Read the book: «Цвет чернил и пепла»

Глава 1

СЕРИЯ «ХРОНИКИ ВОРОНОВА»

Книга 3

Цвет чернил и пепла

Сборник детективных повестей на основе реальных событий

Александр Соболь

От автора.

Истории, собранные в этой книге, родились не из одной лишь художественной фантазии. В их основе — реальные уголовные дела, материалы расследований и архивные материалы, связанные с практикой и методикой раскрытия тяжких преступлений.

За каждым подобным делом стоят не только даты, протоколы и строки следственных документов. За ними — люди, их поступки, страхи, ошибки, мотивы и решения, от которых порой зависела человеческая жизнь. Именно человеческая сторона расследования — то, что происходило за пределами сухих формулировок протоколов, — стала основой художественного мира этой книги.

Я стремился сохранить историческую правду эпохи настолько точно, насколько это возможно: её время, атмосферу, быт, особенности работы советских следственных органов, криминалистические методы и реалии повседневной жизни. Однако перед вами не документальный сборник и не дословная реконструкция конкретных уголовных дел.

Для художественной цельности повествования изменены имена и фамилии, а также некоторые второстепенные обстоятельства и детали. Эти изменения сделаны намеренно — прежде всего из этических соображений и для того, чтобы реальные материалы могли превратиться в самостоятельные литературные истории.

Поэтому прошу воспринимать эту книгу именно как художественную реконструкцию, созданную на основе реальных преступлений и следственной практики.

Возможно, некоторые истории покажутся вам невероятными. Но история уголовного розыска знает немало случаев, которые трудно было бы придумать даже писателю.

Автор

Цвет чернил и пепла

Глава 1. Замёрзшая птица Внуково

Москва, аэропорт Внуково, март 1974 года

***

Март 1974 года выдался в Москве на редкость промозглым. Зима не желала сдавать свои позиции, огрызаясь ледяным ветром и колючим снегом, который тут же превращался под ногами в грязную, непролазную жижу. Над огромным бетонным полем аэропорта Внуково висело низкое свинцовое небо. Тяжелый гул авиационных турбин сливался с завыванием ветра, заставляя вибрировать стекла в огромных окнах залов ожидания.

Старший лейтенант милиции Иван Сергеевич Воронов, следователь МУРа, командированный в этот день на усиление в линейный отдел внутренних дел аэропорта, стоял у окна и смотрел на летное поле. Ему было двадцать пять лет, но во взгляде его серых, цепких глаз сквозила усталость человека, повидавшего больше, чем полагалось в его возрасте. В кармане плаща привычно лежал потертый деревянный коробок спичек фабрики «Красная звезда». Воронов достал его, медленно повернул гранями в пальцах, слушая знакомый сухой щелчок, и убрал обратно. Привычка, въевшаяся еще со срочной службы в караулах, помогала сбросить лишнее напряжение и собраться с мыслями.

Внуково гудело, словно растревоженный улей. Задержки рейсов из-за сложных метеоусловий привели к тому, что залы ожидания были переполнены транзитными пассажирами. Люди спали на креслах, подстелив газеты, стояли в бесконечных очередях в буфет за горячими сосисками с ядреной горчицей и заветренными бутербродами, играли в карты на чемоданах. В этой суете было легко затеряться, стать невидимкой, раствориться в безликой массе уставших людей.

Дверь в кабинет с табличкой «Дежурная часть» распахнулась. На пороге стоял грузный мужчина лет пятидесяти, в мокром от мокрого снега драповом пальто и кроличьей шапке-ушанке. Лицо его было багровым от холода и нескрываемого волнения. Он тяжело дышал, сжимая в руках скомканную газету.

— Товарищи милиционеры! Товарищи! — голос мужчины сорвался на хрип. — Помогите! Племянница пропала!

Капитан Соколов, местный дежурный, лениво оторвался от заполнения журнала.

— Спокойнее, гражданин. Куда пропала? Когда? Садитесь, давайте по порядку. Выпивали?

— Да какое выпивали! — мужчина в сердцах хлопнул шапкой по столу. — Я — Петр Сергеевич Синицын. Встречал племянницу, Инночку. Она из Свердловска летела, транзитом через Москву в Сочи, по путевке от профсоюза. Рейс задержали на пять часов из-за метели. Я приехал во Внуково, ждал ее у справочной, как договаривались. А ее нет!

Воронов отвернулся от окна и подошел к столу.

— Когда приземлился рейс из Свердловска, Петр Сергеевич? — спокойно спросил старший лейтенант.

— Полтора часа назад. Я к трапу, конечно, не прошел, но в зале прилета всех пассажиров высмотрел. Не было Инночки!

— Может, рейс перепутала? Или к подружке какой московской поехала, не предупредив? — Соколов зевнул, прикрыв рот рукой. Дела о «потеряшках» в аэропорту случались по пять раз на дню, и в 99 процентах случаев загулявший пассажир находился в ресторане или в гостях у случайных собутыльников.

— Инна не такая! — возмутился Синицын. — Она девушка серьезная, отличница, комсомолка! У нее через месяц свадьба! Жених, Олег, места себе не находит, звонил мне уже дважды на вахту. Она не могла просто так исчезнуть!

Воронов нахмурился. Что-то в тоне этого человека заставило его внутренний, годами наработанный радар тревожно пискнуть.

— Вы обращались в справочную? Объявляли ее по громкой связи? — спросил Иван Сергеевич.

— Объявляли! Два раза! «Пассажирка Синицына, вас ожидают...». Никакого толку! Я весь аэропорт обежал. И знаете, что самое странное? — Петр Сергеевич понизил голос, оглядываясь на дверь. — Я нашел ключ от ее ячейки в камере хранения.

Соколов перестал писать и поднял глаза на заявителя.

— Где нашли?

— Около телефонных автоматов, на полу. Жетон на ключе номер 415. У Инночки привычка была — она на таких номерках всегда лаком для ногтей маленькую красную точку ставила на уголке, чтобы не перепутать с чужими. Я как увидел эту точку — сердце оборвалось. Спустился вниз, нашел эту четыреста пятнадцатую ячейку — закрыта наглухо, шифра я не знаю. Но я уверен, что вещи ее внутри! А Инны нет.

Воронов и Соколов переглянулись. Оставленный багаж менял картину. Молодая девушка, летящая на курорт, не бросит чемодан и уж тем более не выронит ключ от камеры хранения посреди зала.

— Идемте, покажете ячейку, — отчеканил Воронов, надевая плащ.

Залы ожидания встретили их густым запахом сырой шерсти и табачного дыма. Пробираясь сквозь толпу пассажиров, Воронов чувствовал нарастающее напряжение. Он не любил аэропорты. Для него они были не символом свободы и путешествий, а гигантскими мясорубками, перемалывающими человеческие судьбы.

Секции автоматических камер хранения располагались на цокольном этаже — длинные ряды серых металлических шкафов с наборными дисками шифраторов. Петр Сергеевич уверенно подвел их к ячейке 415.

Капитан Соколов подозвал дежурного техника с аварийным мастер-ключом. Щелкнул тугой ригель, металлическая дверца распахнулась. В полумраке глубокой ниши стоял синий фибровый чемодан с наклейкой «Аэрофлота», слегка потертый на углах.

— Ее чемодан! — выдохнул Петр Сергеевич, подавшись вперед.

— Стоять на месте, руками не трогать, — жестко остановил его Воронов. Иван Сергеевич опустился на колено, внимательно осматривая находку. Замки чемодана были защелкнуты, внешних повреждений не наблюдалось.

— Вытаскивать? Открывать будете? — спросил Соколов, потирая руки.

— Ни в коем случае, — скомандовал Воронов. — Вызовите дежурного криминалиста с чемоданом. Пусть снимет пальчики с дверцы ячейки, с ручки чемодана и с замков, прежде чем мы хоть пальцем дотронемся до вещей.

— Да ну, товарищ старший лейтенант, зачем такие сложности? — скривился дежурный. — Сама заперла, шифр выставила, ключ обронила. Сейчас вскроем, вещи опишем...

— Выполняйте, капитан, — в голосе молодого следователя МУРа зазвучал металл, не терпящий возражений. Соколов, пробормотав что-то неразборчивое, пошел к служебному телефону.

Пока ждали криминалиста, Воронов продолжал опрашивать дядю пропавшей. Выяснилось, что Инне двадцать два года, она работает лаборанткой в Свердловске. В Москву прилетела одна, жених Олег Нестеров должен был присоединиться к ней в Сочи через три дня.

Криминалист, недовольный тем, что его оторвали от чаепития, быстро обработал чемодан магнитным порошком. На ручке обнаружились четкие отпечатки пальцев, явно женские. А вот на замках...

— Смазано, — констатировал эксперт, дуя на порошок. — Причем, похоже, смазано намеренно. В перчатках работали, или тряпкой протерли.

Воронов нахмурился еще сильнее. Это уже не походило на обычную потерю багажа.

Именно в этот момент по громкой связи раздался механический женский голос:

— Старшему лейтенанту Воронову срочно подойти в дежурную часть. Повторяю, старшему лейтенанту Воронову...

Оставив чемодан под охраной криминалиста, Иван Сергеевич быстрым шагом направился к кабинету Соколова. Дежурный встретил его с бледным лицом.

— Что стряслось? — Воронов переступил порог.

— Звонил дежурный из районного отдела милиции, — Соколов нервно сглотнул. — У них ЧП прямо под нашим боком. В Толстопальцево, в лесополосе у насыпи, путейцы наткнулись на свежий труп девушки. Одета явно по-городскому, в импортные вещи, из местных никто не пропадал. Район пробивает нас и Киевский вокзал — спрашивают, не отставал ли кто от рейса, не заявлял ли кто о пропавшей пассажирке.

Воронов почувствовал, как внутри все сжалось в тугой, ледяной комок.

— Приметы?

— Молодая, лет двадцать-двадцать пять. Пальто светло-серое, сапожки импортные. Без документов. Но самое странное... — капитан замялся.

— Говорите, Соколов.

— Путейцы сказали, у нее на груди... цветок лежал. Роза. Синяя роза.

Иван Сергеевич достал коробок спичек. Стук дерева о ладонь в этот раз не принес успокоения. Механизм был запущен. Обычное дежурство во Внуково превратилось в начало охоты. Охоты на зверя, который оставлял за собой не только трупы, но и жуткие, театральные символы.

— Собирайте опергруппу, — бросил Воронов, решительно направляясь к выходу. — Мы едем в Толстопальцево. И Петру Сергеевичу пока ничего не говорите. Не будем забегать вперед. Надежда умирает последней.

Хотя, судя по синей розе, надежда для Инны Синицыной умерла несколько часов назад, в грязном талом снегу под гул заходящих на посадку самолетов.

Глава 2. Мёртвая роза на талом снегу

Подмосковье, Толстопальцево, март 1974 года

***

Уазик, надрывно ревя мотором, пробивался сквозь месиво из грязи и подтаявшего снега. Лесополоса у поселка Толстопальцево, куда вела разбитая грунтовка, выглядела мрачно. Голые черные стволы деревьев, словно обугленные кости, тянулись к низкому небу. Шум проносящихся по Киевскому шоссе грузовиков и рев самолетов смешивались здесь в монотонный, давящий на психику гул.

Воронов вышел из машины первым, подняв воротник плаща. Ветер бросал в лицо мокрую ледяную крошку. Участок, где путейцы обнаружили тело, был уже оцеплен местной милицией. Несколько продрогших сержантов переминались с ноги на ногу, куря дешевые папиросы.

Иван Сергеевич прошел через милицейское оцепление. Местный следователь прокуратуры, пожилой и тучный человек с одышкой, стоял поодаль, наблюдая за работой судмедэксперта.

— Подполковник Громов прислал вас на усиление? — спросил он, с сомнением оглядывая молодого старшего лейтенанта МУРа. — Не рановато ли столичных бросать на обычную «бытовуху»?

— А вы уверены, что это бытовуха, Петр Ильич? — Воронов подошел ближе к телу, стараясь не затоптать следы на грязном снегу.

— А что же еще? — хмыкнул местный следователь. — Притащил в лес, изнасиловал, задушил. Классика. Пассажиры транзитные, выпили, поссорились... Дело житейское, хоть и грязное.

Но Воронов видел другую картину.

Девушка лежала на спине, раскинув руки. Ее светло-серое пальто было распахнуто, обнажая тонкую капроновую блузку. Лицо, припорошенное снегом, казалось спокойным, если бы не багровые следы пальцев на тонкой шее. Судмедэксперт, сутулый мужчина в очках с толстыми линзами, аккуратно снимал микрочастицы с воротника пальто.

— Смерть наступила от асфиксии. Задушена руками, — подтвердил эксперт, не поднимая головы. — Сопротивления почти не оказывала. Видимо, была ошеломлена или не ожидала нападения от того, кому доверяла. Изнасилования, Петр Ильич, нет. Одежда не порвана, следов борьбы нет.

Местный следователь недовольно крякнул, но промолчал.

Взгляд Воронова приковала деталь, которая выбивалась из «классической» картины. На груди убитой, прямо поверх тонкой капроновой блузки, лежала роза. Она была искусственной, сделанной из бумаги, но самое жуткое заключалось в ее цвете — ядовитом, насыщенно-синем, с фиолетовым отливом. От падающего мокрого снега и сырости бумажные лепестки пропитались влагой, краситель поплыл, и светлая ткань блузки вокруг цветка окрасилась расплывающимся чернильным пятном.

Воронов присел на корточки.

— Можно взглянуть поближе?

Он осторожно взял цветок за проволочный стебель. Роза была тяжелой, пропитанной какой-то жидкостью. Запах этой жидкости был странно знаком Ивану Сергеевичу. Он пах не парфюмерией, не химикатами, а чем-то до боли обыденным.

— Обычная белая бумажная роза, — задумчиво произнес Воронов. — Но ее вымочили в красителе. Причем недавно. Видите, краска еще пачкается.

— Ну, мало ли чудаков, — отмахнулся местный следователь. — Может, купил безделушку у какой-нибудь бабки на привокзальной площади, а она от сырости и раскисла.

— Дай бог, если так, Петр Ильич, — негромко ответил Воронов, аккуратно укладывая цветок в плотный бумажный конверт для вещественных доказательств. — Очень хочется надеяться, что это просто нелепое совпадение. Случайный подарок, оброненная в суматохе побрякушка... Но слишком уж нарочито цветок лежит прямо на сердце. Будем надеяться, что интуиция меня подводит и за этим ничего нет. Но экспертам-химикам я его отдам лично.

Иван Сергеевич осмотрел снег вокруг тела. Следы были безнадежно затоптаны путейцами и местными сержантами. Единственное, что удалось обнаружить эксперту — неглубокую вмятину в грязи в паре метров от тела, напоминающую след от мужского ботинка большого размера, но рисунок протектора был нечитаем.

— Документы при ней были? — спросил Воронов, выпрямляясь.

— Ни документов, ни сумочки, — ответил эксперт. — Часики с руки сняты. Кольцо тоже стащили, на безымянном пальце светлая полоска осталась — носила тонкое колечко, не снимая.

— Ограбление? — предположил Соколов, приехавший вместе с Вороновым.

— Не похоже. Серьги золотые в ушах оставил, — Воронов указал на поблескивающие украшения. — Взял только то, что лежало в сумочке. Паспорт, деньги, билеты. И кольцо.

Иван Сергеевич достал свой коробок «Красной звезды». Ситуация складывалась скверная. Девушка из Свердловска, транзитная пассажирка, найдена мертвой в лесополосе. Багаж остался в камере хранения. А синий цветок на груди не давал покоя: нелепая случайность или кто-то сознательно оставил жуткую метку?

Пока опергруппа в Толстопальцево заканчивала протокол осмотра и готовила тело к отправке в районный морг, Воронов с Соколовым вернулись в аэропорт. Дядю, Петра Сергеевича, пока не стали оглушать страшной вестью — требовалось сначала осмотреть багаж и убедиться во всем окончательно. Мужчина сидел в дежурной части, сжимая в побелевших пальцах шапку и вздрагивая от каждого стука двери.

Настала очередь чемодана, стоявшего в кабинете дежурного.

Криминалист закончил работу с дактилоскопическим порошком, и капитан Соколов, получив добро от Воронова, наконец-то отщелкнул металлические замки. Внутри синего фибрового чемодана аккуратными стопками лежали летние вещи: сарафаны, купальник, легкие босоножки. Набор туриста, летящего к морю. Петр Сергеевич, едва взглянув на них, судорожно всхлипнул — сомнений не было, вещи принадлежали Инночке.

Но на самом дне, под слоем одежды, лежало нечто, заставившее оперативников вздрогнуть.

Это было небольшое самодельное чучело — уменьшенный, сантиметров в тридцать, макет мужского торса из тех, что портные используют для моделирования выкроек. Сшит он был вручную из грубой холстины и плотно набит соломой с ватой. Холщовый торс был яростно изрезан ножом: материя зияла рваными дырами, из которых клочьями лезла набивка.

А прямо в центр груди чучела, туда, где должно быть сердце, была воткнута длинная портновская булавка. Она намертво пришпиливала к холстине небольшую черно-белую фотографию.

Воронов наклонился, вглядываясь в снимок. С фотографии смотрел улыбающийся молодой человек с открытым лицом и модной стрижкой.

— Вы знаете, кто это? — Иван Сергеевич повернулся к Петру Сергеевичу.

Мужчина, дрожащий от нарастающей тревоги, посмотрел на фотографию и побледнел еще сильнее.

— Это... это Олег. Олег Нестеров. Жених Инночки.

В кабинете повисла тяжелая тишина.

— Жених, значит, — местный следователь Петр Ильич тяжело оперся о стол, вглядываясь в карточку. — Вот вам и разгадка, старший лейтенант. И не надо никакой заумной мистики городить. Парень приревновал. Слетел с катушек от ярости, встретил ее здесь и устроил дикую сцену. Чучело это распорол, фото свое пришпилил — мол, сердце ты мне изрезала! Покуражился, отвел в лесополосу и удавил. А цветок этот дурацкий... мало ли что психу в припадке в голову взбредет.

— Петр Ильич, — Воронов устало потер переносицу. — Вы всерьез считаете, что парень прилетел с Урала, сам сшил и распорол это чучело, запихнул его на дно чемодана невесты, а потом пошел в лес с заранее вымоченной в чернилах розой? Это же чистая театральная постановка.

— Да какая мне разница, где он его взял! — в голосе Петра Ильича прорезалось глухое раздражение. — Может, в багаже у нее нашел, может, в Москве перехватил. Главное — фото его! Лицо есть, мотив налицо. Поймите вы, Воронов: на почве ревности люди и не такое вытворяют. Зачем нам фантомов по лесам ловить, когда вот он, готовый фигурант? Надо срочно давать ориентировку на Нестерова и брать его тепленьким, пока до границы не добежал.

Воронов молчал. Логика Петра Ильича была топорной, железобетонной, удобной для статистики. Брошенный или ревнивый жених — идеальный подозреваемый. Но интуиция сыщика, наработанная в МУРе под руководством подполковника Громова, кричала о том, что всё слишком очевидно. Слишком театрально.

Холщовое чучело. Фотография на булавке. Синяя роза. Это был не спонтанный порыв ревности. Это была продуманная постановка, рассчитанная на зрителей в погонах. Убийца специально оставил этот «натюрморт» в чемодане, чтобы пустить следствие по ложному пути.

— Где работает Олег Нестеров? — спросил Воронов дядю.

— На оборонном заводе в Свердловске. Инженером-конструктором. У него форма допуска секретная, он за границу невыездной. В Сочи ему путевку с трудом выбили.

— Соколов, — Воронов повернулся к дежурному. — Свяжитесь с уголовным розыском Свердловска. Пусть немедленно поднимут табели учета рабочего времени на заводе Нестерова за последние двое суток. Мне нужно поминутное расписание его перемещений.

— Иван Сергеевич, да зачем время терять? — возмутился Петр Ильич. — Надо ориентировку на задержание давать! Он же мог уже в Москву прилететь, пока мы тут прохлаждаемся!

— Если он в Москве, мы его найдем, — жестко отрезал старший лейтенант МУРа. — Но я не буду арестовывать человека только потому, что кто-то приколол его фотографию к чучелу. Убийца хочет, чтобы мы поверили в ревность. И я не собираюсь играть по его правилам.

Петра Сергеевича в сопровождении оперативника отправили в районную судмедэкспертизу на тяжелую процедуру официального опознания тела. А Воронов опечатал изъятое чучело и конверт с синей розой. Предстояла долгая работа в Научно-техническом отделе УВД. Требовалось выяснить состав красителя и происхождение бумаги. Какая-то внутренняя тревога не давала покоя: Воронов нутром чуял, что в этом ядовито-синем пятне спрятан ключ к разгадке, который все остальные пока отказывались замечать.

Глава 3. Уральская сталь

Свердловск — Москва, март 1974 года

***

На следующий день после обнаружения тела Инны Синицыной кабинет Воронова на Петровке, 38 напоминал штаб в разгар боевых действий. На столе громоздились стопки протоколов, фотографий с места происшествия и экспертных заключений. Иван Сергеевич, сняв пиджак и засучив рукава белоснежной рубашки, внимательно изучал результаты вскрытия, периодически потирая уставшие глаза.

Дверь приоткрылась, и в кабинет заглянул подполковник Громов — наставник Воронова, опытный «волкодав» МУРа, славившийся своим жестким нравом и безошибочным чутьем.

— Ну что, Вань, как успехи с нашим «цветоводом»? — Громов прошел к столу и сел на стул для посетителей, закуривая папиросу «Беломорканал».

— Дело дрянь, товарищ подполковник, — Воронов отодвинул бумаги. — Местные работники прокуратуры вцепились в версию с ревнивым женихом мертвой хваткой. Петр Ильич из прокуратуры уже и постановление на арест Олега Нестерова подготовил. Рвется дать срочную телеграмму свердловским коллегам, чтобы парня взяли прямо у заводской проходной и спецконвоем этапировали в Москву.

— А ты что думаешь? — Громов выпустил густое облако дыма, прищурившись. Он ценил Воронова именно за нестандартный подход и умение видеть то, что скрыто за очевидными фактами.

— Я думаю, что нас водят за нос. И водят очень искусно.

Иван Сергеевич достал из ящика стола картонную коробку с биркой вещдока, аккуратно снял крышку и пододвинул к подполковнику. Внутри, на слое аптечной ваты, лежала та самая синяя роза, найденная на теле убитой.

— Смотрите. Это не просто декорация. Я утром получил предварительное заключение из Научно-технического отдела УВД. Химики провели тонкослойную хроматографию красителя.

— И что там? Яд какой-нибудь экзотический? — усмехнулся подполковник.

— Если бы. Это обычные канцелярские чернила «Радуга». Цвет — синий. Выпускаются московским объединением «Мосбытхим». Стоят семнадцать копеек за флакон, продаются в любом киоске «Союзпечати». Но убийца не просто полил цветок из пузырька. Эксперты нашли в волокнах бумажных лепестков следы глицерина.

Громов удивленно приподнял бровь.

— Глицерин? Зачем?

— Чтобы чернила не засыхали коркой и не осыпались. Глицерин удерживает влагу, придает лепесткам неестественный, живой блеск. Это старый флористический трюк, его часто используют школьники на уроках труда.

Воронов осторожно накрыл коробку крышкой и придвинул обратно к себе.

— Понимаете, товарищ подполковник? Это подготовка. Тщательная, скрупулезная подготовка. Убийца заранее достал плотную бумагу, чернила, глицерин. Сам вырезал каждый лепесток, вымачивал в растворе, сушил, вручную собирал цветок. Он хладнокровно планировал это убийство. А теперь вспомним Олега Нестерова. Парня, работающего на закрытом оборонном заводе в Свердловске. Он узнает, что невеста летит транзитом через Москву. Он срывается с работы, летит следом, прихватив с собой изрезанное холщовое чучело со своей фотографией и синюю розу, приготовленную по рецепту кружка юных натуралистов. Находит ее во Внуково в толпе транзитных пассажиров, уводит в лес, душит, оставляет «подарки» и улетает обратно?

Громов задумчиво потер подбородок, покрытый жесткой седой щетиной.

— Логики мало, согласен. Слишком сложно для состояния аффекта. Но Петр Ильич тебе этого не простит. У него статистика горит. Ему раскрываемость нужна, а не твои психологические портреты. Он будет давить на прокурора.

— Пусть давит, — жестко ответил Воронов, доставая коробок спичек «Красная звезда». — Я не дам повесить убийство на невиновного человека. Я звонил в Свердловск, в уголовный розыск. Просил проверить алиби Нестерова. Но тамошний розыск не торопится. Отвечают: «Запрос приняли, проверим в порядке очереди». Очередь у них там, видите ли.

Воронов покрутил коробок в пальцах.

— Товарищ подполковник, мне нужна командировка. В Свердловск.

Громов затушил папиросу в массивной хрустальной пепельнице.

— В Свердловск? За алиби? Ваня, ты в своем уме? У тебя тут труп неопознанный в Москве может всплыть в любую минуту, а ты лететь собрался?

— Если Нестеров виновен — я привезу его в наручниках. И Петр Ильич получит свою галочку. А если он невиновен... тогда мы сэкономим время и силы, перестав гоняться за призраком ревнивца. Убийца тем временем ходит по Москве. И он может ударить снова. Мне нужно выбить козырь из рук подмосковной прокуратуры, чтобы они перестали мешать следствию.

Подполковник Громов молчал с минуту, взвешивая все «за» и «против». Он понимал, что Воронов прав. Оставлять в деле ложный след, который активно раскручивало местное УВД, было опасно.

— Хорошо, — наконец согласился Громов. — Оформляй командировку. Но учти, Ваня, завод там оборонный, номерной. Тебя туда просто так не пустят. Придется подключать связи по линии КГБ. Я позвоню смежникам, чтобы обеспечили допуск. Сутки туда, сутки обратно. Больше времени я тебе дать не могу.

Воронов кивнул, собирая бумаги в папку.

— Спасибо, товарищ подполковник. Я уложусь.

Рейс Москва — Свердловск вылетал поздним вечером. Иван Сергеевич сидел в кресле Ил-18, глядя в иллюминатор на растворяющиеся в темноте огни столицы. Мысли возвращались к синей розе.

Цвет ядовитых синих чернил на фоне грязно-пепельного мартовского снега и паровозной копоти у железнодорожной насыпи. Этот въедливый контраст чернил и пепла не выходил у Воронова из головы. В оставленном на груди убитой цветке чувствовалось не просто желание спрятать концы, а расчетливая, глубоко болезненная демонстративность. Преступник не просто расправился с жертвой — он выстроил на снегу жуткий натюрморт, упиваясь собственной безнаказанностью.

Изуродованное холщовое чучело с фотографией жениха — это насмешка над следствием. Попытка направить милицию по самому банальному, шаблонному пути. «Смотрите, ревность! Хватайте его!». И местное УВД чуть было не проглотило наживку вместе с крючком.

Но кто этот кукловод? Кто способен задушить молодую, полную жизни девушку, а потом хладнокровно положить ей на грудь бумажный цветок?

Воронов достал из кармана блокнот и записал: «Хамелеон. Манипулятор. Склонность к театральности. Интеллект выше среднего. Возраст: скорее всего, до 30 лет. Физически силен — задушил без следов борьбы».

Свердловск встретил следователя суровым уральским холодом, который пробирал до костей даже в марте. Оборонный завод, куда направлялся Иван Сергеевич, представлял собой настоящий город в городе: километры бетонных заборов с колючей проволокой, вышки охраны, проходные с вооруженными солдатами внутренних войск.

Благодаря звонку Громова, допуск на территорию прошел без проволочек, хотя и занял больше часа. Воронова сопровождал хмурый особист в штатском, который молча привел старшего лейтенанта в кабинет начальника отдела кадров.

Олег Нестеров, молодой парень с фотографии, сидел на стуле перед Вороновым, нервно комкая в руках замасленную кепку. Узнав о смерти Инны, он не поверил. Потом, когда осознание трагедии накрыло его, он впал в ступор, из которого его с трудом вывел фабричный врач.

— Вы утверждаете, Олег, что не покидали Свердловск последние пять дней? — Воронов задавал вопросы мягко, без давления, наблюдая за реакцией парня.

— Я... я на заводе был. У нас план горит. Две смены подряд, — Нестеров поднял на следователя покрасневшие, воспаленные глаза. — Мы с Инночкой договорились... она в Сочи прилетит, в санаторий. А я через три дня... у меня отгулы накопились. Я билет купил...

Начальник отдела кадров, тучный мужчина с одышкой, положил на стол перед Вороновым толстый журнал в жесткой обложке.

— Табель учета рабочего времени, товарищ старший лейтенант. У нас режимное предприятие. Допуск в цех — строго по спецпропускам через проходную ВОХР, с жетонным контролем на табельной доске и штампом контрольных табельных часов. Вот карточка Нестерова.

Воронов внимательно изучил табель и журнал контрольно-пропускного пункта. Согласно заключению судмедэксперта, смерть Инны Синицыной наступила накануне между 20:00 и 22:30. В этот же самый вечер и всю последующую ночь Олег Нестеров безвылазно находился на заводе: в конструкторском бюро готовили срочную сдачу чертежей оборонного заказа. Его пропуск через вертушку ВОХР был отмечен в 17:45, а выход с территории завода зафиксирован дежурным караулом лишь в 06:15 утра следующего дня.

Учитывая, что перелет от Свердловска до Москвы занимает больше двух часов, плюс время на дорогу от аэропорта до лесополосы, Нестеров физически не мог оказаться во Внуково в момент убийства.

Алиби было не просто стопроцентным. Оно было вылито из уральской стали.

Воронов захлопнул журнал и перевел взгляд на жениха.

— Ваша фотография, Олег. Где убийца мог ее взять?

— Я... я подарил ее Инне перед отлетом. На память, — прошептал Нестеров, роняя слезы. — Она ее в сумочку положила.

Все встало на свои места. Убийца похитил сумочку Инны, нашел снимок жениха и хладнокровно приколол его к распоротому чучелу, чтобы сбить следствие со следа.

— Соболезную вашей утрате, Олег, — искренне сказал Иван Сергеевич. — К вам у следствия претензий нет. Вы можете возвращаться к работе.

Покидая территорию завода, Воронов чувствовал странную смесь облегчения и тревоги. Он спас невиновного человека от тюрьмы. Но это означало, что хладнокровный и расчетливый душитель все еще на свободе. И где-то в Москве он, возможно, уже вымачивает в чернилах «Радуга» новую бумажную розу.