Read the book: «Весна Жени Сенина»

Font::

* * *

Женя Сенин

Синяя эмка

Родители привезли Женю в пионерский лагерь на служебной эмке. Его отец был начальником телефонной станции, и ему полагалась эмка. На станции была еще полуторка. Трескучий такой грузовик. На нем возили кабели на огромных деревянных барабанах и прочие тяжести. Была еще телега для выезда на аварии. Это когда рвались где-то провода. Все тогда говорили с озабоченными лицами: «Связь порвалась! Как же теперь быть?» Особенно нервничал отец, который отвечал за связь, причем, как он говорил, почему-то головой. Добрые монтеры иногда брали Женю на выезд на аварию. Он обожал эти поездки. Тихая шоколадная лошадка ни на кого не ворчала и послушно ездила по всем делам. Женя любил сидеть рядом с монтером на передней скамейке, сразу за лошадью. Он смотрел, как она перебирает копытами и машет хвостом, как флагом. Иногда лошадка поднимала хвост и из-под него сыпались какие-то рыжие шарики. Монтер понимающе с ним переглядывался. Женя любил смотреть, как монтер снимал с пояса какие-то, как он говорил, «кошки», прицеплял их к ногам, на руки надевал большие резиновые рукавицы и лез по столбу наверх, к проводам, и что-то там чинил. Пока монтер работал, Женя подходил к лошадке и осторожно гладил рукой ее голову. Страшно, но лошадка благодарно фыркала на его неумелые ласки. Влажные глаза лошадки просили, чтобы он с ней поговорил. О чем-нибудь, просто по-человечески. Тогда Женя ей шептал, какая она красивая, какая сильная, чтобы таскать за собой такую тяжелую телегу, да еще его с монтером.

Но на эмке тоже было интересно. В городе бегали и «Победы». Они были больше эмки и казались более важными. Но все они были какого-то серого цвета, а эмки – синими. Жене больше нравился синий цвет. Мама, Мария Ивановна, говорила, что тоже любит синий. У нее был большой синий платок, она им туго перевязывала голову, когда ее мучила мигрень. А голова у нее болела часто. Еще этим платком мама связывала волосы, чтобы они не мешали стирать. При этом пела про синий платочек. А когда песня подходила к словам «строчит пулеметчик за синий платочек», она яростно дралась с простынью на ребрах стиральной доски.

Пыльные, потрепанные «Виллисы» тоже колесили по улицам города. Они мотались открытыми, без крыши и из них легко можно было выпасть, да еще на полном ходу, а Жене этого не хотелось. Других легковушек не было. Трещали и разные грузовики, но от них сильно пахло бензином. И было трудно забираться в кузов. Высоко, да и зачем? Ведь кузов – это для груза.

В общем, сердце Жени было отдано эмке. Из-за синего цвета. И потому что она не так трещала, как другие машины. Она была как-то и тише, и нежнее.

Женя сидел на своей эмке рядом с водителем Рустамом и незаметно гладил ее синюю дверцу. Специально для него эмка старательно прыгала по неровной дороге, поднимая белую пыль. Когда эмка снижала скорость на дорожных ямах, пыль пыталась залезть в переднюю дверь. Женя играл дверной ручкой, то опуская стекло и впуская пыль, то закрывая перед ней путь в машину. Эта игра не нравилась Рустаму, ведь не хотелось потом все это чинить. Но он терпел баловство сына начальника телефонной станции, который сидел с женой на заднем сидении и время от времени важно покашливал, напоминая о своем присутствии.

Внезапно пошел дождь. Он прибил пыль, которая перестала лезть в машину. На лобовом стекле заработали щетки, открывая круглые окошки для водителя. Одно окошко досталось и Жене. Но его больше заинтересовало другое. Капли дождя щетки отбрасывали в стороны и вниз. Но когда Рустам останавливал щетки, капли лезли вверх, пытаясь забраться на крышу машины. Женя стал думать, почему это так происходит? Он собирался спросить об этом Рустама, но постеснялся.

Тогда он придумал новую игру: считать проплывающие мимо тополя. Они плыли по обеим сторонам дороги. Тополя связывались наверху ветвями и превращали дорогу в тенистую аллею.

Женя был полностью погружен в эту игру, когда машина неожиданно затормозила перед железными воротами. На них висели большие красные буквы: «Пионерский лагерь „Связист“». Название было понятное. Женя жил на телефонной станции, где работали много связистов.

Рустам посигналил, и ворота открылись. Показались два мальчика с красными галстуками. Женя тут же забыл о своей игре. Открылся неизвестный мир с новыми людьми.

– Вы кто? – спросил высокий мальчик, наверное, старший.

– Мы к начальнику лагеря, – сказал отец и несколько раз кашлянул. Это ему помогало подготовиться к разговору с новыми людьми.

– Езжайте прямо вот по этой аллее, – сказал старший мальчик. Он говорил это водителю, а сам смотрел на Женю.

Эмка подъехала к белому домику. Рустам опять посигналил.

– Зачем? – сказал отец, зная, как надо себя вести в новом доме.

Из белого домика вышел коричневый от загара человек. Он был невысокий, и у него было все короткое – и руки, и ноги. Но особенно выделялись лохматые брови над живыми черными глазами.

– Сардарян Ашот Вартанович. Начальник лагеря. Привезли нового пионера? – тон был вежливый, но авторитарный. Я начальник. И вашего пионера.

Было очевидно, что под его командованием много людей. Весь этот начальственный вид предназначался родителям. Но следующая фраза адресовалась Жене.

– Почему без галстука? – Женя покраснел до мокрого тумана в глазах и подавленно молчал. Как всегда, отец быстро пришел на выручку:

– Мария, принеси галстук из его чемоданчика! Он в машине.

Это было произнесено веско, я, мол, тоже начальник. Мария закопалась с замком чемоданчика, но все же смогла достать слегка помятый галстук.

– Ты умеешь его завязывать? – вновь обратился Сардарян к Жене, который из-за слез ничего не видел и даже не слышал. Начальник лагеря понял, что разговаривать с ним пока нет смысла. Он повернулся всеми бровями к отцу.

– Мне сообщили, что вы, Михаил Иванович, лично приедете с сыном. Для меня это большая честь. Если у вас есть время, я готов показать наш лагерь. А вашего сына, – он слегка понизил голос, – отведет в павильон старшая пионервожатая Тамара Михайлова.

Рыжеватая, вся в веснушках, в роговых очках, молодая женщина жеманно зарделась и протянула приезжим свою руку. Михаил Иванович к таким делам не привык и не знал, что делать. Его женщины, товарищи по работе, обычно сами подавали руки для рукопожатия. А в трофейных фильмах он видел, что мужчины делают вид, будто целуют женские руки. А что принято в пионерлагерях? Он стал думать, что делать. Пока он решал эту сложную задачу, пионервожатая использовала свою уже протянутую руку для нового дела – она взяла Женю за руку и повела к новому дому.

Отец закашлялся от такого поворота.

– Уже все? Мы его больше не увидим? Даже не попрощались!

– Не беспокойтесь, Михаил Иванович. Прощаться – значит травмировать ребенка. Тамара Михайловна – опытная воспитательница. Она введет вашего сына в новую жизнь, познакомит с детьми. Так легче и ему, и вам.

Отец был явно не согласен, но спорить не стал. Это же не телефонная станция, где он начальник.

– А потом, Михаил Иванович, – продолжал командовать Сардарян, – вы скоро его навестите, можно даже в ближайшее воскресенье. А сейчас пойдемте, я вам покажу лагерь.

– А как же быть с вещами Жени?

– Не беспокойтесь, Михаил Иванович, я пошлю Тамару Михайловну за вещами. У нас тут порядок, – Сардарян чувствовал себя хозяином положения и подчинил Михаила Ивановича своей воле.

Павильон

Своей воле руководство лагеря подчинило и Женю. Это было не так трудно, как в случае с пытавшимся бороться Михаилом Ивановичем.

– Это павильон первого отряда. Будешь спать здесь, – указала Тамара Михайловна на одну из кроватей недалеко от входа. Жене показалось, что в павильоне нет стен, нет крыши, и все кровати стоят под открытым небом, как бы на улице. Он тут же забеспокоился. В последнее время у него часто были простуды. Но пришла успокаивающая мысль, а как же другие спят? Потом разглядел, что стен действительно не было, а крыша все-таки была. Стало спокойнее. Хоть не промокну. А тут есть и одеяла.

Тамара Михайловна изучала нового гостя и, видимо, что-то прикидывала. Родители солидные, не простые работяги. Мальчик должен быть воспитанным.

Завершив эту мыслительную работу, пионервожатая резко повернулась и куда-то пошла быстрым шагом. Потом так же внезапно остановилась и помахала Жене рукой: «Поговорим потом. Вещи тебе принесут».

Ее куда-то понесло. Порывистая такая. Отошла она уже далеко, и ей пришлось кричать, как на перроне вокзала: «Осваивайся. Ребята здесь все хорошие». Это было как прощание. Казалось, она уходит навсегда. Жене стало не по себе. Все уходят. Родителей тоже нет.

Он подошел к кровати. Она была застелена. Женя задумался, а как ее утром сделать такой же, как сейчас. Дома за собой он ничего не убирал. Просыпался, вставал и уходил в новый день. За ним убирала Дуся, двоюродная сестра мамы. Но для него она была не мамина сестра, а его вторая мама. Потому что первая мама, Мария Ивановна, тоже работала начальником. Но не на телефонной станции, а по книгам. Она часто уезжала в командировки или уходила на работу, или у нее болела голова. Мама его очень любила, но всегда была занята своими делами. Поэтому все делала Дуся, даже в самом детстве, когда он мало что соображал. Она его даже мыла, и он ее не стеснялся. Он не стеснялся и плакать, когда мыло попадало в глаза и очень щипалось.

Скрипка

Женя рассказывал Дусе все про свою жизнь. Даже о том, что не любит противный звук смычка, когда его приходилось канифолить. А на уроки скрипки его отправила мама. Ей нравилось рассказывать своим подругам, что Женя играет на скрипке и выступает с концертами во Дворце пионеров. Когда эти разговоры шли при Жене, он хмурился и хотел сказать, что это было только один раз, и то он выступал не один, а в составе оркестра. Но он стеснялся все это говорить, чтобы не подводить маму.

А скрипка ему не очень нравилась. На верхних нотах она иногда повизгивала так, что начинали ныть зубы. Мама же придавала большое значение музыкальной карьере сына. Однажды она привела его в городскую филармонию на выступление какой-то столичной знаменитости. Они сидели в первом ряду. Мама хотела, чтобы сын видел все тонкости этой профессии. Но Женя увидел не то, что она хотела. У скрипача на каких-то бравурных нотах порвался волос на смычке и беспомощно раскачивался как рваный парус на мачте. Жене казалось, что этот волос не от смычка, а самого скрипача. Вечером после концерта скрипач будет есть суп, и волос попадет ему в рот. И скрипача будет тошнить. А может, и не будет. Может, скрипач уже привык есть суп с волосом. Не потому, что скрипач такой, а потому, что на обеденном столе рядом всегда лежит смычок.

Женя об этом своем сумасбродном видении маме не рассказал, чтобы ее не пугать. Но эти заоблачные фантазии будут у него и потом.

В общем, со скрипкой у Жени сложились непростые отношения. Учитель Владимир Абрамович Беленький считал, что у мальчика есть способности. Вначале он проверял его музыкальный слух, барабаня пальцами по столу, и заставлял Женю повторять все комбинации его ударов. Женя почти не ошибался, даже при длинных очередях барабанной дроби. Довольный Владимир Абрамович сказал, что из него может что-нибудь получится. Эта неясная перспектива не ободряла, но было приятно, что он справляется с барабаном. Хотелось именно так играть и дальше, и не обязательно на скрипке. Но реальная жизнь оказалась сложнее. Довольная наличием музыкального слуха у своего Жени, Мария Ивановна заставила далекого от музыки Михаила Ивановича купить своему первенцу скрипку. Оба в музыке ничего не понимали, кроме народных песен, и купили то, что было в магазине. А там выбора не было. Цвет скрипки был хороший, светло-коричневый, с разводами. Скрипка послушно ложилась под подбородок. Но когда Женя первый раз провел смычком по струнам, последовал резкий, скрипучий звук: «Вот почему скрипка называется скрипкой. Потому что она скрипучая».

Продавец музыкального отдела магазина разъяснил необразованному мальчику, что смычок надо канифолить, тогда будет звук приятнее. Включили в покупку и черный футляр. Мама была воодушевлена началом музыкальной карьеры сына и на радостях хотела все это нести сама. Однако ее крепкое плечо, Михаил, как она называла мужа, взял сам эту тяжкую ношу. Может, внутри себя он это и не одобрял, но помалкивал. А Женя обреченно шел рядом, выражая полную покорность судьбе, что, как оказалось позднее, было неправильно.

Мучения начались на первом же уроке. Владимир Абрамович долго, но терпеливо встраивал скрипку под маленький подбородок Жени, ставил правую руку для смычка. Особенно тяжелая ситуация складывалась с левой рукой. Она держала скрипку в одном положении, а ее пальцы должны были бегать по струнам, отыскивая невидимые ноты. Они были действительно невидимые. Женя пытался их увидеть, скашивая голову влево. Но голова была намертво впаяна в скрипку. Левая рука затекала так, что хотелось бросить скрипку на пол и убежать. Но Владимир Абрамович был настоящим учителем. Он не обращал внимание на капризные гримасы несмышленыша и продолжал над ним измываться.

Но настоящие пытки пришли потом.

На следующем занятии Владимир Абрамович объявил приговор:

– Надо строить базис.

Это были трагические слова, которые предвещали конец всему. Владимир Абрамович решил, что пора работать с гаммами. Даже для терпеливого Жени было непросто пилить смычком по струнам, которые трудно отыскать неумелыми пальцами измученной левой руки. Он даже с удовольствием готовил школьные уроки, чтобы только оттянуть жестокое время гамм.

Не нравилось и ходить на музыку с футляром. Он завидовал девчонкам, которые бежали на уроки сольфеджио, уверенно размахивая легкими нотными папками. А Жене приходилось таскать неуклюжий футляр, который часто бил его по коленкам.

Тяжело доставались и экзамены. После гамм пошли уже простенькие пьески. Это было повеселее. Но музыкальная школа была бесплатная, и Владимиру Абрамовичу для отчетности надо было предъявить результаты учеников. Для Жени это было трудно. Он боялся забыть ноты и провалиться на экзамене. Несколько дней он был в тяжелом напряжении, но экзамены сдавал успешно. Хотя сам не понимал, почему. Принимавшие экзамен пожилые женщины его хвалили, и он освобождался от мук тягостного ожидания неминуемого провала. Чем тяжелее он мучился, тем слаще была свобода. В качестве премии самому себе сразу после экзамена он уходил на спортивную площадку в том же Дворце пионеров, где была и музыкальная школа. Женя завидовал футболистам, которым не надо было таскать футляр, дрожать вместе со скрипкой на экзамене, а только беззаботно гонять мяч.

Все это длинное воспоминание стремительной секундой прилетело из другой, прошлой жизни. И он с облегчением подумал, что в лагере не придется играть на скрипке.

Толян

А сейчас Женя не знал, что делать с кроватью. Вокруг никого не было. Он вздохнул и осторожно сел на аккуратно застеленную кровать.

– Ты кто? – голос был властный. К нему подходил не мальчик, а парень. Сразу было видно, что командир. Женя торопливо встал, явно подчиняясь командиру.

– Я – Женя, я только приехал. Тамара Михайловна сказала, что это моя кровать. – Звучало как оправдание. Смущение нового мальчика понравилось командиру.

– Можешь звать меня Толяном. Так все меня зовут. Ты в футбол играешь?

– Нет, – пролепетал Женя. – Я играю на скрипке.

Толян улыбнулся.

– Насчет скрипки не знаю, но футболу тебя научу.

Женя молчал, но почувствовал себя увереннее. Он уже видел в командире старшего товарища.

– Сейчас пойдем на обед. Галстук можешь снять. Его нужно надевать только на вечернюю линейку.

Женя не понял, что это за линейка, но спрашивать не стал. Командира зря беспокоить не стоит.

В павильон вошел новый мальчик с чемоданом.

– Кто тут Сенин?

– Это я.

Когда в школе учителя, особенно по математике и физике, вызывали по фамилии к доске, он леденел и готовился к неминуемой казни. Голоса этих учителей были враждебные. Как казалось Жене, враждебные лично к нему. И предметы эти были непонятные и страшные, и сами учителя выглядели злыми волками. К одному из них приклеилась кличка «Похитун». К другому – «Арифмометр».

– Сенин, возьми свой чемодан!

Женя молчал. Он не знал, что делать с чемоданом.

– Нужные вещи, ну там мыло, зубную щетку, полотенце, если есть, положишь в тумбочку. А чемодан клади под кровать.

Командир продолжал уверенно распоряжаться Женей. Это помогало входить в новую жизнь, и Женя принимал команды командира с благодарностью.

Умывальник

Павильон постепенно заполнялся ребятами. Они все были загорелые, шумные и уверенные. Все знали, где их кровати, что делать, где мыть руки перед обедом. А все это было рядом. Перед павильоном были устроены умывальники, из которых мальчики нещадно выбивали воду на грязные ладони боевой лагерной жизни. Женя дождался, когда все кончат воевать с умывальниками, и осторожно подошел к самому дальнему, чтобы никто не видел, как он с ним справляется. Ни в школе, ни в квартире умывальников не было, и он не знал, как из них добывать воду. Он огляделся, вокруг – никого. Под умывальником свисала какая-то железная пипетка. Она не сдвигалась ни влево, ни направо. Женя вновь огляделся. Все шумели внутри павильона. Он вспомнил, что ребята мыли руки с каким-то звоном железа об железо. Тогда он ударил по пипетке снизу, неожиданно она поднялась наверх и из умывальника потекла вода. Он сделал вид, что моет руки, не трогая пипетку. Но пипетка опустилась сама и вода прекратилась. Это было открытие. Жизнь налаживалась.

У входа в павильон уже собралась толпа шумных мальчишек, которые весело переговаривались друг с другом. Женя зачем-то хотел войти в павильон, но ему навстречу вышел командир.

– Ты куда? Все, идем на обед. Пошли строиться.

Командир прищурился на разрозненный строй и указал новобранцу место примерно по росту. Построились в два ряда. Неизвестный высокий человек оглядел строй и подошел к Жене.

– Новенький? Как зовут?

– Женя.

– Фамилия?

– Сенин.

– Первый отряд! Равняйсь! Шагом марш!

Народ старательно затопал тапочками и сандалиями. Это выглядело смешно. Он много раз видел в кино, что в строю топают в сапогах, гимнастерках и пилотках. А не так, как здесь: в майках, трусах и сандалиях.

Его веселье прервал зычный голос: «Семенов! Запевай!»

«На границе тучи ходят хмуро, край суровый тишиной объят…» – Голос был звонкий и уверенный. Женя своротил голову, чтобы разглядеть певца. Но увидеть его не удавалось, наверное, он был в первом ряду. Пока Женя вертел головой, отряд грохнул свою часть: «У высоких берегов Амура часовые Родины стоят!»

Столовая

Мыслительную работу Жени прервал загорелый до черноты мальчик. Он был в белой майке, которая подчеркивала его «африканские» корни. По крайней мере, так казалось Жене.

– Садись сюда! – Африканец показал ложкой на единственное свободное место рядом с собой.

Женя уже привык подчиняться командам. Он осмелел и спросил африканца:

– А кто все время командует отрядом?

– Это наш воспитатель Павел Сергеевич. А ты что, только что приехал? Павла Сергеевича все знают, он всегда с нами.

– А сейчас он где?

– Он обедает вон за тем столом, где обедают все воспитатели и вожатые.

Этот разговор приободрил Женю. Народ нормальный. Разговаривают, объясняют. Вроде, не дерутся. Пока все нравилось, украдкой улыбнулся он сам себе.

Женя и дома не был капризен в еде. А здесь ему тем более показалось вкусным все: борщ, на второе – котлета с макаронами. Потом компот. Обед был одобрен и всем отрядом. Некоторые даже просили добавки. Женя не смел, да и не очень-то и хотел.

Завершив еду, все по команде Толяна встали и хором выдали: «Спасибо!»

Женя тоже застенчиво шевельнул губами.

Сытый и раздобревший отряд выполз из столовой и побрел в павильон. Без топанья сандалиями и строевых песен. Перед павильоном все разбрелись по своим мелким делам. Женя не знал, что ему делать. Но что делать, знал Павел Сергеевич: «Мертвый час! Всем на правый бок!»

Внутри Жени выполз логичный вопрос: «А почему на правый бок? Почему не на левый?»

Спать не хотелось, дома он не спал.

Все же легче было подчиниться дисциплине. Но только при сохранении своего «Я». И он лег не на бок, а на спину.

Перед его глазами проходили кадры этого удивительного дня. Потом движение кинопленки замедлилось, и глаза закрылись без всякой команды.

Его разбудил горн. Мальчишки с заспанными лицами медленно поднимались с кроватей. Кое-кто продолжал спать, но павильон постепенно наполнялся шумом. Обсуждали предстоящие дела. А дела были интересные.