий сценарий повторился во многих других странах.

Ошибочные представления о законах экономики и очевидное несоответствие образа жизни социалистических лидеров проповедуемым ими идеям (хотя бы в социальном отношении – это журналисты, писатели, авантюристы, мещане и т. д., а не пролетарии и даже не эксплуатируемые угнетаемые классы вообще) не помешали социализму завоевать умы целых поколений и через поддержку мощного пролетарского класса прийти к власти. Эти социалисты, к сожалению, многое сделали такого, что затормозило социально-культурное и институциональное развитие России.

Сегодня в мире насчитываются миллионы социалистов и миллионы людей всерьез воспринимают работы Маркса как труды, где с точки зрения классической политической экономии изложены истинные причины бедности и богатства в современном мире. Однако еще больше Маркс повлиял на социологию XX в., ставшую базой для феминизма, критической теории, теории пересечений и многих других интеллектуальных (а также политических) течений, занявших видное место в культуре современного мира. В той или иной степени все социалисты, независимо от их политической партии и степени «левизны/правизны», обязаны Марксу и ориентируются на его наследие.

Что побудило меня написать эту книгу, которая представляет собой разбор множества вопросов, связанных с социализмом, его историей?

Я искренне считаю социализм серьезной опасностью, с которой уже сталкивалась наша страна и которая никуда не исчезла после крушения СССР. Большевики буквально стерли с лица земли российскую государственность и идентичность, превратив страну в плацдарм для мировой революции, нанеся непоправимый урон культуре и институтам, демографии и психологии нашего общества. Однако по мере того, как социализм терял политическую власть, он все больше приобретал власть над умами. По заветам основателя итальянской компартии Антонио Грамши, социализм превращался все то время, пока большевики теряли политическую хватку, в культурного гегемона. Этот процесс не завершен, но и облегчать ему жизнь не стоит. Я считаю, что важно это понять. Благие намерения всегда имели колоссальный потенциал, но также всегда страдали отсутствием конкретики, если дело доходило до общественно значимых действий. Однако обоснование этих действий благими намерениями действует безотказно – миллионы людей готовы идти за все хорошее против всего плохого, особенно если это сопровождается умными словами и красивыми аудиовизуальными эффектами. Социализм – привлекательная идея, которая прекрасно адаптируется под изменения, чему доказательство успешная ревизия Маркса.

Кроме того, общественная дискуссия между, грубо говоря, «левыми» и «правыми» сегодня породила серьезные этические проблемы. Скажем, нельзя всякий раз аргументировать необходимость красного террора, защищать его, прикрываясь белым террором. Как будто, если бы белые убили сто миллионов большевиков, красный террор можно было бы оправдать. Как будто бы сегрегация в США как-то оправдывала советскую номенклатурную систему. Как будто бы рабовладение в прошлом означает, что можно громить улицы и убивать людей за цвет кожи. Социализм постоянно находит причины обелить себя, обвинить во всем некие внешние факторы, тогда как его собственные неудачи и агрессия на самом деле вызваны внутренними причинами.

Многое познается не столько в сравнении, сколько само по себе. Например, для нашей страны дать окончательную общественно-политическую оценку социалистическому прошлому чрезвычайно важно, и она обязана быть отрицательной – это морально правильно. Дискуссия сегодня превратилась не в поиск истины, а в соревнование, кто кого закидает обвинениями и контртезисами. Социалисты в ответ все время припоминают какие-то грехи капитализма чуть ли не с эпохи Ренессанса и собранные со всего мира по кусочкам, хотя для россиян важно понять, что произошло у них в стране в последние сто лет, а не что было где-нибудь в английских колониях в Бенгалии триста лет назад. В таком потоке информации теряется суть – в этом, собственно, и заключается метод – заглушить факты демагогией общего характера.

Более того, ни английские колонисты, якобы устроившие голод в Бенгалии в XVIII в., ни американские расисты, ни белогвардейцы никогда нигде не заявляли, что они несут свободу от эксплуатации, вечный мир, экономическое процветание и т. д. Меня крайне раздражает лицемерность социализма, которой просто нет предела. Социалистическая парадигма совмещает в себе ужасающую нищету населения в пределах подконтрольной территории с критикой развитых стран как несправедливых систем, основанных на эксплуатации. Но в то же время мы видим почему-то роскошный образ жизни социалистических вождей и партийной номенклатуры. Ни одна идеология в истории не была настолько противоречива, даже если несла смерть и насилие.

Такие соображения и стали причиной появления этой книги на свет. Разумеется, я искренне желаю одуматься многим людям, которые называют себя социалистами в силу наивности, искренней веры в то, что социализм несет добро и справедливость. Надеюсь, книга поможет им принять правильное решение – ведь правильные решения действительно существуют, мораль объективна, она не подвержена релятивизму или ревизионизму. Надеюсь также, что моя работа поможет сторонникам экономической свободы, консервативных ценностей, патриотам России и всем тем, кто мечтает вернуть нашей стране здоровую идентичность.

Для выполнения своей задачи я не стал акцентировать внимание на «классическом» наборе из работ про социализм, вроде сталинских репрессий, хотя и они, безусловно, получат свое место в повествовании. Я обращаюсь к деконструкции социализма. Мы «разберем» и «соберем» его, узнаем, что представляет собой этот «зверь» и какие свои черты он пытается от нас «утаить».

Мы начнем с описания социализма как учения (или, как мне нравится даже больше, парадигмы), его проблематики и основных идей. Затем перейдем к истории самых древних социалистических идей и движений, чтобы в этой истории продемонстрировать зачатки того, что потом будет действительно основой для социализма как системы. Это важно, потому что нельзя рассматривать предмет изучения в отрыве от его истории, ибо мы не поймем тогда, как же он превратился в то, что мы видим сейчас (из чего он «собран»). Вторая и третья части моего исследования посвящены социализму в России и в остальных странах соответственно, однако я не буду подробно описывать всю историю СССР вплоть до его крушения в 1991 г. или любого другого социалистического режима, поскольку эта книга посвящена социализму как феномену и историю мы используем не для того, чтобы просто рассказать, что произошло, а для того, чтобы показать, что происходит, когда речь идет о социализме, воплощающемся в практике. Основной акцент в книге сделан на взаимосвязи социалистических идей с их действиями, «смычке» (как любили говорить большевики) типично социалистических архетипов с их практической деятельностью; периодам роста, а не падения. Будет показано, что кровавый «социалистический XX век» – не результат предательства идей социализма, а, напротив, его закономерное развитие в условиях перехода от утопической, подпольной или общинной формы к национальной, государственной. В третьей части книги мы также разберем, как развивалась социалистическая теория на Западе и во что эволюционирует социализм в XXI столетии.

* * *

Этой книги не появилось бы без благородного понимающего терпения моей жены Ренаты и сына Марка. Ведь пока писалась книга, я не был рядом с ними и не уделял им должного внимания. Так что я остаюсь у них в долгу и обязан вернуть очень много себя. Они мои соавторы в буквальном смысле слова.

Хочу поблагодарить своих товарищей и единомышленников из «конфы», которые помогали советом, переводили непонятные мне моменты в цитатах из английских источников, а также наводили меня на новые идеи: Евгения Алакаева, Филиппа Шальнова, Владимира Бабушкина, Евгения Смирнова. Они точно сделали эту книгу лучше.

Выражаю особую благодарность за серьезную финансовую поддержку в издании книги: Валерию Семилетову, Дмитрию Шканову, Роману Долгополому, Илье Миронову, Павлу Величковскому, Павлу Кабанчуку, Тимуру Юлдашеву, Леониду Шутову, Вагану Степаняну, Григорию Калмыкову, Егору Егорченко, Александру Попову, Егору Спасову, Виталию Лебедеву, Кириллу Мизитову, Вячеславу Шевченко, Владимиру Вокунадису, Роману Калину, Александру Тену, Артему Нариманову и зрителю с ником Pavel S. Также выражаю благодарность Данилю Минибаеву, Ростиславу Гущину и многим другим зрителям и читателям, которые поддерживали издание книги финансово, что значительно облегчило ее выход, в том числе позволило ей выйти пораньше.

Также хочу поблагодарить замечательное санкт-петербургское издательство «Реноме». Я далеко не всегда выражаю свои мысли безупречно, но профессионализм коллектива «Реноме» уже в четвертый раз становится гарантией качественного издания моих работ.

Александр Станкевичюс

Санкт-Петербург, 2021 г.

Часть 1
История социалистических идей до XX века

Социализм представляет собой совокупность политико-экономических и этических учений, ставящих своей целью осуществление кардинальных социально-экономических перемен, которые позволят обществу функционировать на основе абстрактного идеала равенства, братства и социальной справедливости. Для осуществления этой великой цели требуется уничтожить или ограничить все те институты и механизмы социально-экономических отношений, которые порождают, по мнению социалистов, неравенство, иерархию, социальную несправедливость, угнетение человека человеком, – прежде всего религию, частную собственность, разделение труда, наемный труд и традиционный брак. Способы осуществления этой цели разнятся: от революции и установления диктатуры партии до последовательного и постепенного завоевания науки, образования, искусства, средств массовой информации и т. д.; от социальной инженерии и культурной гегемонии до беспощадной классовой борьбы. При этом коллективная собственность и рациональное коллективное ее использование всегда рассматриваются как более совершенный способ существования в условиях ограниченных ресурсов, чем частная собственность и децентрализованное производство и распределение благ.

Многие ошибочно полагают, что социализм – это идеология Робин Гуда, которая призывает заботиться о бедных, делить все несправедливо нажитое имущество богачей и т. п. Это романтизированное представление, мало относящееся к реальности, во всяком случае в том, что касается «научного социализма», появившегося в XIX столетии, а не протокоммунистических сект и левых идей прошлых веков. Так, «научный социализм» не считал разрушение старинного ремесленного производства и крестьянского хозяйства капиталом, который заменил их фабриками с широким использованием наемного труда, – это объективное зло, которое надо обратить вспять. Напротив, он руководствуется здесь совершенно отстраненным от моральных соображений принципом историзма – для «научного социализма» это неизбежный исторический переход от одних производственных отношений к другим, более прогрессивным. Социалистическая критика капиталистической фабрики лишь в том, кто ею владеет, и те же большевики не собирались уничтожать фабрику и «возвращать» рабочим собственные средства производства, а крестьянам – землю. Фабрики должны были быть экспроприированы в «общественное» пользование, при этом сама суть фабричного массового производства сохранилась бы. Крестьянам следовало отказаться от мелких частных хозяйств в пользу коллективного ведения хозяйства, гораздо более крупного по размеру. Пролетариат – т. е. рабочие фабрик, которых благодаря развитию капитализма становилось все больше, – в «научном социализме» потому считался передовым классом, который должен вести за собой крестьянство, что в силу многолетнего опыта слаженной, тесной, коллективной работы на самых современных заводах и более развитого самосознания себя как угнетенного класса, рабочие уже имеют достаточное представление о классовой организации. Ведь рабочий – это человек, порвавший с прошлым (деревней) и не имеющий ничего, кроме своей работы (своих «оков»). То есть капитализм, каким бы ужасным на страницах «Капитала» Маркса он ни был, служил силой, долженствующей привести людей к коммунизму. Иными словами, если бы капитализма не было, то его следовало бы выдумать, дабы прийти к самой высшей стадии развития социально-экономических отношений. Капитализм порождал передовой класс, благодаря которому в мире воцарится бесклассовое общество – коммунизм. Как писали Николай Бухарин и Евгений Преображенский в своей «Азбуке коммунизма», «капитализм, как мы видели, роет сам себе могилу потому, что он порождает своих собственных могильщиков-пролетариев, и чем больше он развивается, тем большее количество своих смертельных врагов он плодит и объединяет против себя. Но он не только выращивает своих врагов. Он подготовляет и почву для новой организации общественного производства, для нового товарищеского, коммунистического хозяйства» [43, с. 49].

После социальной революции и получения политической власти социалистами предполагалось в дальнейшем использование всех прогрессивных технологических наработок капитализма для обеспечения рабочих всеми необходимыми средствами потребления при отсутствии собственности на средства производства. Но рабочий оставался бы рабочим, он не превращался бы обратно в свободного ремесленника или фермера. Управление всем производством и распределением вместо отдельного владельца-капиталиста передавалось бы новым органам власти, построенным по социалистическим принципам и не имевшим права собственности на фабрику (государство, которым управлял бы класс пролетариев, представлялось как временное решение, впоследствии обязанное отмереть). Экономический эффект масштаба от фабрик, общественные столовые в них, обеспечение рабочих при фабриках жильем, медициной, школами и т. д., которые прежде организовывались капиталистами, полностью сохранялись и даже преумножались в социалистическом обществе. Социалистическая экономика постепенно вытесняла бы частное хозяйство из всех оставшихся сфер, подавляя его как своим превосходством в лучшей организации, так и репрессивно-административными мерами. Вот как это представлял себе главный по партийному статусу теоретик экономики раннего СССР Николай Бухарин:

«Нам известно, что в капиталистическом обществе, где господствует рынок, где разного рода частные предприятия борются друг с другом на этом рынке, конкурируют друг с другом, крупное производство в конце концов вытесняет мелкое, средний капитал отступает перед более крупным капиталом, и, в конце концов, место массы конкурирующих друг с другом предпринимателей, фабрикантов, купцов, банкиров занимают группки крупнейших королей промышленности и банков, которые сосредоточивают в своих руках всю промышленность и торговлю. Развитие рыночной борьбы приводит к тому, что число конкурентов все уменьшается и производство сосредоточивается в руках крупных капиталистических организаций. Нечто по виду похожее будет происходить и у нас и происходит уже и теперь, с тою только существеннейшею разницей, что у нас на месте крупнейших королей промышленности и банкиров стоит рабочий класс и трудящееся крестьянство. В самом деле, у нас существуют различные хозяйственные формы, разного рода хозяйственные “предприятия”; у нас есть государственные предприятия, у нас есть кооперативные предприятия, у нас существуют, наконец, частнокапиталистические предприятия и т. д. Наиболее крупное производство находится в руках пролетарского государства. В руках частнокапиталистического хозяйства находятся гораздо менее крупные предприятия в области торговли, в первую очередь розничная торговля, тогда как оптовая торговля (торговля крупная) находится в руках государства; в промышленности крупное производство точно также находится в руках государства, а на долю частных предприятий приходятся лишь предприятия большей частью среднего и мелкого типа. Между этими различными формами предприятий идет хозяйственная борьба, борьба, в которой последнее слово принадлежит покупателю. Покупатель же покупает там, где товар лучше и дешевле. При правильной постановке дела – а такой правильной постановки дела мы все больше и больше добиваемся и все больше и больше достигаем – все преимущества будут на стороне крупного государственного производства, и оно будет забивать в конкурентной борьбе своего частного соперника. Мелкое крестьянское хозяйство, страдая от своей “мелкости”, как мы видели выше, будет восполнять этот недостаток своей кооперативной организацией, поддерживаемой пролетарской государственной властью, и будет поэтому точно также отвоевывать для себя преимущества всякого крупного объединения, используя эти преимущества и выгоды, получаемые от кооперации, в своей борьбе против частного хозяйства кулака. Через борьбу на рынке, через рыночные отношения, через конкуренцию государственные предприятия и кооперация будут вытеснять своего конкурента, т. е. частный капитал. В конце концов развитие рыночных отношений уничтожит само себя, потому что, поскольку на почве этих рыночных отношений с их куплей-продажей, деньгами, кредитом, биржей и т. д. и т. п. государственная промышленность и кооперация подомнут под себя все остальные хозяйственные формы и постепенно вытеснят через рынок их до конца, постольку и сам рынок рано или поздно отомрет, ибо все заменится государственно-кооперативным распределением производимых продуктов» [42, с. 60–61]. Нетрудно заметить, что описанная Бухариным схема очень похожа на ту, что ранее использовали капиталисты на страницах «Капитала» Маркса, в борьбе с ремесленниками и свободными крестьянами – вытеснение мелких конкурентов за счет масштаба и эффективности. Вот почему большевики вполне восхищались американской и немецкой промышленностью, где капиталистическое производство, и в особенности его масштабы, достигли наибольшего развития.

В сборнике К. Каутского, Э. Бернштейна, К. Гуго и П. Лафарга «История социализма» много внимания уделено практикам протосоциалистических общин и теориям утопистов, где производство и быт были централизованно организованы и обобществлены, прямо как на фабрике. Авторы книги, социалисты по убеждениям, лично знакомые с Марксом, с большой симпатией относятся к левым утопическим идеям (Дж. Уинстенли, Т. Мора, Дж. Гаррингтона, П. К. Плокбоя, Дж. Беллерса) и опыту средневековых протосоциалистических общин (бегарды, лолларды, мюнстерская коммуна, табориты и т. д.). Социализм с теплотой относится к устроению общества по принципу одной большой рационально функционирующей фабрики, хотя именно ранним т. н. «капиталистам» промышленной эры принадлежит первенство практиков такого общества в локальном масштабе. В конечном счете здесь ничего удивительного нет, ведь социализм невозможно реализовать децентрализованным «естественным путем», т. е. свободной волей множества людей, у которых есть разные экономические цели и этические взгляды. Социалистическому проекту необходима сильная централизация и полный контроль над экономикой, чтобы привести свои кардинальные социально-экономические перемены в жизнь.

Это стало причиной распространенного заблуждения о том, что любое государственное вмешательство в экономику – это социализм. Например, в книге Хесуса Уэрты де Сото «Социализм, экономический расчет и предпринимательская функция» утверждается, что социализмом можно назвать «любую систему институциональной агрессии (вмешательства) против свободы человеческой деятельности или предпринимательства» [331, с. 29]. Я не могу согласиться с данным утверждением, поскольку тогда мы получаем невероятную путаницу. Не всякое вмешательство государства в экономику имеет под собой социалистические основания, как и не всякий сторонник государственного вмешательства является социалистом, даже если это происходит системно, скажем, во время длительных войн и эпидемий. Исходя из определения де Сото, максимум, на что можно пойти, это признать существование «государственного социализма» – внутренней политики, призванной решить социально-экономические проблемы общества, в том числе за счет самой богатой его части, но лишенной идейной основы социалистического учения. Социализм представляет собой отнюдь не только экономический государственный «дирижизм» и исторически даже мог его не включать вовсе. Важно понимать, что социализм динамичен и находится в постоянном историческом движении, имея в качестве «двигателей» определенные основополагающие установки. Для социализма регулирование экономики не конечная цель, а средство для достижения определенного состояния общества. Регулирование снижает экономическую значимость частной собственности, а значит, помогает ослабить эту фундаментальную причину несправедливости (о чем мы далее поговорим).

Прежде чем перейти к истории «благих намерений», разберем основные идеи, характерные для социалистического учения, т. е. эти самые намерения.

Основные идеи социалистического учения

Любое учение представляет собой парадигму, состоящую из определенных концепций, шаблонов, постулатов и т. д. Но что входит в парадигму социализма? На этот вопрос сегодня не каждый сможет ответить, так как без исторической ретроспекции можно выдать лишь желаемое за действительное или некий «мем», имеющий лишь отдаленное отношение к предмету. Далее я предлагаю следующие составляющие социалистической парадигмы, которые мне удалось обнаружить (что будет показано в книге) на протяжении всей истории социалистического учения у тех или иных авторов, коих мы более-менее консенсусно считаем представителями социализма.

Рай на Земле

«Никакими книжками и никакой проповедью нельзя просветить пролетариат, если его не просветит его собственная борьба против темных сил капитализма. Единство этой действительно революционной борьбы угнетенного класса за создание рая на Земле важнее для нас, чем единство мнений пролетариев о рае на небе», – писал Ленин в статье «Социализм и религия» [188, с. 51]. Как и социалисты прошлых эпох, Ленин верил в возможность создания на Земле и при земной жизни таких условий, которые вполне могут быть описаны словом «рай». Это неотъемлемая черта «коллективного бессознательного» людей с левыми убеждениями, являющаяся полной противоположностью пессимистической веры в «золотой век», также уходящей корнями в глубину веков. Если пессимисты обращены к прошлому как к источнику прекрасного, то социалисты более оптимистичны – для них всё лучшее находится не в прошлом и не в настоящем, а в будущем. Социализм в некотором роде следует архетипу Вавилонской башни, которую люди решили построить до самого неба в момент наивысшего своего материального расцвета (но все оканчивается крахом). Некоторые полагали, что социализм в своем оптимизме копирует христианство с его верой в Новое Небо и Новую Землю, однако это некорректное сравнение, так как в христианстве существует и «золотой век» (мир до грехопадения) и надежда на Царство Небесное, но не Земное. При этом идея рая на Земле для христианства представляется принципиально невозможной, для социализма же это единственное место, где рай возможен. Но как достичь его? Преодолев всё, что мешает его достижению. А это – долгий путь, длиной в историю, в ходе которой люди ведут свою борьбу с природой и побеждают ее.

Данности не существует. Борьба с природой

Социализм исходит из того, что человечество можно кардинально улучшить – отсюда его презрение к биологическим детерминантам и религии либо же искаженное восприятие детерминант генетики и догматов религии, ибо последние оперируют с такой вещью, как «данность». Данность – это то, что есть независимо от нашей воли, ее нельзя отменить декретом, пропагандой, технологическим улучшением и т. д. Такие взгляды можно назвать прогрессизмом, но не в смысле объективно возможных улучшений нашего быта или реформ политического и социально-экономического устройства, а в смысле радикального переделывания общества и человека под «прогресс» в рамках вполне конкретного учения.

Как писал неомарксистский философ Герберт Маркузе в своей книге «Одномерный человек»: «История есть отрицание Природы. То, что является только природным, преодолевается и восстанавливается силой Разума. Метафизическое представление о том, что Природа в ходе истории приближается к себе самой, указывает на неосвоенные пределы Разума»¹ [211, с. 310]. И он же: «…как процесс диалектический, исторический процесс включает в себя сознание: распознавание и овладение возможностями освобождения. Следовательно, он включает в себя свободу. В той степени, в какой сознание определяется потребностями и интересами существующего общества, оно “несвободно”; но в той степени, в какой существующее общество иррационально, сознание становится свободным для более высокой исторической рациональности только в борьбе против существующего общества. В этой борьбе – разумное основание истины и свободы негативного мышления. Таким образом, согласно Марксу, пролетариат является освободительной исторической силой только как революционная сила; решительное отрицание капитализма происходит в том случае и тогда, если и когда пролетариат приходит к осознанию себя наряду с условиями и процессами, формирующими его общество. Это осознание – одновременно и предпосылка, а элемент отрицающей практики. Вот почему это “если” существенно для исторического прогресса – как элемент свободы (и вероятности успеха), открывающей возможности победы над необходимостью данных фактов. Без этого история вновь возвращается во тьму непокоренной природы» [211, с. 292–293].

Для социализма «естественное», природное, «данное» не имеет положительного смысла. Человек живет в постоянной борьбе с враждебным окружением. Для этого он создает орудия труда, оружие, развивает технологии, упрощающие ему жизнь. Этому процессу не видно конца, во всяком случае до тех пор, пока технологический уровень не позволит совершить качественный скачок вперед. Тело человека, со всеми его недостатками, также является природным, но не данностью, с которой человек обязан смириться. Если технологии позволят, то можно обойти и это ограничение. Технологии, кажется, с определенного момента всегда опережают социальные институты, которые закрепляют положение дел, возникшее до того, как технологии стали такими развитыми, и не позволяют совершить рывок. Поэтому рано или поздно происходит социальная революция, рано или поздно нужно покончить со старыми отношениями и построить новые, актуальные по отношению к текущему уровню технологического развития.

Эти процессы описаны в терминах, получивших широкую известность: базис и надстройка. Карл Маркс в работе «К критике политической экономии» пишет, что «в общественном производстве своей жизни люди вступают в определенные, необходимые, от их воли не зависящие отношения – производственные отношения, которые соответствуют определенной ступени развития их материальных производительных сил. Совокупность этих производственных отношений составляет экономическую структуру общества, реальный базис, на котором возвышается юридическая и политическая надстройка и которому соответствуют определенные формы общественного сознания. Способ производства материальной жизни обусловливает социальный, политический и духовный процессы жизни вообще. Не сознание людей определяет их бытие, а, наоборот, их общественное бытие определяет их сознание. На известной ступени своего развития материальные производительные силы общества приходят в противоречие с существующими производственными отношениями, или – что является только юридическим выражением последних – с отношениями собственности, внутри которых они до сих пор развивались. Из форм развития производительных сил эти отношения превращаются в их оковы. Тогда наступает эпоха социальной революции. С изменением экономической основы более или менее быстро происходит переворот во всей громадной надстройке. При рассмотрении таких переворотов необходимо всегда отличать материальный, с естественно-научной точностью констатируемый переворот в экономических условиях производства – от юридических, политических, религиозных, художественных или философских, короче – от идеологических форм, в которых люди осознают этот конфликт и борются за его разрешение. Как об отдельном человеке нельзя судить на основании того, что сам он о себе думает, точно так же нельзя судить о подобной эпохе переворота по ее сознанию. Наоборот, это сознание надо объяснить из противоречий материальной жизни, из существующего конфликта между общественными производительными силами и производственными отношениями. Ни одна общественная формация не погибает раньше, чем разовьются все производительные силы, для которых она дает достаточно простора, и новые более высокие производственные отношения никогда не появляются раньше, чем созреют материальные условия их существования в недрах самого старого общества» [203, с. 1083].

Видный русский марксист Георгий Плеханов говорил, что Маркс решил ту задачу, что не удалось решить немецким идеалистам, – выяснить движущие причины исторического развития. Эта причина – воздействие человека на внешнюю природу в целях собственного выживания. «Великая научная заслуга Маркса заключается в том, – пишет Плеханов, – что он подошел к вопросу с диаметрально противоположной стороны, что он на самую природу человека взглянул как на вечно изменяющийся результат исторического движения, причина которого лежит вне человека. Чтобы существовать, человек должен поддерживать свой организм, заимствуя необходимые для него вещества из окружающей его внешней природы. Это заимствование предполагает известное действие человека на эту внешнюю природу. Но, “действуя на внешнюю природу, человек изменяет свою собственную природу”. В этих немногих словах содержится сущность всей исторической теории Маркса…» [265, с. VI]. Как происходит это изменение? Как, выражаясь словами Энгельса, происходит «скачок человечества из царства необходимости в царство свободы»? Плеханов отвечает: «…когда созданные капиталистической эпохой могучие средства производства перейдут в общественную собственность и когда производство будет организовано сообразно общественным потребностям, тогда люди станут, наконец, господами своих общественных отношений, а тем самым сделаются господами природы и самих себя. Только тогда она начнут сознательно делать свою историю; только тогда приводимые ими в действие общественные причины будут вызывать все в большей мере желательные для них действия» [265, с. 66].

Социализм призывает человечество стать господином и внешней природы, и самого себя. В новейшее время этот призыв приведет к самым неожиданным выводам, о чем мы поговорим в последней части книги.

Сама идея «надстройки», хотя отчасти и оправдана с исторической точки зрения, но буквально обесценивает не только традиции, которые действительно могут изменяться и могут быть вредны, но и основополагающие институты цивилизации. Таким образом можно прийти к выводу, что вообще не существует никаких «вечных ценностей», естественных прав, неотъемлемых и освященных временем обычаев, хороших традиций и практик, нет данности, которой мы обязаны придерживаться. Все это является лишь надстройкой над базисом, обусловленной этим самым базисом, и якобы вредно для дальнейшего прогресса. Для большинства людей технологический прогресс, несомненно, рассматривается как благо, однако не все готовы использовать могучие средства производства для отказа от всего, что делает нас нами, что формирует нашу идентичность. Прогресс ради прогресса убедителен не для всех. Скажем, мы привыкли воспринимать брак как союз мужчины и женщины, но в социализме это всего лишь часть надстройки, которая рано или поздно будет отменена. Также и религия, которая существует тысячи лет и служит основой для культуры любого народа, в социализме может иметь сначала прогрессивный характер, но затем превратиться в фактор торможения прогресса, закрепления устаревших отношений. Институт государства в целом тоже должен отмереть за ненадобностью. Так – в теории – могло бы произойти при коммунизме, если бы он состоялся.

Частная собственность – источник несправедливости

Социализм не терпит частной собственности. Само собой, она представляет для социалиста не «природное право человека… священное и неприкосновенное» [167], как сказано в знаменитой антисоциалистической энциклике папы римского Льва XIII, а результат исторического развития, в ходе которого «частная собственность могла сохраняться только благодаря нарушениям права собственности» [408, с. 150]. В «Манифесте Коммунистической партии» 1848 г. читаем: «Все отношения собственности были подвержены постоянной исторической смене, постоянным историческим изменениям. Например, французская революция отменила феодальную собственность, заменив ее собственностью буржуазной. Отличительной чертой коммунизма является не отмена собственности вообще, а отмена буржуазной собственности. Но современная буржуазная частная собственность есть последнее и самое полное выражение такого производства и присвоения продуктов, которое держится на классовых антагонизмах, на эксплуатации одних другими. В этом смысле коммунисты могут выразить свою теорию одним положением: уничтожение частной собственности» [205]. Когда говорится не об «отмене собственности вообще», не стоит тешить себя иллюзиями, что какая-то собственность все же останется. Речь идет о социалистической собственности, т. е. обобществленной, а по факту – отмене той собственности, которую мы привыкли понимать как таковую. Если для большинства людей идея о праве на собственность интуитивно понятна и эта идея укоренена по меньшей мере в европейской цивилизации, начиная со времен Римской империи, то для социализма сам институт частной собственности предстает как надстройка над базисом.

Однако здесь следует сделать важное уточнение. Во-первых, причина, по которой социализм так ненавидит собственность, заключается в том, что он видит в ней источник эксплуатации, неравенства, несправедливости, нищеты большинства при роскошном образе жизни меньшинства. Как выразился солдат-коммунист из книги А. Брауна «Взлет и падение коммунизма», «любой частник подобен раковой клетке – он стремится поразить весь политический организм» [36, с. 10]. Действительно, еще Маркс писал, что капитал безудержно стремится к порождению самого себя, к самовозрастанию. А частная собственность на средства производства, на все, что позволяет создавать капитал (по сути, все то, что накапливается сверх основных потребностей) – основа капиталистических отношений. Однако – и это уже во-вторых – так было не всегда. Многие социалистические движения прошлого, т. е. те движения, что пытались осуществить социалистические идеи до появления в XIX в. «научного социализма», допускали частную собственность на средства производства при обобществлении средств потребления. Как объяснял это Карл Каутский, иначе и быть не могло в тех конкретных экономических условиях, т. е. в эпоху античности и феодализма. Напротив, современный «научный социализм» допускает личные предметы потребления при обязательном обобществлении средств производства. Пожалуй, неким промежуточным звеном в развитии этой мысли была «Утопия» Томаса Мора, который уже давал описание обобществленного производства. Заметным отличием между протосоциалистическими идеями и «научным социализмом» можно назвать также отношение к потреблению. Для первого потребление основывалось на принципах умеренности, а иногда и аскетизма, что сочеталось с любовью к труду. Для второго, напротив, характерны ожидания увеличения потребления после наступления коммунизма как конечной стадии развития общества, изобилие материальных благ, сочетающееся все более сокращающейся необходимостью заниматься физическим трудом. Позднее, во второй половине XX в., на Западе в левой среде снова стало модно критиковать потребление, угрожающее природе и обществу.

Традиционный брак – основа неравенства и эксплуатации

Еще одним источником эксплуатации во все времена для социализма является моногамный традиционный брак. Уже протосоциалистические идеи, начиная с Платона, пытаются разрушить этот «ужасный» источник угнетения путем обобществления жен и общественного воспитания детей, отрыва их от биологических родителей и разрыва уз экономической зависимости между членами семьи (прежде всего, жены от мужа и детей от отца). В этом отношении социалистические идеи мало изменялись на протяжении веков в своем неугомонном стремлении уничтожить институт моногамного брака, ведь именно последний в своем «эгоизме» порождает частную собственность и укрепляет ее как институт.

И протосоциалистические, и социалистические авторы рассматривали моногамный и нерасторжимый брак как нечто несовместимое с искренней любовью и настоящими чувствами. Об этом много написано у Ф. Энгельса в его «Происхождении семьи, частной собственности и государства», своего рода «сумме» социалистического опыта познания семьи и брака. В частности, он пишет: «Но при этом от моногамии безусловно отпадут те характерные черты, которые ей навязаны ее возникновением из отношений собственности, а именно, во-первых, господство мужчины и, во-вторых, нерасторжимость брака. Господство мужчины в браке есть простое следствие его экономического господства и само собой исчезает вместе с последним. Нерасторжимость брака – это отчасти следствие экономических условий, при которых возникла моногамия, отчасти традиция того времени, когда связь этих экономических условий с моногамией еще не понималась правильно и утрированно трактовалась религией. Эта нерасторжимость брака уже в настоящее время нарушается в тысячах случаев. Если нравственным является только брак, основанный на любви, то он и остается таковым только пока любовь продолжает существовать. Но длительность чувства индивидуальной половой любви весьма различна у разных индивидов, в особенности у мужчин, и раз оно совершенно иссякло или вытеснено новой страстной любовью, то развод становится благодеянием как для обеих сторон, так и для общества. Надо только избавить людей от необходимости брести через ненужную грязь бракоразводного процесса» [408, с. 107–108].

Можно еще сказать, что социалисты выступали против браков по расчету, действительно весьма распространенных в прежние времена, особенно среди буржуазии и аристократии. В их представлении подобный брак был сродни проституции. Однако такие специфические отношения, отнюдь не являющиеся необходимой чертой моногамного брака, распространяются на него как имманентные ему. «Манифест Коммунистической партии» повторяет многовековые «догматы» социализма касательно брака: «Или вы упрекаете нас в том, что мы хотим прекратить эксплуатацию детей их родителями? Мы сознаемся в этом преступлении… Коммунисты не выдумывают влияния общества на воспитание; они лишь изменяют характер воспитания, вырывают его из-под влияния господствующего класса… Коммунистам можно было бы сделать упрек разве лишь в том, будто они хотят ввести вместо лицемерно-прикрытой общности жен официальную, открытую. Но ведь само собой разумеется, что с уничтожением нынешних производственных отношений исчезнет и вытекающая из них общность жен, т. е. официальная и неофициальная проституция» [205].

Маркс писал о семье (его цитирует Энгельс в своей работе «Происхождение семьи…»): «Современная семья содержит в зародыше не только рабство (servitus), но и крепостничество, так как она с самого начала связана с земледельческими повинностями. Она содержит в миниатюре все те противоречия, которые позднее широко развиваются в обществе и в его государстве» [408, с. 76]. Об этом же высказывался видный немецкий социалист Август Бебель в работе «Женщина и социализм»: «Женский пол в своей массе страдает в двойном отношении: во-первых, он страдает вследствие социальной и общественной зависимости от мужчин – эта зависимость может быть ослаблена, но не устранена формальным уравнением женщины перед законами и в правах, – он страдает и от экономической зависимости, в которой находятся женщины вообще и пролетарские женщины в особенности, наравне с пролетариями-мужчинами. Из этого вытекает, что все женщины, без различия их социального положения, как пол, находящийся вследствие нашего культурного развития в подчинении у мужчин, заинтересованы в том, чтобы это состояние, поскольку это возможно, уничтожить путем изменения законов и перестройки существующего государственного и общественного порядка. Но огромное большинство женщин живейшим образом заинтересовано также и в том, чтобы существующий государственный и общественный строй был коренным образом преобразован, чтобы было устранено как рабство наемного труда, от которого больше всего страдает женский пролетариат, так и половое рабство, неразрывно связанное с нашими имущественными и производственными отношениями» [22, с. 43].

Ленин прекрасно понимал, как уничтожить традиционную семью путем отрыва женщины от домашнего очага и эксплуатации ее на общественном производстве во благо государства: «Женщина продолжает оставаться домашней рабыней, несмотря на все освободительные законы, ибо ее давит, душит, отупляет, принижает мелкое домашнее хозяйство, приковывая ее к кухне и к детской, расхищая ее труд работою до дикости непроизводительною, мелочною, изнервливающею, отупляющею, забивающею. Настоящее освобождение женщины, настоящий коммунизм начнется только там и тогда, где и когда начнется массовая борьба (руководимая владеющим государственной властью пролетариатом) против этого мелкого домашнего хозяйства, или, вернее, массовая перестройка его в крупное социалистическое хозяйство. Второй и главный шаг – отмена частной собственности на землю, фабрики, заводы. Этим и только этим открывается дорога для полного и действительного освобождения женщины, освобождения ее от “домашнего рабства” путем перехода от мелкого одиночного домашнего хозяйства к крупному обобществленному» [168].

Таким образом Ленин считал, что работа женщины на крупном общественном хозяйстве есть освобождение женщины. Верно здесь то, что занятая на «ничейном» предприятии (в колхозе, на государственном заводе или стройке), трудящаяся исключительно ради общественного интереса женщина будет просто лишена личного времени, возможности строить личные отношения с тем мужчиной, к которому у нее есть чувственная привязанность и желание дарить плоды своего времени и труда только ему и потомству, полученному от него.

Но Ленин называл этот процесс освобождением, хотя в действительности данный процесс есть не что иное, как обобществление женщин и использование их рабочей силы в общегосударственных целях.

Религия как оправдание неравенства и эксплуатации

Враждебные взаимоотношения социализма и религии обусловлены тем, что религия представляется социалистам источником неравенства и эксплуатации, так же как традиционная семья и частная собственность. Религия оправдывает существующее положение вещей, оправдывает неравенство, держит угнетаемые классы в узде, не давая им осознать свое тяжелое положение. Карл Маркс в газете Rheinischer Beobachter писал: «Социальные принципы христианства оправдывали античное рабство, превозносили средневековое крепостничество и умеют также, в случае нужды, защищать, хотя и с жалкими ужимками, угнетение пролетариата. Социальные принципы христианства проповедуют необходимость существования классов – господствующего и угнетенного, и для последнего у них находится лишь благочестивое пожелание, дабы первый ему благодетельствовал. Социальные принципы христианства переносят на небо обещанную консисторским советником компенсацию за все испытанные мерзости, оправдывая тем самым дальнейшее существование этих мерзостей на земле. Социальные принципы христианства объявляют все гнусности, чинимые угнетателями по отношению к угнетенным, либо справедливым наказанием за первородный и другие грехи, либо испытанием, которое господь в своей бесконечной мудрости ниспосылает людям во искупление их грехов. Социальные принципы христианства превозносят трусость, презрение к самому себе, самоунижение, смирение, покорность, словом – все качества черни, но для пролетариата, который не желает, чтобы с ним обращались как с чернью, для пролетариата смелость, сознание собственного достоинства, чувство гордости и независимости – важнее хлеба. На социальных принципах христианства лежит печать пронырливости и ханжества, пролетариат же – революционен» [207, с. 204–205].

Почти то же самое мнение мы находим в работах Владимира Ленина: «Религия есть один из видов духовного гнета, лежащего везде и повсюду на народных массах, задавленных вечной работой на других, нуждою и одиночеством. Бессилие эксплуатируемых классов в борьбе с эксплуататорами так же неизбежно порождает веру в лучшую загробную жизнь, как бессилие дикаря в борьбе с природой порождает веру в богов, чертей, в чудеса и т. п. Того, кто всю жизнь работает и нуждается, религия учит смирению и терпению в земной жизни, утешая надеждой на небесную награду. А тех, кто живет чужим трудом, религия учит благотворительности в земной жизни, предлагая им очень дешевое оправдание для всего их эксплуататорского существования и продавая по сходной цене билеты на небесное благополучие. Религия есть опиум народа. Религия – род духовной сивухи, в которой рабы капитала топят свой человеческий образ, свои требования на сколько-нибудь достойную человека жизнь» [173, с. 142–143].

На самом деле, воинственное, негативное отношение к религии у социалистов появилось отнюдь не с Маркса, а систематический террор против института религии и ее представителей, который различные протосоциалистические и коммунистические движения устраивали на протяжении истории, не является изобретением большевиков. Еще в XVI в. протокоммунисты, возбужденные Реформацией, призывали убивать священников – и как можно больше. Арчи Браун в своем «Взлете и падении коммунизма» пишет, что «в начале XVI в. революционные писатели и проповедники в Германии отличались наибольшей суровостью кар, призываемых на головы противников придуманного ими эгалитарного общественного порядка. Один из таких проповедников, подлинное имя которого неизвестно (историки обычно называют его “верхнерейнским революционером”), утверждал, что путь к тысячелетнему царствованию Христа пролегает через резню и террор. Он предсказывал, что по 2300 священников будут убивать ежедневно в кровавой бане, которая продолжится четыре с половиной года. Но в своем революционном пыле он не переходил определенные границы, не призывая, например, к расправе над императором. Вместе с тем он выступал как сторонник отмены частной собственности и писал по этому поводу следующее: “Сколько вреда проистекает из своекорыстия!.. Поэтому необходимо, чтобы все богатства стали одним общим богатством, и тогда можно будет обойтись одним пастухом на все стадо”» [36, с. 23]. Или как выразился французский социалист XVII столетия Жан Мелье: «Я желал бы, чтобы все великие и благородные мира сего были повешены на поповских кишках или задушены ими» [136, с. 767].

Отрицательное отношение к разделению труда

Критика разделения труда не всегда предстает нам очевидной в сочинениях социалистов, и ей уделяется куда меньше внимания у критиков социализма, тем не менее эта идея очень важна. Маркс в первом томе «Капитала», в главе XIII «Машины и крупная промышленность», писал, что «разделение труда делает эту рабочую силу односторонней, превращая ее в совершенно частичное искусство управлять отдельным частичным орудием», и далее: «…характер самостоятельности и отчужденности, который капиталистический способ производства вообще придает условиям труда и продукту труда по отношению к рабочему, с появлением машин развивается в полную противоположность между рабочими, с одной стороны, условиями труда и продуктами труда – с другой», – заключая в целом, что «средство труда убивает рабочего», «при автоматической системе талант рабочего все более вытесняется» [204]. Таким образом, разделение труда, т. е. участие рабочего на предприятии не в полном цикле производства одного блага, а лишь в небольшой его части (что усугубляется с развитием машинного производства), превращает этого рабочего в исполнителя примитивного движения, отчуждает его от продукта его труда и профессионального рода деятельности, убивает его талант, нивелирует его.

Более подробно отрицательное отношение к разделению труда выражено у Маркса и Энгельса в работе «Немецкая идеология»: «…вместе с разделением труда дано и противоречие между интересом отдельного индивида или отдельной семьи и общим интересом всех индивидов, находящихся в общении друг с другом; притом этот общий интерес существует не только в представлении как “всеобщее”, но прежде всего он существует в действительности в качестве взаимной зависимости индивидов, между которыми разделен труд. И наконец, разделение труда дает нам также и первый пример того, что пока люди находятся в стихийно сложившемся обществе, пока, следовательно, существует разрыв между частным и общим интересом, пока, следовательно, разделение деятельности совершается не добровольно, а стихийно, – собственная деятельность человека становится для него чуждой, противостоящей ему силой, которая угнетает его, вместо того чтобы он господствовал над ней. Дело в том, что, как только появляется разделение труда, каждый приобретает свой определенный, исключительный круг деятельности, который ему навязывается и из которого он не может выйти: он – охотник, рыбак или пастух, или же критический критик и должен оставаться таковым, если не хочет лишиться средств к жизни, – тогда как в коммунистическом обществе, где никто не ограничен исключительным кругом деятельности, а каждый может совершенствоваться в любой отрасли, общество регулирует все производство и именно поэтому создает для меня возможность делать сегодня одно, а завтра – другое, утром охотиться, после полудня ловить рыбу, вечером заниматься скотоводством, после ужина предаваться критике, – как моей душе угодно, – не делая меня, в силу этого, охотником, рыбаком, пастухом или критиком. Это закрепление социальной деятельности, это консолидирование нашего собственного продукта в какую-то вещественную силу, господствующую над нами, вышедшую из-под вашего контроля, идущую вразрез с нашими ожиданиями и сводящую на нет наши расчеты, является одним из главных моментов в предшествующем историческом развитии» [208, с. 31–32].

Мы видим, что капиталистическое разделение труда противопоставляется свободному выбору деятельности при социализме. Разделение труда рассматривается как убивающая все человеческое и индивидуальное в рабочем. Но самое большое преступление разделения труда состоит в том, что оно в рамках процесса борьбы с природой как бы устанавливает над человеком господство оной, а не наоборот. У более современного автора, ревизиониста Маркса Георга Лукача мы видим развитие этой идеи следующим образом: «…абстрактный, одинаковый, сравнимый труд, измеряемый с все большей точностью общественно необходимым рабочим временем, труд в рамках капиталистического разделения труда возникает одновременно как продукт и как предпосылка капиталистического производства только в процессе его развития, то есть только в ходе этого развития становится общественной категорией, которая решающим образом влияет на форму предметности как объектов, так и субъектов возникающего этим путем общества, на его отношение к природе, возможные в нем отношения между людьми. Но если проследить тот путь, которым идет развитие трудового процесса от ремесла через кооперацию, мануфактуру к машинной индустрии, то становятся очевидными постоянно усугубляющаяся рационализация, все большее исключение качественных, человеческо-индивидуальных свойств рабочего. С одной стороны, это происходит вследствие того, что трудовой процесс во все большей мере разлагается на абстрактно рациональные частичные операции, а в результате разрывается связь рабочего с продуктом как единым целым, и его труд сводится к механически повторяющейся специальной функции. С другой – вследствие того, что из-за такой рационализации общественно необходимое рабочее время, основа рациональной калькуляции, сперва выступает в качестве эмпирически взятого среднего рабочего времени, а затем, под воздействием все большей механизации и рационализации трудового процесса, – в качестве объективно рассчитываемой трудовой нагрузки, противостоящей рабочему в своей готовой и законченной объективности. Вместе с современным, “психологическим” расчленением трудового процесса (система Тейлора) эта рациональная механизация проникает даже в “душу” рабочего: сами его психологические свойства отделяются от его цельной личности, объективируются по отношению к нему, чтобы их можно было ввести в рациональные специальные системы и подвергнуть калькуляции» [194, с. 183–184].

Не будем здесь вдаваться в рассуждения, насколько это неверное представление, главное пока отметить, что для социализма подобное отношение к разделению труда характерно. Даже у утопистов, хотя они жили до широкого распространения машинного производства, интуитивная тяга к максимально возможной универсальности каждого человека, как спасения от объективизирующего влияния разделения труда, присутствует в их утопических проектах (мы это еще увидим далее). У Николая Бухарина в утопическом сочинении «Азбука коммунизма», написанного в 1919 г., данная «склонность» вполне сохранена: «Ничего подобного нет в коммунистическом обществе. Тут люди все получат разностороннее образование и будут знакомы с разными производствами: сегодня я управляю, подсчитывая, сколько нужно произвести на следующий месяц валяных сапог или французских булок; завтра я работаю на мыловаренном заводе, через неделю, может быть, – на общественных парниках, а еще через три дня – на электрической станции. Это будет возможно, когда все члены общества будут получать надлежащее образование» [43, с. 54].

Сложно себе представить, каким образом социалисты собирались достигнуть такого уровня когнитивного развития человека, чтобы он смог за свою жизнь освоить такое множество профессий в условиях все более усложняющегося в технологическом смысле производства и роста количества информации как таковой.

Из столь фундаментального непринятия разделения труда происходит и непринятие наемного труда как особенной формы современного рабства. Широкое использование наемного труда для создания товаров считается неотъемлемым признаком капиталистических социально-экономических отношений. При этом чем дальше по мере развития капитализма – тем больше людей превращается в «наемных рабов». Капиталист, как писал Маркс, нанимая рабочего, оплачивает только его рабочее время, но не рабочую силу. Поскольку рабочая сила создает новую стоимость, которая якобы никак рабочему не оплачивается, социализм предполагает, что в этом заключается суть эксплуатации, т. е. присвоения прибавочной стоимости капиталистом. В этом же суть наемного труда.

Хотя социализм не предполагает возврата к докапиталистическому способу производства, где лидировали крестьяне и ремесленники со своими средствами производства. Социализм предполагает коллективное овладение рабочими средствами производства, удаление из социально-экономических отношений капиталиста-работодателя и тем самым ликвидацию наемного труда как явления. Но здесь мы вновь возвращаемся к вышеозначенной дилемме: как добиться такого уровня когнитивного развития, чтобы человек мог одновременно и управлять, и подчиняться, с одинаковым успехом овладев всеми машинами, знаниями по их эксплуатации, а также другими ремеслами, которые существуют вне стен предприятия.

Рационализация экономики

Социалисты во все эпохи провозглашали примерно одну и ту же мысль: что обобществление и коллективная, рационализированная экономическая деятельность лучше, чем то, что есть сейчас. Только в XIX столетии они смогли передать эту склонность языком научных терминов. Капиталистическое производство в их глазах представляло собой хозяйственную анархию, где все действуют стихийно, иррационально. В вечной конкуренции между собой производители наводняют рынок своими товарами, чтобы не разориться и не потерять долю на рынке. В результате такого хаотичного «спама» ресурсы расходуются впустую и наступают кризисы перепроизводства. Напротив, социалистическое хозяйство – это рационализация производства, централизованное ею управление. Поскольку в социалистическом обществе уже не осталось бы частных собственников средств производства, управление всем производством передавалось бы государству, руководствующемуся планом. С точки зрения социалистов это являлось не увеличением полномочий государственного института, а, напротив, ограничением его функции единственно до обеспечения материальных потребностей граждан, которые в социалистическом обществе уже не будут нуждаться в труде ради выживания. Такое государство должно направлять экономику в «нужном» направлении, обеспечивать координацию рабочей силы, не позволяет ресурсам растрачиваться впустую на капиталистические сбережения или роскошь. Оно уже не защищает собственность эксплуататоров, потому что нет ни собственности, ни эксплуататоров. В идеале оно не выполняет и полицейских функций, потому что в прекрасном будущем все будут всем довольны, а антагонистические начала классового общества и собственности – причины преступлений – станут историей. Можно сказать, что централизованный аппарат для распределения материальных благ, неизбежный в условиях обобществленного присвоения продуктов индивидуального труда, вообще не является институтом государства. В любом случае в условиях якобы безгосударственного социалистического общества именно экономика остается централизованно управляемой определенным органом, имеющим власть это делать, в том числе направлять трудовые ресурсы, т. е. граждан, туда, куда этот орган решит, а значит, такой орган обладает властью над временем человека и может распоряжаться хотя бы его частью.

Революция

Формально, в социалистических движениях подход к переходу от капиталистических отношений к социалистическим через революцию или эволюцию был различным. Так, марксисты-ленинцы представляли собой более радикальную силу, предлагающую революционный путь и диктатуру пролетариата, дабы «экспроприировать экспроприаторов», чем их соратники по партии РСДРП меньшевики или эсеры. Однако были социалисты менее радикальные, которые адаптировались к условиям парламентской демократии и предлагали эволюционный, а не революционный, путь – такие как Эдуард Бернштейн, создатель современной социал-демократии, а также – позднее – российские меньшевики. Строить социалистическое общество предполагалось постепенно, путем принятия необходимых фискальных и трудовых законов (легальная частичная экспроприация собственности в руки государства через налогообложение, национализация с компенсацией, трудовой кодекс), секуляризации общества (т. е. уничтожение такой основы для эксплуатации, как Церковь; лишение ее социальной функции путем вытеснения из сферы образования; национализация храмов и т. д.), развития государственного социального обеспечения (которое должно уничтожить экономическую зависимость членов моногамной семьи друг от друга) и т. д. Однако социал-демократия такого типа была скорее отходом от социализма. Социализм, как я полагаю, всегда революционен и не может иначе. Это явственно видно по его целям – покончить с несправедливостью и неравенством, победить природу, достигнуть полного контроля над экономикой и покончить со старыми институтами. Даже если это не делается буквально через революцию в духе 1917 г., само по себе стремление такого рода всегда революционно и представляет собой вызов внешнему миру.

Добровольная община и масштабный эксперимент

Последний важный момент – масштаб социалистической практики и участие в ней на добровольных или мобилизационных началах. Как практическая реализация идеи, социализм почти все время своего существования пребывал на уровне отдельной общины с добровольным членством в ней и, как правило, свободным выходом из нее. Собственно, этим протосоциалисты, как правило, и довольствовались. Только в XX в. коммунизм смог перейти на национальный уровень и впервые – в России, вооруженный не протосоциалистическими и утопическими идеями прошлого, а т. н. «научным коммунизмом», вобравшим в себя опыт и идеи прошлых веков, но представляющим собой целую теорию развития социально-экономических отношений. Здесь он уже перестает быть добровольным. Социалистические идеалы реализуются путем непрекращающегося террора над всеми, кто не желает участвовать в эксперименте построения социалистического, принципиально нового, общества. Так происходило практически везде, где последователям социализма удавалось захватить власть (крайне редко социалисты приходили к власти демократическим путем, как, например, в Чехословакии в 1946 г., когда они набрали большинство голосов; но и там они уже через два года совершили переворот). Почему так происходит? Ответ очень прост: иначе столь радикальные идеи просто невозможно реализовать.

* * *

Суммируя все вышесказанное, мы можем сказать, что социализм, в сущности, стремится к тому, чтобы избавить человечество от всех ограничивающих его «я» факторов, дабы он смог раскрыть себя в соответствии со своей волей. Факторы складываются в определенных обстоятельствах и определенными обстоятельствами, вращающимися вокруг извечного столкновения человека с природой в борьбе за само существование, которые и нужно устранить, чтобы разорвать «порочный круг» ограничения. На протяжении большей части истории социалисты указывали прежде всего на социально-экономические факторы, апофеозом чего стало учение Маркса или «научный социализм». Однако, как мы увидим в последней части книги, это вовсе не обязательные и единственные факторы, которые могут интересовать представителей социализма, и им вполне удалось теоретически переместить акцент от социально-экономических до биологических и культурных факторов. Сие, к слову, совершенно неудивительно, так как, когда смещение акцента произошло, человечество в целом решило вопрос базового выживания, победив внешнюю природу. Последний рубеж – это природа внутренняя, но всему свое время.

Социализм от древности до XIX века

Древний протосоциализм

Мы не можем утверждать, что люди древности осознанно исповедовали социалистические учения, однако вполне можно говорить о существовании протосоциалистических идей и практик в Древней Греции и Персии. В Греции это социально-экономический строй дорийцев, Ямбул с его «островом солнца», гелиополиты и Платон; в Персии – маздакийцы.

Касательно дорийцев позволю здесь процитировать отрывок из собственной работы «Тора и другие: сравнительный анализ древних законов». Там я писал, что «мы не ошибемся в оценке, если скажем, что дорийский Крит, как и дорийская Спарта, был одним из самых ранних образцов социалистических государств. Говорить о частной собственности в этих древних государствах не очень корректно, так как де-факто все имущество, включая землю, принадлежало обществу. Члены общества лишь временно владели имуществом. И пусть нас не введет в заблуждение решение вопросов наследования и раздела имущества в случае развода в гортинском законодательстве – характер наследования и раздела доказывает наш основной тезис. Так, в законах четко прописано, кому должно принадлежать имущество в различных ситуациях вроде развода или смерти – как мы помним, упоминаются ближайшие родственники, т. е. члены рода, филы. В нормальных условиях собственник мог бы и сам решить, кому достанется его имущество после его смерти, – но такой возможности у дорийцев не существовало. Очень важно было сохранить все материальное добро в рамках общины, не допустить перехода земли, дома и прочего имущества в руки апетайра, в собственность другого города и фила. Все эти блага буквально закреплялись за конкретными семьями и, по идее, должны были оставаться у них всегда. Это логично для культуры, которая стремилась сохранить социальное и имущественное равенство между членами общины. Именно поэтому законодатель предписал, чтобы юноши собирались в так называемые “отряды”, а взрослые – на общие трапезы (андрии), для того чтобы более бедные, питавшиеся за общественный счет, могли иметь равную долю с богатыми. Логично это и потому, что дорийцы были поголовными воинами, а воинам не пристало заниматься поисками пропитания, им нужно поддерживать воинский дух. К тому же неравенство между воинами ослабит отряд, вызовет зависть и интриги между боевыми товарищами. Поэтому работать должны были только покоренные, у воинов же есть выделенное общиной имущество, с которого они получают доход. Этим обусловлен весь строй дорийских полисов. И только в таком контексте мы можем говорить о частной собственности у дорийцев» [348, с. 64].

В той или иной степени сказанное верно для любого греческого полиса, но у дорийцев порядки были куда строже, чем, например, у афинян. Общим местом было интуитивное презрение к торговле, от которого греки избавлялись по мере развития своих обществ и колонизации Средиземного моря. Иосиф Кулишер в «Очерке экономической истории Древней Греции» в качестве примера приводит цитату из Геродота, где он рассказывает о совете Креза Киру даровать лидийцам прощение и во избежание дальнейших бунтов с их стороны говорит: «…отправь туда посла и запрети им носить оружие, прикажи надеть хитоны под верхнее платье и подвязывать высокие башмаки, вели им также обучать детей своих игре на кифаре и на арфе и торговле, и ты, царь, скоро увидишь их женщинами, а не мужчинами, и больше не нужно будет опасаться, что они восстанут против тебя». Как отмечает Кулишер, торговля у греков «свойственна людям слабым, превращает их в женщин; сильный человек добывает нужное ему силой, а не хитростью и обманом, – ибо последние качества считались характерными для торговца» [160, с. 167].

Ямбул жил примерно в III в. до Р. X., но биографических сведений о нем не сохранилось. К этому столетию греческая цивилизация уже не считала торговлю презренным занятием, так как она приносила полисам значительное богатство, куда надежнее, чем постоянное рискованное занятие пиратством. Всё, что мы знаем о Ямбуле, содержится в сочинениях историка Диодора Сицилийского, который рассказывает об «острове солнца», ссылаясь на Ямбула. Сам рассказ станет впоследствии своеобразной моделью для утопистов Средневековья и Нового времени, поэтому стоит рассмотреть его подробнее – многое, что впоследствии будет попадаться нам на страницах сочинений утопистов и социалистов Нового времени, уже содержится у этого древнегреческого автора.

Диодор рассказывает, что Ямбул с товарищем, оба торговцы, путешествуя по морям, каким-то образом попадают в плен к разбойникам, которые определили их в пастухи. Затем путники попадают в плен к эфиопам, имевшим обычай каждые двадцать поколений, по воле оракула, снаряжать судно с двумя гребцами и отправлять их на таинственный юг, на котором найдут остров со счастливыми людьми, где и проведут свою жизнь. Пережив всяческие опасности, Ямбул с безымянным товарищем все-таки достигают острова, где их встречают местные жители. Далее я привожу наиболее важные для нашей темы выдержки с описанием порядков на острове, взятые из сочинения Диодора:

«Жители этого острова значительно отличаются как особенностями тел, так и поведением от людей нашей части обитаемого мира. Ибо все они почти одинаковы по форме своего тела, высотой выше четырех локтей, и кости их имеют способность сгибаться в определенной степени, а затем выпрямляться снова, как жилы. Они также сильны телом, еще больше, чем мы, ибо, когда они держат что-то в руке, никто не сможет это отобрать. У них не существует волос нигде, кроме как на голове, бровях, веках и на подбородке, а другие части тела настолько гладки, что лишь внизу тело покрыто небольшим пушком. Они красивы внешне и части их тел пропорциональны. Их ушные отверстия больше наших, и там имеются своеобразные наросты, являющиеся своего рода клапанами для их закрытия… И самое замечательное из всего этого то, что одновременно они могут разговаривать с двумя лицами, которые общаются с ними, отвечать на вопросы и рассуждать, потому что одной половиной языка они могут беседовать с одним человеком, а другой – со вторым. Климат у них очень мягкий, потому что, говорят, они живут на экваторе и не страдают ни от жары, ни от холода. Кроме того, плоды на острове созревают в течение всего года. Здесь день всегда равен ночи, а в полдень никакой предмет не отбрасывает тень, потому что солнце находится в зените. Они живут совместно в группах, которые основаны на родственных связях, не более четырех сотен, и проводят свое время в лугах, где находят все необходимое для поддержания жизни, ибо благодаря плодородию почвы и мягкому климату продукты питания произрастают в большем количестве, чем достаточно для удовлетворения их потребностей… Есть также много источников, некоторые из них горячие, которые используются для ванн и снятия усталости, другие холодные, приятные для питья, являются уникальными для поддержания здоровья. Кроме того, жители уделяют внимание различным отраслям знаний, особенно астрологии… Люди живут очень долго и достигают, как правило, ста пятидесятилетнего возраста и не испытывают главным образом никаких болезней. Любой из них, кто стал калекой или страдает от какого-либо физического недуга, обязан, в соответствии с неумолимым законом, покончить с собой. И есть также закон среди них, который обязывает жить только в течение оговоренного количества лет и что по завершении этого периода они должны покончить с собой по собственному желанию, но странным образом, так как там растет своеобразное растение и всякий раз, когда человек ложится под него, то незаметно засыпает и умирает. Они не вступают в брак, как нам говорят, но имеют общих детей и содержат всех родившихся детей так, как если бы они принадлежали всем, с равной любовью. Итак как дети у груди кормилицы часто меняются, то даже матери могут не знать свое потомство. Следовательно, так как нет никакой ревности между ними, они никогда не испытывают гражданские беспорядки и они никогда не прекращают стремиться к достижению наивысшей гармонии. Каждое племя островитян разводит определенные виды очень больших птиц, которые используются для обнаружения природного расположения своих детей. Для этой цели они сажают детей на спины этих птиц, которые сразу уносят их в воздух, и тех из них, которые способны выдержать полет по воздуху, оставляют, но тех, кто испытывает тошноту и страх, они сбрасывают, потому что они лишены добрых качеств души и вряд ли будут жить много лет. Есть семь таких островов, все одинакового размера и разделены равными интервалами, и все они подчиняются тем же моральным принципам и тем же законам. Хотя все жители в избытке пользуются всем, что растет само по себе на этих островах, они не пользуются этим изобилием без ограничений, относясь ко всему с большой бережливостью. Практикуют простоту и принимают в пищу только то, что достаточно для удовлетворения их потребностей… Питание жителей подчиняется определенным правилам, так как не все они принимают пищу в одно время и не едят одно и то же. В определенные дни они должны питаться рыбой, в другое время птицей, иногда мясом наземных животных, а иногда и оливками, и самыми простыми гарнирами. Они также чередуются профессиями, некоторые из них занимаются промыслом, другие хозяйством, третьи занимаются другими полезными делами, и так все они, за исключением стариков, выполняют работы в группе, в определенном цикле» [89].

Итак, на что здесь стоит обратить внимание? Во-первых, у жителей острова явно нет проблем с ресурсами – они как будто бы в таком избытке, что для их получения нет необходимости работать на выживание. Чем не коммунизм, в котором технологии будут настолько хороши, что дадут все блага в избытке? Единственное отличие – у Ямбула избыток достигнут не технологиями, а благодаря особенному климату. Во-вторых, у островитян нет института брака, а дети обобществлены. Брак же назван причиной гражданских беспорядков и ревности. В-третьих, жители не знают разделения труда. Занятия чередуются, а жители прекрасно подкованы во всех родах деятельности.

С утопией Ямбула может быть связана деятельность пергамского царя Аристоника (Эвмена Третьего), в 130-е гг. до Р. X. организовавшего восстание против римского господства, в котором значительную роль сыграли рабы и бедняки, привлеченные призывом Аристоника. Движение получило название «гелиополиты», т. е. «жители солнечного города», и есть версия, которая была особенно популярна среди социалистов XIX–XX вв., что Эвмен под влиянием идей Ямбула собирался совершить настоящую социальную революцию, основав новое государство Гелиополис. Правой рукой революционера был Гай Блоссий, римский философ-стоик из окружения демократического социального реформатора Тиберия Гракха. «Гелиополитам» действительно удалось нанести римлянам несколько поражений и захватить ряд городов, однако в конечном счете они не смогли выстоять перед военной машиной Рима, в результате чего Пергам потерял свою самостоятельность, став частью римской провинции Азия.

Древнегреческий философ Платон отчасти справедливо считается идейным предком социалистических идей и утопий. Карл Каутский даже считал его «Политейю» «первой дошедшей до нас философской, систематической защитой коммунизма» [136, с. 13]. Это, конечно, преувеличение, но тем не менее Платон действительно выразил в своей философии о лучшем устройстве государства что-то такое, что можно классифицировать как протосоциализм. Однако эта протосоциалистическая философия была очень своеобразной. Так, Платон предлагал отменить частную собственность только для «господствующего класса» – стражей, но не для крестьян и ремесленников. Отсутствие собственнического чувства рассматривалось как основа для единства. Обобществленный быт у Платона рассматривается как более совершенное существование человека по сравнению с физически трудящимися людьми, владеющими собственностью. При этом стражи в то же время содержались бы за счет ремесленников и крестьян, т. е. никак не участвовали бы в производстве – именно такое неучастие позволило бы господам жить без необходимости в труде ради выживания, упражняться в воинском искусстве и заниматься философией.

Этот класс господ, именуемый стражами государства, должен был проживать в общем жилище (общедоступном для всех стражей); вкушать пищу совместно; воспитывать детей совместно и обобществить жен, т. е. отказаться от традиционной семьи и семейных уз. При этом дети не должны были знать своих родителей – и наоборот. Однако половые отношения не отдавались на волю страсти и случая, а должны были тщательно регулироваться государством. Для воспитания детей полагалось иметь специальные учреждения. Каутский называл все это «половым коммунизмом». Кроме того, Платон, как и современные социалисты, полагал за лучшее абсолютное равенство мужчин и женщин, вплоть до участия последних в военных кампаниях и одинакового воспитания.

Интересно решена проблема равенства среди господ. Благодаря тому, что стражам не нужно было работать, ибо за них это делали крестьяне и ремесленники, достигалось определенное равенство между стражами, ведь они получали одинаковые стартовые возможности, у них не было семьи, и они располагали одинаковым количеством времени для упражнений. Все это напоминает аргументацию современных социалистов в пользу безусловного базового дохода, который якобы позволит человеку не зависеть от обеспечения своих базовых потребностей, создать всем равные возможности на старте и реализовать себя в искусстве, науке и т. д. Определенно, между Платоном, которого условно можно назвать протосоциалистом, и социалистами последующих веков есть некая связующая нить. Конечно, не все социалисты были согласны с таким отношением к платоновскому государству. Так, Николай Бухарин писал, что социализм Платона «заключается в том, что организация рабовладельцев “товарищески” и “сообща”эксплуатирует массу бесправных рабов. Среди рабовладельцев – полное равенство и все общее. У рабов – нет ничего: они превращены в скот. Понятно, что здесь социализмом и не пахнет» [43, с. 62]. С другой стороны, протосоциализм Платона важен для понимания того, что идея обобществленного быта, где нет собственности, нет надобности в физическом труде, где все равны между собой, появилась по меньшей мере в классической Античности, а не в христианскую эру.

Еще одно протосоциалистическое учение, возникшее на исходе поздней Античности, возникло в V–VI вв. в Персии. Его основателем выступил зороастрийский жрец Маздак, поэтому синкретическое религиозное учение, а затем и целое социальное движение, стали называть маздакизмом. Жрец учил, что богатые и бедные равны между собой и все должно быть общим: собственность, жены, дети. Об этом повествуется в иранском эпосе «Шахнаме» [380]:

Простому люду говорил Маздак:
«Мы все равны – богатый и бедняк.
Излишество и роскошь изгоните,
Богач, бедняк – единой ткани нити.
Да будет справедливым этот свет,
Наложим на богатство мы запрет.
Да будет уравнен с богатым нищий, —
Получит он жену, добро, жилище.
Святую веру в помощь я возьму,
Свет, вознесенный мной, развеет тьму.
А кто моей не загорится верой,
Того Господь накажет полной мерой».

Маздаку удалось войти в доверие к сасанидскому шахиншаху Каваду I, получив должности советника и казнохранителя царя. Он воспользовался этим, чтобы укрепить влияние своих сторонников, что стало настоящей катастрофой для всей страны, так как маздакий-цы начали на деле реализовывать слова своего учителя, обобществляя имущество, преследуя богатых и уничтожая институт брака, – это была настоящая социальная революция. Как говорит «Шахнаме»:

Велел он: «Пусть жрецов Маздак возглавит».
Не знала рать: «Кто ж ныне царством правит?»
Стекались нищие к Маздаку в дом,
Кто пищу добывал своим трудом.
Повсюду ширилось его ученье,
С ним не дерзал никто вступить в сраженье.
Богатый роздал все, что он сберег,
И нищим подавать уже не мог!

Исламский историк Ат-Табари в «Истории пророков и царей» писал, что Маздак вовсе не был родоначальником «еретического учения», но был последователем некоего Зарадушта, сына Хурракана. «Когда власть Хосроя упрочилась, он искоренил еретическое вероучение, основанное в рамках учения магов лицемерным человеком из Фаса, по имени Зарадушт, сын Хурракана. Люди <в большом числе> примкнули к этой его ереси, и он благодаря этому стал очень могущественным. К числу тех, кто призывал простой народ к этой ереси, принадлежал человек родом из Мадарийи, по имени Маздак, сын Бамдада. Он наказывал людям, поощрял и побуждал их на равных правах пользоваться имуществом и женами; он говорил, что это является таким благочестием, которое угодно Аллаху, за которое Аллах награждает лучшей наградой, и что если бы это, к чему он призывает и побуждает, даже не предписывалось вероучением, то все же во благодетельствовании другим – благородство, и взаимной поддержкой снискивается благоволение Аллаха. Этой проповедью он восстановил простой народ против знати; смешались всякого рода низменные люди с благородными, и легко стало любителям чужой собственности насильно присваивать себе таковую, беззаконникам – совершать беззакония, прелюбодеям – утолять свою страсть и овладевать женщинами благородного происхождения, о которых они ранее не помышляли, и одолело людей такое бедствие, подобного которому они еще не видели никогда… Последователи Маздака утверждают, что они отбирают у богатых в пользу бедных и возвращают неимущим то, что отбирают у имущих, ибо если у кого-нибудь есть избыток денег, жен и прочего имущества, то из этого не следует, что ему принадлежит преимущественное право на все это. Простой народ использовал этот удобный случай, примкнул кМаздаку и его сторонникам и сплотился вокруг них. Людям пришлось много претерпеть от маздакитов, положение которых настолько упрочилось, что они могли врываться в дом человека и отбирать у него жилище, жен и достояние, тогда как он не имел возможности сопротивляться им. Они побудили Кобада одобрить эти их действия, угрожая в противном случае низложить его. Недолго продолжалось такое положение вещей, а уже не знал человек своего ребенка, и ребенок не знал своего отца, и не оставалось у человека ничего, чем бы он мог разжиться» [17].

После нескольких лет такого своеобразного древнеиранского социализма страна, если верить хронистам, оказалась на грани катастрофы. Знать, недовольная подобным положением дел, объединила свои силы, чтобы отстранить Кавада, покровителя маздакий-цев, от власти. Однако уже через несколько лет, в 499 г., шахиншах вернул себе трон, но поддержку Маздак потерял окончательно. Маздакийцев стали постепенно подавлять, но движение было столь сильным, а его деструктивное влияние на социально-экономические отношения столь долговременным, что лишь в 528 г. Хосрой, сын Кавада (упомянутый в начале цитаты из Ат-Табари), казнил Маздака и наиболее радикальных его приверженцев и инициировал процесс возвращения собственности, отнятой маздакийцами у законных владельцев. Также Хосрой распорядился взыскать с фанатиков компенсации за ущерб имуществу и изнасилование женщин, разобраться с принадлежностью детей отцам и их наследством и позаботился о знатных детях, потерявших своего кормильца во время террора маздакийцев, взяв их себе на службу. Это была одна из первых политически успешных, но социально-экономически печальных попыток построить «рай на Земле».

Были ли первые христиане социалистами?

Многие социалисты, в том числе Каутский, находят в древнехристианских общинах отголоски своих идей. Однако тот же Каутский скоро подмечает, что это «коммунизм средств потребления» и никогда – производства. В действительности ни раннее, ни позднее христианство вообще не может быть обнаружено как социалистический опыт. Христиане не стремились к обобществлению собственности, вопрос с ней решался в добровольном порядке, обычно как дар общине на ее нужды как общины. В самом по себе владении чем-либо не усматривалось зла или источника зла. Богатство как дополнительная трудность для вхождения в Царство Божие – это притча, а не призыв к социальному действию. В конце концов, большинство людей являлись простыми собственниками как средств производства, так и средств потребления, но богатыми не были. Такими было и большинство ранних христиан, хотя довольно скоро они нашли симпатии и среди римской аристократии.

Первые христиане собирались друг у друга в домах. Если это был зажиточный христианин, то его дом более чем подходил для братских встреч – но никто не стремился этот дом обобществить. Христиане занимались обычной гражданской деятельностью, как и все, даже на порядок лучше – целенаправленно стремясь обозначить себя как образцовых граждан Империи, не заслуживающих гонений и недоверия властей и общества. Что более важно, в христианстве совершенно отсутствует идея социального равенства как некой цели. Напротив, христиане сохраняли свое социальное положение и даже не стремились отменить рабство – все это происходило в добровольном порядке, из христианской любви братьев и сестер друг к другу, а не ради равенства. Только лишь перед Богом и во Христе признавалось равенство всех людей как существ одной природы, пользующихся одинаковой любовью Творца.

Книги Библии для христиан всегда являлись авторитетным источником по многим вопросам, с которыми человеку приходится сталкиваться на протяжении своей жизни. Поэтому то, что там написано, вполне может отражать христианскую точку зрения с самого начала существования христианских общин. О равенстве и частной собственности там написано вполне достаточно. В Священном Писании есть замечательная притча в Евангелии от Матфея, глава 20:6-15, где рассказывается о работодателе и работниках в винограднике: «Наконец, выйдя около одиннадцатого часа, он нашел других, стоящих праздно, и говорит им: что вы стоите здесь целый день праздно? Они говорят ему: никто нас не нанял. Он говорит им: идите и вы в виноградник мой, и что следовать будет, получите. Когда же наступил вечер, говорит господин виноградника управителю своему: позови работников и отдай им плату, начав с последних до первых. И пришедшие около одиннадцатого часа получили по динарию. Пришедшие же первыми думали, что они получат больше, но получили и они по динарию; и, получив, стали роптать на хозяина дома и говорили: эти последние работали один час, и ты сравнял их с нами, перенесшими тягость дня и зной. Он же в ответ сказал одному из них: друг! я не обижаю тебя; не за динарий ли ты договорился со мною? возьми свое и пойди; я же хочу дать этому последнему то же, что и тебе; разве я не властен в своем делать, что хочу? или глаз твой завистлив оттого, что я добр?» Как мы видим из этой притчи, у работодателя есть право назначать плату работникам согласно договору с ними, а не в соответствии с представлениями о «справедливости» у работников. Добровольный договор – основа взаимоотношений между сторонами. Христианская Церковь поведение хозяина виноградника не осуждала – благо он, вообще-то, был образом самого Бога в притче.

Рассмотрим другой эпизод. Евангелие от Луки, глава 18: «…некий богатый человек спросил Иисуса: “Учитель благий! что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную?”, – на что Господь ответил: “Знаешь заповеди: не прелюбодействуй, не убивай, не кради, не лжесвидетельствуй, почитай отца твоего и матерь твою”». Человек в ответ сказал, что с юности соблюдает эти заповеди. Далее мы читаем: «Услышав это, Иисус сказал ему: еще одного недостает тебе: все, что имеешь, продай и раздай нищим, и будешь иметь сокровище на небесах, и приходи, следуй за Мною. Он же, услышав сие, опечалился, потому что был очень богат. Иисус, видя, что он опечалился, сказал: как трудно имеющим богатство войти в Царствие Божие! ибо удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царствие Божие. Слышавшие сие сказали: кто же может спастись? Но Он сказал: невозможное человекам возможно Богу». Здесь следует обратить внимание на то, что вопрос спасения богатых, которым сложно войти в Царство Небесное, может решить только Бог – это возможно только с Его помощью. Нет и намека на некий социальный строй, который мог бы разрешить противоречие между привязанностью к богатству и спасением человека. Обычно социалисты используют этот отрывок в свою пользу. Но в нем видно, что Христос вовсе не обрекает богатых на смерть, напротив, и они спасутся через силу Бога. Человеку же разрешить эти вопросы не под силу.

Далее. В заповедях Божьих мы видим, что из десяти заповедей три посвящены вопросу неприкосновенности собственности: не кради (седьмая), не желай жены ближнего твоего (девятая), не желай имущества ближнего твоего (десятая). Обратите внимание, что грехом является даже само желание чужого имущества, намерение его присвоить. Стоит ли говорить, что социализм с его перераспределением здесь совсем не к месту?

Есть в Писании и о природном неравенстве. В Евангелии от Матфея, глава 25:14–30, читаем: «Ибо Он поступит как человек, который, отправляясь в чужую страну, призвал рабов своих и поручил им имение свое: и одному дал он пять талантов, другому два, иному один, каждому по его силе; и тотчас отправился. Получивший пять талантов пошел, употребил их в дело и приобрел другие пять талантов; точно так же и получивший два таланта приобрел другие два; получивший же один талант пошел и закопал его в землю и скрыл серебро господина своего. По долгом времени, приходит господин рабов тех и требует у них отчета. И, подойдя, получивший пять талантов принес другие пять талантов и говорит: господин! пять талантов ты дал мне; вот, другие пять талантов я приобрел на них. Господин его сказал ему: хорошо, добрый и верный раб! в малом ты был верен, над многим тебя поставлю; войди в радость господина твоего. Подошел также и получивший два таланта и сказал: господин! два таланта ты дал мне; вот, другие два таланта я приобрел на них. Господин его сказал ему: хорошо, добрый и верный раб! в малом ты был верен, над многим тебя поставлю; войди в радость господина твоего. Подошел и получивший один талант и сказал: господин! я знал тебя, что ты человек жестокий, жнешь, где не сеял, и собираешь, где не рассыпал, и, убоявшись, пошел и скрыл талант твой в земле; вот тебе твое. Господин же его сказал ему в ответ: лукавый раб и ленивый! ты знал, что я жну, где не сеял, и собираю, где не рассыпал; посему надлежало тебе отдать серебро мое торгующим, и я, придя, получил бы мое с прибылью; итак, возьмите у него талант и дайте имеющему десять талантов, ибо всякому имеющему дастся и приумножится, а у не имеющего отнимется и то, что имеет; а негодного раба выбросьте во тьму внешнюю: там будет плач и скрежет зубов». Ни о каком стартовом равенстве здесь не может быть и речи. Бог каждому дает таланты, которые человек может развивать в себе, но никогда эти таланты не «равны» между собой.

Ничего социалистического нет и в христианском отношении к браку. Напротив, только он и являлся единственным, законным, богоугодным способом преодолеть искушения плоти и избежать греха прелюбодеяния (Первое послание к Коринфянам, 7:2, 7:5, 7:8–9). Отношения между мужем и женой уподобляются отношениям Христа и Церкви (Послание к Ефесянам, глава 5). При этом власть над телами друг друга принадлежит обоим супругам в равной степени (Первое послание к Коринфянам, 7:4) – крайне противоположная социалистической точка зрения, согласно которой люди могут сходиться и расходиться, когда им будет угодно, в зависимости от изменчивых чувств. Безбрачие, как пишет Павел, желательно, но не обязательно и зависит от дара, которым Бог наделил каждого индивидуально, т. е. не все христиане обязаны были уклоняться от брака, но безбрачие считалось более высоким, с духовной точки зрения, призванием. Существенным для христианства в целом и для ранних христиан в частности отличием от социалистического понимания брака является тот факт, что брак в христианстве регулируется вечным законом Бога и обязательствами мужа и жены, а не переменчивыми чувствами и желаниями. Последнему в таком браке уделяется место, но второстепенное, не ключевое.

Конечно, Каутский и другие социалисты могли бы увидеть протосоциализм у ранних христианских общин, но лишь по невнимательности. Несведущему человеку было бы легко спутать ранние общины последователей Христа с гностическими сектами, которые использовали отдельные христианские элементы для своего синкретического учения. Гностики презирали материальное начало, отвергая наличие оного у Христа, считая, что Он лишь казался человеком, но таковым не являлся. Строгий дуализм, противопоставление духовного материальному позволяли отдельным гностикам доходить до того, что даже прелюбодеяние не являлось грехом, если не вредило вечной душе, а дела плоти мало беспокоили их. Отсюда было недалеко до идей обобществления жен. Кроме того, гностики были достаточно закрытой от внешнего мира общиной, в отличие от миссионерствующих христиан, что роднит их с социалистами Средневековья, к которым мы перейдем далее.

Некоторые видят своеобразную практику социализма в христианских монастырях. И действительно, монахи жили в условиях общего имущества и средств производства – значит они были коммунистами? Разумеется, нет. Монахи не собирались строить новое общество, где нет иерархии и собственности, предпочитая ограничиваться своим добровольным выбором в пользу того или иного устава и прекрасно понимая, что их выбор – это следствие призвания свыше. Монастыри не собирались распространять и навязывать принципы своего устава среди крестьянства или в городах; более того, они скорее были сторонниками сложившейся иерархии в обществе. Их вполне устраивала концепция Адальберона Ланского о троичном устройстве социума – знаменитые «тот, кто воюет; тот, кто молится; тот, кто трудится». Монастырь – учреждение консервативное, где очень хорошо накапливаются богатства и развиваются промыслы за счет труда самих монахов, их бережливости и прекрасной организации. Ирония еще и в том, что монахи сами были поборниками, а местами даже теоретиками, идеи частной собственности.

Доминиканский монах и учитель Церкви Альберт Великий в XIII столетии опровергал идеи Платона об общности имущества. Схоласт считал, что обобществление собственности разрушает государство и отнимает счастье у граждан. Раздельное владение Альберт называет более соответствующим человеческой природе, поскольку каждый человек о своем заботится лучше, чем о чужом или общем. Богослов подмечает, что частное владение поощряет добродетели: щедрость, помощь друзьям, странникам и беднякам и т. д., при этом владелец получает высшее удовольствие от такой благотворительности. В условиях обобществления имущества люди лишены такой возможности. Что интересно, Альберт Великий в критике Платона (выражавшего свои левые идеи устами Сократа) предвосхищает аргументацию противников социализма новейшего времени – он ссылается на отсутствие проверки социалистического строя опытным путем: «Сообщение Сократа, что все должно быть общим, экспериментально не подтверждено, полезно это или нет» [351, с. 129].

Ученик Альберта Великого, доминиканский монах и учитель Церкви Фома Аквинат продолжил разрабатывать вопрос о собственности. Фома разделил право пользования (usus), владения (possesio) и господства (dominium). В условиях общности может быть реализовано только usus, в то время как possesio и dominium требует заботу и попечение каждого человека о собственном достоянии. В «Сумме теологии» мы читаем: «…в отношении внешних вещей человек обладает двумя правами. Во-первых, он имеет право приобретать их и распределять, и в этом отношении человеку законно обладать собственностью. Кроме того, это необходимо для человеческой жизни, и на то есть три причины. Первая – та, что любой человек прилагает больше усилий для приобретения своего, чем того, что общо многим или всем, и потому в том, что касается общества, человек предпочитает уклоняться от работы и оставлять ее другим, как это <нередко> бывает там, где <слишком> много слуг. Вторая – та, что человеческие дела вершатся более упорядоченно, когда каждый человек отвечает за какую-то конкретную вещь, в то время как в том случае, когда каждый заботится обо всем сразу, дела приходят в упадок. Третья – та, что в наиболее мирном состоянии люди пребывают тогда, когда каждый довольствуется тем, что имеет. Действительно, как правило, ссоры наиболее часто возникают там, где вещи не разделены между их обладателями. Второе право, которым обладает человек в отношении внешних вещей, это <право> пользоваться ими. Но в этом случае человек должен обладать внешними вещами так, как если бы они были собственностью не <только> его, но и всех, то есть так, чтобы в случае необходимости он был готов дать их другим. Поэтому апостол говорит: “Богатых в настоящем веке увещевай, чтобы они… были щедры, общительны” и т. д.» [382].

Кроме того, в этом же разделе Фома отвечает на отсылки к авторитету Василия Великого, цитирует святого Августина и Амвросия. Комментируя слова Василия Великого: «…богачи, полагающие своею собственностью ухваченные ими общественные блага, подобны тем, кто, загодя придя в театр, не дает заходить другим, желая самолично пользоваться тем, что предназначено для всеобщего использования», Фома Аквинат отвечает: «…если бы человек загодя шел в театр для того, чтобы проложить путь другим, то он бы действовал в рамках закона, незаконность же его действий заключается в том, что он, поступая так, препятствует заходить другим. И точно так же богач действовал бы вполне законно, если бы он, опередив других при взятии чего-либо из того, что вначале было общественной собственностью, при этом не препятствовал бы и им брать свою долю, но он грешит, если препятствует всем без разбора пользоваться нею. В связи с этим Василий говорит: “Для чего вы богаты, а другой – беден, как не для того, чтобы вам заслужить награду за доброе пользование, а ему – за смирение?”» [382]. Некоторые социалисты полагают, что Василий говорит здесь о частной собственности вообще, однако речь тут идет только об usus. Так же в комментарии Фомы к цитате Амвросия: «Когда Амвросий говорит: “Никому не дозволено объявлять своим то, что является общим”, он имеет в виду собственность с точки зрения пользования <нею>, по каковой причине <далее> он прибавляет: “Тот же, кто тратит ее сверх меры, является расхитителем”» [382].

Цитата Августина дается в таком контексте: «…сказанное Августином, что “<так называемые> «апостольствующие» с чрезвычайной самонадеянностью усвоили себе это имя потому, что не допускают в свои общины людей женатых или обладающих какой-нибудь собственностью, хотя таковыми же являются монахи и клирики, коих в католической церкви немало”. Причина же того, что эти люди стали еретиками, была та, что, отъединившись от Церкви, они думали, что те, которые наслаждаются пользованием вышеупомянутыми вещами, которых сами они лишены, не имеют надежды на спасение. Следовательно, ошибочно утверждать, что человек не вправе обладать собственностью» [382].

Упоминая об Амвросии (я полагаю, что речь в «Сумме теологии» идет об Амвросии Медиоланском), следует упомянуть его цитату, которую приводит Фома: «Завладение имуществом обеспеченного есть не меньшее преступление, чем когда обеспеченный отказывает в просьбе нуждающемуся» [382]. Иными словами, воровство у богатого ничем не отличается от поведения богатого, который отказывается помогать бедным.

Т. Д. Стецюра в книге «Хозяйственная этика Фомы Аквинского» пишет, что «в ходе одного из диспутов, проводившихся в Парижском университете между 1269 и 1272 гг., схоласт пришел к следующему заключению: неумеренная любовь к деньгам и к обладанию вещами не является смертным грехом в том случае, если человек не превращает стяжательство в главную цель своей жизни, не покушается на чужое имущество, творит дела милосердия, а самое главное – “не отступает от Христа”» [351, с. 140].

Таким образом, христианская религия в равной степени не одобряет ни обобществления, ни злоупотребления богатством. Богатство нравственно допустимо тогда, когда богатый использует его на общее благо – в частности, помогает бедным, разделяя свое богатство с нуждающимися. Но это должно происходить добровольно, в противном случае насильственное принуждение имущих к разделу имущества равносильно воровству и даже грабежу. В рамках понятия usus и злоупотребления possesio можно привести в пример источник воды, которым нельзя владеть, не давая пользоваться им другим людям, поскольку вода принадлежит всем, сотворена Богом и не является результатом труда владельца. Владелец может извлекать некоторую прибыль от своего владения источником воды, скажем, для поддержания хорошего состояния оного и в качестве вознаграждения за такое полезное управление им. Но он не может запрещать пользоваться этим источником. Социалисты превратно понимают такой подход, полагая, что подобное правило распространяется на все типы possesio, независимо от того, как возникло право собственности, каким образом владелец вступил в эти права. А ведь вступить в права собственности можно по-разному: через труд, через дар и наследование, через покупку, через закон и даже через обычай.

Несовместимость социализма с христианством – исторический факт. Это касается любого периода христианской истории, и ранние христиане ничем в своем отношении к собственности, равенству, социальной революции, институту брака и т. д. фундаментально не отличаются от всех последующих поколений христиан, которые развили и раскрыли все то, что в императивном виде содержалось в первых текстах христианства. Так, противопоставление христианской и социалистической позиций раскрыто в папской энциклике Льва XIII Rerum Novarum, изданной в 1891 г. и положившей начало социальному учению Церкви: «Чтобы преодолеть это зло, социалисты, рассчитывая на зависть бедных к богатым, предлагают уничтожить частную собственность и требуют, чтобы личное имущество стало общим и находилось в ведении государства или местных властей. Им кажется, что, передав собственность от частных лиц обществу, они исправят нынешние беды, ибо каждый гражданин будет иметь долю во всем, что ему может понадобиться. Однако предложения эти настолько непригодны, что, если выполнить их, рабочие пострадали бы первыми. К тому же они несправедливы – ведь, следуя им, пришлось бы ограбить законных владельцев, впустить государство туда, где ему не место, и совершенно расстроить общественную жизнь. Никак нельзя отрицать, что, когда человек работает за деньги, он стремится к тому, чтобы приобрести собственность и ею владеть. Если кто-то отдает другому силы и умение, он хочет за это получить то, что нужно ему для жизни, и явно предполагает приобрести законное право не только на вознаграждение, но и на то, чтобы вознаграждением этим распоряжаться. Еще важнее, однако, что подобные средства не согласуются с требованиями справедливости. Каждый человек имеет от природы право владеть собственностью, она ему принадлежит. Этим, среди прочего, и отличаются люди от животных. Животное не может управлять собой, им управляют два главных инстинкта, из-за них чувства его настороже, оно пользуется своей силой и совершает те или иные поступки, не имея возможности выбора. Инстинкты эти – самосохранение и сохранение вида. Оба они достигают цели при помощи средств, которыми располагает животное; оно не может выйти за пределы окружающего, ибо им движут лишь ощущения и то, что оно воспримет чувствами… Многие впадают в великое заблуждение, полагая, что один класс общества естественно враждебен другому; что сама природа велела богатым и бедным постоянно воевать друг с другом. Взгляд этот неразумен и ложен, истина прямо противоположна ему. Как симметрия человеческого тела обусловлена расположением его частей, так и в государстве, по самой природе, классы эти должны жить в полном согласии, приспосабливаясь друг к другу и поддерживая равновесие целого. Каждый нуждается в другом; капитал не может обойтись без труда, труд – без капитала. Взаимное согласие рождает лад и порядок, непрерывная же борьба разрешается смутой и одичанием» [167]. Эта энциклика издана в конце XIX столетия, но опирается на давнюю традицию Церкви рассматривать частную собственность как неотъемлемое право человека, как необходимость, без которой невозможно мирное сосуществование людей и классов.

Христианство не придумывало социализм, а ранние христианские общины его не практиковали. Выше мы видели, что протосоциалистические проекты существовали задолго до христианства в Греции (Ямбул, гелиополиты, Платон) и, позднее, даже переведены из теории в практику в Иране. Учение Маздака хоть и моложе христианства, однако основано не на христианских идеях, а на искажении зороастрийских священных текстов. Разумеется, это не значит, что зороастризм нес в себе социалистическое начало. Поразительная схожесть протосоциалистических идей, появившихся независимо друг от друга и в разное время в Греции и Персии, говорит скорее в пользу того, что социализм исходит из неких внутренних качеств, свойственных каждому человеку. Однако этот интересный вопрос уже несколько выходит за рамки нашей работы, поэтому перейдем к следующему этапу в истории благих намерений.

Еретический коммунизм Средних веков

Начиная с французских вальденсов и итальянских патаренов (XI–XIII вв.), по европейскому континенту стали распространяться протокоммунистические секты, имевшие многие характерные для социализма признаки. Карл Каутский именовал их «еретическими коммунистами», поскольку эти секты совмещали свои социальные проекты с христианской ересью.

Особенностью еретиков-коммунистов (протосоциалистов) являлось стремление к аскезе. В ней они противопоставляли себя и официальной религии, особенно папе римскому и его епископам – и вообще всем имущим. Здесь возможно влияние христианского аскетизма, популярного в ту эпоху, поскольку аскеза сама по себе не то чтобы столь характерна для социалистического учения. Однако у «еретических коммунистов» имелись черты, которые стали общим местом для социалистов следующих поколений. Во-первых, это интернационализм (чего не было у Платона, ибо его утопия «националистическая», т. е. предназначена для ограниченного использования среди представителей одного народа). Во-вторых – революционность (особенно у таборитов и сторонников Томаса Мюнцера, – впрочем, революционерами были и маздакийцы). В-третьих, они отрицали частную собственность, считая ее источником зла. Все эти черты подмечаются Каутским как родственные с «современными пролетарско-коммунистическими движениями» [136, с. 137].

Вальденсы и патарены, кроме того, что занимались нападениями на священников и «обобществлением» их имущества, придерживались идеи отказа от частной собственности, нигде не работали, были крайне антиклерикальны и негативно относились к браку. Хотя последнее сочеталось с тем, что мужчины их проповедовали совместно с «сестрами», были равны и спали на одной постели [136, с. 148]. Патарены были настроены революционно и под предводительством своего вождя Дольчино, в числе не менее пяти тысяч человек, совершали нападения на дворян и церковников. Им удалось удерживать небольшую территорию в регионе Пьемонта, где они терроризировали монастыри, усадьбы и мелкие города. Иногда патаренов записывают в катары и, в частности, их считают «жертвами» Крестовых походов.

Другое дело – бегарды, возникшие в Нидерландах примерно в тот же период. Изначально это были добровольные общины ткачей, ведущих совместное производство в условиях оригинальной трудовой дисциплины и расходующих прибыль на помощь беднякам. Они не были революционерами, не были враждебны Церкви (напротив, скорее даже получали похвалу от нее) и не стремились практиковать обобществление жен и детей. Бывало, что дома бегардов впоследствии превращались в обычные мужские монастыри. Однако члены таких общин в дальнейшем хорошо рассеялись по многим регионам Европы, что привело к появлению таких течений бегардов, которые уже не отличались вышеперечисленными качествами. Эти течения не желали мирного существования в имеющихся социально-экономических отношениях и проповедовали идеалы хилиазма и социальной справедливости, причем их организация отличалась от оригинальных бегардов тем, что походила на тайные общества с разветвленной сетью агентов, а не открытое добровольное сообщество. Каутский пишет, что на таких бегардов сильно повлияло учение протокоммуниста Амальриха Венского и его секты амальрикан, которая призывала к обобществлению имущества и жен, равенству, анархизму и, что интересно, придерживалась пантеизма [136, с. 166–167].

В Англии бегардов называли лоллардами. Идеи были те же, и, в частности, их выражал в своих проповедях «сумасшедший священник из Кента» [136, с. 181] Джон Болл, бывший одним из множества таких активистов, имя которого дошло до нас. Он призывал к обобществлению имущества, ликвидации дворян и крепостных (т. е. классов), социальному равенству. Возможно, что лолларды сыграли не последнюю роль в крестьянском восстании 1381 г. Нельзя сказать, что требования крестьян в таких восстаниях, вроде отмены привилегий дворянства на пользование природными ресурсами, были коммунистическими – скорее разумными и прагматичными. Крестьянам зачастую удавалось договориться с дворянством, получив частичное выполнение своих условий, но это не относилось к идейным активистам, которые хотели пойти дальше простых потребностей крестьян в отмене некоторых повинностей или некоторого признания их прав. Поэтому некорректно считать любые крестьянские восстания, где принимали участие протосоциалистические активисты, коммунистическими по характеру в принципе. После того как крестьянам удавалось выторговать себе уступки, они быстро покидали таких революционеров, как Дольчино или лолларды. Вероятно, большевики, которые после 1917 г. еще долго боролись с крестьянством, помнили об этих исторических уроках.

Интереснее и успешнее всех в средневековых протосоциалистических движениях были т. н. табориты, вышедшие из чешского гуситского движения, названные так по имени их главного центра – поселения на горе Табор. Как ни странно, в Таборе проживало много ткачей, что заставляет нас вспомнить о тайных движениях бегардов, упомянутых выше.

Учение таборитов действительно можно назвать протосоциа-листическим. Они учили, что «на земле не должно быть ни королей, ни властелинов, ни подданных; налоги и подати должны быть уничтожены; никто не может принудить к чему-либо другого, ибо все должны быть братьями и сестрами. Подобно тому как на горе Таборе нет ничего твоего или моего, но все общее, так и для всех людей все должно быть общим, и никто не может иметь собственности; кто же ее имеет, тот творит смертный грех» [136, с. 207]. То есть мы видим, что табориты учили социальному равенству и обобществлению собственности. Последнее они считали источником несправедливости. В отличие от древних христиан, которым они пытались подражать, табориты делали отказ от имущества обязанностью всех людей, а не добровольным актом воли человека, который следует своему призванию. Кроме того, табориты были убежденными и воинствующими антиклерикалами, требуя физического уничтожения храмов.

В среде таборитов были, как и положено каждому подобному движению, умеренные и радикальные течения. Каутский называет последних «строгими коммунистами-таборитами» [136, с. 208]. Их строгость заключалась в желании идти по пути обобществления дальше, чем общие средства потребления, и начать полноценно практиковать обобществление жен, детей и средств производства. Кроме того, они отвергали безбрачие священства, практикуемое нелюбимой ими Католической церковью, и ненавидели монашество. Это коммунистическое устремление привело к появлению отдельной секты адамитов, ходивших нагими и совокупляющихся между собой, как приводит Каутский слова Энея Сильвия, так: «…но когда один из них бывал охвачен вожделением к женщине, то он брал ее за руку и, приведя к главе, говорил: “Дух мой воспылал любовью к ней”. А тот ему отвечал: “Идите, плодитесь и размножайтесь и наполняйте землю”». В итоге адамиты были уничтожены и сожжены на кострах «умеренными» таборитами под руководством Яна Жижки. Поражение адамитов Каутский описывает как «прекращение попыток ввести строгий коммунизм» [136, с. 210].

Томас Мюнцер и его протосоциализм

В XVI столетии самые яркие эпизоды в истории социализма наблюдались в Германии. Это неудивительно, ведь именно тогда и именно в Германии произошло событие, навсегда изменившее облик Европы, – Реформация. Некоторых радикальных последователей этого движения многое роднит с протосоциалистами прошлого – стремление к имитации раннехристианской жизни как некоего идеала в совокупности с антиклерикализмом и секуляризацией монастырей. Однако не все деятели реформационных перемен вошли в «пантеон» социализма. Лютер и Кальвин не вошли в него, а вот Томаса Мюнцера Каутский называет «центром всего германского коммунистического движения» с 1521 по 1525 г. [136, с. 252].

Мюнцер родился в немецком городе Штольберге, стал священником и проповедовал в некой церкви Святой Екатерины, которая, как указывает Каутский, была «сборным пунктом общества сукноткацких подмастерьев» [136, с. 255]. Этот «священник», уже во время своей активной проповеднической деятельности практиковал ярый антиклерикализм и ненависть к официальной Церкви; в своем стремлении к равенству, которое он горячо проповедовал, Мюнцер считал необходимым физически уничтожать храмы, как через несколько сотен лет будут делать большевики и иже с ними. По всей видимости, тесно общаясь с ткачами, особенно с неким Николаем Шторхом, Томас соприкоснулся с «еретическим коммунизмом» бегардов. Именно Мюнцер, как пишет Каутский, первым ввел богослужение на немецком языке и демократизировал тексты Священного Писания (т. е. раньше, чем это сделал Лютер). Однако ошибочно полагать, будто сей протокоммунист был христианином, а его левые идеи вышли из христианской религии. Напротив, они вышли из противодействия христианству так же, как выходят все левые идеи вообще. Читаем у Каутского: «…существенные признаки Мюнцеровой философии: его мистицизм, презрение к Писанию, поскольку оно не опирается на голос внутреннего откровения, которое достигается лишь путем аскетизма, путем страдания, его презрение к ученым, наконец его пантеизм и религиозная терпимость… язычники и турки, по его словам, были не хуже христиан» [136, с. 259]. Аналогичное равнодушие к собственно христианской идее спасения только через Христа были у таборитов и прочих «еретических коммунистов», точно так же мыслят социалисты и сегодня в рамках мультикультурализма.

В ненависти Мюнцера к правящим классам отчетливо просматривается все то, что станет реальностью социалистической практики в XX столетии. Он писал, что «теперь отлично видно, как угри и змеи совокупляются между собою на одной куче. Попы и все злое духовенство, это змеи… а светские властители и правители – это угри… Ах, господа, как хорошо Господь Бог разобьет старые горшки железной палкой» [136, с. 263]. Разумеется, под железной палкой Мюнцер имел в виду себя. Призывал он и к организованному террору против «безбожников», но под последними имел в виду вовсе не атеистов, а конкретные социальные классы. Томас выражал коммунистические идеи религиозными понятиями, которые могли бы быть поняты в его время, но в сущности говорил то же самое, что Ленин: «…да, бесчисленному множеству людей это кажется невероятным мечтанием; они не в состоянии представить себе, что было подготовлено и выполнено такое дело, благодаря которому безбожники будут лишены права судить, и право это получат униженные и простые люди» [136, с. 265]. Ну чем не борьба против угнетения?

Для Лютера и немецких князей, прежде всего самих же протестантов, Мюнцер был настоящей проблемой, так как постоянно передвигался с места на место и агитировал к восстанию, используя, вероятно, ту самую тайную сеть бегардов, которая давно функционировала в стране. В частности, он смог организовать мансфельдских рудокопов, а организованный им в городах Алыптэте, Зангерсгаузене, Цвикау и других городах тайный союз ставил своей целью следующее: «…одним из основных принципов общества, осуществить который оно стремилось, – omnia sunt communia (все общее), и каждому все должно даваться по мере его потребности. Если бы какой-либо князь, граф или господин не захотел поступать так, когда этого потребуют, то его решено было обезглавить или повесить» [136, с. 271].

Агитаторский талант Мюнцера воплощался на практике в переворотах и восстаниях. Так, произошел переворот против городского совета Мюльгаузена, и ненадолго (1524–1525 гг.) в городе воцарились «еретические коммунисты» под предводительством Генриха Пфейфера. В Нюрнберге Мюнцер издает сочинение, в котором пишет о жителях города: «…им нравится хорошая жизнь, пот ремесленников сладок, но сладость эта может сделаться горькой, как желчь. Тут не помогут никакие размышления, никакие увертки, истина должна открыться; им не поможет, что они цитируют стихи из Евангелия; люди голодны, они хотят есть» [136, с. 276]. В 1525 г. восстания проходили во многих регионах, как пишет сам Мюнцер в одном из своих писем: «На Святой неделе разрушено четыре монастырские церкви на Фульде.

Крестьяне Клетгау, Гегау и Шварцвальда восстали в числе 30 тыс., и рать их прибывает с каждым днем… Итак, за дело, за дело! Пора, злодеи струсили, как псы. Возбуждайте ваших братьев к согласию и уговаривайте их снаряжаться» [136, с. 284–285]. Лютер, со своей стороны, отреагировал на эти восстания очень характерно в одном из своих писем: «Крестьяне же глупы. Они не слушаются слова и безумствуют, поэтому они должны познакомиться с virga, т. е. с ружьями, и это будет по отношению к ним справедливо… О Господи, если в крестьянах явился такой дух, то давно пора задушить их, как бешеных собак» [136, с. 289].

Центром восстания сделался город Франкенгаузен, где собрались главные силы восставших и куда Мюнцер, понимая значение этого города, направил все силы, которые были в его распоряжении, хотя многие отреагировали пассивно и в распоряжении «еретических коммунистов» в решающем сражении с князьями оказалось всего 8 тыс. человек и некоторое количество пушек. К концу мая 1525 г. с восстанием было покончено, Пфайфера и Мюнцера казнили. Восстания в других регионах Германии также подавили – одно за другим. Причиной неудавшейся революции было то, что большинству крестьян и ремесленников не было дела до построения нового великого будущего Мюнцера. Марксисты назвали бы это отсутствием классового самосознания, а следовательно – единства. Тем не менее Каутский повторяет, что «Мюнцер был и остался доныне самым блестящим воплощением революционного еретического коммунизма» [136, с. 296].

Моравские анабаптисты и Мюнстерская коммуна

В одно время с мюнцеровскими «еретическими коммунистами» было популярно в Швейцарии движение анабаптистов (призывающих к повторному крещению в сознательном возрасте), которые, подобно таборитам, разделялись на «умеренных» и «строгих коммунистов». Нас интересуют последние, так как именно у них находим характерные для социализма черты: общность имущества, отношение к частной собственности как источнику греха (такая формулировка – всего лишь религиозное обозначение слов «несправедливость» или «неравенство», так как для «еретических коммунистов» такой грех находился в рамках существовавших социально-экономических отношений, против которых они выступали, а не в контексте спасения вечной души), общность жен. Также им было присуще своеобразное отношение к Богу, граничащее с атеизмом. Так, радикальный анабаптист Людвиг Гецер отрицал божественность Христа.

Однако радикальный левый анабаптизм был подавлен в Швейцарии, и активисты этого движения бежали в Германию. Мы не будем перечислять многочисленных более-менее известных приверженцев этого движения, уделив некоторое внимание наиболее интересному из них – книготорговцу Гансу Гуту. Он был достаточно радикален, чтобы мечтать о вторжении турок и их победе над христианами как условии для наступления тысячелетнего царства Христа, и даже назначил дату на 1528 г. (разумеется, хилиазм Гута не имел ничего общего с хилиазмом верующих ранних христиан, поскольку акцент у него ставился на установлении земного царства, где будет царить социальная справедливость). Как и большевики в XX столетии, Гут желал отечеству поражения.

В Моравии в XVI в. расцвели баптистские протосоциалистические общины, числом свыше 70. В каждой такой общине проживало от 400 до 2000 членов. «У них была только одна общая кухня, одна пекарня, одна пивоварня, одна школа, одна комната для родильниц, одна комната, где матери жили вместе с грудными детьми, и т. д. В таком хозяйстве был один глава и распорядитель, который весь хлеб и вино, шерсть, скот и все необходимое покупал на деньги, получаемые от всех ремесел и от всех занятий, затем по мере надобности разделял всем в доме…» [136, с. 342]. Эти общины были добровольными и не революционными, не практиковали общность жен, но в то же время воспитание детей у них было обобществлено и после двух лет дети отнимались от матери и отдавались в общественную школу. Кроме того, как видно из описания, эти общины имели централизованное управление экономикой и перераспределение благ. Однако, учитывая добровольный характер общины и существование в условиях рыночного обмена, эти общины показывали неплохую продуктивность своего хозяйства. Едва ли их можно считать предтечами социалистов Нового и новейшего времени, поскольку эти верующие люди жили мирно и не собирались изменять мир, не сжигали храмы и не грабили богатых. Они не были революционерами и, наверное, поэтому продержались около ста лет, т. е. довольно долго для общины, практикующей локальный добровольный «социализм» и уж тем более долго в сравнении с коммунистическими государствами. Каутский верно задается вопросом: продержались бы такие общины дольше, если бы их силой не вынудили прекратить существование в XVII столетии? «Не особенно вероятно, чтобы баптистам удалось надолго удержать неприкосновенным свой коммунизм среди капиталистического общества, с которым они, благодаря производству товаров и наемному труду, стояли в тесной экономической связи и которому тогда еще принадлежало будущее» [136, с. 351]. К сожалению, Каутский не понимал, что успех таких общин в том и заключался, что ограничивался добровольным объединением людей, производящих и обменивающихся в условиях рынка, а не всеобщего централизованного плана. Учитывая, что память об этих баптистских общинах исчезла даже в самой Моравии, едва ли можно считать их истинными идейными предшественниками социалистов, однако опыт их в рамках нашего повествования весьма интересен.

Мюнстерская коммуна – вот кого можно назвать настоящими предшественниками социалистов. Фактически начиная зарождаться еще в 1520-е гг. в ходе противостояния между аристократией и духовенством с ремесленниками, коммуна появилась в 1533 г. после успеха протестантского восстания под руководством Бернгарда Книппердорлинга. Этот господин был богатым сукноторговцем, что не помешало ему возглавить «низы» в борьбе с католической аристократией, духовенством и рыцарством. Город Мюнстер стал центром протестантско-коммунистического восстания для всего региона, а мельхиориты, последователи Мельхиора Гофмана, распространяли идею, что «Господь отказался от Страсбурга за его неверие и избрал на его место Мюнстер, который и будет новым Иерусалимом». Все время существования коммуны (14 месяцев) ею управляли два «вождя» – Ян Матис и Ян ван Лейден.

Мюнстерская коммуна играет важную роль в истории социализма. Каутский пишет, что «в Мюнстере коммунизм выступает как самостоятельный господствующий революционный фактор, и притом первый раз в истории» [136, с. 372]. Мюнстер даже стал, в определенной степени, прообразом будущих социалистических режимов – отрезанный от внешнего мира и окруженный врагами, пытающийся строить социализм в отдельно взятом городе. И, как режимы XX в., победители переворота 1532–1533 гг. начали с террора против несогласных.

Каутский объясняет террор в Мюнстере его осажденным положением (что правда) и эпохой, которая являлась «быть может, самой кровожадной» [136, с. 376]. Однако, как и апологеты красного террора, что в России, что в других странах, забывает о том простом факте, что коммуна была навязана одной группой людей другой группе людей силой, когда были захвачены институты власти города. Во-первых, лидеры коммуны первым делом предписали всем жителям принять новое баптистское крещение либо покинуть город. Во-вторых, не обходилось без казней, совершенных за дезертирство, соглашение с врагом (т. е. осаждающим город епископом), нарушение спокойствия населения (так у Каутского, но он не объясняет, в чем оно выражалось). Казнили отрубанием головы и расстрелом. Причем казнями непосредственно занимались руководители восстания – Ян ван Лейден и Книппердолинг.

Что интересно, при всем декларируемом анабаптистами презрении к роскоши, сам Ян ван Лейден со своими сподвижниками ходил в дорогих одеждах, конфискованных у богатых слоев города, и пользовался всем доступным золотом и серебром, которое удалось «национализировать» у горожан. Об этом свидетельствуют два не самых объективных автора – Гресбек и Керсенбронк, но Каутский, который их цитирует, вовсе не отрицает этого, он пытается оправдать такое поведение! Вот что пишет Керсенбронк: «Они присвоили себе золото и серебро, принадлежало ли оно городу или горожанам – безразлично; а также взяли для себя из церквей священные пурпурные, шитые шелками украшения и принадлежности, употребляемые при богослужении; кроме того, они и все остальное, принадлежавшее городу и гражданам, присвоили себе и даже лишили жизни тех, которые сопротивлялись и не хотели больше выносить беспорядков, а после они по собственному усмотрению украшали всем этим себя, несмотря на то что приобретено оно было тяжелым трудом других» [136, с. 382].

Пожалуй, пора перейти к главному – практике социализма в мюн-стерской коммуне. Разумеется, на словах существовала общность собственности. Причем баптисты Мюнстера рассылали приглашения единомышленникам, в котором писали, что их бедняки одеты теперь в самые богатые одежды и всем обеспечены. Если это и было, то как следствие экспроприации собственности одних горожан и ее перераспределения между другими. Как ни странно, право наследования сохранялось, но исключительно через старейшин города и лично Книппердолинга, т. е. они определяли «настоящих наследников» имущества. По всей видимости, у мюнстерской коммуны было то, что впоследствии социалисты назовут личной собственностью. Было запрещено частное владение деньгами, денежное обращение было заменено бартером. По домам жителей ходили специально уполномоченные «диаконы», которые делали учет провизии, после чего распоряжаться ею для личных нужд запрещалось. Впрочем, подобная мера действительно, как пишет Каутский, может быть объяснена осадным положением города.

Отдельно стоит упомянуть ситуацию с браками в Мюнстере. Коммуна практиковала многоженство, причем законодательно оформленное. Строгие в том, что касается блуда вне брака, анабаптисты не имели ничего против многоженства в городе, который населяло на тот момент около 2000 лиц мужского пола и более 8000 женского. На пятый месяц осады старейшины общины приняли новое брачное право, которое предписывало всем оставшимся без мужчин женщинам перейти в хозяйства, где был глава-мужчина, в качестве «подруг жены». В сочинении Б. Ротмана, еще одного видного деятеля мюнстерской коммуны, написано: «Если мужчина благословлен Богом больше чем для одной жены и ради Божьего повеления не должен злоупотреблять этим благословлением, то ему предоставляется, и даже необходимо, соединиться браком с несколькими женами; ибо иметь отношения внебрачные с женщиной есть блуд и прелюбодеяние» [136, с. 396]. Каутский пишет, что это не является обобществлением жен, однако, учитывая, что, согласно брачному праву мюнстерской коммуны, женщина была обязана (затем эту обязанность превратили в право) найти себе покровителя-мужчину, то логично, что, если мужчина умирал, женщине приходилось снова искать себе сожителя – и так, теоретически, много раз. Для Каутского такие порядки видятся «целесообразными», однако я не припомню, чтобы люди применяли эти правила всегда, когда их город осаждают неприятели, а мужская популяция уменьшается. Мне кажется, что подобное отношение к браку как к чему-то практичному, а не сакральному, вообще характерно для социалистической мысли.

Мюнстерская коммуна пала в конце мая 1535 г. На ней история «еретического коммунизма» заканчивается, и далее начинается новый этап в истории социализма. Можно теперь избавить его от приставки «прото» и назвать эпохой утопического социализма, когда вместо воинственных или трудолюбивых практиков появляются интеллектуальные теоретики, рисующие в духе Ямбула в своих текстах картины обществ, избавленных от эксплуатации и классового неравенства, а что более важно – пытающихся подогнать под описание этих обществ некое научное, рациональное основание, ибо общества эти рационально организованы и централизованы.

Утопический социализм

Утопизм не просто часть истории социализма – он непосредственный предшественник «научного социализма» XIX в. Безусловно, эпоха, в которую жили первые утописты, о которых мы поговорим далее, накладывала свой отпечаток на стиль их изложения.

Например, присутствие религиозных образов и терминов у Кампанеллы и Уинстенли – но это не должно вводить в заблуждение, поскольку такой язык был понятен читателям той эпохи. Кроме Мора, бывшего верующим католиком, и пантеиста-еретика Кампанеллы, остальные утописты были материалистами (как Уинстенли и другие, о которых речь пойдет далее). Другой пример – это представление о производстве. Утописты жили в эпоху доминирования ремесленного производства и зарождения мануфактуры. В XVI–XVII вв. еще не было крупных фабрик с применением большого количества наемного труда и машин. Но это не мешало утопистам рисовать картины рационально организованного производства и потребления, пусть и основанного на труде ремесленников. Некоторые утопические социалисты уже стремятся разрушить разделение труда, которое в социалистической парадигме, как мы помним, служит причиной отчуждения человека от продуктов его труда, примитивизации его работы и сведения ее к чисто механической функции. На страницах утопий мы видим отсутствие специализации и постоянную смены занятий.

В утопизме как этапе социалистической мысли появляется ряд важных черт, которые отличают его от протосоциализма анабаптистов, бегардов и таборитов:

1. Утопии дехристианизированы. В них нет даже еретического христианства, и в отличие от протосоциалистов, изъяснявшихся религиозной терминологией своего времени и вдохновлявшихся Ветхим Заветом и хилиазмом, утопии рисуют общество совсем иного склада, с другой религиозной системой (и религия в них не играет особой роли), порой враждебной христианству (как символу всего европейского, а значит – угнетающего).

2. Их описание дано рациональным языком, а социально-экономические отношения подчинены строгому распорядку дня для каждого члена общества и регламентации всех сфер их жизни.

3. В утопиях много внимания уделено производству, а средства производства обобществлены – все это на централизованных и рациональных началах. То есть уже не средства потребления, каку многих «еретических коммунистов», при сохранении частных средств производства и рынка, а то, что составит основу для рационального плана «научного социализма» в будущем. Под этой основой следует понимать и централизованное распределение благ между жителями утопии, которые не будут нуждаться в деньгах; фактически даже обмен потеряет свое значение.

4. Некоторые утопические общества расположены за пределами европейского мира, социально-экономические отношения которого представляются порочными и отсталыми в сравнении с утопиями.

«Утопия» Томаса Мора

Когда мы говорим про утопии, то первым делом вспоминаем Томаса Мора и его сочинение «Утопия». Немудрено, ведь он был в этом жанре первым после давно забытого Ямбула, а потому и название его сочинения стало названием для всего жанра. Работа потомственного английского юриста появилась на свет в 1516 г., после чего выдержала множество изданий и приобрела большую популярность. Полностью ее название звучит как «Золотая книжечка о наилучшем устройстве государства и о новом острове Утопии». Книга написана в форме диалога, точно так же как у Платона. В разные времена подобный формат позволял автору излагать и издавать свои мысли без опасности для себя со стороны возможного преследования за взгляды, при этом формально выступая от лица, оспаривающего смелые идеи. Диалог ведется между самим Мором и путешественником Рафаэлем Гитлодеем, побывавшим на чудесном острове Утопия.

Гитлодей выступает как социалист. Так, уже в начале беседы он говорит Мору: «…если сказать тебе по правде мое мнение, так, по-моему, где только есть частная собственность, где все мерят на деньги, там вряд ли когда-либо возможно правильное и успешное течение государственных дел; иначе придется считать правильным то, что все лучшее достается самым дурным, или удачным то, что все разделено очень немногим, да и те получают отнюдь не достаточно, остальные же решительно бедствуют… один-единственный путь к благополучию общества заключается в объявлении имущественного равенства, а вряд ли это когда-либо можно выполнить там, где у каждого есть своя собственность… Поэтому я твердо убежден в том, что распределение средств равномерным и справедливым способом и благополучие в ходе людских дел возможны только с совершенным уничтожением частной собственности; но если она останется, тону наибольшей и наилучшей части человечества навсегда останется горькое и неизбежное бремя скорбей» [225].

Как мы видим, Гитлодей устанавливает незыблемый и общий для социалистов всех времен закон: частная собственность есть источник несправедливости и страданий. Мор-собеседник «держится противоположного мнения», после чего Гитлодей предлагает ему послушать, как же живут на острове Утопия и как людям удалось достигнуть там справедливого общества. Чтобы не утомлять читателя пространными цитатами, я извлекаю самое основное, что характеризует социалистический порядок Утопии и что важно в рамках изложения истории социалистического учения [225]:

«На острове пятьдесят четыре города, все обширные и великолепные; язык, нравы, учреждения и законы у них совершенно одинаковые. Расположение их всех также одинаково; одинакова повсюду и внешность, насколько это допускает местность… Поля распределены между городами так удачно, что каждый в отдельности не имеет ни с какой стороны менее двадцати миль земли, а с одной стороны даже и значительно больше, именно с той, где города дальше всего разъединены друг с другом… В деревне на всех полях имеются удобно расположенные дома, снабженные земледельческими орудиями. В домах этих живут граждане, переселяющиеся туда по очереди. Ни одна деревенская семья не имеет в своем составе менее сорока человек – мужчин и женщин, кроме двух приписных рабов. Во главе всех стоят отец и мать семейства, люди уважаемые и пожилые, а во главе каждых тридцати семейств – один филарх. Из каждого семейства двадцать человек ежегодно переселяются обратно в город; это те, что пробыли в деревне два года. Их место занимают столько же новых из города, чтобы их обучали пробывшие в деревне год и потому более опытные в сельском хозяйстве; эти приезжие на следующий год должны учить других, чтобы в снабжении хлебом не произошло какой-либо заминки, если все одинаково будут новичками и несведущими в земледелии… Все, что им нужно и чего нет в деревне, все подобные предметы они просят у города и получают от тамошних властей очень легко, без какого-либо обмена. В город они сходятся каждый месяц на праздник. Когда настанет день уборки урожая, то филархи земледельцев сообщают городским властям, какое количество граждан надо им прислать; так как эта толпа работников является вовремя к самому сроку, то они почти в один ясный день справляются со всей уборкой».

«Что же касается одежды, то, за исключением того, что внешность ее различается у лиц того или другого пола, равно как у одиноких и состоящих в супружестве, покрой ее остается одинаковым, неизменным и постоянным на все время, будучи вполне пристойным для взора, удобным для телодвижений и приспособленным к холоду и жаре».

«Главное и почти исключительное занятие сифогрантов состоит в заботе и наблюдении, чтобы никто не сидел праздно, а чтобы каждый усердно занимался своим ремеслом, но не с раннего утра и до поздней ночи и не утомлялся подобно скоту. Такой тяжелый труд превосходит даже долю рабов, но подобную жизнь и ведут рабочие почти повсюду, кроме утопийцев. А они делят день на двадцать четыре равных часа, причисляя сюда и ночь, и отводят для работы только шесть: три до полудня, после чего идут обедать; затем, отдохнув после обеда в течение двух послеполуденных часов, они опять продолжают работу в течение трех часов и заканчивают ее ужином. Так как они считают первый час начиная с полудня, то около восьми идут спать; сон требует восемь часов. Все время, остающееся между часами работы, сна и принятия пищи, предоставляется личному усмотрению каждого, но не для того, чтобы злоупотреблять им в излишествах или лености, а чтобы на свободе от своего ремесла, по лучшему уразумению, удачно применить эти часы на какое-либо другое занятие. Эти промежутки большинство уделяет наукам».

«Именно, там в целом городе с прилегающим к нему округом из всех мужчин и женщин, годных для работы по своему возрасту и силам, освобождение от нее дается едва пятистам лицам. В числе их сифо-гранты, которые хотя имеют по закону право не работать, однако не избавляют себя от труда, желая своим примером побудить остальных охотнее браться за труд. Той же льготой наслаждаются те, кому народ под влиянием рекомендации духовенства и по тайному голосованию сифогрантов дарует навсегда это освобождение для основательного прохождения наук. Если кто из этих лиц обманет возложенную на него надежду, то его удаляют обратно к ремесленникам. И наоборот, нередко бывает, что какой-нибудь рабочий так усердно занимается науками в упомянутые выше свободные часы и отличается таким большим прилежанием, что освобождается от своего ремесла и продвигается в разряд ученых».

«Очень часто также, когда не встречается надобности ни в какой подобной работе, государство объявляет меньшее количество рабочих часов. Власти отнюдь не хотят принуждать граждан к излишним трудам. Учреждение этой повинности имеет прежде всего только ту цель, чтобы обеспечить, насколько это возможно с точки зрения общественных нужд, всем гражданам наибольшее количество времени после телесного рабства для духовной свободы и образования. В этом, по их мнению, заключается счастье жизни».

«Выведя деньги из употребления, они совершенно уничтожили всякую алчность к ним, а какая масса тягостей пропала при этом! Какой посев преступлений вырван с корнем! Кто не знает, что с исчезновением денег совершенно отмирают все те преступления, которые подвергаются ежедневной каре, но не обузданию, а именно: обманы, кражи, грабежи, ссоры, восстания, споры, мятежи, убийства, предательства, отравления; вдобавок вместе с деньгами моментально погибнут страх, тревога, заботы, труды, бессонница. Даже сама бедность, которая, по-видимому, одна только нуждается в деньгах, немедленно исчезла бы с совершенным уничтожением денег».

«Неизбежным следствием таких порядков у этого народа является изобилие во всем, а так как оно равномерно простирается на всех, то в итоге никто не может быть нуждающимся или нищим. Как только в амауротском сенате, который, как я сказал, ежегодно составляется из трех лиц от каждого города, станет известным, где и каких продуктов особенно много и, наоборот, что и где уродилось особенно скудно, то недостаток в одном месте немедленно восполняют обилием в другом. И утопийцы устраивают это бесплатно, не получая, в свою очередь, ничего от тех, кому дарят. Но то, что они дают из своих достатков какому-либо городу, не требуя от него ничего обратно, они получают в случае нужды от другого города без всякого вознаграждения. Таким образом, весь остров составляет как бы одно семейство».

«Религии утопийцев отличаются своим разнообразием не только на территории всего острова, но ив каждом городе. Одни почитают как бога Солнце, другие – Луну, третьи – одну из планет. Некоторые преклоняются не только как перед богом, но и как перед величайшим богом, перед каким-либо человеком, который некогда отличился своею доблестью или славой. Но гораздо большая, и притом наиболее благоразумная, часть не признает ничего подобного, а верит в некое единое божество, неведомое, вечное, неизмеримое, необъяснимое, превышающее понимание человеческого разума, распространенное во всем этом мире не своею громадою, а силою: его называют они отцом. Ему одному они приписывают начала, возрастания, продвижения, изменения и концы всех вещей; ему же одному, и никому другому, они воздают и божеские почести».

Как мы видим, общество, описанное в Утопии, представляет собой предельно рационализированный социум, где производство и потребление централизовано, нет денег, общественные пространства устроены по единому плану вплоть до соблюдения одинаковых размеров городов и расстояний между ними. Централизованная экономика не совместима со свободным передвижением рабочей силы, поэтому в Утопии перемещение между городом и селом строго регламентируется. Социальное равенство (за исключением наличия рабов, но это все-таки ранний рациональный социализм) абсолютно – вплоть до одинаковой одежды. Действует всеобщая трудовая повинность и регулирование необходимых для производства рабочих часов. Регламентировано и внерабочее время. При этом есть своя номенклатура – сифогранты и деятели науки. Пожалуй, единственным исключением, где Мор, как католик, не мог пойти на компромисс, было отношение к браку – он у утопийцев моногамный, развод почти невозможен, измена карается законом. Тем не менее, описывая религию «Утопии», Мор не выдает в себе католика. Ситуация в его вымышленном мире куда ближе к светскому государству, где религия низведена до уровня личного дела каждого и не играет существенной роли в принятии важных политико-социально-экономических решений.

Я согласен с Каутским, который называл «Утопию» Мора первым сочинением, где была изложена идея организации производства «в рамках большого национального государства» [136, с. 434]. И еще точнее: «“Утопией” Мора начинается современный социализм» [136, с. 438]. Действительно, утопический социализм является уже не дедушкой, а отцом «научного социализма». В нем общество существует в соответствии с некой рациональной моделью организации производства и потребления, общественных пространств, классов и т. д. Однако все это может оказаться очень любопытным и смешным историческим казусом. Одна внимательная читательница, прочитав ранний мой текст об утопическом социализме Томаса Мора в его публичном, статейном, варианте, прислала мне следующий интересный комментарий (пунктуация сохранена): «По поводу Томаса Мора, мне кажется, что его труд “Утопия”является сатирой на социализм, а не описанием идеального общества. У меня тут есть том, на английском с его мыслями и трудами, и одна из его глав называется “Почему миру нужны богатые люди?” – в которой Томас Мор приводит цитаты из Писания и другие мысли, объясняя, почему неравенство между богатыми и бедными более справедливо, чем “равенство” и отсутствие частной собственности. Что же касается “Утопии”, то он специально выбрал это слово для названия острова, так как оно в переводе с греческого означает “не-место” (“нигде”) или место, которого нет. Общество, описанное в Утопии – это общество, которое не может существовать, оно невозможно, это “не-место”. У Мора было очень тонкое чувство юмора. Одним из индикаторов этого юмора является то, что главный город острова – Амаурот, что означает “туманный или призрачный”, главная река – Анидр, что по-гречески означает “безводный”, и человек, который рассказывает историю утопии, Рафаил Гитлодей – его фамилия переводится как “разносчик чепухи”. Г. К. Честертон, говорил о том, что Томас Мор – великий юморист: “пожалуй, его самая большая шутка из всех – книга под названием «Утопия». Утописты девятнадцатого века подражали книге, не видя шутку”. И разве сама история не показывает его правоту? – социализм несовместим с реальностью». Таким образом, вполне возможно, что вся дальнейшая история социализма – это история развития непонятой шутки.

“Civitas Solis” Томмазо Кампанеллы

Другой великий утопист XVI столетия был итальянцем. Томмазо Кампанелла, родившийся в 1568 г. в провинции Реджио, назвал свой утопический мир «Государство солнца», или «Город солнца», в подражание «Острову Солнца» Ямбула. Как христианин, он был не очень хорош. Обучение в доминиканском монастыре не спасло его от популярного в то время мракобесия – астрологии, магии, алхимии и каббалы. Представления Кампанеллы о Боге – пантеистические. Бог у него присутствует во всех вещах, все предметы и существа способны к чувствованию. Земля у него – как и у Джордано Бруно – живая. При этом человек на Земле подобен червю, ковыряющемуся в теле, – иными словами, Томмазо отходит от христианского представления об отношениях человечества и творения, где последнее подчинено первому. Вселенную, само Бытие Кампанелла считает бесконечно рождающимися и умирающими, т. е. история у него циклична, – это совершенно противоположное христианскому представление о сущем.

«Город солнца» Кампанеллы увидел свет в 1620 г. «Утопия Кампанеллы – одна из самых полных, смелых и красивых утопий, какие когда-либо были написаны», – писал Поль Лафарг [136, с. 461]. Как и города «Утопии», «Город солнца» находится на острове, правда делит соседство не с дружественными единоплеменниками-солярийцами, а с враждующими королевствами. Это накладывает свой отпечаток на общественное устройство утопии, делая его куда более воинственным, чем у утопийцев Мора. Предлагаю кратко пройтись по основным чертам «Города солнца», вполне типичных для чаяний социалистического общества, как вымышленного, так и реального:

«…мужчины и женщины у них носят почти одинаковую одежду, приспособленную к военному делу, только плащ у женщин ниже колен, а у мужчин доходит только до колен. И все они обучаются всяким наукам совместно» [132, с. 151].

«Впоследствии все получают должности в области тех наук или ремесел, где они преуспели больше всего, – каждый по указанию своего вождя или руководителя. Они отправляются на поля и на пастбища наблюдать и учиться земледелию и скотоводству; и того почитают за достойнейшего, кто изучил больше искусств и ремесел и кто умеет применять их с большим знанием дела» [132, с. 152].

«Дома, спальни, кровати и все прочее необходимое у них общее. Но через каждые шесть месяцев начальники назначают, кому в каком круге спать и кому в первой спальне, кому во второй: каждая из них обозначается буквами на притолоке. Занятия отвлеченными науками и ремеслами являются у них общими как для мужчин, так и для женщин…» [132, с. 154].

«Ни одна женщина не может вступать в сношение с мужчиной до девятнадцатилетнего возраста; а мужчины не назначаются к производству потомства раньше двадцати одного года или даже позже, если они имеют слабое телосложение… Пожилые начальники и начальницы заботятся об удовлетворении половых потребностей более похотливых и легко возбуждающихся, узнавая об этом или по тайным их просьбам, или наблюдая их во время занятий в палестре. Однако же разрешение исходит от главного начальника деторождения – опытного врача, подчиненного правителю Любви… Когда же все, и мужчины и женщины, на занятиях в палестре, по обычаю древних спартанцев, обнажаются, то начальники определяют, кто способен и кто вял к совокуплению и какие мужчины и женщины по строению своего тела более подходят друг другу; а затем, и лишь после тщательного омовения, они допускаются к половым сношениям каждую третью ночь. Женщины статные и красивые соединяются только со статными и крепкими мужами; полные же – с худыми, а худые – с полными, дабы они хорошо и с пользою уравновешивали друг друга» [132, с. 157].

«Ежели какая-нибудь женщина не понесет от одного мужчины, ее сочетают с другим; если же и тут она окажется неплодною, то переходит в общее пользование, но уже не пользуется почетом, как матрона, ни в Совете по деторождению, ни в храме, ни за столом. Это делается с той целью, чтобы ни одна не предотвращала сама беременности ради сладострастия» [132, с. 158].

«На деторождение они смотрят как на религиозное дело, направленное ко благу государства, а не отдельных лиц, при котором необходимо подчиняться властям. И то, что мы считаем для человека естественным иметь собственную жену, дом и детей, дабы знать и воспитывать свое потомство, это они отвергают, говоря, что деторождение служит для сохранения рода, как говорит святой Фома, а не отдельной личности. Итак, производство потомства имеет в виду интересы государства, а интересы частных лиц – лишь постольку, поскольку они являются частями государства; и так как частные лица по большей части и дурно производят потомство, и дурно его воспитывают, на гибель государства, то священная обязанность наблюдения за этим, как за первой основой государственного благосостояния, вверяется заботам должностных лиц, и ручаться за надежность этого может только община, а не частные лица. Поэтому производители и производительницы подбираются наилучшие по своим природным качествам, согласно правилам философии» [132, с. 160].

«…у Соляриев жены общи и в деле услужения, и в отношении ложа, однако же не всегда и не как у животных, покрывающих первую попавшуюся самку, а лишь ради производства потомства в должном порядке, как я уже говорил» [132, с. 162].

«Но в Городе Солнца, где обязанности, художества, труды и работы распределяются между всеми, каждому приходится работать не больше четырех часов в день; остальное время проводится в приятных занятиях науками, собеседовании, чтении, рассказах, письме, прогулках, развитии умственных и телесных способностей, и все это делается радостно» [132, с. 162].

«Они утверждают, что крайняя нищета делает людей негодяями, хитрыми, лукавыми, ворами, коварными, отверженными, лжецами, лжесвидетелями и т. д., а богатство – надменными, гордыми, невеждами, изменниками, рассуждающими о том, чего они не знают, обманщиками, хвастунами, черствыми, обидчиками и т. д. Тогда как община делает всех одновременно и богатыми, и вместе с тем бедными: богатыми – потому что у них есть все, бедными – потому что у них нет никакой собственности; и поэтому не они служат вещам, а вещи служат им» [132, с. 162].

«Торговля у них не в ходу, хотя они и знают цену денег и чеканят монету для своих послов и разведчиков. Из разных стран являются к ним в город купцы для закупки излишнего для города имущества, но Солярии отказываются продавать его за деньги, а берут в обмен, по соответственной оценке, недостающие им товары, которые часто приобретают и за деньги» [132, с. 169].

Итак, солярийцы «построили» вполне развитое социалистическое общество. В нем общность имущества соединена с общностью жен, а производство и потребление тщательно регламентированы и регулируются специально назначаемыми управленцами. Царит полное равенство – вплоть до одежды, как и у Мора. Торговля и деньги не играют в экономике никакой роли – разве что для сношений с иностранцами. Уменьшение рабочего времени позволило освободить человека от труда ради занятия науками и искусством, что сделало людей универсальными работниками, поэтому разделения труда нет. Впрочем, есть и новшество – это своего рода генетическая инженерия, подбор половых партнеров ради сохранения наиболее предпочтительных качеств у будущего потомства. Однако это еще один пример развития социалистической мысли, которая подчинялась и подчиняется стремлению к рационализации всех сторон жизни общества. Более же всего мне хочется подметить, что в «Городе солнца» традиционная моногамная семья и частная собственность рассматриваются как источник несправедливости и взаимосвязаны между собой – в чем солидарны, пожалуй, почти все социалисты: «…они утверждают, что собственность образуется у нас и поддерживается тем, что мы имеем каждый свое отдельное жилище и собственных жен, и детей. Отсюда возникает себялюбие, ибо ведь, чтобы добиться для своего сына богатства и почетного положения и оставить его наследником крупного состояния, каждый из нас или начинает грабить государство, ежели он ничего не боится, будучи богат и знатен, или же становится скрягою, предателем и лицемером, когда недостает ему могущества, состояния и знатности. Но когда мы отрешимся от себялюбия, у нас остается только любовь к общине» [132, с. 149–150]. Отсюда и обобществление жен, общественное воспитание детей – практика, призванная исправить пороки, порождаемые семьей как источником изначального неравенства между людьми. Кроме того, уничтожение моногамной семьи означало и означает ликвидацию экономической зависимости между ее членами. В итоге люди становятся зависимы только от государства, что мы и видим на примере «Города солнца».

Утописты-социалисты протестантской Англии и Нидерландов

Перенесемся из Италии снова в Англию, на этот раз в XVII в. Это было время, когда страну охватил многолетний политический кризис, начавшийся с конфликта короля с парламентом, а затем продолжившийся установлением на короткий срок абсолютизма. В 1642 г. Англию охватила гражданская война между роялистами («кавалерами») и сторонниками парламента («круглоголовыми»), закончившаяся победой парламента и диктатурой Кромвеля. Этот период именуют Английской буржуазной революцией. Одним из наиболее радикальных революционных движений были т. н. «диггеры», или «истинные левеллеры», чьи идеи мы рассмотрим далее.

Начнем с таких авторов, как Р. Овертон и В. Бальвин. Первый работал типографом и известен изданным в 1643 г. сочинением, где убеждал читателя, что у человека нет души и «человек смертный во всех отношениях» и «все, что создано, – материально, ибо все, что не материально – ничто». Бальвин, атеист и товарищ Овертона, как писал Эдуард Бершнтейн, считал, что «на земле не будет благоденствия, пока все блага мира не будут общими», и «небольшая толпа неутомимых и бесстрашных людей могла бы перевернуть весь мир, если бы они разумно взялись за дело и не побоялись рисковать жизнью» [136, с. 550–551].

«Истинные левеллеры» были мощным, значимым для английской истории XVII столетия, социальным движением. Основой их идей была приверженность к общности пользования землей и, откровенно говоря, это неудивительно, поскольку в Англии после многих лет политики огораживания тысячи людей остались без средств к существованию, а в сельской местности скиталось множество бедняков (достаточно для того, чтобы государство и местные власти начали организацию помощи для них, в противном случае они бы умирали от голода). Несмотря на отказ от вооруженного сопротивления, левеллеры считали, что землевладельцы (фрихольдеры), когда настанет время, откажутся от своих прав на землю, сделав их общими, после чего наступит Царство Божие на земле (здесь мы опять сталкиваемся с тем, как социалисты прошлого описывали будущий рай на Земле, используя религиозные образы, которые этого совершенно не подразумевали). Лидерами «истинных левеллеров» были Вильям Эверард и Джерард Уинстенли (утопию которого мы еще рассмотрим далее). Движение не было по-христиански религиозным, что видно уже по их манифесту 1649 г., где они изъясняются скорее как деисты, чем как христиане: «Вначале великий творец разум создал землю как общее достояние людей; лишь благодаря насилию на земле появилось рабство и угнетение. Это насилие явилось в лице Адама, отца первородного греха» [136, с. 559]. Постулировался совместный труд и обобществление средств потребления: «Трудитесь совместно, ешьте совместно свой хлеб…» [136, с. 560]. Таким образом, настаивая на общности земли и на совместном труде и потреблении, «истинные левеллеры» настаивали на обобществлении и средств потребления, и средств производства.

* * *

Джерард Уинстенли, один из вождей «истинных левеллеров», является автором сочинения 1651 г., которое Э. Бернштейн характеризует как «самое замечательное а самое интересное для истории социализма. В нем нет мистицизма, нет никаких иносказаний; ясными, точными словами автор излагает целую систему социалистического общественного строя» [136, с. 562]. Его название: «Законы свободы, изложенные в виде программы, или Восстановление истинной системы правления». То, что сочинение предлагает и постулирует, действительно, самый настоящий памятник для истории социалистический идей.

В будущем обществе должна быть уничтожена торговля, купля и продажа. Возникновение торговли – это грехопадение человечества. Купля и продажа – «это закон завоевателя, а не справедливый естественный закон. Может ли быть справедливым или добропорядочным то, что называется мошенничеством? Когда человечество начало покупать и продавать, оно утратило свою невинность, ибо тогда же люди начали угнетать друг друга и путем обмана лишать один другого естественных прав» [136, с. 566]. Разумеется, отменяются и деньги – золото и серебро можно использовать только для изготовления утвари. Единственная возможность использовать деньги допускалась при торговле с другими странами.

Богатство для Уинстенли невозможно без эксплуатации: «Никто не может быть богатым иначе как благодаря собственному труду или труду других людей, помогающих ему. Если бы ближние не помогали человеку, он не был бы в состоянии получать ежегодно сотни и тысячи фунтов стерлингов дохода… достигнутые блага принадлежат настолько же его соседям, насколько ему, ибо они являются плодом трудов других настолько же, насколько и плодами его труда. Но все богачи живут в довольстве, питаются и одеваются не собственным трудом, а благодаря труду других. Богачи получают все, что они имеют, из рук рабочих. Когда они дарят что-нибудь, они дарят продукт труда других, а не своего собственного труда» [136, с. 567].

Уинстенли за обобществление средств производства, но против обобществления средств потребления, как и современные социалисты: «…вся земля и все запасы принадлежат сообща всем семьям… дом, жена, дети, вся утварь, украшающая дом, все, что человек берет из запасов для удовлетворения потребностей своей семьи, составляет собственность этой семьи». Интересно представление Уинстенли об «истинной свободе»: «…истинная республиканская свобода заключается в свободном пользовании землей… царит там, где человек получает пищу и все, что нужно для его содержания. Человеку легче не иметь тела, чем не иметь пищи для поддержания последнего. Поэтому отнятие земли у одного брата в пользу другого ведет к угнетению и рабству». Эта мысль отдаленно напоминает идею отчуждения человека от самого себя в результате нужды работать ради выживания и идею о фундаментальном пороке собственности, которая является источником всяких преступлений. «Я говорю здесь об угнетателях и угнетаемых, о внутреннем рабстве я не говорю. Хотя я уверен, что при тщательном исследовании оказалось бы, что внутреннее рабство – жадность, гордость, лицемерие, зависть, заботы, страх, отчаяние и безумие – вызывается внешним рабством, является последствием того, что один класс людей угнетает другие классы» [136, с. 568].

Духовенство у Уинстенли – защитники частной собственности, разносчики «опиума для народа»: «…священники убедили народ предоставить Вильгельму Завоевателю право собственности на землю и власть над нею». Священники называются Джерардом не иначе как «слугами несправедливости». Они «постоянно ведут борьбу с простым народом и примиряются с ним лишь тогда, когда им настолько удается затемнить его рассудок, что он верит всякому учению и ни о чем не размышляет, повинуясь их изречению “учение веры не должно испытывать разумом”» [136, с. 568].

Производство в обществе будущего, по Уинстенли, основано на труде мелких ремесленников и общественных мастерских. В то же время все произведенные блага доставляются членами общества в специальные общественные магазины, где каждый берет все, что ему нужно и для потребления, и для производства. Магазины подразделяются на два типа: для сырья и для готовых товаров. Оборот благ никем не подсчитывается, но существуют специальные надсмотрщики, которые следят за тем, чтобы ремесленники работали столько, сколько следует. Если ремесленник работает меньше положенного, то налагаются санкции. Таким образом, производство хоть и нельзя назвать рационально организованным так, как в Утопии, тем не менее имеет определенные признаки такой организации. Проект утопии Уинстенли также подразумевал всеобщее обучение детей, их совместное воспитание в общественных школах, и всеобщую трудовую повинность до сорока лет. После сорока лет человек может выбирать себе занятие по собственному желанию, в том числе стать надсмотрщиком. После достижения шестидесяти лет мужчины следят за исполнением законов. Все новости о мире и общине проходят через центр. Специальные должности почтмейстеров предназначены для сбора всех сведений и сообщений, которые отсылаются в столицу. Там вся информация проходит систематизацию и публикуется в виде книг. Затем эти книги рассылаются по общинам, где их читают на собраниях в дни отдыха [136, с. 571].

Уинстенли, судя по всему, был материалистом и даже атеистом (хотя и использовал в своем словаре вполне религиозные термины, но иначе и невозможно было в его время). Так, о теологии он писал, что это «не что иное, как обман. Ибо в то время, как люди смотрят на небо, мечтая о блаженстве или опасаясь ада, ожидающих их после смерти, у них отнимаются глаза для того, чтобы они не могли видеть своих прирожденных прав и задачи, ожидающей их во время их земной жизни. Это учение – отвратительная фантазия, подобная туче без дождя» [136, с. 571]. В другом своем сочинении «Рай святых, или Учение отца является единственным удовлетворением души» Уинстенли отрицает существование сатаны.

Общество, которое хотел построить Уинстенли, по всей видимости было бы очень репрессивным для достижения своих целей. Так, высшее наказание полагалось бы тем, кто участвует в купле или продаже благ – такой человек получает 12 месяцев лишения свободы. Казалось бы, не слишком много, но вот за продажу земли или ее плодов предназначалась смертная казнь! Даже назвать землю «своей» наказывается в утопии Уинстенли 12 месяцами тюрьмы и клеймом на лбу. Полностью запрещается наемный труд: «никто не имеет права продавать свой труд или покупать чужой», а за нарушение – 12 месяцев тюрьмы [136, с. 573].

Таков примерный список идей Уинстенли. Как можно увидеть, они уже совершенно социалистические, и Джерард, если бы он родился в XIX или XX в., наверняка оказался бы в рядах какой-нибудь социалистической партии. Примечательно, что Уинстенли, как и Фридрих Энгельс, был английским промышленником. Правда, задуматься о будущем идеальном обществе его заставило государство – высокие налоги в эпоху английской революции попросту разорили нашего утописта.

* * *

Питер Корнелиус Плокбой – нидерландский автор вышедшего в 1659 г. утопического сочинения, которое является еще одной «переходной ступенью» к «научному социализму». Сочинение называется ни много ни мало «Предложение способа сделать бедняков этой и других наций счастливыми путем объединения известного числа подходящих и удобных для этого людей в общее хозяйство или в маленькую республику, в которой каждый мог бы сохранить свою собственность и заниматься без всякого принуждения тем трудом, который ему по силам. Средство избавить эту и другие нации не только от ленивых, дурных и испорченных людей, но также и от таких лиц, которые искали и нашли способы жить на счет труда других. С приложением приглашения вступить в это общество или маленькую республику». В этой работе мы во всей красе узрим рациональный подход социального инженера с социалистическими убеждениями и предубеждениями. Несмотря на утопичность, данный проект реально пытались воплотить в жизнь. На его осуществление были собраны деньги (100 стерлингов с каждого участника), так что направлен он был не в далекое будущее, а в скорое настоящее. Это полноценное и подробное описание рациональной организации производства, но не в рамках национального государства, а в рамках общины (или «маленькой республики»).

Начинает Питер Корнелиус типичной социалистической тирадой: «Видя большое неравенство и беспорядки среди людей в мире, когда не только порочные правители или руководители, жадные купцы и торговцы, ленивые, праздные и нерадивые вероучители и другие довели всех до рабства и угнетения, – но также большое количество простых ремесленников или рабочих, – стремящихся уменьшить, избежать или сбросить тяжкий гнет, – наполняют все дела ложью и обманом к угнетению честных и добрых людей, совесть которых не может выносить этого, поэтому я (вместе с другими, рожденными для общего блага) задумал попытаться объединить четыре сословия людей, из которых состоит мир, в одну семью или самоуправляющуюся общину, то есть крестьян, ремесленников, моряков и магистров искусств и наук, с целью избежать светского и духовного ига фараонов, столь долго господствовавшего над телами и душами, и снова восстановить (как в прежние времена) справедливость, любовь и братское общение, которые редко могут быть найдены ныне» [20, с. 305].

Рассмотрим же изложение основ общества, которое Э. Бернштейн называет «коммунистическим хозяйственным товариществом с ограниченной частной собственностью». Последняя действительно сохраняется за членом общины в виде того, что он принес с собой при вступлении в нее, и закрепляется за собственником без права получения с собственности доходов. Имеет место даже наследование и возвращение принесенной в самом начале собственности при добровольном выходе из общины.

Община должна была состоять из большого дома на 30 семейств, построенного в Лондоне, где располагались бы лавки и склады, и еще большего по размерам дома в сельской местности – как центр производства и место жительства членов общины. При этом надо было расположить его у реки и обязательно снабдить пристанью, а кроме того, сделать возможным его отделение от окружающей местности подъемным мостом. Внутри огромного сельского дома, явно напоминающего крепость, располагались бы различные помещения, как общие, так и отдельные; спальни, приемные, помещения для хранения одежды, детская комната, кухня, столовая, помещения для хранения пищи и напитков, госпиталь и комнаты врачей, библиотека и т. д.

Для всех членов общины устанавливалась трудовая повинность, ограниченная шестью часами. Отрабатывать эти шесть часов можно было в течение дня, как угодно, разбивая их так, как удобно рабочему. При этом для наемных рабочих, которых могла нанимать община, рабочий день составлял добрые 12 часов. Все члены общины, судя по всему, должны были периодически менять свою деятельность, какое-то время проводя то в городе, то в сельском доме. Это вполне логично для социалистической утопии, поскольку разделение труда уже им, задолго до Маркса, интуитивно виделось как зло, из-за которого невозможно достигнуть равенства. То есть, по идее, все члены общины должны были быть примерно одинаковы в своих навыках, и такая универсальность каждого члена гарантировала автаркию всей общины. Неудивительно поэтому, что дети, в том числе девочки, в «домашней» утопии Корнелиуса Плокбоя изучали сразу два-три ремесла. «Универсальность» каждого рабочего – своего рода противоядие против эксплуатации.

Совместное участие в хозяйствовании и производстве, по мнению Плокбоя, позволило бы здорово экономить на всем. Например, если сто семей живут вместе, то 25 женщин могут выполнять согласованно ту же работу, которую обыкновенно делают сто женщин. Вместо ста очагов понадобилось бы четыре. Можно было бы экономить на покупках, покупая оптом сразу для всей общины [20, с. 311–312]. При этом утопист Корнелиус не предлагает замыкаться от внешнего мира, но в лучших традициях моравских общин, работать и на внешний рынок, в том числе изготовлением предметов роскоши. То есть его община отличается от «еретических коммунистов» Средневековья, она рациональна и напоминает хорошо организованную фабрику, а не замкнутое сообщество. Для утопистов такая концепция не является необычной. У Кампанеллы и Уинстенли внешние торговые связи тоже имели место при сохранении плановой экономики без денег внутри своих систем. Впоследствии в этом отношении мало что поменяется, когда социализм удастся реализовать на практике в рамках большого государства – СССР торговал с капиталистическим миром, в том числе закупал предметы роскоши для номенклатуры, но внутри своего строя более-менее сохранялось внешнее равенство между большинством людей, за исключением номенклатуры, и одинаковая убогость быта.

Подобные новшества обеспечили бы общине настоящее процветание и независимость:

– Община не будет запрашивать, но «в противоположность принятому обычаю будет продавать по самым дешевым ценам».

– Члены ее «будут пользоваться более дешевым жилищем и более дешевыми средствами к жизни».

– Община будет в состоянии изготовлять «лучшие продукты за ту же цену» [136, с. 655].

В качестве преимущества общины Плокбоя Бернштейн указывает, что молодым людям не нужно вступать в брак преждевременно, чтобы избавиться от рабской зависимости от своих родителей, ибо они могут выбирать себе спутников обдуманно и свободно, не обязательно среди членов общины. По всей видимости, община должна была разрушить «узы экономической зависимости» родителей и детей, о чем так мечтали социалисты многих поколений.

Как замечал Бернштейн, Питер Корнелиус Плокбой основывал план своей маленькой утопии на соображениях экономического преимущества организованного в крупных размерах производства, где город и деревня органически соединены. Это правда: «В то время как скупщики обыкновенно угнетают своих рабочих тяжелым трудом за низкую заработную плату, у нас доход мастеров будет употребляться на пользу и для удовольствия рабочих. И в то время, как ремесленники обычно, преследуя свою частную пользу и выгоду, постоянно находятся между надеждой и страхом, в нашем обществе каждый спокойно занимается своим делом в положенное время, так как убытки не падают ни на кого в отдельности, и при продаже наших товаров, ибо мы не запросим лишнего; другие (которые не захотят потерять своих покупателей) будут вынуждены подражать нам, и это будет верный путь освободить мир от такой лживой практики, и мы, производя с наименьшими затратами, можем предоставлять наши товары за более выгодную цену, или лучшие товары за те же деньги, по которым они продаются купцами вне общества, посредством чего мы научим мир (поскольку они таким образом смогут мало получать) держаться в пределах разумного…» [20, с. 313]. Как тут не вспомнить и немножко не перефразировать слова Николая Бухарина, которые я цитировал в начале книги: «…между этими различными формами предприятий идет хозяйственная борьба, борьба, в которой последнее слово принадлежит покупателю. Покупатель же покупает там, где товар лучше и дешевле. При правильной постановке дела – а такой правильной постановки дела мы все больше и больше добиваемся и все больше и больше достигаем – все преимущества будут на стороне крупного <государственного/кооперативного> производства, и оно будет забивать в конкурентной борьбе своего частного соперника». В XX столетии подобные соображения, в своем теоретически законченном виде, будут иметь место во внутренней политике всех социалистических государств, подчиняющих производство и оптовую торговлю государственному плану и проводящих коллективизацию (т. е. превращение раздельных крестьянских хозяйств в крупные колхозы и совхозы).

* * *

Английский квакер-социалист Джон Беллере, родившийся в 1654 г., написал сочинение, определенно содержащее схожие с Плокбоем идеи организации промышленного колледжа (колонии) на рациональных и социалистических началах. Изданное в 1695 г., оно называлось «Проект учреждения рабочего колледжа всех полезных ремесел и сельского хозяйства». Здесь нам важно отметить, какими для социалистического учения типичными чертами обладали идеи Беллерса.

Прежде всего, это идея о том, что «богатые совершенно не в состоянии жить иначе как за счет труда других» [136, с. 663]. Подобное мнение о богатых для Беллерса настолько очевидно, что даже комфортабельная жизнь в колонии есть «уплата долга богачей рабочему, а не акт благотворительности», поскольку предполагалось, что колледж будет прибыльным предприятием, деньги на которое дадут те самые богачи.

Население колледжа было расписано заранее. Это 44 ремесленника, 82 женщины для выполнения домашней работы, 24 полевых рабочих; всего 150 человек. Беллере даже рассчитал среднюю годовую производительность членов колледжа (в фунтах стерлингов) и порядок выплат за аренду, топливо, материалы и т. д. Экономия на масштабе – как и у Плокбоя, сюда же добавляем универсальность рабочих, которые могут трудиться по мере надобности как на полях, так и в ремесле. Женщины и дети также участвуют в труде. Приоритет за производством для собственного потребления, все остальное можно пустить на продажу. Денежные вознаграждения не допускаются, только оплата натурой. Жилые помещения четко разграничены между женатыми, холостыми, старыми и больными, как и мастерские. Предполагалось, что все в таком колледже будут заботиться друг о друге, не надо будет беспокоиться об обучении детей, обеспечении старости и неурожае.

Хотя проекты Плокбоя и Беллерса нельзя назвать такими же «национальными» утопиями, как «Утопия» Томаса Мора или «Город солнца» Кампанеллы, но, по сути, они очень похожи. Идея, заложенная во всех этих сочинениях, заключается в том, что организация людей в рационально организованные общины или общества, где будет соблюдаться принцип равенства, отсутствовать разделение труда, будет общественное образование детей, не будет денег внутри самих этих систем и т. д., – лучше и справедливее, чем общество настоящее. Более того – оно станет продуктивнее, экономически эффективнее. Это отличает утопический социализм от протосоциалистов – он уже интересуется повышением экономической эффективности за счет обобществления, в то время как протосоциалистов это, во всяком случае явно, не интересовало. Кстати говоря, в 1696 г. Беллере выпустил второе издание своего проекта, которое было посвящено парламенту. В нем он явно пошел дальше, намекая на осуществление своих идей в общенациональном масштабе. Беллере пишет: «…я думаю, что праздные в настоящее время руки нации в состоянии изготовить множество пищевых продуктов и мануфактурных товаров, которые бы дали Англии такое же богатство, какое дают Испании рудники, если бы эти предметы потребления были посланы за границу, конечно, в том случае, если бы это сочли более соответствующим интересам нации, вместо того чтобы дать возможность при помощи этих продуктов прокормиться большему количеству людей на родине, что я считаю более целесообразным способом для повышения ценности земли в Англии…» [136, с. 671]. Впоследствии труды Беллерса попадутся на глаза другому английскому социалисту-промышленнику и экспериментатору в деле строительства утопической общины Роберту Оуэну, а затем и к самому Карлу Марксу.

Неутомимое воображение Джона Беллерса по части правильной организации общества не ограничивалось рабочими колледжами. В работе «Сочинение об усовершенствовании медицины» он предлагает национализировать общественную гигиену, создать централизованную систему здравоохранения на государственном финансировании, присовокупив свои проекты описанием устройства больниц.

Интересны для нашего исследования еще два персонажа родом из Туманного Альбиона. Оба современники Бальвина, Овертона и «истинных левеллеров». Первый – Индепендент (одно из течений пуританизма) и врач П. Чемберлен. В 1649 г. он издал сочинение, которое можно отнести к одним из ранних образцов т. н. «государственного социализма», или социализма в масштабе национального государства. В нем он предлагает национализацию церковных, казенных и всех не имеющих собственников земель с последующей передачей бедным. Разумеется, речь не шла о передаче земли в собственность – за счет этой земли следовало организовать национальные имения, предназначенные для содержания бедных и контролируемые чиновниками.

Другой английский «государственный социалист» того времени, Самуил Гартлиб, написал в 1641 г. «околоутопию» под названием «Описание знаменитого царства Макарии, имеющего отличное правительство, где все жители благоденствуют…», в котором предлагал назначить государство главным наблюдателем и контролером в экономике посредством пяти специализированных департаментов: земледелия, рыболовства, торговли и промышленности, морской торговли и колоний. При этом право собственности в этом проекте не неотъемлемо и может быть передано в общественное владение. Разумеется, «Макария» тоже может быть отнесена к жанру социалистических утопий.

Французские утописты-социалисты

Однако оставим Англию. Во Франции тоже были свои утопические социалисты, писавшие т. н. утопические романы. Что характерно для них – это использование выдуманных туземных народов, которые во всем лучше европейцев благодаря своим социалистическим порядкам. Путешественники из Европы терпят крушение у их берегов или просто посещают дальние страны, знакомятся с этими прекрасными народами, удивляются их образу жизни и приходят к выводу, что он очень хорош.

* * *

В 1675 г. в Англии вышла книга под названием «История севарамбов». Ее автор, французский адвокат, протестант, а впоследствии деист, Дени Верас рассказывает следующую историю. Корабль нидерландских путешественников садится на мель на неведомом острове, где экипаж встречает дружелюбный народ, именующий себя споруями, жителями страны Спорумб. Страна эта подчинена более богатой державе Севарамб, со столицей в городе Севаринд, населенной севарамбами. Описание этих (и не только) городов нас здесь не интересует, скажу лишь мельком, что Верас представлял их в своем воображении как почти идеальные места для жизни, с внушительными строениями и красивыми улицами, а людей – очень богатыми. Улицы их городов усыпаны цветами, а религией служит культ бога-солнца и родины-кормилицы. Нас интересует описание социально-экономических порядков утопии Вераса, а точнее – конкретных, социалистических порядков. А они действительно замечательны – французский мечтатель воплотил на страницах своего произведения такую тоталитарную левую диктатуру, которой позавидовали бы диктаторы XX в.

Правила, по которым функционировало общество севарамбов, были частично установлены верховным правителем Севариасом (персом, некогда попавшим на континент севарамбов, объявившим себя посланцем бога-солнца и победившим врагов-струкарамбов, за что был объявлен туземцами вождем), частично заимствованы из уже имевшихся туземных обычаев. Вся власть и собственность принадлежит вице-королям, каким был и Севариас, а городами управляют губернаторы. Их власть почти безгранична: «…действительно, нет монарха с более неограниченной властью, чем губернаторы всех городов этой страны, где все общественное достояние и общественные интересы вверены им и где их приказания точно исполняются, если они соответствуют установленным законам» [132, с. 378].

В обществе севарамбов ни у кого нет богатства, кроме государства. Разумеется, подобное положение дел объясняется вполне социалистическим понимаем собственности как источника несправедливости и прочих зол: «Богатство и обладание собственностью вызывают большие контрасты в обществе, и от них ведут начало алчность, зависть, вымогательство и множество других болезней. Поэтому он отменил право собственности, лишил его частных лиц и пожелал, чтобы все земли и народные богатства принадлежали исключительно государству, которое может ими неограниченно распоряжаться, так чтобы его подданные могли получить лишь то, что им будет предоставлено должностными лицами. Таким образом, он совершенно изгнал страсть к наживе, оброки, налоги, голод и бедность, порождающие столько бедствий в различных государствах мира» [132, с. 422]. Севарамбам неведома «особая жадность», «так как у них богато только государство, не держат в тайне такого рода вещи» [132, с. 392].

Социум севарамбов строго регламентирован: «…чтобы устранить все ненормальности, порождаемые неравенством происхождения, Севариас не пожелал иного деления среди своего народа, кроме как на должностных и на частных лиц, и среди этих последних лишь различие в возрасте могло составить разницу в положении» [132, с. 422].

Также регламентировалось все свободное и рабочее время жителей страны: «Для этой цели он разделил день на три равные части: первую часть он предназначил для труда, вторую для развлечений и третью для отдыха. Он пожелал, чтобы все люди, достигшие определенного возраста, которых болезни, старость и другие несчастья не освобождают от выполнения требований законов, работали по восемь часов в день и остальное время употребляли на дозволенные и пристойные развлечения или на сон и отдых» [132, с. 423].

Как и у Томаса Мора, для усиленно занимающегося науками севарамбы могли делать исключения в обязательной восьмичасовой трудовой повинности. Такое исключение было сделано для героев книги, путешественников из Европы, которые решили остаться жить в стране севарамбов: «Чтобы у нас было больше времени для ученья, он приказал, чтобы мы работали всего шесть часов в день в течение первых лет нашего пребывания, хотя коренные жители страны должны были ежедневно посвящать труду восемь часов. Кроме всего этого, он сообщил, что в году было много праздников, во время которых устраивались для народа зрелища и развлечения, и, таким образом, не казался докучливым труд, перемешанный с приятным времяпрепровождением и играми, дававшими отдых и уму, и телу» [132, с. 387].

Присутствует здесь, как и положено социалистической утопии, обобществление детей, отчуждение детей от родителей. Это делается ради поддержания равенства, ведь как мы помним, моногамную семью социалисты всех поколений рассматривали как источник несправедливости: «Особенное внимание обращать на воспитание детей, которые должны быть усыновлены государством, как только они достигнут семилетнего возраста, чтобы с самых ранних лет они приучались к соблюдению законов и к повиновению должностным лицам, являющимся действительными отцами родины. Поэтому он (Севариас) учредил общественные школы, чтобы воспитывать их всех вместе и под руководством лиц избранных и умелых, не побуждаемых ни любовью, ни ненавистью, чтобы проводить равное воспитание всех детей при помощи наставлений, наказаний и примеров, приучая их ненавидеть порок и любить добродетель; а чтобы родители не могли мешать наставникам исполнять свои обязанности, он пожелал, чтобы родители, проявив первые родительские заботы и свою первую нежность к драгоценным плодам своей любви, отказались от своей родительской власти и передали ее государству и его должностным лицам, являющимся политическими отцами родины. Согласно этому распоряжению, по достижении детьми семилетнего возраста, отцы и матери четыре раза в год в определенные дни обязаны их отводить в храм Солнца, где, сняв с них белые одежды, которые они носили со дня рождения, вымыв их, обрив им головы и натерев маслом, облачают их в желтые одежды и посвящают божеству. Отец и мать целиком лишаются данной природой власти над детьми, сохраняя лишь их любовь и уважение, и с этого момента дети становятся детьми государства. Их тотчас же направляют в общественные школы, где в течение четырех лет их учат повиновению законам, обучают читать и писать, а также танцевать и обращаться с оружием. После четырехлетнего пребывания в этих школах, когда дети физически окрепли, их посылают в деревню, где в течение трех месяцев их учат обрабатывать землю, заставляя работать по четыре часа в день, а четыре часа они продолжают упражняться в тех предметах, которым их уже обучали в школах. Разница между воспитанием девочек и мальчиков очень невелика, но воспитываются они отдельно: осмазии бывают для одного и для другого пола, и обычно в деревне они отстоят далеко одна от другой» [132, с. 444–445].

Обратите внимание, что уже с детства в социалистическом обществе севарамбов культивируется универсализация рабочей силы. Как мы уже знаем, для социализма в целом характерно интуитивное непринятие разделения труда как причины отчуждения рабочего от его труда. Жители утопии Вераса обучают детей и сельскому хозяйству, и городским знаниям, нет различий между полами и т. д. То есть они культивируют универсальную рабочую единицу, способную заниматься любой работой, если это необходимо рационально и централизованно организованной плановой экономике.

Что касается обобществления жен, то, судя по всему, его в утопии Вераса нет. Взамен есть многоженство, которое было разрешено только определенным должностям (вот вам и общество равных, где кто-то все равно равнее). У Севариаса было «от десяти или двенадцати жен, которых он имел в течение своей жизни, родилось много детей, потомство которых сильно увеличилось и пользуется большим уважением среди севарамбов. Они даже пользуются некоторыми преимуществами, не предоставляемыми другим подданным, главной из которых является возможность поступить на государственную службу на три года раньше, чем юношам из других семей» [132, с. 426]. О привилегии иметь больше одной жены упоминается в другом месте: «…но бывает и совершенно противоположная предусмотрительность: из боязни, как бы достойный уважения человек, достигнув положения, не воспользовался в то же время соответствующей его чину привилегией иметь при желании более одной жены, они предпочитают выходить замуж за человека, ничем не выдающегося, чем полюбить такого, который, возвысившись, пожелал бы разделить свое сердце, которым они хотели бы обладать безраздельно» [132, с. 446].

Централизованно организованная экономика функционирует вполне типично для утопии. Это старые добрые склады, на которых складируется весь произведенный продукт с последующим перераспределением между районами, городами и т. д.: «…мы уже говорили, что одним из основных законов государства является отсутствие у подданных собственности на имущество и предоставление полного распоряжения им монарху. Это было заведено со времен Севариаса, а чтобы кормить людей и дать им возможность жить в довольстве, были устроены общественные склады всех полезных и необходимых для жизни предметов, а также предметов, служащих для удовольствий. Из этих складов, в зависимости от испытываемых потребностей, предметы распределяются по всем осмазиям. Каждая осмазия имеет свой особый склад, время от времени пополняемый из общих складов для того, чтобы была возможность дать каждому то, что ему необходимо как для его существования, так и для того искусства или ремесла, которым он занимается. В деревенских осмазиях главным образом занимаются земледелием, и народ питается плодами урожаев. Каждая деревенская осмазия берет столько пшеницы, вина, растительного масла и других плодов, сколько ей необходимо, чтобы продолжать обработку земли и прокормить всех ее обитателей. Излишки отправляются в общественные склады. То же проделывается и в отношении скота в тех местах, где его разводят в большом количестве» [132, с. 441].

Утопия Вераса представляет собой собрание самых типичных социалистических идей. Как пишет сам Верас, «среди же севарамбов нет бедняков, нет людей, лишенных необходимых и полезных для жизни вещей, каждый имеет свою долю участия в удовольствиях и общественных развлечениях, и для того, чтобы пользоваться всем этим, ему не нужно убивать свое тело и душу тяжелым и непосильным трудом. Работа, ограниченная восемью часами в день, дает все эти преимущества ему, его семье и всем его детям, даже если бы у него была их тысяча» [132, с. 442]. Все это стандартные мечтания социалистов, но они не были бы полными, если бы мы не отметили последнюю деталь, «вишенку на торте» этой утопии, а именно ее антихристианский характер. Советский историк В. П. Волгин писал: «Изображение религиозной жизни севарамбов служит у Вераса еще одной цели – весьма завуалированной критике религиозной жизни христианских стран. Он очень осторожен. Утверждая, что религия севарамбов “наиболее соответствует человеческому разуму”, он сейчас же оговаривается, что она тем не менее не самая истинная, ибо ей следует предпочесть “небесный свет Евангелия”. Но без этого “божественного откровения”мнения севарамбов о божестве пришлось бы признать правильными. В стране севарамбов есть небольшая группа христиан. Они пробовали вести пропаганду. Но их число не возрастает. Интересно, как излагает Верас причины этой неудачи. “Севарамбы, – говорит он, – слишком полагаются на человеческий разум”. Они считают странными святые таинства нашей религии и смеются над всем, что превосходит их “затемненное понимание”. Они издеваются над чудесами, объясняют все явления естественными причинами, убеждены в том, что все в природе происходит в установленном порядке, согласно естественным законам. В конце концов, христианские священники пришли в отчаяние, решив, что только большое чудо, “смирив разум”этих неверных, могло бы привести к их обращению. Очевидно, Верас рассчитывал, что найдутся читатели, которые поймут преимущества рационалистической логики севарамбов над христианскими доводами, опирающимися против разума на откровение. Ав то же время, с точки зрения цензуры, его изложение было как будто вполне христиански-благонамеренным» [59].

* * *

«История севарамбов» стала очень популярной в Западной Европе и была настолько правдоподобно написана, что некоторые не сразу поняли, что в книге рассказана выдумка. И этому есть вполне рациональное объяснение. Дело в том, что в XVII–XVIII вв. получила известность книга испанского историка Гарсилао де ла Вега о государстве инков. Поскольку в империи инков действительно было некое подобие протосоциализма с отсутствием частной собственности и на это обстоятельство наложились романтические преувеличения европейцев, никогда не бывавших в Перу, некоторые интеллектуалы всерьез поверили в возможность построения такого общества и почему-то решили, что оно будет лучше, чем то, в котором они жили. Другие интеллектуалы, вроде Монтескье и Вольтера, заинтересовались религиозной политикой «страны севарамбов». В Германии труд Вераса положительно оценили Лейбниц и Кант.

Неудивительно, что подражателей Вераса нашлось достаточно. Похожие утопии были написаны и другими французскими социалистами-утопистами. Они столь похожи, что нет смысла останавливаться на каждой из них подробно, поэтому ограничимся лишь кратким перечислением. Это «Республика философов, или История ажаойев» Фонтенеля 1768 г., где путешественники из Европы описывают страну Ажао. В ней живут ажаойи. У них все общее, вся земля принадлежит государству, есть централизованное распределение продуктов труда, всеобщая трудовая повинность. Есть многоженство, ограниченное двумя женами. Обобществление детей также присутствует – они воспитываются в государственных школах. В качестве религии – поклонение природе при отрицании бессмертия души, богов, Бога и т. д.

Далее, «Южное открытие, сделанное летающим человеком, или Французский Дедал: чрезвычайно философическая повесть» книгопечатника Никола Ретифа де ла Бретонна. Всё примерно то же самое: путешественники из Европы с помощью летательного аппарата открывают неведомый континент Мегапатагонию, жители которого живут в коммунистическом обществе. Нет никакой частной собственности, есть всеобщая трудовая повинность. Жены обобществлены, причем брак заключается только на один год. После беременности брак расторгается, а после окончания периода кормления ребенка грудью он передается на попечение государства. Никакой религии у мегапатагонцев нет, в качестве объекта нерелигиозного почитания – Солнце, небо и земля. При этом целью данного общества объявляется «все, что законно доставляет удовольствия, не слишком расслабляя и пресыщая органы», а какая-либо объективная мораль отрицается: «…вопросы морали не предоставлены прихоти частных лиц. Благодаря нашему равенству и нашей общности ходячая мораль единообразна и публична» [403, с. 148].

Коммунизм как утопия в трудах Николая Бухарина

Это может показаться странным, но историю утопического социализма я хочу завершить не чем иным, как утопией коммуниста Николая Бухарина. Это текст из «Азбуки коммунизма», который предназначался как своего рода краткое изложение марксизма и основных программных пунктов большевиков в период Гражданской войны, но он мало чем отличается от фантазий утопистов предшествующих эпох. Я счел важным процитировать его именно в этом разделе, чтобы показать вам, читатель, насколько тесно связаны между собой социалистические утопии Нового времени и мало отличающийся от них, в корне, «научный социализм». Эти идеи генетически однородны. Все, что писал Николай Бухарин в 1919 г., в основном один в один совпадает с идеями его предшественников-утопистов.

– Обобществление средств производства (но не потребления): «В основе коммунистического общества должна лежать общественная собственность на средства производства и обращения. Это значит, что машины, аппараты, паровозы, пароходы, фабричные здания, склады, элеваторы, рудники, телеграф и телефон, земля и рабочий скот – все это находится в распоряжении общества. Не отдельный капиталист, не союз отдельных богатых лиц владеет этими средствами, а все общество целиком. Что значит: все общество целиком? Это значит, что даже не один класс является владельцем, а все люди, которые составляют общество. При таком условии общество превращается в громадную трудовую товарищескую артель. Само собою разумеется, что такая громадная организация предполагает общий план производства. Без общего плана и общего руководства, без точного учета и подсчета никакой организации нет. В коммунистическом строе такой план есть» [43, с. 52–53].

– Никакого разделения труда, универсализация каждой рабочей единицы: «При коммунизме, например, не будет постоянных управляющих заводами или лиц, всю свою жизнь занимающихся одним и тем же трудом. Ведь теперь так: если человек – сапожник, то он всю жизнь тачает сапоги и, кроме колодки, ничего не видит; если он – пирожник, он всю жизнь печет пироги; если человек – директор фабрики, он все время управляет и приказывает; если он простой рабочий, он всю жизнь исполняет чужие приказания и повинуется. Ничего подобного нет в коммунистическом обществе. Тут люди все получат разностороннее образование и будут знакомы с разными производствами: сегодня я управляю, подсчитывая, сколько нужно произвести на следующий месяц валяных сапог или французских булок; завтра я работаю на мыловаренном заводе, через неделю, может быть, – на общественных парниках, а еще через три дня – на электрической станции. Это будет возможно, когда все члены общества будут получать надлежащее образование» [43, с. 54].

– Каку Мора, Вераса и др., для изучения наук некоторые освобождаются от стандартной трудовой повинности: «С развитием техники рабочий день должен сократиться еще менее 8 часов, и таким образом для специального образования будет достаточно времени у каждого члена коммунистического общества. В некоторых случаях для особенно даровитых людей возможно и исключение в виде временного освобождения от труда на несколько лет для образования и научных исследований или сокращение рабочего дня в сравнении с общеустановленным, если все это будет признано общественно необходимым» [43, с. 196].

– Уже знакомые нам общественные склады: «…здесь нет товаров, а есть только продукты. Эти произведенные продукты не обмениваются друг на друга; их не покупают и не продают. Они просто поступают на общественные склады, а потом их берут те, кому они нужны. Стало быть, и денег здесь не нужно будет» [43, с. 54].

– Обобществление детей и негативное восприятие семейных ценностей: «Ребенок поэтому принадлежит тому обществу, в котором и благодаря которому он родился, а не только лишь “обществу” своих родителей. Обществу же и принадлежит первейшее и основное право воспитания детей. И с этой точки зрения претензия родителей путем домашнего воспитания запечатлеть в психологии своих детей свою ограниченность необходимо не только отклонять, но и высмеивать самым беспощадным образом. Общество может доверить воспитание детей родителям, но может и не доверить, и чем дальше, тем меньше ему будет оснований доверять воспитание детей родителям, потому что способности к воспитанию детей все же встречаются реже, чем способности к деторождению. Из сотни матерей, быть может, одна-две способны быть воспитательницами. Будущее принадлежит общественному воспитанию. Общественное воспитание дает социалистическому обществу возможность воспитать будущее поколение так, как будет нужно и с наименьшей тратой сил и средств… Сотни тысяч, миллионы матерей при осуществлении общественного воспитания будут освобождены для производства и для их собственного культурного развития. Они будут освобождены от притупляющего ум домашнего хозяйства и бесконечного количества мелочных работ, связанных с воспитанием детей на дому» [43, с. 191].

– Отдельно отметим коммунистическое государство, поскольку многие коммунисты постоянно говорят, что они против государства, а не за увеличение его полномочий. В действительности отмирание государства – дело далекого утопического будущего, а до него государство сохраняется в руках пролетариата: «В коммунистическом обществе не будет классов. Но если в нем не будет классов, то это значит, что в нем не будет также никакого государства. Мы ведь уже говорили раньше, что государство есть классовая организация господства; государство всегда направлено одним классом против другого: если государство буржуазное, то оно направлено против пролетариата; если это государство пролетарское, тогда оно направлено против буржуазии. В коммунистическом же строе нет ни помещиков, ни капиталистов, ни наемных рабочих – в нем есть только простые люди – товарищи. Классов нет, классовой борьбы тоже нет, классовые организации не существуют. Не существует, следовательно, и государства: оно не нужно здесь, так как нет классовой борьбы, некого держать в узде и некому это делать… Поэтому пройдет смена двух-трех поколений, выросших при совсем новых условиях, пока исчезнет необходимость в законах и наказаниях, в подавлении рабочим государством всяких остатков капиталистической старины. Но если для этого нужно рабочее государство, то в развитом строе, когда остатки капитализма отомрут, отомрет и государственная власть пролетариата» [43, с. 56–57].

Формально история утопического социализма завершилась в конце XVIII столетия, потому что тогда социализм как учение перешел на качественно новую ступень. Но как мы видим, в сущности, большие надежды на радикальные общественные перемены в духе утопий не исчезли и в XX в. Можно даже сказать, что основная разница между утопиями и «научным социализмом» заключается в том, что последний окончательно переместил утопию с неведомых островов и миров в реальный европейский мир со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Французские социалисты

Французские социалисты, которые не относятся к утопистам, но непосредственные предшественники «научного социализма», представляют собой важный этап в истории учения. Обильно вобравшие в себя этатизм и дух эпохи просвещения, эти авторы стали «мостиком» между социалистическими идеями до XVIII столетия и социалистическими идеями XIX в. Как писал Фридрих Энгельс, «современный социализм по своему содержанию является прежде всего результатом наблюдения, с одной стороны, господствующих в современном обществе классовых противоположностей между имущими и неимущими, наемными рабочими и буржуа, а с другой – царящей в производстве анархии. Но по своей теоретической форме он выступает сначала только как дальнейшее и как бы более последовательное развитие принципов, выдвинутых великими французскими просветителями XVIIIвека» [407, с. 29]. Эти принципы были получены современными социалистами через деятелей, которых мы кратко рассмотрим далее.

Однако прежде, чем мы перейдем к ним, я просто обязан познакомить вас с французским социалистом, который предшествовал «просветителям», но был с их помощью выведен «в свет» и вобрал в себя все типичные социалистические предрассудки в наиболее вульгарной, грубой форме. Речь идет о Жане Мелье, жившем в 1664–1729 гг., чья работа под названием «Завещание» была хорошо известна Вольтеру и другим деятелям эпохи французского просвещения.

Идеи Мелье сводятся к следующему: религия, брак и частная собственность – зло. При этом сам Мелье был католическим священником, но это не мешало ему быть им днем, а ночью предаваться атеизму и социализму при написании своих текстов.

Против собственности Мелье высказывался так: «Другое злоупотребление, принятое и узаконенное почти во всем мире, заключается в том, что люди присваивают себе в частную собственность блага и богатства земли, тогда как все должны были бы владеть ими сообща на одинаковом положении и пользоваться ими точно также на одинаковом положении и сообща» [217].

О религии, которую он искренне ненавидел, несмотря на свой сан, Жан говорил следующее: «Итак знайте, друзья мои, что всякий культ и поклонение богам есть заблуждение, злоупотребление, иллюзия, обман и шарлатанство, что все законы и декреты, издаваемые именем и властью бога и богов, лишь измышление человека, точно так же как все великолепные празднества и жертвоприношения и прочие действия религиозного и культового характера, совершаемые в честь богов. Все это выдумано, как я уже говорил, хитрыми и тонкими политиками, потом было использовано и умножено лжепророками, обманщиками и шарлатанами, затем слепо принималось на веру невеждами и наконец было поддержано и закреплено законами государей и сильных мира сего, которые воспользовались этими выдумками для того, чтобы с их помощью легче держать в узде народ и творить свою волю, ибо в сущности все эти выдумки не что иное, как узда для коров, как говорил сьер де-Монтэнь, они служат лишь для обуздания умов невежд и простофилей. На мудрых не наденешь эту узду, они не поддаются этому, только невежды и простофили могут верить этим россказням и позволить водить себя таким образом за нос. Когда я говорю здесь вообще о вздорности и ложности религий мира, я имею в виду не только языческие и чуждые религии, которые и вы сами тоже уже считаете ложными, – я имею в равной мере в виду также вашу христианскую религию, которую вы называете католической, апостольской и римской; в самом деле, она не менее пуста и ложна, чем всякая другая религия и, пожалуй, среди последних нет религии, столь смехотворной и нелепой в своих основных положениях и главных пунктах, как эта, нет столь противной самой природе и здравому смыслу» [217].

Нерасторжимость брака Мелье называл «пятым злоупотреблением», обосновывая такое положение дел следующими соображениями: несчастные пары, плохое воспитание детей и, внимание, смерть родителей и последующее за этим сиротство. Выход из положения, как и следовало ожидать, социалист Мелье видел в обобществлении жен и детей: «Равным образом, если бы люди, и в частности наши христопоклонники, не сделали брак нерасторжимым; если бы, напротив, всегда предоставляли одинаковую свободу мужчинам и женщинам беспрепятственно сходиться, следуя своему влечению, равно как свободу расходиться и расставаться друг с другом, когда им станет в тягость совместная жизнь или когда новое влечение побудит их к заключению другого союза, тогда без сомнения не было бы столько неудачных браков, столько случаев несчастной семейной жизни, как это наблюдается теперь; не было бы столько раздоров и несогласий, как наблюдается теперь между мужьями и женами… Все дети были бы одинаково хорошо воспитаны, одинаково хорошо питались бы и были бы снабжены всем необходимым, потому что все они воспитывались бы, содержались бы сообща, на общественный счет» [217].

Но если Мелье был колоритным, но не особо значимым социалистом и упомянул я его в повествовании для подтверждения общей канвы, то французский «просветитель» Жан-Жак Руссо, который социалистом в буквальном смысле слова вообще не был, оказал определенное влияние на социалистическую мысль, обязанную ему даже некоторыми фигурами речи. Так, в «Юлии, или Новой Элоизе» Руссо впервые появляется знаменитая формула про религию и опиум. В одном из писем этого эпистолярного романа говорится, что набожность – это «опиум для души: в малых дозах бодрит, оживляет и поддерживает, в слишком сильных дозах усыпляет или же приводит в исступление, а то и убивает» [302].

Руссо считал частную собственность источником антагонизмов в обществе, а потому лучшим было бы общество, состоящее из равных между собой по имущественному положению людей. Собственность он уверенно связывает с пороками человека, нищетой и неравенством. В «Рассуждении о происхождении и основании неравенства между людьми» он пишет: «Первый, кто, огородив участок земли, придумал заявить: “Это мое!” – и нашел людей достаточно простодушных, чтобы тому поверить, был подлинным основателем гражданского общества. От скольких преступлений, войн, убийств, несчастий и ужасов уберег бы род человеческий тот, кто, выдернув колья или засыпав ров, крикнул бы себе подобным: “Остерегитесь слушать этого обманщика; вы погибли, если забудете, что плоды земли – для всех, а сама она – ничья!” Ненасытное честолюбие, страсть к увеличению относительных размеров своего состояния, не так в силу действительной потребности, как для того, чтобы поставить себя выше других, внушает всем людям низкую склонность взаимно вредить друг другу, тайную зависть, тем более опасную, что, желая вернее нанести удар, она часто рядится в личину благожелательности, – словом, состязание и соперничество, с одной стороны, противоположность интересов – с другой, и повсюду – скрытое желание выгадать за счет других. Все эти бедствия – первое действие собственности и неотделимая свита нарождающегося неравенства. Таково было или должно было быть происхождение общества и законов, которые наложили новые путы на слабого и придали новые силы богатому, безвозвратно уничтожили естественную свободу, навсегда установили закон собственности и неравенства, превратили ловкую узурпацию в незыблемое право и ради выгоды нескольких честолюбцев обрекли с тех пор весь человеческий род на труд, рабство и нищету» [301].

Фридрих Энгельс в своем «Анти-Дюринге» высоко оценивает подход Руссо к описанию исторического развития. Противопоставляя идеи Руссо, философа прошлого, философии современного ему социал-демократа Евгения Дюринга, критике которого и посвящен «Анти-Дюринг», Энгельс называет учение Руссо демонстративно диалектическим. Начиная с самого начала, с естественного и дикого состояния, когда люди еще не умели говорить, все были равны. Но с возникновением языка это естественное состояние искажается. Сама способность людей к самосовершенствованию, отличающая их от животных, неизбежно ввела в мир людей неравенство. По мнению Энгельса, Руссо видит в возникновении неравенства прогресс, который в то же время имел антагонистический, регрессивный характер. Развитие технологий, таких как обработка металлов и земледелие, привели к преобразованию первобытных лесов в возделанную землю, а с ней пришла собственность, которую, как мы видели, Руссо считал причиной труда, рабства и нищеты. Цивилизация «погубила человеческий род». Учреждения, которые люди создают для решения возникающих проблем, в итоге сами становятся проблемой, теряют свое первоначальное значение, приобретая прямо противоположное ему. В пример приводится власть государя, которого народы ставят для охраны своей свободы, но чья власть постепенно ее уничтожает, доводя неравенство до крайней степени. И в этом заключается диалектическая противоположность истории у Руссо: в своей несвободе перед деспотом люди становятся равны между собой. «Здесь – предельная степень неравенства, та конечная точка, которая замыкает круг а соприкасается с начальной точкой, из которой мы исходили: здесь все частные люди становятся равными именно потому, что они представляют собой ничто, и подданные не имеют уже никакого другого закона, кроме воли господина». Затем деспот, опирающийся на насилие, свергается путем насилия, и старое неравенство превращается в новое равенство, основанное на общественном договоре. Прежние угнетатели подвергаются угнетению, состоялось «отрицание отрицания». «Таким образом, уже у Руссо имеется не только рассуждение, как две капли воды схожее с рассуждением Маркса в “Капитале”, номы видим у Руссо и в подробностях целый ряд тех же самых диалектических оборотов, которыми пользуется Маркс: процессы, антагонистические по своей природе, содержащие в себе противоречие; превращение определенной крайности в свою противоположность и, наконец, как ядро всего – отрицание отрицания. Если, следовательно, Руссо в 1754 г. и не мог еще говорить на “гегелевском жаргоне”, то, во всяком случае, он уже за 16 лет до рождения Гегеля был глубоко заражен чумой гегельянства, диалектикой противоречия, учением о логосе, теологикой и т. д.» [407, с. 206–209].

* * *

В эпоху Английской буржуазной революции, как мы видели, расцвела теоретическая деятельность утопических социалистов, создававших свои оригинальные проекты по улучшению общества. Французский социализм второй половины XVIII – начала XIX в. также находился под сильным влиянием т. н. Великой французской революции 1789 г. и был не менее деятельным и активным в реальной политике, чем в теории. Социалист Жан Жорес в своей работе «Социалистическая история Французской революции» писал, что «коммунизм хотел выйти из романтической и платонической фазы, чтобы стать реальностью и участвовать в ее битвах. Социалистическая мысль, таившаяся во многих умах, пробуждается с развитием Революции; и те, кто желает нового распределения богатств, новой формы собственности, пытаются приспособить революционную теорию к своим идеям» [110, с. 86]. Это наиболее верная характеристика того этапа в истории социализма, который приходится на Францию – революция вызвала к жизни целую плеяду новых сочинений и активистов левого движения, хотя сама революция и не была социалистической, она даже изначально не имела антимонархического настроя, ибо предполагала переход к конституционной монархии. Но, как и в революциях следующего столетия, которые пройдут в германоязычном мире и в Италии, социалисты в этот период громко заявят о себе как о политической силе.

К таким активистам относился Франсуа Буассель, живший в 1728–1807 гг., якобинец, участник революции 1789 г., восстания 10 августа 1792 г., восстания 31 мая 1793 г. и многих других политических событий тех лет. В 1789 г. он выпустил работу под названием «Катехизис человеческого рода». Ее содержание в полной мере можно передать цитатами из вышеупомянутой работы Жана Жореса, где разбору «катехизиса» посвящена отдельная глава. Буасселем, «путем вопросов и ответов доказывается всем братьям и сестрам по якобинству, что бог, собственность и брак – три бича, которые все добрые граждане должны стремиться уничтожить, чтобы быть действительно свободными и счастливыми» [110, с. 108]. Право собственности ответственно за «грабеж и хитрость». Брак – за «владычество мужчины над женщиной, взаимный обман мужчины и женщины». Наследование собственности и богатства, которое происходит от института брака, воспроизводит неравенство, «увековечивает узурпацию». Разрешить это многовековое проклятье рода человеческого Буассель мог только через социализм, т. е. отмену собственности, религии и брака. Франсуа хотелось стереть с лица земли даже само отцовство и материнство, которые станут «лишь правом руководить всеми детьми и воспитывать их ради их счастья, так же как детство станет лишь правом любить и уважать всех отцов и всех матерей и дорожить ими… О, мой отец! О, моя мать! О, мой брат! О, моя сестра! О, мой сын! О, моя дочь! О, мои друзья! Эти слова будут выражать все степени родства» [110, с. 118]. Иными словами, «обобществим матерей и отцов»! Ну а что религия? Она закрепляет и оправдывает все злое, что есть в мире, ставя «воображаемые небесные силы на службу земным силам, которые послужили для них образцом» [110, с. 109]. Религия заставляет людей воевать друг с другом, держит всех в страхе перед «богом преисподней», да еще и «устанавливает праздники», что совсем уж недопустимо. Что еще хуже, религия «похитила» нравственные идеи у «совести рода человеческого», злоупотребив ими в своих целях. Буассель в своем вердикте беспощаден – нет ни одного смягчающего обстоятельства, чтобы оправдать религию, которая сама оправдывает деление общества на угнетенных и угнетателей [110, с. 112].

В целом основные идеи Буасселя не несут ничего принципиально нового, кроме формы их подачи – он пытается передать социалистические мысли в виде ответов на вопросы, в виде катехизиса – так в Католической церкви называется изложение основ веры. Буассель тем самым излагает «основы веры» социализма для широких масс. И он рассчитывал на то, что сможет своей работой заинтересовать эти массы. «Это сочинение было сдано в печать за два месяца до чудесного и навсегда памятного дня взятия Бастилии. Небесные силы, вы, которые только что навсегда освободили французский народ от самого постыдного рабства и от адских преследований со стороны извергов человечества, тиранов, завершите свое дело; да не будет триумф в борьбе за свободу отделен от триумфа истинного просвещения, без которого человек сможет воспользоваться им лишь на свою беду!» – передает его слова Жан Жорес [110, с. 85].

С другой стороны, у Буасселя мы находим важное обстоятельство, которое будет в дальнейшем разрабатываться социалистической теорией. В отличие от Руссо, Буассель оптимистично смотрит на дальнейшее развитие человечества. Несмотря на пороки естественной природы человека, Франсуа верил в возможность преодолеть их с помощью разума, – осознав природу «во всей ее протяженности», можно было бы возвыситься над ней и построить с помощью науки и разума лучший мир, где будет царить счастье и справедливость.

Этот «прогрессизм» мы еще встретим, и не раз, в описании социализма новейшего времени.

Гракх Бабёф (годы жизни – 1760–1797) был современником Буасселя и известен тем, что стал основоположником движения под названием «бабувизм», наиболее знаменитым и верным последователем которого был Филиппо Буонаротти (годы жизни – 1761–1837). Суть движения заключалась в установлении пролетарской диктатуры после революции, т. е. о необходимости сохранения на некоторое время института государства, управляемого пролетариями. При этом революция должна была совершиться под руководством дисциплинированной тайной организации заговорщиков. Общество в глазах бабувистов было разделено на два вечно противоборствующих лагеря: эгоистов и собственников против народа, патриотов и сторонников всеобщего равенства. Русский историк Владимир Святловский так характеризовал этих деятелей: «Буонарроти также резко делит все общество на два лагеря: в одном, большем, “эгоисты”, “собственники”, приверженцы “неравенства”, а в другом, меньшем, – все истинные “патриоты, друзья народа”, “друзья равенства”. Термина “коммунисты”, – что объяснило бы истинный смысл и сущность воззрений и его, и его друга Бабёфа, – у него еще нет… ИБабёф, и Буонарроти – принципиальные, решительные и последовательные коммунисты, но не коммунисты утопические, мечтательные, кабинетные, как многие социалистические прожектеры XVIII или XIX столетий, а коммунисты дела, действия, фактического осуществления своих замыслов, словом, коммунисты-революционеры. Активность Бабёфа, Буонарроти и всех их единомышленников – “равных” или бабувистов – вполне революционна. Вот черта, резко и определенно отличающая и Бабёфа, и бабувистов от всей группы социалистически мыслящих в ту эпоху» [313]. Тем не менее теорией Бабёф не брезговал. В 1785 г. он разработал проект организации «коллективных ферм» (колферма?), которыми можно было заменить крупное частное землевладение. В 1789 г. он даже написал целый труд об аграрных преобразованиях под названием «Постоянный кадастр». За счет издания и продажи этой книги Гракх рассчитывал поправить свое тяжелое финансовое положение, но что-то пошло не так, и книгу практически никто не купил. Это не остановило его от попыток продолжать распространять свою программу по национализации крупного землевладения и бесплатной раздачи земли беднякам. Впрочем, в 1797 г. Бабёфа казнят на гильотине за организацию заговора против республики.

Буассель и Бабёф – это прежде всего практики, хоть и оставившие после себя теоретическое наследие. Другие видные французские деятели социализма, те самые прожектеры, интересны нам как теоретики. Например, Сен-Симон и Сент-Аман Базар оставили после себя вполне любопытные идеи, некоторые из которых непосредственно перешли в марксизм, а Пьер-Жозеф Прудон был знаком с Марксом лично. У нас нет морального права обойти их стороной в своем повествовании.

Первый из них – Клод Анри Сен-Симон (годы жизни – 1760–1825), основал целое учение о преобразовании старого социума в справедливое и рационально организованное общество, устроенное как одна большая фабрика. Рассматривая социально-экономическое развитие как закономерное и предшествуя Марксу в разделении человеческой истории на последовательные стадии, а именно примитивно-первобытную, политеистическо-рабовладельческую, христианско-феодальную, и светско-промышленную, Сен-Симон разработал план преобразования общества в научно-социалистическое, управляемое классом промышленников в интересах пролетариата. При этом под «рабочими» вообще он понимал не только пролетариев, но и купцов, фабрикантов, банкиров и всех тех, кто не живет «праздно» на ренту. В своем сциентизме Сен-Симон, вслед за французским просвещением и идеалами французской революции следовал преклонению перед разумом, как единственным источником порядка и справедливости, который можно противопоставить всякой спонтанной, свободной деятельности людей. Экономист Фридрих фон Хайек в своей книге «Дорога к рабству» называет Сен-Симона ни много ни мало «предтечей нынешних адептов планирования», который «предсказывал, что с теми, кто не будет повиноваться указаниям предусмотренных его теорией плановых советов, станут обходиться “как со скотом”» [383, с. 65]. Фридрих Энгельс в «Анти-Дюринге» высоко оценивает вклад Сен-Симона в социализм. Он пишет, что «у Сен-Симона мы встречаем гениальную широту взгляда, вследствие чего его воззрения содержат в зародыше почти все не строго экономические мысли позднейших социалистов» [407, с. 381]. В другом месте он называет Сен-Симона «всеобъемлющим умом своего времени». Сен-Симон, по мнению Энгельса, уже в 1802 г. понял классовую сущность французской революции, в 1816 г. предсказал поглощение политики экономикой, «совершенно ясно» высказал мысль, что политика должна превратиться в распоряжение вещами и руководство производством. Опираясь на упоминания

Сен-Симона в работах Маркса и Энгельса, даже посвященные ему разделы (в «Немецкой идеологии»), можно понять, что эти два отца «научного социализма» были прекрасно знакомы с сочинениями Клода Анри, а значит, смею предполагать, идейно от него многое переняли (не важно, насколько сознательно).

Сент-Аман Базар (годы жизни – 1791–1832), участник Наполеоновских войн и заговора французских карбонариев, был фанатичным учеником Сен-Симона, чьи сочинения буквально вернули его к жизни после разочарования в политике (и провала заговора). Базар продолжил развивать учение Сен-Симона в рамках сен-симонистского общества, написал «Изложение учения Сен-Симона», главный труд своей короткой жизни. Здесь я хочу выделить некоторые моменты, не сильно вдаваясь в идеи Базара. Это те моменты, которые позволяют нам увидеть идейную преемственность между французскими социалистами эпохи Французской революции и Наполеоновских войн с «научным социализмом» Маркса и Энгельса.

Базар развивал идею т. н. ассоциаций, т. е. объединения людей по тем или иным признакам, и антагонизма, который неизбежно возникает между людьми на протяжении веков. Антагонизм основан на угнетении человека человеком, что выражается в классовом или кастовом разделении, а ассоциация, соответственно, ведет к освобождению от этого состояния. Здесь он подходит к теории классовой борьбы, которую выдвинет Маркс, однако еще в неразработанном виде «эта напряженная всеохватывающая борьба соответственно между семьями, городами, странами, вероисповеданиями никогда не утихала». Борьба «имеет разное значение для участвующих в ней сторон: для раба и плебея она прогрессивна, ибо их целью является освобождение труда; для патриция и хозяина она заключает в себе тенденцию к застою или регрессу, так как цель господ – сохранить результаты завоевания, продлить царство насилия» [161]. Тем не менее борьбе этой рано или поздно придет конец, так как грядущую эпоху Базар называет «окончательным состоянием», которое избавит людей от прежних распрей и болезненных перемен, и прогресс, таким образом, будет осуществлять свое постоянное и равномерное развитие всегда. Сент-Аман считал, что антагонизм имеет тенденцию к убыванию, в то время как ассоциация – к возрастанию, потому что именно она является целью развития человечества. Важно при этом отличать то, что ставит людей вне ассоциации (грубо говоря, пережитки антагонистического прошлого) от того, что к ней приближает (будущее).

Теория постепенного исторического развития человечества к обществу, где уже не будет борьбы и классов, напоминает нам о коммунизме, где тоже исчезнут классы, а вслед за ними и многовековое их противостояние: «Вместе с поступательным развитием человечества круг ассоциации беспрерывно расширяется… внутренний принцип порядка, гармонии и единства пускает в ней все более глубокие корни… элементы борьбы слабеют по мере того, как несколько ассоциаций соединяются в одну» [161]. Причину борьбы между людьми Базар видит в наемном труде: «Господство физической силы и эксплуатация человека человеком – причина и следствие состояния антагонизма». Эксплуатация человека человеком, «существовавшая изначально в форме рабства, ныне проявляется в отношениях между собственниками и трудящимися, между хозяевами и наемными рабочими». Рабочий класс для Базара, как позже для Маркса, – класс прогрессивный, устремленный в будущее, где не будет антагонизма: «Класс, ныне работающий в сфере материального производства, класс, являющийся восприемником рабов и крепостных путем учреждения коммун, приобретая политическую правоспособность, делает решительный шаг вперед» [161].

Положение наемного рабочего Базар описывает почти так же, как позже, через несколько десятилетий, его обрисует в «Капитале» Маркс: «…отношение хозяина к наемному рабочему есть последняя метаморфоза рабства. Если эксплуатация человека человеком не носит больше того грубого характера, какой она носила в древности, если она проявляется только в смягченных формах, то она не перестает оттого существовать в действительности. Рабочий не составляет прямой собственности своего хозяина, какой был раб; его положение определяется временным обоюдным соглашением, но разве это соглашение действительно свободный акт со стороны рабочего? Нет, ибо рабочий, вынужденный кормиться сегодня тем, что заработал вчера, должен под страхом голодной смерти соглашаться на любую сделку» [161].

Базар, вслед за своим учителем Сен-Симоном, видел в рациональном централизованном управлении экономикой будущее, способствующее установлению ассоциации людей на земле. Он считал, что осталось сделать последнее изменение, установить такой порядок, «при котором государство, а не семья будет наследовать накопленные богатства, поскольку они образуют то, что экономисты называют фондами производства». В таком государстве «каждый должен будет занимать место сообразно своим способностям и вознаграждаться соответственно своим делам» (знаменитый социалистический принцип «каждому по способностям, каждому по его труду»). Однако, в отличие от многих социалистов после него, Базар видит путь к будущему не через революцию, а через эволюцию: «…доктрина Сен-Симона не ставит своей задачей сохранить существующие порядки или только поверхностно их изменить; ее цель – глубоко, радикально изменить чувства, идеи, интересы. Однако она пришла не для того, чтобы низвергнуть… она появилась, чтобы предсказать и осуществить преобразование, эволюцию; она несет миру новое воспитание, окончательное возрождение» [161].

* * *

Социалист-анархист Пьер-Жозеф Прудон (годы жизни – 1809–1865) был некоторое время кумиром Маркса, считавшего его «самым смелым теоретиком французского социализма». Прудон – автор книги под названием «Что такое собственность», где он заявляет, что собственность – это кража и не имеет под собой никаких оснований, т. е. не может проистекать из труда, землевладения или закона. Так же он характеризует наемный труд и пользование средствами производства: «Работник, изготовляющий или починяющий орудия земледельца, получает за это плату один раз: либо в момент сдачи работы, либо в определенные сроки. Раз эта плата выдана рабочему, то орудия, доставленные им, уже не принадлежат ему более. Никогда он не требует двойной платы за одно и то же орудие, за одну и ту же починку; если он ежегодно получает известную долю продуктов фермера, то это происходит потому, что ежегодно же он что-нибудь делает для него. Собственник, наоборот, ничего не уступает из своего орудия. Он вечно заставляет платить себе за него и вечно сохраняет его за собою… Одним словом, всякая наемная плата, взимаемая под видом возмещения проторей и убытков с процентами, но на самом деле представляющая собою плату за наем, есть акт собственности, кража». Или вот такой пассаж: «…собственность есть право пользоваться и распоряжаться по своему усмотрению имуществом другого, плодами труда и прилежания другого» [281, с. 119–120].

В той же работе он пишет про христианскую церковь, что «христианская истина не пережила даже времен апостольских; Евангелие, комментированное и символизованное греками и римлянами, изукрашенное языческими мифами, сделалось в буквальном смысле символом раздора, и вплоть до наших дней царство непогрешимой церкви представляло собой не что иное, как бесконечное затемнение. Говорят, что врата адовы будут господствовать не всегда, что Слово Божие вернется и что тогда люди узнают справедливость и истину. Но тогда и греческая и римская церкви исчезнут, подобно тому как при свете науки исчезают призраки суеверия» [281, с. 26].

В другой своей работе, под названием «Философия нищеты» (на которую Маркс напишет ставший знаменитым ответ – «Нищету философии»), Прудон писал, что «история – это “работа по выравниванию”, проходящая через четыре века: век языка, психический век, революционный век, “когда род людской выискивает теорию своих нравственных и экономических законов и пытается осуществить ее в политике и религии”, и, наконец, социальный век, когда экономический принцип опирается “на два главных предшествующих принципа религии и управления”. Он различает “собственность” и “обладание” и советует: для того, чтобы оградить личную свободу от общественного принуждения, “уничтожьте собственность, сохранив обладание, и этим одним-единственным изменением в принципе вы полностью измените законы, управление, экономику, общественные учреждения”» [18, с. 112].

С Марксом Прудон сильно разошелся во взглядах на путь достижения социалистических преобразований. Прудон не хотел «Варфоломеевской ночи» для рабочих, а Маркс грезил о завоевании государственной власти, которая станет инструментом для социально-экономических преобразований. Прудон, будучи анархистом, скептически относился к возможности использования государства для реформ, но в то же время верил в возможность их постепенного внедрения в обществе, даже через буржуазный парламентаризм. В 1847 г. Маркс говорил о Прудоне как о том, кто «хочет парить над буржуа и пролетариями, как муж науки, но оказывается лишь мелким буржуа, постоянно колеблющимся между капиталом и трудом, между политической экономией и коммунизмом» [18, с. 113].

* * *

Интересно, что социалисты Сен-Симон, Базар, Прудон и Маркс мыслили в одном ключе – что история движется в определенном направлении, которое в конце концов должно привести к торжеству равенства и социальной справедливости. Вера в возможность изменения самой природы человека отражалась и во взгляде на историю. Это довольно значимая деталь в нашем исследовании. Историзм социалистов, до Маркса по большому счету интуитивный, а после него превратившийся в стройную «научную» систему, подразумевал, что собственность, как и многие другие институты цивилизации, есть лишь явление, характерное для определенных исторических периодов. Это значило, что ее роль рано или поздно будет утрачена, что она не имеют ничего общего с неизменными основами основ общества, как это представляли себе буржуазные философы. Следовательно, и несправедливость, связанная с «устаревшими» институтами собственности, брака, религии и т. д., может быть исправлена в новом историческом периоде – и скорее революционно, чем эволюционно. Эти размышления подводят нас вплотную к периоду «научного социализма».

XIX век

В XIX в. социализм окончательно вышел из пеленок утопических идей. Для кого-то он стал наукой об обществе, для других – единственной справедливой альтернативой существующим порядкам, для всех – серьезной политической силой. Что же изменилось?

Прежде всего, социализм принял первые серьезные попытки политически реализоваться в государственных масштабах (бабувисты и якобинцы в эпоху Французской революции, левые республиканцы в революции 1848 г., Парижская коммуна 1871 г. – и все это во Франции; участие левых сил в националистической революции в Германии и Австрии в 1848–1849 гг., в том числе самого Фридриха Энгельса; участие социалистов в итальянском Рисорджименто и т. д.). Во всех этих случаях социалисты, конечно, выступали не самостоятельно, а как часть более широкого националистического движения, охватившего Европу в XIX столетии. В этом движении в целом доминировали силы, которые марксистской историографией принято обозначать как буржуазные, однако нельзя не замечать того факта, что социалисты оказали серьезное влияние на политический ландшафт той эпохи. В эпоху становления национальных государств социализм был неотъемлемой частью общедемократического протеста. Так, одним из горячих сторонников объединения Германии под властью Пруссии был социалист Фердинанд Лассаль, он же стал отцом-основателем немецкого рабочего движения. С ним, как и с Марксом, был знаком Бисмарк. В конце концов, тогда стало возможным говорить о национальном рабочем классе, о пролетариате, которому можно было противопоставить не абстрактного угнетателя, а конкретную, отечественную буржуазию.

В XIX столетии, когда технологии, естественные и гуманитарные науки развивались очень быстрыми темпами, социализм остро чувствовал происходившие с конца XVIII в. перемены, приспосабливая новый опыт и знания под свои идеи. Томас Бетелл в книге «Собственность и процветание» сделал интересное наблюдение: «Во время Французской революции или незадолго до нее возникло нечто новое. Ностальгию по прошлому начало вытеснять то, что можно было бы назвать мечтой о “будущем совершенном”. Все так же признавалось несовершенство человеческой природы, но теперь его считали лишь временным явлением. Возникла надежда, что в будущем человек станет более совершенным. В этом и заключалась суть идеи прогресса – абсолютно новой и очень опасной идеи. Именно в то время у ряда мыслителей возникли серьезные сомнения в отношении собственности. В опубликованных тогда текстах начинают попадаться такие выражения, как “существующий институт” или “нынешняя система” собственности. Поскольку появилась возможность изобрести что-то получше, существующая система сразу показалась ущербной. А значит, ее нужно изменить – возможно, даже полностью уничтожить. Другие же верили, что изменения волей или неволей уже начались. И разумеется, они начались» [29, с. 28]. И хотя Бетелл упустил из виду, что сомнения в частной собственности начались гораздо раньше, остальное подмечено удачно.

В историографии, особенно немецкой, развивались принципы историзма, согласно которым развитие человечества происходит в соответствии с неизбежными закономерностями, объективным законом истории. При этом история разделялась на четко определенные, закономерно и неизбежно следующие друг за другом этапы, с которыми мы уже познакомились ранее у Сен-Симона и Прудона. Все более популярным становился материализм, по которому бытие определяет сознание. Акцент интеллектуалов сместился с человека и человеческих взаимоотношений на общество в целом и окружавшие человека материальные условия. Так рождалась марксистская историография, в которой все события в рамках принципа историзма объяснялись борьбой противоборствующих между собой классов. Когда в 1859 г. Дарвин выпустил в свет «Происхождение видов», Маркс с радостью обнаружил, насколько похож жестокий конкурентный мир дикой природы на капитализм, который он постепенно начал систематически раскрывать в своих рукописях. Энгельс, описывая в начале 1880-х гг. предсказания Сен-Симона о превращении политики в управление производством, мог бы гордиться предшественником, так как эта метаморфоза пусть и медленно, но верно происходила на его глазах. Действительно, к концу века едва ли можно было говорить о политике, не подразумевая экономику. Так в то время соединялись политика, экономика, биология и социология; и этот синтез, фоном которому служили невероятные перемены в материальном быту и укрепление веры в возможность изменить человеческую природу, способствовал распространению социалистических идей. В политическом и публицистическом творчестве социалистов эти тенденции накладывались на все то наследие, что создали утопические социалисты в предшествующие века.

Нужен был человек, который этот синтез завершит, и им стал уроженец Трира, выходец из семьи потомственных раввинов, Карл Маркс (годы жизни – 1818–1883). Поэтому для того, чтобы понять, что представлял собой теоретически «научный социализм», достаточно рассмотрения основных идей, которые были изложены Марксом и Энгельсом в нескольких ключевых работах, самой завершенной и зрелой из которых стал «Капитал». Однако прежде, чем появился первый том «Капитала», в 1848 г. был опубликован «Манифест Коммунистической партии». За основу были взяты двенадцать пунктов, написанных Энгельсом в 1847 г., – Маркс сократил их до десяти и подробно расписал каждый, убрав все лишнее – все делалось в спешке, за неделю, поскольку «Союзу коммунистов», объединению социалистов со всей Европы, срочно требовался основополагающий политический документ, ибо в Европе уже начиналась революция 1848 г. В «Манифесте» мы встречаем все то, что обозначили в самом начале главы как основные идеи социалистического учения, они же основные его мишени. Посмотрим подробнее, как они там представлены.

О частной собственности «Манифест» сообщает, что «…коммунисты могут выразить свою теорию одним положением: уничтожение частной собственности». Коротко и ясно, эта идея будет еще несколько раз повторяться в тексте. О разделении труда сообщается: «…вследствие возрастающего применения машин и разделения труда труд пролетариев утратил всякий самостоятельный характер, а вместе с тем и всякую привлекательность для рабочего. Рабочий становится простым придатком машины, от него требуются только самые простые, самые однообразные, легче всего усваиваемые приемы». Наемный труд описывается следующим образом: «Основным условием существования и господства класса буржуазии является накопление богатства в руках частных лиц, образование и увеличение капитала. Условием существования капитала является наемный труд. Наемный труд держится исключительно на конкуренции рабочих между собой… Но разве наемный труд, труд пролетария, создает ему собственность? Никоим образом. Он создает капитал, т. е. собственность, эксплуатирующую наемный труд, собственность, которая может увеличиваться лишь при условии, что она порождает новый наемный труд, чтобы снова его эксплуатировать» [205].

К религии и семье отношение «Манифеста», можно сказать, по «социалистическому канону», и его нет смысла повторять здесь, благо мы уже цитировали эти отрывки в начале книги. Довольно подробно, по пунктам, описан процесс централизации управления экономикой в руках государства. Что бы сегодня ни говорили отдельные представители левых течений о своем антиэтатизме, но из песни слов не выкинешь: «Пролетариат использует свое политическое господство для того, чтобы вырвать у буржуазии шаг за шагом весь капитал, централизовать все орудия производства в руках государства, т. е. пролетариата, организованного как господствующий класс, и возможно более быстро увеличить сумму производительных сил… в наиболее передовых странах могут быть почти повсеместно применены следующие меры: 1. Экспроприация земельной собственности и обращение земельной ренты на покрытие государственных расходов. 2. Высокий прогрессивный налог. 3. Отмена права наследования. 4. Конфискация имущества всех эмигрантов и мятежников. 5. Централизация кредита в руках государства посредством национального банка с государственным капиталом и с исключительной монополией. 6. Централизация всего транспорта в руках государства. 7. Увеличение числа государственных фабрик, орудий производства, расчистка под пашню и улучшение земель по общему плану. 8. Одинаковая обязательность труда для всех, учреждение промышленных армий, в особенности для земледелия. 9. Соединение земледелия с промышленностью, содействие постепенному устранению различия между городом и деревней. 10. Общественное и бесплатное воспитание всех детей. Устранение фабричного труда детей в современной его форме. Соединение воспитания с материальным производством и т. д.» [205].

Отдельно хотелось бы обратить внимание на характеристику в «Манифесте», данную им утопическим социалистическим идеям прошлого. Это важно для нашего повествования с той точки зрения, что на всем протяжении его я настаиваю, что социалистическая идея очень хорошо прослеживается в своих общих чертах в течение многих столетий; что она имеет хорошо фиксируемую преемственность, а не является порождением XIX в. Маркс в «Манифесте» говорит, что «в этих социалистических и коммунистических сочинениях содержатся также и критические элементы. Эти сочинения нападают на все основы существующего общества. Поэтому они дали в высшей степени ценный материал для просвещения рабочих. Их положительные выводы насчет будущего общества, например уничтожение противоположности между городом и деревней, уничтожение семьи, частной наживы, наемного труда, провозглашение общественной гармонии, превращение государства в простое управление производством, – все эти положения выражают лишь необходимость устранения классовой противоположности, которая только что начинала развиваться и была известна им лишь в ее первичной бесформенной неопределенности. Поэтому и положения эти имеют еще совершенно утопический характер» [205].

Однако кардинальным поворотом в истории социалистического учения стал не «Манифест Коммунистической партии», а другие сочинения Маркса, несравнимо более фундаментальные, чем все, что было написано социалистами до него и, пожалуй, после него. Вы наверняка догадались, что речь идет о книгах «К критике политической экономии» (1859 г.) и «Капитал», первый том которого вышел в 1867 г. и включал в себя ранние положения из «К критике…». В этих работах Маркс с претензией на научность дал подробное описание социально-экономических отношений своего времени – капитализма. Маркс подвел под многовековые попытки социалистов построить рай на Земле целую законченную парадигму, состоящую из ряда ключевых концепций, без которых невозможно себе представить современный социализм во всех его проявлениях.

Прежде чем мы перейдем к этим концепциям, замечу (хотя это и так должно быть более-менее понятно), что многие идеи Маркса сами по себе не были придуманы им на ровном месте, но были им развиты и переосмыслены. Скажем, нет ничего оригинального в идее обогащения богатых за чужой счет, об этом постоянно твердили левые всех прошлых поколений. Маркс также опирался на богатое наследие крупнейших политэкономов английского либерализма: Адама Смита и Давида Рикардо. Теории, которые Маркс развил в «Капитале», основывались на трудовой теории стоимости, подробно описанной Смитом в XVIII столетии. Что-то он творчески развил из наследия французских социалистов, которых мы разбирали ранее. «Дух», пропитывающий диалектические противоречия на страницах «Капитала», – это «дух» Гегеля.

Важно не то, насколько оригинальна идея. Важно то, как Маркс изложил и обосновал ее в виде системы. «Капитал» стал «священным писанием» социалистов на все последующие годы, потому что явился квинтэссенцией социалистической мысли, наиболее развернутым ее выражением.

Далее я изложу основную концепцию Маркса, представленную им в «К критике…» и «Капитале»:

I. Классовая борьба и классовый антагонизм, которые проходят красной линией через все общественно-экономические формации, выделяемые Марксом, кроме первобытно-общинного строя и коммунизма. Маркс был, пожалуй, первым, кто начал «постижение» развития человечества исключительно через его борьбу с природой за выживание и материальные условия, которые оно производит. Маркс выделил следующие общественно-экономические формации: первобытно-общинный строй, рабовладение, феодализм, капитализм, социализм и, наконец, коммунизм. Каждая следующая прогрессивнее предыдущей, т. е. капитализм лучше феодализма, но хуже социализма. Каждой формации свойственны свои базис и надстройка. Категория базиса обозначает материальные производственные отношения между людьми, т. е. особенности производства и потребления благ. Надстройка – все, что образуется в результате таких отношений, т. е. государство, право, религия, мораль, культура и т. д. Анализируя переход от одной формации к другой (переход, совершаемый через классовую борьбу благодаря антагонизму классов), Маркс абсолютно не придавал значения действиям отдельных индивидов, полностью возлагая ответственность на объективный ход истории. Он сам говорит об этом в предисловии к «Капиталу», что «я смотрю на развитые экономической общественной формации как на естественно-исторический процесс; поэтому с моей точки зрения, меньше, чем с какой бы то ни было другой, отдельное лицо можно считать ответственным за те условия, продуктом которых в социальном смысле оно остается, как бы ни возвышалось оно над ними субъективно» [204, с. 66]. В предисловии к «К критике политической экономии» Маркс выступает по отношению ко всему человечеству с безжалостным вердиктом: «В общественном производстве своей жизни люди вступают в определенные, необходимые, от их воли не зависящие отношения – производственные отношения, которые соответствуют определенной ступени развития их материальных производительных сил» [203, с. 1083]. Этот детерминизм еще не раз послужит коммунистам способом оправдать свои действия объективным ходом истории.

Классовая борьба сопровождала человечество на протяжении всей его истории, поскольку, согласно Марксу, всегда были эксплуататоры и эксплуатируемые. Например, описывая роли кредитора и должника, Маркс писал, что «в античном мире классовая борьба протекает преимущественно в форме борьбы между должником и кредитором и в Риме кончается гибелью должника-плебея, который замещается рабом. В Средние века та же борьба оканчивается гибелью должника-феодала, который утрачивает свою политическую власть вместе с утратой ее экономического базиса. Однако денежная форма – а ведь отношение должника к кредитору обладает формой денежного отношения – здесь лишь отражает в себе антагонизм глубже лежащих экономических условий жизни» [204, с. 184].

Когда производительные силы «на известной ступени своего развития» опережали развитие общественных (производственных) отношений, наступало время социальных перемен, ибо «материальные производительные силы общества приходят в противоречие с существующими производственными отношениями, или – что является только юридическим выражением последних – с отношениями собственности, внутри которых они до сих пор развивались. Из форм развития производительных сил эти отношения превращаются в их оковы. Тогда наступает эпоха социальной революции» [203, с. 1083].

Например, капиталистический способ производства с его крупными фабриками, машинами и многочисленным пролетариатом рано или поздно приводит к обострению антагонизма между пролетариями и капиталистами в силу того, что первые уже более не нуждаются в последних, последние же обеспечили достаточно условий для перехода к социализму, где класс капиталистов упраздняется, становится ненужным для прогресса. Общественные отношения вчерашнего дня вступают в противоречие с материально-техническими условиями дня завтрашнего. Таким образом, Маркс признает и за капитализмом, и за капиталистами определенную положительную роль на пути к прогрессу, но в определенный момент они, с их культурой и социально-политическими институтами, должны сойти со сцены истории. Можно перефразировать это словами Маркса таким образом: процесс производства господствует над людьми, но для движения вперед нужно обратное отношение, где люди господствуют над процессами производства.

II. В описании капитализма, последней, по мнению Маркса, антагонистической формации, постоянно фигурирует термин «прибавочная стоимость». Он имеет в парадигме «Капитала» ключевое значение – это то, что капиталист присваивает в результате эксплуатации наемного труда рабочего, то, что ему удается получить для себя за счет разницы между созданной в процессе труда новой стоимостью и стоимостью рабочей силы, использованной для создания этой новой стоимости.

Маркс подробно описал, как происходит этот процесс, хоть с экономической точки зрения это описание оказалось несостоятельным, так как последующее развитие экономической науки в рамках неоклассической экономической теории и маржинализма рассматривало и объясняло поведение экономических агентов без устаревших политэкономических конструкций. Но все же, в отличие от своих предшественников, Маркс не просто заявил, что угнетатель угнетает угнетенного, – он объяснил, как это происходит.

У Маркса капиталист, он же работодатель, нанимает рабочего, оплачивая ему затраченное на работе время. Однако в качестве товара, который капиталист получает взамен, фигурирует не время, а рабочая сила, которая способна производить новую, прибавочную, стоимость. Эту новую стоимость, товар, имеющий потребительскую ценность, капиталист затем продает на рынке, выручая за него намного больше того, что он затратил на рабочего, поскольку рабочая сила обладает способностью производить больше, чем было на нее затрачено. Затраты на рабочего определяются рабочим временем, необходимым для производства базовых средств поддержания рабочей силы человека: еды, сна, одежды и т. д. Так вкратце происходит присвоение прибавочной стоимости.

Маркс следующим образом описывает процесс продажи рабочим времени и пользование его рабочей силой: «…рабочая сила может появиться на рынке в качестве товара лишь тогда и лишь постольку, когда и поскольку она выносится на рынок или продается ее собственным владельцем, т. е. тем самым лицом, рабочей силой которого она является. Чтобы ее владелец мог продавать ее как товар, он должен иметь возможность распоряжаться ею, следовательно, должен быть свободным собственником своей способности к труду, своей личности. Он и владелец денег встречаются на рынке и вступают между собой в отношения как равноправные товаровладельцы, различающиеся лишь тем, что один – покупатель, а другой – продавец, следовательно, оба – юридически равные лица. Для сохранения этого отношения требуется, чтобы собственник рабочей силы продавал ее постоянно лишь на определенное время, потому что, если бы он продал ее целиком раз и навсегда, то он продал бы вместе с тем самого себя, превратился бы из свободного человека в раба, из товаровладельца в товар. Как личность, он постоянно должен сохранять отношение к своей рабочей силе как к своей собственности, а потому как к своему собственному товару, а это возможно лишь постольку, поскольку он всегда предоставляет покупателю пользоваться своей рабочей силой или потреблять селишь временно, лишь на определенный срок, следовательно, поскольку он, отчуждая рабочую силу, не отказывается от права собственности на нее… Стоимость рабочей силы, как и всякого другого товара, определяется рабочим временем, необходимым для производства, а следовательно, и воспроизводства этого специфического предмета торговли… Для поддержания своей жизни живой индивидуум нуждается в известной сумме жизненных средств. Таким образом, рабочее время, необходимое для производства рабочей силы, сводится к рабочему времени, необходимому для производства этих жизненных средств, или стоимость рабочей силы есть стоимость жизненных средств, необходимых для поддержания жизни ее владельца» [204, с. 211, 214].

Исходя из таких отношений, выводились следующие положения: пролетарий всегда будет испытывать нужду, и эта нужда – то, что движет капитализмом. Увеличение численности пролетариев, наличие постоянной безработицы у одной части рабочих, что используется для давления на них со стороны капитала, относительное и абсолютное обнищание рабочего класса – все это мыслилось Марксом как неизбежное следствие таких отношений, где существует присвоение прибавочной стоимости, т. е. капиталистических отношений.

III. Капиталистические отношения описаны Марксом очень подробно, хотя и не могут претендовать на научную объективность. Надо понимать, что Маркс большую часть жизни провел в Англии и то, что мы видим на страницах его работ, – это слепок, даже некая карикатура на те общественно-экономические отношения, которые существовали в Англии середины XIX в. Он застал капитализм в весьма сыром, зачаточном виде, и это всегда нужно иметь в виду, когда читаешь исторические главы «Капитала», вроде «Машины и крупная промышленность». В таких главах Маркс обильно цитирует сведения фабричных инспекторов, приводит слова современников и т. д., что само по себе ценно для историка, но не отражает объективных законов экономики.

Тем не менее капиталистические отношения никто до Маркса не мог разобрать столь подробно. Маркс наделил капитализм несколькими характерными чертами, которые должны были его же и погубить. Таким образом, в глазах современников идеи Маркса получили предсказательную силу.

Марксизм сводит суть капитализма к самовоспроизводству капитала, его бесконечному накоплению². Капитал должен приносить капитал, или деньги должны приносить деньги. У капитализма нет никакой другой цели, кроме как самосохранение и умножение себя самого, и в этом отношении он полностью подчиняет себе волю и разум капиталиста. Отсюда выводятся фундаментальные противоречия капитализма, которые можно свести к двум основным: анархия производства и рост пролетариата, который сам же и покончит с капитализмом (иными словами, капиталистическая система растит своих убийц). Анархия производства заключается в том, что капиталисты в погоне за прибылью яростно конкурируют между собой, поэтому стараются производить как можно больше своих товаров, чтобы заполонить ими рынок и выбить из него конкурента. В результате такой анархии возникает перепроизводство, огромные объемы ресурсов капитализм расходует впустую, масса товаров не находит покупателя, так как экономика перенасыщена ими. Разумеется, с экономической точки зрения это не так, и об этом мы еще поговорим в следующих частях книги. Что касается второго основного противоречия, то оно сводится к утверждению о классовом строении капитализма в виде наличия четко выраженного класса эксплуататоров (капиталистов, буржуев) и эксплуатируемых (пролетариата). При этом само развитие капитализма, расширение производства, открытие новых фабрик требует увеличения числа пролетариев даже сверх необходимого на данный момент количества рабочих рук³. Труд на фабриках способствует, в свою очередь, все большей сплоченности трудящихся на этих самых фабриках, получению ими опыта кооперации и организации. Рано или поздно сплочение пролетариата должно развить в них классовое сознание, и тогда они просто сбросят иго капиталиста и возьмут производство в свои руки, подчинят его себе.

Маркс считал, что закономерности развития капиталистических отношений неизбежно ведут к монополизации производства, его централизации, аккумулированию производственной мощи в руках узкого круга лиц. Количество конкурентов на рынке будет уменьшаться, их станут поглощать более крупные и сильные капиталисты, сосредотачивая промышленность и вступая между собой в картельные соглашения ради преодоления анархии производства, тем самым еще более увеличивая степень такого сосредоточения, пока рано или поздно все производство не примет вид государственно-монополистического капитализма. Однако для марксизма монополизация не является злом, которое коммунисты хотели бы исправить, вернув все во времена ремесленников и крестьян. Напротив, капиталистические монополии представляют собой подготовку к социализму, поскольку социалисты всегда мечтали о централизованном управлении экономикой – здесь им остается только национализировать уже готовые монополии, уже готовые объединения крупных предприятий. В конце концов, по мнению Маркса, для средств труда, которые порождаются частнокапиталистической экономикой, возможно только коллективное использование, а сами капиталисты уже в рамках капиталистической формации постепенно теряют свое право собственности, уже экспроприируются путем централизации капиталов. «Один капиталист побивает многих капиталистов»⁴.

Таким образом, капитализм для своего времени, по отношению к феодализму есть прогрессивная формация, предшествующая социализму и коммунизму. Капиталистическая тенденция к монополизации и централизации готовит дорогу к централизованному управлению экономикой, буквально создавая для социализма уже работающий аппарат. Что интересно, устранение конкурентов и укрупнение за их счет рассматривается Марксом как экспроприация частной собственности. То есть частная собственность в капитализме не является незыблемой, а политика экспроприации вполне может быть составной частью капиталистических отношений. Суммируя все это, мы можем сказать, что социализм не так уж сильно отличался от капитализма, поскольку его задачей было не прекращение капиталистического процесса, а его завершение и доведение до логического конца – сведение всей экономики, всего производства под управление государства (или диктатуры пролетариата). Немного позднее, уже после смерти Маркса, Фридрих Энгельс разовьет эту концепцию, наблюдая за поведением трестов и картелей [143]. Он писал, что «на известной ступени развития становится недостаточной и эта форма; все крупные производители одной и той же отрасли промышленности данной страны объединяются в один “трест”, в союз, с целью регулирования производства… в трестах свободная конкуренция превращается в монополию, а бесплановое производство капиталистического общества капитулирует перед плановым производством грядущего социалистического общества. Правда, сначала только на пользу и к выгоде капиталистов… Так или иначе, с трестами или без трестов, в конце концов государство как официальный представитель капиталистического общества вынуждено взять на себя руководство производством. Если кризисы выявили неспособность буржуазии к дальнейшему управлению современными производительными силами, то переход крупных производственных предприятий и средств сообщения в руки акционерных обществ, трестов и в государственную собственность доказывает ненужность буржуазии для этой цели. Все общественные функции капиталиста выполняются теперь наемными служащими. Для капиталиста не осталось другой общественной деятельности, кроме загребания доходов, стрижки купонов и игры на бирже, где различные капиталисты отнимают друг у друга капиталы. Если раньше капиталистический способ производства вытеснял рабочих, то теперь он вытесняет и капиталистов – правда, пока еще не в промышленную резервную армию, а только в разряд излишнего населения. Но ни переход в руки акционерных обществ и трестов, ни превращение в государственную собственность не уничтожают капиталистического характера производительных сил. Относительно акционерных обществ и трестов это совершенно очевидно. А современное государство опять-таки есть лишь организация, которую создает себе буржуазное общество для охраны общих внешних условий капиталистического способа производства от посягательств как рабочих, так и отдельных капиталистов. Современное государство, какова бы ни была его форма, есть по самой своей сути капиталистическая машина, государство капиталистов, идеальный совокупный капиталист» [407, с. 408–410].

Так что социалистам, совершившим революцию, остается экспроприировать не столько частную собственность капиталистов, сколько само государство-капиталиста, вобравшего в себя уже все необходимое управление экономикой. А дальше все объяснил сам Владимир Ильич Ленин: «…социализм есть не что иное, как государственно-капиталистическая монополия, обращенная на пользу всего народа и постольку переставшая быть капиталистической монополией» [177, с. 192].

* * *

Резюмируя вклад Маркса в социалистическое учение, важно подчеркнуть следующее. Десятки социалистов-теоретиков и практиков до Маркса высказывали, в сущности, те же самые идеи, которые мы находим в сочинениях трирского политэконома. Однако эти идеи никогда не были собраны воедино так, чтобы под них был подложен мощный фундамент теории от а до я. Маркс не просто объяснил происхождение неравенства, крупного капитала и т. д., он развил идею, что этот процесс есть объективный закон истории, который неизбежно ведет к социализму. Поскольку каждая формация заканчивала свое существование через социальную революцию, социалисты, насытившиеся Марксовым учением, получали уверенность в том, что они своей революционной деятельностью вершат неизбежное, а значит, победа в любом случае будет за ними. Такой уверенности прежде у них никогда не было.

Сам Маркс когда-то оценивал свой теоретический вклад намного скромнее, чем его ученики. В письме Вейдемейеру от 5 марта 1852 г. (т. е. до издания «Капитала», но уже с известностью и определенными теоретическими наработками) он признается: «Что касается меня, то мне не принадлежит ни та заслуга, что я открыл существование классов в современном обществе, ни та, что я открыл их борьбу между собою. Буржуазные историки задолго до меня изложили историческое развитие этой борьбы классов, а буржуазные экономисты – экономическую анатомию классов. То, что я сделал нового, состояло в доказательстве следующего: 1) что существование классов связано лишь с определенными историческими фазами развития производства, 2) что классовая борьба необходимо ведет к диктатуре пролетариата, 3) что эта диктатура сама составляет лишь переход к уничтожению всяких классов и к обществу без классов» [210, с. 424, 427].

Последний, третий пункт – и есть коммунизм, т. е. бесклассовое общество. Пролетарская диктатура, где власть принадлежит одному классу – пролетариату, – приведет к диалектическому отрицанию самой себя, т. е. к упразднению «последнего» класса и его диктатуры при сохранении всех ее достижений. Наступит то, о чем так упоенно писали утописты: будет полное материальное благополучие, не будет обмена и денег, разница между умственным и физическим трудом исчезнет вместе с разделением труда и т. д. Таким образом, мощный «научный» анализ социально-экономической истории, проделанный Карлом Марксом, все равно заканчивается на старой доброй утопической мечте.

Несмотря на то что Маркс верил в отмирание государства (по крайней мере государства, каким его понимает большинство людей), это противоречило и его идее о централизованном управлении экономикой, и диктатуре пролетариата. Другой социалист, анархистского толка, удивительно точно предсказал все то, что произойдет в будущем в СССР, где появится та самая диктатура пролетариата. Видный русский анархист Михаил Бакунин (годы жизни – 1814–1876) в книге «Государство и анархия» писал: «Спрашивается, если пролетариат будет господствующим сословием, то над кем он будет господствовать? Значит, останется еще другой пролетариат, который будет подчинен этому новому господству, новому государству. Напр., хотя бы крестьянская чернь, как известно, не пользующаяся благорасположением марксистов и которая, находясь на низшей степени культуры, будет, вероятно, управляться городским и фабричным пролетариатом; или, если взглянуть с национальной точки зрения на этот вопрос, то, положим, для немцев славяне по той же причине станут к победоносному немецкому пролетариату в такое же рабское подчинение, в каком последний находится по отношению к своей буржуазии… Они утверждают, что только диктатура, конечно, их, может создать народную волю, мы отвечаем, что никакая диктатура не может иметь другой цели, кроме увековечения себя, и что она способна породить и воспитать в народе, сносящем ее, только рабство; свобода может быть создана только свободою, т. е. всенародным бунтом и вольною организациею рабочих масс снизу вверх» [19]. Великолепное чутье! Михаил Александрович словно предсказал форсированную индустриализацию в городе за счет беспощадной эксплуатации деревни, антикулацких кампаний и террора, о чем мы еще поговорим в дальнейшем. Впрочем, он же признавал, что не знает «равных <Марксу> по учености и глубине. Именно Маркс написал продуманный, глубокий и прекрасный устав, придав выражение инстинктивным, единодушным стремлениям пролетариата почти всех стран Европы, именно ему принадлежат идея и предложение об учреждении Интернационала» [18, с. 310].

* * *

Серьезный вклад в развитие идей «научного социализма» и в его политическую практику принадлежит выходцам из Германии. С чем это было связано – сказать однозначно трудно, ведь надежды увидеть социализм в масштабах национального государства социалисты первой половины XIX в. возлагали прежде всего на Францию, уже прошедшую через «стихийный социализм» времен Французской революции. Август Бебель, Фердинанд Лассаль, Фридрих Энгельс, Карл Маркс, Вильгельм Либкнехт и многие другие – дети немецкого протестантского мира (хотя Маркс и Энгельс жили и писали свои ключевые труды в Англии). Немецкие беженцы, преследуемые в Пруссии за социалистические убеждения, в том числе Маркс, приняли самое активное участие в создании первых интернациональных рабочих движений: «Союз справедливых» в 1840 г. в Лондоне, «Коммунистический корреспондентский комитет» в Брюсселе в 1846 г. Историк Жан Аттали так описывает нам его состав: «Публика подобралась самая разношерстная: немецкий портной Вильгельм Вейтлинг; кёльнский еврей-буржуа Моисей Гесс; прусский офицер-артиллерист в отставке Герман Криге; русский писатель Павел Анненков; прусский аристократ, брат Женни, Эдгар фон Вестфален. Таково было первое ядро будущего Коммунистического интернационала. К ним примкнул немецкий журналист из Нью-Йорка Карл Грюн» [18, с. 110–111]. СДПГ – немецкая рабочая партия Вильгельма Либкнехта, стала первой социалистической партией, вошедшей в европейский парламент в 1878 г. За всеми этими движениями дальше могла идти только практика в национальном масштабе, и наиболее благоприятные условия для нее созревали не в развитой капиталистической Англии, и уж тем более не в США, а в Пруссии, где Бисмарк уже практиковал «государственный социализм». Однако Бисмарк лишь «играл» с социализмом, чтобы опередить самих социалистов, угрожавших политическому режиму. Он не собирался кардинально менять социально-экономические отношения и уж тем более не интересовался научным социализмом Маркса. Практиковать научный социализм в национальном масштабе предстояло выходцам из страны, о которой меньше всего можно было бы подумать, что там произойдет революция и возникнет пролетарское государство. Пионерами в этом отношении стали русские социалисты. Это удивительно, учитывая, что долгое время левые течения в России были представлены «народниками», анархистами, движениями весьма враждебными как духу «научного социализма», так и коммунизму Маркса. Тем не менее именно русский язык стал первым, на который был переведен «Капитал». И в 1872 г. главный труд Маркса был без всяких сложностей разрешен к продаже в России, в то время как остальные европейские государства усилили нажим на социалистов. Книга Маркса была признана слишком научной и сложной для понимания широкими массами – поэтому цензура не сильно беспокоилась распространении «Капитала» на русской земле⁵.

Интересно, что в Западной Европе марксизм был подвергнут пересмотру еще в конце XIX в., причем пересмотрен в «умеренную» сторону. В 1896–1898 гг. Эдуард Бернштейн, влиятельный член немецкой социал-демократической партии, опубликовал в журнале “Die Neue Zeit” несколько статей под названием «Проблемы социализма», а в 1899 г. составил целую книгу с развитием своей концепции. Эта работа стала очень популярной, всего за два года ее перевели на все основные европейские языки. В этой работе Бернштейн доказывал, что взгляды Маркса и Энгельса постепенно эволюционировали от революционного радикализма в сторону реформизма, вплоть до объявления теории революции не соответствующей современным реалиям. Свои идеи Бернштейн позиционировал как дальнейшее развитие гуманистических и демократических традиций, имеющихся в марксизме. Бернштейн выдвинул лозунг: «Движение – все, конечная цель – ничто». Диалектику с ее противоречиями Эдуард Бернштейн объявляет «предательской ловушкой», призывает вернуться к Канту и заменить историческую необходимость и объективную закономерность категориями справедливости, добра и свободы [7, с. 27].

В то время как левая мысль западноевропейских стран все более склонялась к эволюционному пути в духе социал-демократии Эдуарда Бернштейна и Карла Каутского, в России над развитием марксистского учения активно работали такие социалисты, как Георгий Плеханов (учитель Ленина), Николай Бухарин, Лев Троцкий и, конечно же, Владимир Ленин. Они развили марксистское учение об анархической природе капиталистического товарного производства, которое может быть преодолено только рационализацией этой «хозяйственной анархии» при коммунизме. Была переосмыслена роль насилия и принуждения в т. н. переходный период от капитализма к коммунизму, процесс «перевоспитания» не пролетариев; развито представление о классах, особенно о крестьянах; выделены отдельные подклассы среди крестьянства, что было актуально для России с ее многочисленным крестьянским населением. Лев Троцкий разработал и популяризовал концепцию «перманентной революции», т. е. непрерывную революцию, охватывающую одну страну за другой. Были разработаны теории первоначального социалистического накопления, государственно-монополистического капитализма, империализма, «военного коммунизма» и многое другое, чего, возможно, не могло появиться в условиях развитых капиталистических стран Западной Европы.

Русские социалисты выбрали для себя путь революции и шли этим путем несколько десятилетий, опираясь на мощную партийную дисциплину и разветвленную систему ячеек по всей Европе, пока в октябре 1917 г. партия большевиков не совершила переворот, а в январе 1918 г. окончательно не установила однопартийную диктатуру. Однако это тема уже следующей части книги.

СОЦИАЛИЗМ

Часть 2
Социализм в России

Мы гордимся тем, что эти насилия вызывали отпор из нашей среды, из среды великорусов, что эта среда выдвинула Радищева, декабристов, революционеров-разночинцев 70-х годов, что великорусский рабочий класс создал в 1905 году могучую революционную партию масс, что великорусский мужик начал в то же время становиться демократом, начал свергать попа и помещика.
В. И. Ленин.
«О национальной гордости великороссе»

Русский социализм XIX – начала XX века

В консервативной русскоязычной среде популярно мнение, что социализм для России был чуждым явлением, которое пришло к нам с Запада. Отчасти это правда, в том смысле, что в наиболее своей развитой форме на определенном этапе социализм проник в Россию из Западной Европы, однако это всего-навсего один из этапов его истории и в последующем именно в России социалистическое учение получило наибольшее теоретическое и практическое развитие. Кроме того, нельзя сказать, что у русских не было своих, отечественных, социалистов и идейных течений в русле социализма. В России даже было собственное просвещение, как у англичан, французов и американцев, а ведь именно просвещение Энгельс считал одним из этапов становления современного социализма.

Русское просвещение – это «Ученая дружина», состоящая из таких политических деятелей и философов, как Феофан Прокопович, Василий Татищев и Антиох Кантемир. Все трое были ярыми поборниками Петровских реформ, его интеллектуальной поддержкой и моральными апологетами. Последнее было весьма кстати, поскольку затеянные Петром преобразования в России были слишком радикальными и вызывающими недовольство населения и части элит. Петр I был первым по-настоящему самодержавным правителем России, совершенно не считавшимся с культурой, традициями и институтами, насчитывавшими минимум семь столетий истории (обилие регламентаций экономической жизни и даже быта, начиная от размеров кусков тканей и заканчивая запретом есть чеснок и капусту, носить бороды и традиционные костюмы). Однако затеянная им «вестернизация» якобы отсталой страны, идеологический примат государства над частными и общественными интересами, индустриализация и прочие реформы, которые в советской историографии считаются «прогрессивными», вызывали сочувствие у социалистических мыслителей последующих эпох. Следовательно, идеологи реформ Петра, хотя и не были социалистами (как и французские просветители), но могут быть упомянуты здесь как важный этап в истории развития социалистических идей в России.

Прежде всего, «Ученая дружина» отстаивала идеи просвещенного абсолютизма, в котором государство выступало источником преобразований в среде, не желающей эти преобразования воспринимать. Прокопович, будучи епископом и архитектором отмены патриаршества и перехода к Синоду, был горячим сторонником примата светской власти над духовной (т. е. не взаимоограничивающего равенства этих властей, а всевластия одной из них). В отношении всех деятелей этого «кружка» уже у современников было небеспочвенное подозрение их в атеизме (что близко к французским, но не английским, просветителям). Впрочем, у Татищева и Кантемира антиклерикализм был совершенно открытым. Татищев обвинял церковников в торможении научного прогресса, жадности, нетерпимости к инакомыслию. Кантемир считал монахов «гнусным чином» и высмеивал Церковь в своих сатирах. Доставалось от Антиоха и дворянству, которое тот громил беспощадно как «хулителей науки и просвещения, мотов и щеголей, чревоугодников и подхалимов, круглых невежд и жестоких паразитов, наказывающих своих слуг по любому поводу “до крови”, взяточников – судей и приказных, бессовестно грабящих “голых” и “убогих”» [104]. Какие-либо сословные привилегии Кантемир отрицал целиком и полностью. И Татищев, и Кантемир полагали привилегии уделом достойных: «Меж таким вольным человеком и холопом природа никакой разницы не поставила в составе тела: та ж кровь, те ж кости, та же плоть. Потому, ежели кто от холопа, от черни отличиться желает, должен отличаться добрыми делами, добрыми нравами. Одно имя дворянское не может прикрыть наши пороки» [133].

Интересная для нас оценка деятельности русских просветителей XVIII в. дана в советском журнале «Вопросы истории» № 3 от марта 1963 г. Петром Епифановым. Она представляет собой оценку убежденного социалиста, но при этом социалиста постсталинского «русифицированного» СССР (о русификации Советского Союза и кризисе социалистических идей в нем мы еще поговорим в конце второй части): «Выдающиеся русские ученые и писатели этой эпохи (XVIII в. – А. С.) были горячими поборниками передовых идей и великими тружениками. Оставленное ими обширное научное и литературное наследство ярко характеризует их идейную борьбу с силами реакции. Если абстрагироваться от первых шагов светской литературы, от первых проблесков антиклерикальной, “еретической” мысли предшествующих столетий, то XVIII век предстанет перед нами как эпоха зарождения гуманно-просветительских, материалистических и революционно-освободительных идей в России» [104]. Обратите внимание на слова «идейная борьба с силами реакции». Не стоит умалять значение такого подхода, он однозначно говорит нам о восприятии советских социалистов реформ Петра как прогрессивных, противников его реформ – реакционерами, а идейных сторонников – предтечами последующих материалистов и революционеров. Для закрепления этой мысли приведу еще одну выдержку из Большой советской энциклопедии, в свою очередь цитирующей Владимира Ленина (цитата дана из его статьи «О левом ребячестве и мелкобуржуазности»): «При всей противоречивости своей натуры Петр I вошел в историю России как прогрессивный государственный и военный деятель, который “ускорял перенимание западничества варварской Русью, не останавливаясь перед варварскими средствами борьбы против варварства”».

От русского просвещения к «зрелым» русским социалистам нас ведут такие писатели, как Александр Радищев и Виссарион Белинский, а с середины XIX в. – представители «революционной демократии»: Герцен, Добролюбов и Чернышевский.

Александр Николаевич Радищев в истории русского социализма стоит особо, хотя едва ли может быть назван убежденным социалистом при объективной оценке его творчества и взглядов (например, Радищев не был противником частной собственности, считая наличие ее у крестьянства стимулом для эффективного хозяйства). Его характеризует непринятие самодержавия, более того – даже просвещенного абсолютизма, а крепостное право становится ключевой темой в весьма революционном произведении «Путешествие из Петербурга в Москву», за которое он был сослан в сибирскую ссылку. В главах от «Подберезья» до начала «Городни» «писатель вскрывает иллюзорность взглядов тех, кто видел способы коренного преобразования действительности в частных улучшениях, мерах, реформах, показывает бесперспективность стихийных крестьянских бунтов (“Зайцово”) и восстаний типа Пугачевского (“Хотилов”). В конечном счете Радищев подводит читателя к выводу, что единственное средство изменения действительности – коренная ломка политических и социальных отношений, разрушение самодержавно-крепостнического строя путем народной революции. Кульминацией этого цикла является глава “Тверь”, а внутри ее – ода “Вольность”, в которой Радищев детально обосновал право народа на революционное насилие, доказал неизбежность революционного пути в историческом процессе. Народная революция, естественный итог самой “тяжести порабощения”, по Радищеву, – это сознательная ломка всей системы самодержавия и крепостничества, движение, направляемое революционной теорией. Революция явится первым шагом на пути превращения России в республику, где власть будет принадлежать народу, земля – крестьянам, где будет существовать полное равенство. Концепция Радищева была утопической, но она отражала чаяния крепостного крестьянства, крестьянскую “идею равенства”, которую В. И. Ленин назвал самой революционной идеей “в борьбе с старым порядком абсолютизма вообще – и с старым крепостническим, крупнопоместным землевладением в особенности”» [285, с. 16]. Смелость высказанных писателем идей в «Путешествии из Петербурга Москву», за которую он пострадал в эпоху авторитарной Екатерины Великой, сделала Радищева в глазах русских социалистов «первым русским революционером» (Ленин), «пророком и предтечей революции» (Луначарский) и «нашим святым, нашим пророком, нашим первым сеятелем, первым бойцом» (Герцен). Однако едва ли такая патетика была оправданна, так как Радищев если в чем и был первым, так это в совершенно верном прогнозе касательно последствий запоздалого решения вопроса с крепостным правом и землей – он призывал решить его чем скорее, тем лучше.

Виссарион Белинский, как и Александр Радищев, не был социалистом. Но его критическое отношение к крупному капиталу и «торгашам» (и положительное – к среднему классу), его рассмотрение технического прогресса как условие для прогресса социального, его материализм были питательными для следующих поколений мыслителей, которые уже открыто перешли к социалистическим идеям. Был в Белинском и определенный дух, который жаждал бесконечного прогресса, основанного на достижениях разума, отказе от старых форм бытия. Его взгляд на историю был вполне диалектическим, близким к научным социалистам. Возьмем в пример следующий пространный отрывок из рецензии на учебник Смарагдова: «Древний мир окончил свое существование… казалось, настал конец миру, светильник просвещения угас навсегда, и варварство должно было поглотить человечество. Но на рубеже двух миров… не переставал раздаваться всемогущий глагол жизни: да будет! И бысть!.. и Новая вера укрепилась и распространилась по лицу лучшей части земли, политический беспорядок переродился в монархическое единство, муниципальная система городов, основанная римлянами в Испании, Галлии, Британии и Германии, удержалась и развилась; римское право сменило варварские законоположения, и, наконец, для Европы воскресли и мудрость, и искусство, и гуманные формы гражданской жизни древней Эллады! Ничто из прожитого человечеством не пропало втуне, но все сохранилось, чтоб ожить в новых, более сложных и полных формах, чтоб войти, подобно питательным сокам, в новое общественное тело… И даже теперь, в наш век, холодный и расчетливый, положительный и мануфактурный… развитие человечества остановилось? Да, если хотите, оно остановилось, но для того только, чтоб собраться с силами, запастись материальными средствами, которые столь же необходимы для него, как и духовные! И эти паровые машины, эти железные дороги, электрические телеграфы – все это что же такое, если не победа духа над грубою матернею, если не предвестник близкого освобождения человека от материальных работ, унижающих душу и сокрушающих волю, от рабства нужды и вещественности!» Далее Белинский наделяет все человечество волей к прогрессу, даже несмотря на все пороки, встречающиеся среди людей и замену великих людей маленькими. Он смотрит на будущее оптимистично, и связано это с материально-техническим прогрессом и стремлением к лучшему: «Но в эпоху всеобщего разложения элементов, которые дотоле составляли жизнь обществ, в эпоху отрицания старых начал, на которые опиралась эта жизнь, в эпоху всеобщей тоски по обновлении и всеобщего стремления к новому идеалу можно предчувствовать и даже предвидеть основание будущей эпохи, ибо самое отрицание указывает на требование, и разрушение старого всегда совершается чрез появление новых идей. Если до сих пор человечество достигло многого, это значит, что оно еще большего должно достигнуть в скорейшее время. Оно уже начало понимать, что оно – человечество: скоро захочет оно в самом деле сделаться человечеством…» [24].

Такие рассуждения совершенно согласны поздним социалистам. Ведь для них и капитализм был прогрессом в сравнении с феодализмом, он созидает те материально-технические основы, что позволят перейти в новую формацию, более совершенную, где человек «будет освобожден». Мы видим, что Белинский прогресс технологий рассматривал как освобождение от труда, который унизителен, – коммунисты тоже считали, что благодаря механизации производства потребность в физической работе будет снижаться вплоть до полной ее отмены, превращения труда из необходимости в прихоть. Но, иронично критикуя новые реалии, Белинский оставляет место похвале: «Не спешите обвинять наш век – ему и так больно достается со всех сторон, и его только бранят, а никто не похвалит… А между тем, право, его есть за что и похвалить. Правда, он вовсе не рыцарь, не думает нисколько ни о добродетели, ни о морали, ни о чести и весь погружен в приобретение, или, как у нас ловко выражаются, в “благоприобретение”; правда, он торгаш, ал-тынник, спекулянт, разжившийся всеми неправдами, откупщик; но он очень умен и, что мне больше всего нравится в нем, очень верен самому себе, логически последователен… Он, видите ли, лучше своих предшественников смекнул, на чем стоит и чем держится общество, и ухватился за принцип собственности, впился в него и душою и телом и развивает его до последних следствий, каковы бы они ни были… Воля ваша, а тут нельзя не видеть своего рода героизма и логической последовательности… И как ловко взялся он за это: из старой морали и из всего, чем думало держаться прежнее общество, он удержал только то, что пригодно ему как полицейская мера, облегчающая средства к “благоприобретению” и обеспечивающая спокойное обладание его сочными плодами… Чудный век! нельзя довольно нахвалиться им! Его открытие важнее открытия Америки и изобретения пороха и книгопечатания, потому что открытая им великая тайна – теперь уже не тайна не для одних капиталистов, антрепренеров и подрядчиков, словом, “приобретателей”, живущих чужими трудами, – нои для тех, которые для них трудятся…» [25].

В письме Боткину от 2–6 декабря 1847 г. он развивает эту тему еще больше: «Я понимаю, что буржуази – явление не случайное, а вызванное историею, что она явилась не вчера, словно гриб выросла, и что, наконец, она имела свое великое прошедшее, свою блестящую историю, оказала человечеству величайшие услуги». И далее он противопоставляет крупный капитал среднему классу: «…не на буржуази вообще, а на больших капиталистов надо нападать, как на чуму и холеру современной Франции. Она в их руках, а этому-то бы и не следовало быть. Средний класс всегда является великим в борьбе, в преследовании и достижении своих целей. Тут он и великодушен и хитер, и герой и эгоист, ибо действуют, жертвуют и гибнут из него избранные, а плодами подвига или победы пользуются все… Горе государству, которое в руках капиталистов… Я не принадлежу к числу тех людей, которые утверждают за аксиому, что буржуази – зло, что ее надо уничтожить, что только без нее все пойдет хорошо. Я с этим соглашусь только тогда, когда на опыте увижу государство, благоденствующее без среднего класса, а как пока я видел только, что государства без среднего класса осуждены на вечное ничтожество… Пока буржуази есть и пока она сильна, – я знаю, что она должна быть и не может не быть. Я знаю, что промышленность – источник великих зол, но знаю, что она же – источник и великих благ для общества. Собственно, она только последнее зло в владычестве капитала, в его тирании над трудом. Я согласен, что даже и отверженная порода капиталистов должна иметь свою долю влияния на общественные дела; но горе государству, когда она одна стоит во главе его!» [23].

Радищев и Белинский были такими же косвенными предшественниками русских социалистов, как и любые европейские «буржуазные» мыслители XVIII столетия – социалистов французских и немецких. Не будучи сами социалистами, они выдвигали такие идеи и боролись за такие преобразования, которые в любом случае были необходимы (с точки зрения научного социализма) для построения социализма. В последующем в спорах о необходимости «буржуазного» этапа перед социалистической революцией и даже о возможности эволюционной работы социалистов в условиях буржуазного парламентаризма будет сломано немало копий. Но даже большевики, как наиболее радикальные представители социалистического движения, так или иначе оставили место буржуазным революциям и буржуазным мыслителям в своей истории как явлениям «прогрессивным» на определенном этапе разворачивающейся истории. Именно поэтому нельзя рассказать о русском социализме, не упомянув Радищева и Белинского. Пусть те и не были противниками частной собственности, семьи и религии, однако направляли свое перо против «самодержавия», крепостного права, крупного капитала. Точно так же было отдано «должное» русским революционерам-декабристам, устроившим восстание в декабре 1825 г., – советской историографией они оценивались как дворянские революционеры, восставшие против самодержавия и крепостного права, но в силу своей «классовой ограниченности» не смогшие отказаться от помещичьего землевладения и монархии (предполагался переход к конституционной монархии и федеративному устройству). В Большой советской энциклопедии им дана следующая положительная оценка: «Восстание декабристов занимает важное место в истории революционного движения России. Это было первое открытое выступление с оружием в руках в целях свержения самодержавия и ликвидации крепостного права. В. И. Ленин начинает с декабристов периодизацию русского революционного движения. Значение движения декабристов было понято уже их современниками: “Не пропадет ваш скорбный труд”, – писал А. С. Пушкин в своем послании в Сибирь к декабристам. Уроки восстания декабристов усваивались их преемниками по революционной борьбе: Герценом, Огаревым, последующими поколениями русских революционеров, которые вдохновлялись подвигом декабристов. Профили пяти казненных декабристов на обложке “Полярной звезды”Герцена были символом борьбы против царизма. Декабристы были страстными просветителями. Они боролись за передовые идеи в педагогике, постоянно пропагандируя идею о том, что просвещение должно стать достоянием народа». К сожалению, из-за того, что в СССР Радищев, Белинский и декабристы воспринимались в целом положительно (это отразилось в том числе в топонимике), некоторые современные российские консерваторы совершенно несправедливо относят этих русских деятелей к социалистам.

Непосредственными предшественниками «научных социалистов» (или, по словам Ленина, социал-демократов) были революционные демократы: Александр Герцен, Николай Чернышевский, Николай Добролюбов, Дмитрий Писарев, Николай Огарев и др. Пик их литературной деятельности приходится на конец 1850-х – 1860-е гг. Этих публицистов объединяли социалистические идеи и, соответственно, мечты о построении нового справедливого общества, причем выраженные не в формате сухих экономических и политических исследований, а включенные в тексты романов, литературной критики и мемуаров (например, «Что делать?» Чернышевского, «Когда же придет настоящий день» Добролюбова, «Былое и думы» Герцена и т. д.). Однако были моменты, в которых у революционных демократов не нашлось бы точек соприкосновения с «научными социалистами» следующих поколений – положительное отношение к русской крестьянской общине, надежда на нее как на основу для решения существующих проблем в царской России и построения нового общества. Как писал Герцен, «мы русским социализмом называем тот социализм, который идет от земли и крестьянского быта, от фактического надела и существующего передела полей, от общинного владенья и общинного управления, – и идет вместе с работ – ничьей артелью навстречу той экономической справедливости, к которой стремится социализм вообще и которую подтверждает наука» [221].

Идеи Чернышевского и Герцена стали теоретической базой для общественно-политического движения «Земля и воля», основанного в 1860 г. и распущенного в 1864 г. под давлением государственных репрессий (арест ключевых фигур), либеральных реформ Александра II и неоправдавшихся надежд на крестьянское восстание. Тем не менее «Земля и воля» стала началом движения «народничества» – либерально-социалистического течения в кругу интеллигенции, искавшей опору для перемен в обращении к народу и его традициям общинной жизни – прежде всего к крестьянству. Советская историография рассматривала народников как второй этап в развитии русского революционного движения, следующий после декабристов (революционно настроенных дворян) и предшествующий пролетарскому движению. Однако в действительности народников можно рассматривать как вполне самостоятельное, самобытное русское революционное течение, гораздо менее социалистически настроенное, чем «научные социалисты», политически воплотившееся в партию социалистов-революционеров и доминирующее некоторое непродолжительное время в эпоху революций 1917 г.; более того – составлявшего серьезную конкуренцию большевикам (вынужденным даже заимствовать популярные идеи эсеров – например, «Декрет о земле»).

Небезынтересно будет рассмотреть, как выражались социалистические взгляды у некоторых вышеназванных публицистов по интересующим нас темам.

* * *

В самом известном произведении Чернышевского, романе «Что делать?» устами главных героев выражается мировоззрение их создателя. Так, в главе 2, XXII, герой Александр Кирсанов говорит своему другу Дмитрию Лопухову такие слова: «Будет время, когда все потребности натуры каждого человека будут удовлетворяться вполне, это мы с тобою знаем; но мы оба одинаково твердо знаем, что это время еще не пришло… Золотой век – он будет, Дмитрий, это мы знаем, но он еще впереди. Железный проходит, почти прошел, но золотой еще не настал» [400, с. 182]. Чернышевский, разумеется, верил в социальный прогресс и в прогресс самой натуры человека, как и многие молодые революционные демократы его времени, увлекавшиеся социализмом. Но, в отличие от классической либеральной веры в перемены за счет реформ, социалисты считали прогресс возможным только через радикальный слом старого порядка. И дело здесь не столько в революции против существующего политического режима, установлении власти парламента и принятии конституции – в этом могло быть единение как «левых», так и «правых», – но в пересмотре самих основ существующего социального «режима». Именно поэтому Чернышевский, скажем, занимал радикальную позицию по «женскому вопросу», которая едва ли была близка классическому либералу. В главе 4, VII, мы читаем, как восхищается главная героиня, Вера Павловна, новой поэмой, «которая еще не скоро будет напечатана». Совершенно второстепенный эпизод в поэме, который она зачитывает Кирсанову, больше всего привлекает Веру. В ходе этого у пары возникает целый феминистический манифест. Если взять отдельные отрывки их пространного диалога, то получится такой текст: «Мы с тобою часто говорили, что организация женщины едва ли не выше, чем мужчины, что поэтому женщина едва ли не оттеснит мужчину на второй план в умственной жизни, когда пройдет господство грубого насилия, мы оба с тобою выводили эту вероятность из наблюдения над жизнью; в жизни больше встречается женщин, чем мужчин, умных от природы; так нам обоим кажется. Ты подтверждал это разными подробностями из анатомии, физиологии… Женщина играла до сих пор такую ничтожную роль в умственной жизни потому, что господство насилия отнимало у ней и средства к развитию, и мотивы стремиться к развитию. Это объяснение достаточное. Женщина слишком часто мучится тем, что мужчина выносит легко. Еще не занимались хорошенько разбором причин, по которым, при данном нашем историческом положении, мы видим такие явления, противоречащие тому, чего следует ожидать от самого устройства организма. Но одна из этих причин очевидна, она проходит через все исторические явления и через все стороны нашего нынешнего быта. Это – сила предубеждения, дурная привычка, фальшивое ожидание, фальшивая боязнь. Если человек думает “не могу”, – то и действительно не может. Женщинам натолковано: “вы слабы”, – вот они и чувствуют себя слабыми, и действительно оказываются слабы» [400, с. 252–254]. Удивительно, как близок был Чернышевский к современному феминистскому взгляду на традиционную роль и природу женщины как социального конструкта!

Социалистические (или прогрессистские) взгляды главных героев «Что делать?» подчеркиваются и в других эпизодах, хотя не каждый читатель сможет их заметить. В комнате Лопухова висел портрет английского социалиста-утописта Роберта Оуэна. Вера Павловна заметила его, назвав портрет одним из немногочисленных роскошных предметов в помещении: «Нет, вот и еще роскошь: фотография этого старика; какое благородное лицо у старика, какая смесь незлобия и проницательности в его глазах, во всем выражении лица! Сколько хлопот было Дмитрию достать эту фотографию. Ведь портретов Овэна нет нигде, ни у кого. Писал три письма, двое из бравших письма не отыскали старика, третий нашел, и сколько мучил его, пока удалась действительно превосходная фотография, и как Дмитрий был счастлив, когда получил ее, и письмо от “святого старика”, как он зовет его, письмо, в котором Овэн хвалит меня, со слов его» [400, с. 175]. В начале XIX в. «святой старик» Оуэн прославился введенными на собственной фабрике улучшениями для рабочих: строгие санитарные правила, магазины для рабочих с товарами по себестоимости, учет поведения сотрудников для дальнейшего продвижения по службе, ограничение употребления алкоголя, детские сады для детей своих работников и систему общего образования. Во время кризиса 1806 г. Оуэн выплачивал зарплату своим рабочим, несмотря на то что ему пришлось закрыть свою фабрику. В 1820-е гг. Оуэн попробует себя в строительстве социалистической колонии в Америке, но его предприятие, на которое он потратит большую часть своих средств, закончится полным крахом.

Напоследок отметим, что критическое отношение к традиционным ролям мужчины и женщины, выраженное в радикальных тонах сквозь призму «женского вопроса», встречается и в других произведениях Николая Чернышевского. В качестве примера приведем еще одно место, на этот раз из «Заметок о женщинах Д. Мацкевича. Киев 1853»: «Девица с самого начала знает, что ей предназначено будет не добывать средства для жизни живописью, а угождать мужу и ухаживать за детьми. Что не цель жизни человека, в том, конечно, он мало сделает успехов, будет ли этот человек мужчина или женщина. Девицу учат только для того, чтобы жених не забраковал ее, как дурно воспитанную, или обратил на нее внимание за то, что она грациозно танцует или играет на фортепьяно французскую кадриль. Дальше посредственного уменья играть на фортепьяно, требуемого общественными приличиями, от девицы ничего не желают воспитатели и не требует надобность. Девица выходит замуж восемнадцати или девятнадцати лет, еще ребенком по летам, еще более ребенком потому, что не знает людей, еще более, быть может, потому, что ее не приучали мыслить, как приучают мальчика; удивительно ли, что до двадцати лет, когда и мужчины не бывают еще ни Шекспирами, ни Бетховенами, женщина не успевает написать ни замечательной драмы, ни симфоний? Вышедши замуж, она делается домохозяйкой… удивительно ли, что мало бывает славных женщин?» [401, с. 282].

* * *

Квинтэссенцией социалистического опыта Александра Герцена являются его письма Бакунину, озаглавленные как «К старому товарищу». Здесь, уже старый материалист-диалектик с богатым революционным прошлым, Герцен оставляет свое «теоретическое завещание» новым поколениям социалистов, критикуя радикализм Бакунина так, как позднее большевики будут критически относиться к тактике индивидуального террора эсеров. Немедленному бунту и упразднению государства Герцен противопоставляет работу над народным сознанием, пропаганду и укрепление организации, занимая умеренную, научную точку зрения. Тщетность и губительность радикальных методов борьбы, искусственно ускоряющих неизбежный ход истории, оставляя за собой ущерб всему тому из старого мира, что «достойно спасения», Герцен подчеркивает в письмах неоднократно. Он пишет, что «процессы общественного роста, их отклонения и уклонения, их последние результаты до того переплелись, до того неразрывчато взошли в глубочайшую глубь народного сознания, что приступ к ним вовсе не легок, что с ними надобно очень считаться – и одним реестром отрицаемого, отданным, как в “приказе по социальной армии”, ничего, кроме путаницы, не сделаешь. Против ложных догматов, против верований, как бы они ни были безумны, одним отрицаньем, как бы оно ни было умно, бороться нельзя. Сказать “не верь!” так же авторитетно и, в сущности, нелепо, как сказать “верь!”. Старый порядок вещей крепче признанием его, чем материальной силой, его поддерживающей. Это всего яснее там, где у него нет ни карательной, ни принудительной силы, где он твердо покоится на невольной совести, на неразвитости ума и на незрелости новых воззрений, как в Швейцарии и Англии. Народное сознание так, как оно выработалось, представляет естественное, само собой сложившееся, безответственное, сырое произведение разных усилий, попыток, событий, удач и неудач людского сожития, разных инстинктов и столкновений – его надобно принимать за естественный факт и бороться с ним, как мы боремся со всем бессознательным, – изучая его, овладевая им и направляя его же средства сообразно нашей цели. Собственность, семья, церковь, государство были огромными воспитательными нормами человеческого освобождения и развития – мы выходим из них по миновании надобности… все формы исторические – volens-nolens – ведут от одного освобождения к другому. Гегель в самом рабстве находил (и очень верно) шаг к свободе; то же – явным образом – должно сказать о государстве, – и оно, как рабство, идет к самоуничтожению – и его нельзя сбросить с себя, как грязное рубище, до известного возраста» [75].

Переход к социализму Герцен видит неизбежным. Критикуя социалистов прошлого, слишком агрессивно налегающих на обладателей капитала, Александр Иванович предлагает рациональный подход, основанный на математических расчетах экономической науки, словно бы они и доказывают неизбежность социализма: «Не то надобно доказать собственникам и капиталистам, что их обладание грешно, безнравственно, беззаконно – понятия, взятые из совсем иного миросозерцания, чем наше, – а то, что нелепость его пришла к сознанию неимущих, в силу чего оно становится невозможным. Им надобно показать, что борьба против неотвратимого – бессмысленное истощение сил и что чем она упорнее и длиннее, тем к большим потерям и гибелям она приведет. Твердыню собственности и капитала надобно потрясти расчетом, двойной бухгалтерией, ясным балансом дебета и кредита. Самый отчаянный скряга не предпочтет утонуть со всем товаром, если может спасти часть его и самого себя, бросая другую за борт. Для этого необходимо только, чтоб опасность была так же очевидна для него, как возможность спасения» [75]. Таким вот образом Герцен предложил бы собственникам «по-хорошему» перестать сопротивляться объективному ходу истории. Александр Иванович верил в преимущества социализма, полагая их делом доказанным.

* * *

Интересна судьба Николая Огарева, который попытался создать коммунистическое хозяйство в рамках отдельного предприятия (коммуны). В то время среди революционных демократов была популярна фигура Роберта Оуэна⁶, и Огарев, по всей видимости, был вдохновлен примером этого английского утописта. Николай Платонович освободил более полутора тысяч крестьян Верхнего Белоомута задолго до реформы 1861 г., взяв с них выкуп в 130 руб. за переданную им землю. Также он построил несколько фабрик в Симбирской губернии в формате «народного» предприятия с рабочими, наделенными землей. В соответствии с образовательным планом, изложенным Огаревым в работе «Народная политехническая школа», предполагалось избавить подопечных крестьян от религиозных и рабских заблуждений, от фатализма и «предрассудков в земледелии», начиная от трехполья и заканчивая стройкой жилищ, способствующих «грязности и болезням».

План был составлен весьма основательно. В разделе «А. Образ жизни учеников» читаем: «Ученики не будут принуждаемы исполнять какие бы то ни было обычаи, от которых пахнет обрядом и формализмом; ложь и обман будут преследоваться учителем следующим способом: показывая, что ложь из боязни напрасна, потому что отношения ученика и учителя отнюдь не будут основаны на страхе, а на уважении и соревновании. Обязанность учителя всегда выказывать, во-первых, бесполезность и ненужность обмана и потом его подлость. Это единственный путь приучить к честности; постная пища уничтожается. Кушанья должны быть разнообразны: кроме мяса, приготовляемы из всяких овощей, легко добываемых мужиком. Развитие вкуса должно уничтожить лень. Уже Фурье заметил, что хороший обед – главная цель индустрии; матери, отцы и родственники могут навещать учеников, но ученики домой не отпускаются; время труда, завтрака, обеда и сна определено. Труд разнообразен. Урок и телесная работа сменяются 2 раза в день» [252, с. 10–11]. В разделе «Е. Распределение труда» дан распорядок дня по часам: «Встают в 4 часа. От 5 до 8,5 класс. От 8,5 до 9 завтрак. От 9 до часу мастерская или огород. В час обед, до 3 отдых. От 3 до 6 класс. От 6 до 8 мастерская (при свечах) или огород. В 8 ужин, потом сон. Выходит: час на чистку комнат и себя, 6,5 часа класса, 6 часов телесной работы, 4 часа на еду и отдых и 8 часов сна; данные все говорят в пользу моего плана. Наука выведет из незнания. Предрассудки не будут иметь пищи, а напротив того, наука нечувствительно перебросит из них совсем в другую сферу. Воспитаем мы людей практических, к делу прилагаемых, здоровых умом и телом; добросовестных, потому что им не будет ни примера, ни поощрения к обману; мужественных духом, потому что их отучат от испуга и приучат к чувству самостоятельности; трудолюбивых – это уже обязанность учителя и моя пристрастить к труду. Они выйдут свободными людьми, хотя и обязуются остаться четыре года в нашем крае, чтобы успеть иметь влияние и обучать других. Во всяком случае, мы образуем человек 10 отличных мужиков-пропагандистов, и воскресными классами мы обучим большое количество детей грамоте.

Чего же более? А между тем приготовится к печати курс популярной энциклопедии» [252, с. 14].

Сложно не заметить в планах Огарева поразительное сходство с аналогичными проектами западноевропейских утопистов, вроде Питера Плокбоя, Джона Беллерса и Роберта Оуэна. Общая у него канва и с социализмом в целом: рациональное производство без разделения труда (крестьяне обучаются самым разным ремеслам и земледелию), жесткая регламентация рабочего и свободного времени, обобществление воспитания детей, борьба с «предрассудками». Однако Огареву не было суждено добиться своей цели, его эксперимент полностью провалился, а сам автор потерял на этом много денег. Свое разочарование крестьянином, не поддающимся такой социальной инженерии, не оценившим благие намерения просвещенного экспериментатора, Огарев выразил в поэме «Господин» и «Деревня».

* * *

По мере приближения к последней четверти XIX столетия и по мере осознания провала реформ Александра Пв деле полного освобождения крестьян (крестьяне получили свободу, но оставались «временнообязанными», им приходилось платить «выкупные платежи», размер которых уменьшили в 1881 и 1905 гг., но отменили только в январе 1907 г.) нарастал радикализм, градус которого, казалось бы, снизился на непродолжительное время в 1860-е гг. в связи с надеждами на реформы. Кажется, одной из «первых ласточек», наряду с «ишутинцами» и неудачным покушением Дмитрия Каракозова на императора Александра II, оказалась экстремистская организация Сергея Нечаева «Общество народной расправы». Предполагалось, что ее члены перейдут от слов к радикальным действиям. Свои социалистические убеждения Нечаев, познакомившийся в Швейцарии с Огаревым и Бакуниным и получивший от первого деньги «на революцию», выразил в т. н. «Катехизисе революционера». Если суммировать все написанное в этом отвратительном тексте из 26 параграфов, то выйдет следующее: «Революционер – человек обреченный. У него нет ни своих интересов, ни дел, ни чувств, ни привязанностей, ни собственности, ни даже имени. Все в нем поглощено единственным исключительным интересом, единою мыслью, единою страстью – революцией. Он в глубине своего существа, не на словах только, а на деле, разорвал всякую связь с гражданским порядком и со всем образованным миром, и со всеми законами, приличиями, общепринятыми условиями, нравственностью этого мира.

Он для него – враг беспощадный, а если он продолжает жить в нем, то для того только, чтоб его вернее разрушить. Цель же одна – наискорейшее и наивернейшее разрушение этого поганого строя. Революционер вступает в государственный, сословный и так называемый образованный мир и живет в нем только с целью его полнейшего, скорейшего разрушения. Он не революционер, если ему чего-нибудь жаль в этом мире. Если он может остановиться перед истреблением положения, отношения или какого-либо человека, принадлежащего к этому миру, в котором – все и все должны быть ему равно ненавистны. У товарищества ведь нет другой цели, кроме полнейшего освобождения и счастья народа, то есть чернорабочего люда. Но, убежденные в том, что это освобождение и достижение этого счастья возможно только путем всесокрушающей народной революции, товарищество всеми силами и средствами будет способствовать к развитию и разобщению тех бед и тех зол, которые должны вывести, наконец, народ из терпения и побудить его к поголовному восстанию» [233]. К счастью, натворить много бед «нечаевцы» не успели – после убийства студента Ивана Иванова, их организация попала под суд и была разгромлена.

В 1876 г. возрождается народническая организация «Земля и воля», но уже как полноценная централизованная организация социалистов, а не мелкий кружок интеллектуалов, со своей программой политической борьбы, заменявшей теоретическое бунтарство на терроризм. В программе 1878 г. конечной целью объявлялись анархия и коллективизм (удивительное сочетание), а «реально осуществимыми целями» была передача земли в руки сельских общин (соответственно – изъятие ее у собственников), полная свобода вероисповедания, введение общинного самоуправления, содействие разделу Российской империи в соответствии «местным желаниям». Методом достижения этих целей объявлялся насильственный переворот как единственный способ не допустить развития капитализма в России и распространения «язв буржуазной цивилизации», угрожающего разрушением общины. Одной из задач объявлялось физическое устранение («систематическое истребление») «наиболее вредных или выдающихся лиц из правительства и вообще людей, которыми держится тот или другой ненавистный нам порядок» [279]. Однако долго «Земля и воля» не просуществовала, успев поучаствовать только в организации ряда стачек, демонстраций и студенческих волнений. Уже в 1879 г. наметилось разделение членов движения на сторонников продолжения линии «хождения в народ» и сторонников радикальных действий (террора). В ходе нескольких съездов не удалось достигнуть единогласия, и «Земля и воля» распалась на умеренный «Черный передел» (куда входили Георгий Плеханов, Павел Аксельрод, видный деятель социал-демократии начала XX в., и Вера Засулич, вошедшая в 1900 г. в редакцию ленинской газеты «Искра») и радикальную «Народную волю» (Андрей Желябов, Софья Перовская, Степан Халтурин и др.). «Народная воля» к 1881 г. смогла стать весьма внушительной организацией, насчитывающей несколько сотен членов, включая офицеров. Народовольцы главной своей целью поставили убийство императора. После нескольких неудачных терактов (подрыв царского поезда, взрыв в Зимнем дворце, подрыв Каменного моста) народовольцам все-таки удалось достигнуть цели – 1 марта 1881 г. бомбой, брошенной Игнатием Гриневицким, Александр II был убит. Власть после такого поворота событий не стала терять времени даром и полностью разгромила «Народную волю» к 1883 г. В долгосрочной перспективе наиболее деструктивным следствием действий террористов стал отказ государства от направленной либерализации в политике и экономике, выразившийся в т. н. «контрреформах» Александра III. Последнего в 1887 г. безуспешно попытались убить активисты организации «Террористическая фракция партии “Народная воля”», куда входил брат Владимира Ленина Александр Ульянов (за участие в теракте он был казнен).

«Черный передел» просуществовал совсем недолго, однако именно его выходцы создали в 1883 г. первую русскую марксистскую (т. е. основанную на «научном социализме») организацию под названием «Освобождение труда». Эта группа левых интеллектуалов ставила перед собой целью распространение идей марксизма и использование его социально-экономического и политического методов для анализа положения России; критику народничества и подготовку условий для появления полноценной социал-демократической партии. Цели свои они выполнили, надо сказать, замечательно. Уже в 1882 г. Плеханов перевел на русский язык «Манифест коммунистической партии», а затем были переведены и изданы на подпольной типографии «Наемный труд и капитал», «Развитие научного социализма», «Речь о свободе торговли», «Нищета философии», «Ф. Энгельс о России» и другие произведения Маркса и Энгельса. Сам Энгельс отдал должное усердию группы, как он писал в своем письме к Вере Засулич: «…Я горжусь тем, что среди русской молодежи существует партия, которая искренне и без оговорок приняла великие экономические и исторические теории Маркса и решительно порвала со всеми анархическими и несколько славянофильскими традициями своих предшественников. Исам Маркс был бы также горд этим, если бы прожил немного дольше. Это прогресс, который будет иметь огромное значение для развития революционного движения в России» [206, с. 309].

Для удара по народникам Плеханов написал такие работы, как «Социализм и политическая борьба» и «Наши разногласия». Им же в 1885 г. была написана первая программа русской социал-демократии. Именно через Плеханова из народничества в «научный социализм» перешел Ленин. Молодой двадцатипятилетний социалист впервые познакомился со своим учителем, Георгием Плехановым, в 1895 г. в Швейцарии, после чего основал в Петербурге организацию «Союз борьбы за освобождение рабочего класса» – ее довольно быстро разгромили власти, а Ленин получил свой первый тюремный срок и вторую ссылку.

В целом надо сказать, что активное знакомство русского социалистического движения с идеями Маркса и Энгельса в период 1880-1890-х гг. представляется довольно мучительным в том плане, что у прогрессистски настроенной интеллигенции появляется привлекательная альтернатива старым народническим идеям – «научно обоснованный» социализм Маркса. В ходе этого процесса происходит последовательное размежевание социалистов, появляется задел для различий у будущих социалистических партий. Прежде возлагавшие надежду на крестьянство многие левые интеллигенты обратились к другому «угнетенному» классу, все более увеличивающемуся численно пролетариату – в условиях бурного экономического роста численность рабочих в России росла очень быстро. Левая интеллигенция видела себя, как о том совершенно открыто говорится в брошюре «Социализм и политическая борьба», написанной группой «Освобождение труда», «руководительницей рабочего класса в предстоящем освободительном движении» [264].

Однако тут стоит указать на одну интересную деталь. В своем письме Вере Засулич Карл Маркс дал определенные теоретические основания для существования русского «крестьянского» социализма. В 1881 г. он пишет ей следующее: «Исследуя происхождение капиталистического производства, я говорю: “Итак, в основе капиталистической системы лежит коренное отделение производителя от орудий производства… основа же всего этого развития – экспроприация земледельцев. Пока она завершилась в полной мере лишь в Англии… Но все другие страны Западной Европы совершают тот же путь”. Таким образом, “историческая неизбежность” этого пути умышленно ограничена странами Западной Европы. Основания такого ограничения указаны в следующем месте гл. XXXII: “Частная собственность, опирающаяся наличный труд… вытесняется частной капиталистической собственностью, опирающеюся на эксплуатацию чужого труда, на систему заработной платы”. Итак, на этом пути, свойственном Западу, дело идет о превращении одного вида частной собственности в другой вид частной собственности. У русских крестьян, наоборот, дело шло бы о превращении их общинной собственности в частную собственность. Поэтому исследование, произведенное в “Капитале”, не дает доводов ни за, ни против жизненности деревенской общины; но выполненное мною специальное изучение этого вопроса, для которого я брал матерьялы из первоисточников, привело меня к убеждению, что эта община является точкой опоры социального возрождения в России; но для того, чтобы она могла играть эту роль, нужно было бы сперва устранить пагубные влияния, давящие ее со всех сторон, и затем обеспечить ей нормальные условия свободного развития» [63].

Узнали ли об этом ответе Маркса широкие левые массы или нет, но «русский социализм» (революционное народничество), видевший своей опорой крестьянство, продолжал свое существование все последующие десятилетия, прежде всего в партии социалистов-революционеров. Более того, по мнению критики Владимира Ленина со стороны бывших соратников по партии, его учение было синтезом искаженного марксизма и революционного народничества (в частности, анархического учения Михаила Бакунина). Бакунин выступал против «диктатуры пролетариата», а главной движущей силой революции считал наиболее бедные слои рабочих и крестьян, которых призывал участвовать в восстаниях и бунтах до тех пор, пока не будет достигнута цель социальной революции. Павел Аксельрод писал, что «большевизм есть не что иное, как осуществление в действительности – в грандиозном масштабе в варварски-насильственных формах – заветов Бакунина и Нечаева, этих духовных предков большевизма» [7, с. 85]. В работе «Кто изменил социализму» Аксельрод вопрошает: «…разве нельзя отличить в этом захвате власти большевиками воскрешенных идей русского бланкизма, которые преобладали среди русских революционеров после краха партии “Народная воля”?» [7, с. 485]. В другом месте той же работы читаем: «смелый захват власти большевиками и их “коммунистическая советская республика” есть на самом деле ничто иное, как попытка дать практическое приложение стремлениям и мечтам тех русских революционеров до социал-демократического периода, программу и тактику которых так резко критиковали последователи научного социализма, русские социал-демократы, среди которых был также и Ленин» [7, с. 474].

Читатель может здесь спросить: а что могло быть не так с большевистским переворотом, что его критиковал социалист Аксельрод (и другие – например, Мартов, Потресов)? Дело в том, что русские социалисты не могли разработать общую стратегию относительно прихода к власти. Одни считали, что такой приход может быть только через насильственную социалистическую революцию в ближайшие годы (а в годы Первой мировой войны считали, что империалистическая война должна перейти в гражданскую), а другие полагали, что социал-демократия в России может работать в условиях буржуазного парламентаризма и добиваться своих целей эволюционным путем (на Циммервальдской конференции многие из этого крыла призывали к заключению безусловного мира между воюющими странами). Уже после октябрьского переворота некоторые «умеренные» социалисты (меньшевики, образовавшиеся в результате раскола РСДРП в 1903 г.) считали, что большевики уничтожают завоевания Февральской революции и устанавливают новую деспотию вместо демократии для большинства населения (рабочих и крестьян). При этом и те и другие социалисты опирались на марксистскую формационную теорию, в ходе которой общество проходит социальную революцию в конце каждой формации в тот момент, когда противоречия в старой формации накопились в достаточной степени, а производительные силы достигли определенного уровня развития. Поэтому вставал вопрос: готова ли Россия к революции, достаточно ли развит в ней капитализм, чтобы перейти к социализму. Ленин и большевики в определенный момент сочли, что достаточно, а остальное можно будет доработать с помощью «диктатуры пролетариата» (в будущем следствием этого стали насильственные индустриализация и коллективизация при Сталине). Для тех социалистов, кто не видел в России предпосылок к скорому переходу к социализму, предпочтительнее было опираться на опыт и поддержку западной социал-демократии и постепенный рост рабочего класса, которого было явно недостаточно для перехода к полноценной рабочей демократии, – а значит, альтернативой могла быть только диктатура меньшинства, что было для этих социалистов недопустимо. Учитывая стомиллионное крестьянское население России, Ленин действительно вынужден был обратить внимание на крестьянские массы – и поначалу на самые бедные (в эпоху «военного коммунизма» они стали опорой для кратковременных и неудачных коммунистических преобразований на селе в 1918–1920 гг.). Однако заигрывание с этой массой было недолгим и вскоре большевики перешли к откровенной деспотии (как мы увидим далее), т. е. к той самой диктатуре меньшинства.

Осуждали «умеренные» социал-демократы и т. н. «бланкизм» в движении большевиков – течение, названное по имени французского социалиста-утописта Луи Огюста Бланки и подразумевавшее примат революции над реальной практикой социализма, уничтожение буржуазного строя внезапным вооруженным выступлением и установлением диктатуры узкой группы революционеров. В 1870-е гг. крупным русским «бланкистом» был народник Петр Ткачев и, хотя Ленин вспоминает его в работе «Что делать?», едва ли меньшевики правы в том, что большевики были идейными «бланкистами». Скорее, они, оставаясь «научными социалистами» с примесью русского социализма, воспользовались возможностью взять власть, когда это было наиболее реально сделать.

Помимо размежевания по вопросу, кого же вести левой интеллигенции на освободительную борьбу: крестьянство или пролетариат, – возникали различные течения внутри самого движения марксистов, сделавшего ставку на рабочий класс. Они не были доминирующими в роковые для России годы, но тем не менее их нельзя не упомянуть. К концу XIX – началу XX в. русские марксисты были не чужды ревизии марксистского учения, казавшегося им уже не соответствующим нынешним реалиям. В этом они были не одиноки. Как я уже упоминал в первой части, в 1896–1898 гг. в официальном органе немецкой СДПГ “Die Neue Zeit” вышла серия статей Эдуарда Бернштейна под единым заголовком «Проблемы социализма». В них он подверг критическому пересмотру экономическое и философское учение Маркса, отвергнув идею «диктатуры пролетариата», социальной революции и ожидание скорого краха капитализма. Напротив, Бернштейн пришел к выводу, что социализм победит эволюционным путем, последовательно завоевывая парламент и проводя социалистические реформы. Свои идеи он изложил в книге «Условия возможности социализма и задачи социал-демократии», изданной в 1899 г. Собственно, именно «бернштейнианство» стало идейной основой европейских социал-демократических партий и, в сущности, остается ею до сих пор. В России первыми ревизионистами стали Петр Струве (возможно, даже раньше Бернштейна указавший на необходимость пересмотра марксизма) и Михаил Туган-Барановский. Все они были в свое время даже влиятельнее Ленина и оставили свой след в русской политической и экономической мысли. Интересно, что Струве и Туган-Барановский чем дальше, тем больше разочаровывались в марксизме, пока вовсе не перестали быть его приверженцами. К ревизионизму примыкали также Сергей Прокопович и его жена Екатерина Кускова, отстаивавшие в начале XX столетия идеи «экономизма». Согласно «экономизму», какая-либо радикальная политическая борьба рабочих бессмысленна, поскольку экономическое развитие общества признавалось объективным фактором, который неизбежно приведет общество к социализму. Как писал «экономист» П. Нежданов, «не люди делают свою историю, а развитие экономики определяет их историю, вот как скорее следует формулировать учение Маркса и Энгельса» [214].

Так или иначе, почти все заметные социалистические деятели (не народнического направления) начинали свой путь из одной и той же партии – провозглашенной в 1898 г. РСДРП. Манифест для нее написал Петр Струве. В 1900 г. родилась знаменитая газета «Искра», в редакцию которой первоначально входили Владимир Ленин и его учитель Георгий Плеханов, а также будущие критики (и даже непримиримые враги) большевизма Юлий Мартов, Павел Аксельрод, Александр Потресов и Вера Засулич. В последующем партия стала источником новых течений, которые рождались из внутренних разногласий. Ленин вышел из «Искры» в 1903 г.; тогда же, на II съезде, в результате «раскола» появились меньшевики (сторонники Юлия Мартова) и большевики (сторонники Владимира Ленина). В 1907 г., под сильным впечатлением от неудавшейся революции 1905 г., появились т. н. «ликвидаторы» – сторонники исключительно легальных форм политической борьбы за социализм и ликвидацию нелегального крыла партии (Потресов, Аксельрод, Гарви и др.). В пику им выступили «отзовисты» – они, напротив, предлагали вести борьбу исключительно на основе нелегальной борьбы (А. А. Богданов, будущий нарком просвещения Анатолий Луначарский и др.). Однако Ленин настоял на сохранении и легальных, и нелегальных органов партии, причем последним он придавал руководящую роль. К тому моменту Ленин уже стал более чем реальной силой в разросшейся на общеевропейский уровень партийной структуре, хотя меньшевики и большевики все еще были членами одной партии. Однако в 1912 г. это положение было уже очень шатким. Большевики созвали Пражскую конференцию, на которой было всего два делегата от меньшевиков. В противовес ленинцам часть меньшевиков созвала свою конференцию в Вене (важную роль в ней играл Лев Троцкий). «Ленинская» конференция исключила из партии «ликвидаторов».

Начало Первой мировой войны разделило социал-демократов уже по новому вопросу и снова четко по линии большевиков-меньшевиков. Плеханов и Потресов выступили с патриотических позиций, считая, что Россия должна обороняться от Германии и победить («оборонцы»). Другие меньшевики, такие как Павел Аксельрод, призывали к скорому заключению мира между воюющими державами без аннексий и контрибуций («интернационалисты»), при этом отмечалась, как принципиально важная координация социалистических партий не только в воюющих странах, но и в странах, придерживающихся нейтралитета. И только ленинская фракция лелеяла надежды на то, что эта война, как начало краха капитализма, позволит перейти от войны «империалистической» к войне гражданской. Эти противоречия особенно обнажились на Циммервальдской конференции 1915 г., где Ленин сформировал «Циммервальдскую левую», призывавшую к разрыву со II Интернационалом. Именно на ее основе потом, в 1919 г., появится Коминтерн (III Интернационал).

В феврале 1917 г., когда произошла революция, меньшевики поддержали ее и даже вошли во Временное правительство, став одной из правящих партий, с августа – как РСДРП (объединенная). В исполнительном комитете Петросовета и в Советах меньшевики делили власть и влияние с эсерами, в то время как большевики после июльского восстания в Петрограде на какое-то время были почти полностью разгромлены. Ленин был вынужден бежать в Разлив, другие активисты арестованы, штаб и редакция закрыты, а боевики разоружены. Однако двусмысленная позиция Петросовета, меньшевиков и эсеров и нерешительность Временного правительства позволили большевикам не только выжить, но и успешно совершить переворот в октябре, используя июльскую схему захвата ключевых пунктов города, после чего их влияние в советах и численность боевиков из матросов и солдат только росла. Меньшевики переворот встретили враждебно, а эсеры раскололись на правых (не принявших переворот) и левых (поддержавших большевиков). В последующие месяцы разделение между социалистами продолжало усиливаться, но большевики владели инициативой и могли действовать грубой силой. В 1918 г. РСДРП(б) переименовалась в РКП(б), социал-демократы стали коммунистами и установили свою монополию на власть, попутно начав жестокую борьбу с меньшевиками и эсерами. Как им удалось взять власть с такими исходными данными – поговорим в следующей главе.

Как коммунисты пришли к власти в России

Коммунизм в России однозначно можно назвать самым длительным политическим и социально-экономическим экспериментом в истории – он длился с 1917 по 1991 г. Это почти 74 года. Никогда прежде у социалистов не было такой возможности столь долго удерживать власть над столь огромной (мягко сказано) территорией с почти неограниченными ресурсами. Наконец-то построение коммунизма в национальном масштабе, а не в рамках отдельной общины, стало возможно. Наконец-то окружающие враждебные силы были не столь могущественны и не имели подавляющего превосходства, поскольку у коммунистов были и ресурсы, и армия. Мечты утопических социалистов, казалось, могли бы осуществиться, а «научный социализм» получал полноценную площадку для экспериментов.

Правда, эксперимент получился совсем не научный. Наука опирается на строгие методы и наблюдения, на повторяемый и контролируемый эксперимент, на работу множества ученых и исследовательских центров. Попытка радикально преобразовать общество в России, напротив, базировалась на относительно свежем и радикальном учении, изложенном в работах Маркса и Энгельса, поэтому уже в силу такого скромного «наследия» была ограничена рамками заблуждений и догадок этих людей, которые профессиональными учеными, будем честны, не являлись. Это был эксперимент, организованный идейными авантюристами и неспециалистами, где величины, которые предполагалось достигнуть, задавались волюнтаристски, где правильность или ошибочность мер проверялась на живых людях и поломанных судьбах. Можно сказать, что «научный социализм» взялись строить полные профаны, которым надо отдать должное только за упорство и смелость.

Большевики, занимавшие важнейшие посты в новом социалистическом обществе, зачастую даже не имели никакого образования. Например, народный комиссар труда 1920-х гг. Василий Шмидт окончил всего четыре класса городского училища и по профессии был слесарем и маляром. А ведь наркомат труда занимался такими важнейшими вопросами, как заработная плата, безработица, социальное страхование и т. д. Нарком земледелия Яков Яковлев (Эпштейн) окончил только реальное училище, именно при нем произошел голод 1932–1933 гг. У наркома по военно-морским делам, наркома обороны и председателя президиума ВС СССР Климента Ворошилова за плечами была лишь земская школа. «Всесоюзный староста» Михаил Калинин учился только в земском училище. И т. д., примеры можно приводить и приводить. Руководители министерств не имели специализации по тем задачам, которые их министерства должны были решать. В то же время наступление большевиков против интеллигенции и ученых, считавшихся враждебными их режиму, велось с самого начала – только знаменитыми «Философскими пароходами» в 1922 г. из России были высланы по меньшей мере 30 агрономов и экономистов, 45 врачей, 41 профессор и педагог, 12 инженеров, 16 юристов и др. – всего 225 человек, на тот момент представлявших цвет русской науки, литературы и искусства [28]. Таким образом, новая социалистическая власть представляла собой если не сборище бездарностей, то собрание талантливых разбойников, боевиков и демагогов. Образованные люди, вроде наркома просвещения Луначарского, были среди них явно в меньшинстве.

В силу длительного пребывания социалистов у власти над Россией и окружающими ее странами, именно у нас пагубное влияние социализма сказалось сильнее всего – на экономике, общественной жизни и культуре. Едва ли поддается точной оценке сумма потерянного культурного актива в виде исторических городских центров, отдельных зданий (вроде Сухаревой башни), или целых районов и исторических захоронений (вроде самого крупного Выборгского Римско-Католического кладбища в России, уничтоженного в 1939 г.). Точно так же нельзя точно оценить (но и переоценить тоже) потери в людях, убитых и умерших в ходе красного террора, сталинских репрессий, голода 1922, 1933 и 1946 гг. Экономический ущерб России от коллективизации, в результате которой было уничтожено крестьянство, обращенное в колхозников (сельских пролетариев); индустриализации, из-за которой в стране возник перекос в сторону тяжелой (военной) промышленности в ущерб всем традиционным отраслям легкой промышленности и производства потребительских товаров; дальнейшего подсаживая экономики на сырьевую иглу, начатое при Хрущеве и продолженное при Брежневе, – все это до сих пор отдается нам эхом, все это мы ощущаем на себе и в 2021 г.

Возможно, вас мучает вопрос: как большевики вообще смогли взять власть в России? Кто-то решит, что они обладали особыми политическими талантами или имели очень высокую поддержку среди населения. Всё несколько иначе. Большевики действовали как авантюристы и не ожидали, что власть попадет им в руки так скоро. После Февральской революции у власти находилось очень слабое нерешительное правительство, а переворот в октябре 1917 г. проводился не против консолидированной власти царя, который к тому времени уже был свергнут, а посреди хаоса и неразберихи, неопределенности на фронте, усталости от войны, потери контроля на местах, многовластия. Что еще более примечательно – это то, как переворот подготавливался. Лев Троцкий в работе «История русской революции» свидетельствует, что идея свержения Временного правительства принадлежала Ленину, который приехал в Россию только в апреле. Тогда же он выдвинул свои знаменитые «апрельские тезисы», в которых призвал как можно скорее продолжить революцию, перейти от буржуазной революции Февраля к социалистической революции. Далее он призвал не поддерживать Временное правительство, перейти от парламентской республики к Советам рабочих, батрацких и крестьянских депутатов, национализировать землю и банки, все производство и распределение продуктов. До самого октября (ноября по новому стилю) единогласия в стане большевиков касательно переворота не было. Решался вопрос: как выступать – от имени только партии или Советов? Не были уверены и в том, где начать выступление – в Петрограде или Москве. Еще 27 сентября Ленин пишет Ивану Смилге: «Что мы делаем? Только резолюции принимаем? Теряем время, назначаем “сроки” (20 октября – съезд советов, не смешно ли так откладывать? Не смешно ли полагаться на это?). Систематической работы большевики не ведут, чтобы подготовить свои военные силы для свержения Керенского… Надо агитировать среди партии за серьезное отношение к вооруженному восстанию…» [364, с. 342].

Как писал Троцкий, «через день после своего письма Смилге Ленин пишет уже цитированный выше документ “Кризис назрел”, заканчивая его чем-то вроде объявления войны ЦК. “Надо… признать правду, что у нас в ЦК и в верхах партии есть течение или мнение за ожидание съезда Советов против немедленного взятия власти, против немедленного восстания”. Это течение надо побороть во что бы то ни стало. “Сначала победите Керенского, потом созывайте съезд”. Упускать время в ожидании съезда Советов есть “полный идиотизм или полная измена”. До съезда, назначенного на 20-е, остается свыше двадцати дней: “Недели и даже дни решают теперь всё”. Оттягивать развязку – значит трусливо отречься от восстания, ибо во время съезда захват власти станет невозможен: “…соберут казаков ко дню глупеньким образом «назначенного» восстания”» [364, с. 343]. Тем не менее, несмотря на неуверенность среди большевиков, их противники во Временном правительстве были еще менее сообразительны. В ночь с 24 по 25 октября большевики практически без сопротивления захватили все ключевые точки столицы, включая ставку правительства в Зимнем дворце. Но даже после этого они по-прежнему не были уверены в том, что все сделали правильно. Тот же Троцкий вспоминал: «…когда я доложил о совершившейся ночью смене власти, воцарилось на несколько секунд напряженное молчание. Потом пришли аплодисменты, но не бурные, а раздумчивые. Зал переживал и выжидал» [365, с. 202].

Однако переворот в октябре, с гордостью названный революцией, еще не был окончательным установлением единовластия коммунистов, а советская власть в лице Совета народных комиссаров официально считалась временной, как это и было зафиксировано в Декрете от 26 октября, установившем «образовать для управления страной, впредь до созыва Учредительного собрания, Временное рабочее и крестьянское правительство, которое будет именоваться Советом Народных Комиссаров⁷» [86]. Впереди были выборы во Всероссийское учредительное собрание, где большевикам предстояло конкурировать с другими социалистическими партиями за голоса избирателей, особенно с социал-революционерами (эсерами). Большевики заняли только второе место на выборах, прошедших в ноябре 1917 г., получив менее 25 % из 36,2 млн голосов (табл. 1) [169, с. 221].

Таблица 1

Не смирившись с таким положением дел и понимая, что могут потерять имеющуюся власть в Совнаркоме, 5–6 января 1918 г., опираясь на вооруженных солдат и матросов, большевики разогнали многотысячные митинги в поддержку Учредительного собрания, что закончилось гибелью нескольких десятков человек, а затем сорвали заседание и распустили его. Фактически большевики просто отказались признавать свое поражение на выборах и воспользовались тем, что лидировавшие в нем эсеры были сторонниками продолжения войны с Германией, что не нравилось многим солдатам и матросам. После разгона собрания коммунисты запретили народные выступления в его поддержку, начались аресты видных его деятелей. Всероссийское учредительное собрание было официально упразднено, а временный статус Совнаркома отменен. Вот и вся «революция» и «поддержка народа». Обеспечив себе поддержку среди солдат и матросов в столице (во многом не без деморализующей агитации на фронте и в самом Петрограде), большевики смогли закрепиться в ключевом городе страны.

Здесь нужно обозначить причины, которые, по моему мнению, стали залогом успеха большевиков. Они следующие:

1. Высокий уровень организации и финансирования, причем последнее исходило от «капиталистических» кругов. Как писал большевик Леонид Красин о революционных 1900-х гг.: «В те времена, при минимальном дифференцировании классов и при всеобщей ненависти к царизму, удавалось собирать деньги на социал-демократические цели даже в кругах сторонников “Освобождения” Струве, Считалось признаком хорошего тона в более или менее радикальных или либеральных кругах давать деньги на революционные партии, и в числе лиц, довольно исправно выплачивающих ежемесячные сборы от 5 до 25 рублей, бывали не только крупные адвокаты, инженеры, врачи, но и директора банков и чиновники государственных учреждений. С течением времени удалось привлечь к делу финансовой поддержки партии некоторых меценатов из слоев и сфер, казалось бы совершенно не сочувствовавших рабочему движению» [154, с. 142].

Здесь все достаточно логично. У социал-демократов (откуда вышли большевики) была очень хорошо развитая сеть по всей Европе. Они легко могли в нужный момент уехать из России и жить в Швейцарии, Франции, Швеции или Англии годами – едва ли издание газет могло покрывать все эти расходы. Деньги на многочисленные агитационные и боевые ячейки в России тоже нужны были немалые. Здесь и покупка оружия, и печать листовок, и подкуп чиновников, и покупка информации, а особенно расходы на конспирацию (квартиры, поддельные паспорта, транспорт).

То, что большевики получали деньги от «буржуев», не представляет даже особого секрета. Социалисты этого не скрывали. Троцкий в своей работе о Сталине писал: «Большую роль в кровавых схватках боевиков с полицией играл вопрос о деньгах, нерве всякой войны, в том числе и гражданской. До конституционного манифеста 1905 г. революционное движение финансировалось главным образом либеральной буржуазией и радикальной интеллигенцией. Это относится также и к большевикам, на которых либеральная оппозиция глядела тогда лишь как на более смелых революционных демократов» [368].

На масштабы капиталистической поддержки большевиков «намекал» и заместитель ответственного редактора органа ВСНХ Николай Вольский (Валентинов): «…большевики оказались великими мастерами извлекать, с помощью сочувствующих им литераторов, артистов, инженеров, адвокатов – деньги из буржуазных карманов во всех городах Российской империи. Большим ходоком по этой части был член большевистского Центрального Комитета инженер Л. Б. Красин, и еще более замечательным ловцом купеческих и банковских бабочек, летевших на большевистский огонь, был М. Горький, умевший вытягивать деньги и на “Новую Жизнь”, и на вооружение, и на всякие другие предприятия. Если бы какой-нибудь историк, хотя теперь это вряд ли возможно (время стерло людей и следы), захотел бы заняться исследованием, сколько на святой Руси было купеческих и банковских “Маякиных” и “Гордеевых”, внесших деньги в большевистские кассы, и какова в итоге общая сумма их субсидий, получился бы документ большого социального интереса. Он был бы особенно интересен со стороны психологической и идейной: какого характера мотивы толкали на поддержку революции – в виде большевизма – этих будущих “смертников”, дотла уничтоженных большевистской революцией?» [45].

Собственно, и упомянутый в цитате выше писатель Максим Горький тоже не оставил нас без ценного свидетельства. И он сам, и через него к большевикам попало много денег на нужды революции. В письме от 30 июня 1918 г. сотрудникам газет «Правда», «Северная коммуна» и другим Горький откровенничает: «К сведению вашему, я скажу, что за время с 901-го по 917-й год через мои руки прошли сотни тысяч рублей на дело российской социал-демократической партии, из них мой личный заработок исчисляется десятками тысяч, а все остальное черпалось из карманов “буржуазии”. “Искра” издавалась на деньги Саввы Морозова, который, конечно, не в долг давал, а – жертвовал. Я мог бы назвать добрый десяток почтенных людей – “буржуев”, – которые материально помогали росту с.-д. партии. Это прекрасно знает В. И. Ленин и другие старые работники партии» [80, с. 198].

Но больше всего, пожалуй, меня поразило описание историком Александром Островским целой схемы спонсорства левых боевиков нефтяными промышленниками. Это была не просто плата за крышевание, но целая организованная преступная империя, где капитал и социалисты сплелись настолько, что уже невозможно понять, где кончается капиталист и начинается революционер. Как свидетельствовал социал-демократ А. Рохлин, «из колоссального количества конфликтов, разрешенных Союзом нефтепромышленных рабочих (1907–1908 гг.), подавляющее большинство принималось нефтепромышленными фирмами почти безоговорочно; безоговорочно эти фирмы вносили в кассу союза штрафы за те или иные проступки. Представители крупнейших фирм не раз и не два вносили деньги на те или иные нужды партийной организации (наша большевистская организация, нечего греха таить, не брезговала и этим источником дохода, хотя – это надо отметить – тут не было ничего похожего на те даяния, которыми пользовались шендриковцы; укажу хотя бы на 10-тысячный куш, полученный ими от нефтепромышленников при заключении декабрьского (1904 г.) договора, т. е. при обстоятельствах, которые придавали получке характер подкупа. Те же крупнейшие фирмы не раз и не два искали у нас защиты (помню случай обращения Манчо к Биби-Эйбатскому райкому уже в самое тяжелое время, кажется в 1911 г., от приставаний и налетов разного рода “эксов”)» [256]. Большевик Иван Вацек, кассир Бакинского комитета РСДРП, подтверждает регулярное получение денег от капиталистов в те времена: «Брали мы с управляющих, заместителей и заведующих, вообще с либеральной публики». По свидетельству революционера и тестя Сталина Сергея Аллилуева денежная помощь (меньшевикам) приходила «из несгораемых стальных касс королей нефти: Гукасова, Манташева, Зубалова, Кокорева, Ротшильда, Нобеля и многих других миллионеров, бросавших им крохи из своих сверхприбылей». Тут следует заметить, что именно на предприятиях Эммануила Нобеля 23 февраля 1917 г. начались массовые выступления рабочих, что привело к Февральской революции, и некоторыми историками сей факт трактуется как косвенное свидетельство причастности бизнесмена к революционному движению (что, скорее всего, притянуто зауши).

Упомянутые в тексте «эксы» – это в прямом смысле бандитские налеты на предприятия и частных лиц с целью изъятия у них крупных сумм денег на «революционные нужды». Впервые масштабную акцию «экспроприации» провели левые эсеры еще в 1906 г. при нападении на частный московский банк «Купеческого общества взаимного кредита». Им удалось ограбить банк на 875 тыс. руб. Не все социал-демократы одобряли подобное, особенно меньшевики, однако Ленин не видел в этом ничего предосудительного, для него «эксы» были законным актом революции. Так что в последующие годы грабежи стали регулярными. Эти налеты давали определенные дивиденды, но они едва ли шли в какое-то сравнение с доходами от добровольных пожертвований крупного капитала. Проблема с «эксами» заключалась в том, что эти деньги нужно было разменять. Если банкноты были в «пятисотках», то это значило, что номера этих купюр уже были засвечены как «экспроприированные». То, что разменять не удавалось, приходилось в буквальном смысле слова уничтожать.

Так или иначе, денег у большевиков уже к началу 1910-х гг. было настолько много, что, по воспоминаниям Красина, можно было покупать не жалкие револьверы, а настоящие пушки. Да только доставить и спрятать их было никак. И эти деньги социалисты получили прежде всего от капиталистов как вполне добровольные взносы. С последним особенно повезло большевикам после смерти их горячего сторонника, молодого мебельного магната Николая Шмита (племянника другого мецената социализма – Саввы Морозова, который и познакомил юного капиталиста с миром социальной революции). Через Шмита и его сестер большевики получили в свою кассу по меньшей мере 720 тыс. франков. Емельян Ярославский называл сумму в 756 тыс. франков [45].

Можно только гадать, почему же взаимоотношения капиталистов и социалистов оказались столь необычным образом тесно связаны. Но этому нужно найти объяснение. В начале XX в. социалисты представляли собой мощные международные организации, имевшие реальную ударную силу на улицах промышленных городов, агитаторов при заводах, мимикрирующих под простых рабочих; отчаянных террористов и хорошо вооруженных боевиков. Иными словами, социалисты еще до революции 1917 г. были реальной политической силой, а также, по всей видимости, могли предлагать свои услуги капиталистам в деле защиты их от других боевиков либо же для организации или предотвращения стачек (и то и другое, в зависимости от случая, было промышленникам выгодно). Социалистические агитаторы имели колоссальное влияние на пролетариев, так что вполне могли «поработать» с их настроениями за определенную плату или же просто шантажировали предпринимателей. В краткосрочной перспективе это хоть и противоречило делу революции, но зато в долгосрочной перспективе пополняло «общак» партии. Шмит и Морозов в этом отношении были скорее исключением в том, что касается мотивов, но если мы говорим о настоящих промышленниках, то те прекрасно понимали, чем могут быть полезны социалисты и чем они опасны. То, что в последующем большевики национализировали крупный капитал, в данном случае не принципиально. Большинство крупных капиталистов успели эмигрировать из России, другие (как Алексей Путилов) считали, что крах Империи не за горами.

2. Вторая причина: коммунисты смогли удержать за собой Петроград, ключевой промышленный центр России и ее столицу. В целом именно среди промышленно развитых регионов, в крупных городах большевики получили наибольшую поддержку среди населения, что обеспечило их промышленным потенциалом для ведения гражданской войны. Кроме того, высока была поддержка коммунистов на Северном и Западном фронте – их обещание прекратить войну соблазняло солдат и офицеров. Если мы посмотрим на табл. 2, где показано распределение голосов в Учредительное собрание по областям и фронтам, то убедимся в этом. Большевиками была одержана хоть и неуверенная, но победа в северных, западных и центральных регионах России, т. е. там, где располагались ее крупнейшие города и промышленные центры. Хотя и в них им приходилось делить влияние с «эсерами». А вот в аграрных регионах, Украине и Сибири красные потерпели сокрушительное поражение, т. е. среди крестьян они были совсем непопулярны.

Далее рассмотрим число голосов среди солдат и матросов по фронтам и флотам (табл. 3). Большевикам симпатизировал северный и западный фронты. Чем дальше от двух столиц, тем хуже для них обстояло дело. И хотя «эсеры» в общей массе получили большинство голосов, но они не удержали позиции в ключевых промышленных областях и фронтах.

1.Здесь и далее в приводимых в книге цитатах выделения полужирным сделаны мной. – А. С.

2.«Развитие капиталистического производства делает постоянное возрастание вложенного в промышленное предприятие капитала необходимостью, а конкуренция навязывает каждому индивидуальному капиталисту имманентные законы капиталистического способа производства как внешние принудительные законы. Она заставляет его постоянно расширять свой капитал для того, чтобы его сохранить, а расширять свой капитал он может лишь посредством прогрессирующего накопления. Поэтому, поскольку вся деятельность капиталиста есть лишь функция капитала, одаренного в его лице волей и сознанием, постольку его собственное личное потребление представляется ему грабительским посягательством на накопление его капитала; так в итальянской бухгалтерии личные расходы записываются на стороне дебета капиталиста по отношению к его капиталу. Накопление есть завоевание мира общественного богатства. Вместе с расширением массы эксплуатируемого человеческого материала оно расширяет область прямого и косвенного господства капиталиста» [204, с. 590].

3.«…капиталистическое накопление постоянно производит, и притом пропорционально своей энергии и своим размерам, относительно избыточное, т. е. избыточное по сравнению со средней потребностью капитала в возрастании, а потому излишнее или добавочное рабочее население… Но если избыточное рабочее население есть необходимый продукт накопления или развития богатства на капиталистической основе, то это перенаселение, в свою очередь, становится рычагом капиталистического накопления и даже условием существования капиталистического способа производства» [204, с. 624–625].

4.«Частная собственность, добытая трудом собственника… вытесняется капиталистической частной собственностью, которая покоится на эксплуатации чужой, но формально свободной рабочей силы. Когда этот процесс превращения достаточно разложил старое общество вглубь и вширь, когда работники уже превращены в пролетариев, а условия их труда – в капитал, когда капиталистический способ производства становится на собственные ноги, тогда дальнейшее обобществление труда, дальнейшее превращение земли и других средств производства в общественно эксплуатируемые и, следовательно, общие средства производства и связанная с этим дальнейшая экспроприация частных собственников приобретает новую форму. Теперь экспроприации подлежит уже не работник, сам ведущий самостоятельное хозяйство, а капиталист, эксплуатирующий многих рабочих. Эта экспроприация совершается игрой имманентных законов самого капиталистического производства, путем централизации капиталов. Один капиталист побивает многих капиталистов. Рука об руку с этой централизацией, или экспроприацией многих капиталистов немногими, развивается кооперативная форма процесса труда в постоянно растущих размерах, развивается сознательное техническое применение науки, планомерная эксплуатация земли, превращение средств труда в такие средства труда, которые допускают лишь коллективное употребление, экономия всех средств производства путем применения их как средств производства комбинированного общественного труда, втягивание всех народов в сеть мирового рынка, а вместе с тем интернациональный характер капиталистического режима. Вместе с постоянно уменьшающимся числом магнатов капитала, которые узурпируют и монополизируют все выгоды этого процесса превращения, возрастает масса нищеты, угнетения, рабства, вырождения, эксплуатации, но вместе с тем растет и возмущение рабочего класса, который постоянно увеличивается по своей численности, который обучается, объединяется и организуется механизмом самого процесса капиталистического производства. Монополия капитала становится оковами того способа производства, который вырос при ней и под ней. Централизация средств производства и обобществление труда достигают такого пункта, когда они становятся несовместимыми с их капиталистической оболочкой. Она взрывается. Бьет час капиталистической частной собственности. Экспроприаторов экспроприируют» [204, с. 739–740].

5.«Первый перевод “Капитала” появился именно на русском языке, в апреле 1872 года; он был сделан ускоренными темпами двумя эмигрантами из России в Лондоне – Лопатиным и Даниельсоном (которого Маркс особенно уважал, хотя тот поначалу был народником). Книга, напечатанная тиражом в три тысячи экземпляров, была разрешена в России: царский цензор Скуратов, давший “добро”, писал: “Хотя политические убеждения автора являются исключительно социалистическими и вся книга носит явную социалистическую природу, ее замысел, конечно, не делает ее общедоступной; к тому же стиль ее строго математический и научный; поэтому комитет объявляет сию книгу свободной от судебного преследования”. Мало кто прочтет ее в России, а еще меньше поймет, – добавил цензор. 28 мая 1872 года Маркс, еще плохо читавший по-русски, поздравил Даниельсона: “Перевод выполнен мастерской рукой”. В первый же месяц было продано 900 экземпляров – цифра значительная, хотя и не говорящая о массовом успехе» [18, с. 312].

6.См. работу «Роберт Овэн и его попытки общественных реформ» Н. Добролюбова.

7.История появления Совета Народных Комиссаров заслуживает отдельного упоминания, так как прекрасно иллюстрирует авантюристический характер большевистского движения. Троцкий в своей автобиографии приводит такое воспоминание: «Власть завоевана, по крайней мере в Петрограде. Ленин еще не успел переменить свой воротник. На уставшем лице бодрствуют ленинские глаза. Он смотрит на меня дружественно, мягко, с угловатой застенчивостью, выражая внутреннюю близость. “Знаете, – говорит он нерешительно, – сразу после преследований и подполья к власти… – он ищет выражения, – es schwindelt”, – переходит он неожиданно на немецкий язык и показывает рукой вокруг головы. Мы смотрим друг на друга и чуть смеемся.
  Все это длится не больше минуты-двух. Затем – простой переход к очередным делам.
  Надо формировать правительство. Нас несколько членов Центрального Комитета. Летучее заседание в углу комнаты.
  – Как назвать? – рассуждает вслух Ленин. – Только не министрами: гнусное, истрепанное название.
  – Можно бы комиссарами, – предлагаю я, – но только теперь слишком много комиссаров. Может быть, верховные комиссары?.. Нет, “верховные” звучит плохо. Нельзя ли “народные”?
  – Народные комиссары? Что ж, это, пожалуй, подойдет, – соглашается Ленин. – А правительство в целом?
  – Совет, конечно, совет… Совет народных комиссаров, а?
  – Совет народных комиссаров? – подхватывает Ленин, – это превосходно: ужасно пахнет революцией!..
  Ленин мало склонен был заниматься эстетикой революции или смаковать ее “романтику”. Но тем глубже он чувствовал революцию в целом, тем безошибочнее определял, чем она “пахнет”.
  – А что, – спросил меня совершенно неожиданно Владимир Ильич в те же первые дни, – если нас с вами белогвардейцы убьют, смогут Свердлов с Бухариным справиться?
  – Авось не убьют, – ответил я, смеясь.
  – А черт их знает, – сказал Ленин и сам рассмеялся» [365, с. 208].

The free sample has ended.

Социализм. История благих намерений

Александр Станкевичюс

4,9

7 ratings

reviews

Read excerpt

Genres and tags

History of political thought

Age restriction:

16+

Release date on Litres:

06 May 2022

Writing date:

2022

Volume:

973 p. 40 illustrations

ISBN:

978-5-00125-563-5

Издательство Реноме

Download format:

epub, fb2, fb3, ios.epub, mobi, pdf, txt, zip

Read the book: «Социализм. История благих намерений»

Предисловие

* * *

Часть 1История социалистических идей до XX века

Основные идеи социалистического учения

Рай на Земле

Данности не существует. Борьба с природой

Частная собственность – источник несправедливости

Традиционный брак – основа неравенства и эксплуатации

Религия как оправдание неравенства и эксплуатации

Отрицательное отношение к разделению труда

Рационализация экономики

Революция

Добровольная община и масштабный эксперимент

* * *

Социализм от древности до XIX века

Древний протосоциализм

Были ли первые христиане социалистами?

Еретический коммунизм Средних веков

Томас Мюнцер и его протосоциализм

Моравские анабаптисты и Мюнстерская коммуна

Утопический социализм

«Утопия» Томаса Мора

“Civitas Solis” Томмазо Кампанеллы

Утописты-социалисты протестантской Англии и Нидерландов

* * *

* * *

* * *

Французские утописты-социалисты

* * *

* * *

Коммунизм как утопия в трудах Николая Бухарина

Французские социалисты

* * *

* * *

* * *

XIX век

* * *

* * *

Часть 2Социализм в России

Русский социализм XIX – начала XX века

* * *

* * *

* * *

* * *

Как коммунисты пришли к власти в России

Genres and tags

People read this with this book

Similar books

Other books by the author

Часть 1
История социалистических идей до XX века

Часть 2
Социализм в России