Read the book: «Начала прикладной работы»

Font::

Серия «Наука о духе»

Введение

Эта книга является второй в серии книг, посвященных мною духу. Первая называлась «Введение в науку о духе» и излагала на основе языковой картины человека теоретические основы Духословия или Духоведения, как в старину называли науку о духе или пневматологию на Руси.

Впрочем, в России наука о духе развития не получила, а пневматология, хотели того ее создатели или нет, не воспринималась в европейской культуре как наука о духе. Это была наука о пневме, а в каждом из национальных европейских языков было свое имя для духа. Поэтому пневматология умирает в XVIII веке. Последним, кто поминал ее, был великий систематизатор наук, ученик Лейбница Христиан Вольф. Но в его Системе наук она более соответствовала психологии, чем науке о духе как таковом.

Соответственно, возникает вопрос: если научное сообщество убеждено, что духа нет, возможна ли научная дисциплина, посвященная духу? И не будет ли это очередной эзотерический бред?

Ответ на удивление прост: если существует наука с названием «психология», а при этом все психологи убеждены, что псюхе нет, то почему бы не быть науки о духе? Вопрос лишь в том, будет ли в устройстве человека найден предмет, соответствующий этому имени. Психологи, отказавшись от души, нашли целых два: высшую нервную деятельность и поведение. Из-за ВИД они до сих пор судятся с физиологией, а поведение не понимают, поскольку не нашли объяснительного принципа, но психология благополучно занимает свое место среди прочих наук.

Совершенно очевидно, что неудачи психологов в помощи людям объясняются не только тем, что психологи плохо владеют наукой о душе, но и тем, что изрядная часть того, что огульно относится к ведению психологии, в действительности не является ее предметом. И это именно то, что должно бы проходить по ведомству духа.

Поэтому наличие у человека духа, как и отсутствие у него души, я оставляю в качестве гипотез и пытаюсь собрать те языковые примеры, которые языковая картина человека прямо связывает с духом, чтобы проверить, подходят ли к ним психологические приемы работы, или же в этих случаях должна быть собственная школа, которая исходит из других оснований. И, главное, дает ли она облегчение или помощь.

К числу таких языковых примеров я отношу те, которые и психологи предпочитают использовать со словом «дух». Например, собраться с духом, не терять присутствия духа, неспокойный дух, ратный дух, яростный дух, творческий дух, сила духа и другие. И несколько таких, которые слово «дух» в себя не включают, но без понятия о духе не объясняются, как мужество или внутренний стержень.

Однако, чтобы прикладная работа с этими понятиями стала возможной, вначале надо сделать постановку Школы работы с духом. И я посвящаю ей первый раздел, где постараюсь изложить свои взгляды, сложившиеся на основе семинаров, которые вел последние годы.

Материал огромен, поэтому я ограничил эту книгу исследованием всего двух всем знакомых и, как кажется, понятных речевых оборотов: «собраться с духом» и «внутренний стержень».

Часть первая
Школа

Глава 1
Возможная школа работы с духом

Очевидно, что нечто, ставшее предметом изучения уже две с половиной тысячи лет тому назад, не просто. Ни с наскоку, ни поверхностными методами его не взять. И просто рассказать, что такое дух, может разве что воплощенный бог или же современный гуру-контактер, который черпает истины из внеземных источников.

Однако мы находимся в земных условиях и вынуждены исходить из того, чем обладаем. А обладаем мы органами восприятия, разумом и наследием предков, сохранившемся в трудах лучших мыслителей и, что еще ценнее, в родном языке.

Предполагается, что есть еще откровения, то есть прямые свидетельства богов, записанные теми, кому это было передано. Но поскольку я такого откровения не получал, то к школе познания они прямого отношения не имеют. Они имеют отношение к вере, а вера предполагает отсутствие сомнений, которые обычно движут исследователем.

Познание в рамках веры предполагает два метода: катафатический и апофатический, то есть метод прямого познания и метод познания от обратного, через очищение от того, что неверно. Прямо скажу: откровений о природе духа не существует, он в откровениях только упоминается, и все остальное познание даже в рамках веры – дело исследователей, умозаключающих на основе исходных текстов, в которых дошли до нас откровения.

Тексты эти часто противоречивы, и поскольку записывались людьми, возможно, имеют в себе ошибки. Поэтому к умозаключениям даже в рамках веры приходится добавлять собственный опыт созерцания. А значит, даже таким исследователям нужна школа.

Катафатический метод, то есть метод прямых утверждений на основе своего видения, уже проверялся в отношении духа и не сработал. Дух не поддается прямому видению, по крайней мере, не подготовленного человека. Этот предмет либо слишком сложен, либо слишком прост и очевиден, как, к примеру, воздух. Мы не видим его, пока не испытываем нехватку воздуха. Поэтому прямые описания духа оказываются на поверку домыслами или умозаключениями не из опыта, а из какого-нибудь исходного утверждения, вроде того, что бог вдохнул дух свой в первочеловека.

Если дух можно вдохнуть, значит… И далее строится здание предположений, имеющих целью не познать дух, а объяснить, что имел в виду человек, впервые высказавший эти слова.

Однако, оставляя в стороне догматические сочинения как то, что не подлежит критике, поскольку является предметом веры, мы обнаруживаем, что само понятие духа является предшествующим даже таким древним прозрениям. И это очевидно уже потому, что нельзя создать высказывание о том, как вдыхался дух, если в языке нет соответствующих слов. А значит, и понятий.

И мы обнаруживаем огромный слой языковых понятий о духе, живущих в народной культуре. Их можно назвать фольклорными, то есть принадлежащими народной мудрости, как переводится слово «фольклор». Что такое понятия языка? Это не домысел какого-то, быть может, даже очень умного человека. Это итог множества наблюдений и попыток объяснить то, что видели. Иными словами, даже если сами объяснения ошибочны, наблюдения, отразившиеся в языке, объективны и являются лучшей опорой, чтобы начать поиск.

Но что еще любопытнее: в языке хранятся не только имена различных явлений, включая дух. Но и имена для разных проявлений духа, показывающие его свойства и качества. Но и это еще не все. Язык хранит способы использования духа и воздействия на него!

Причем не помнит эти способы, а именно хранит! Попробуйте мысленно произнести привычные выражения, вроде: «Хватит киснуть! Соберись!» И вы почувствуете, что не можете прочитать их как робот при озвучке. И даже если их прочитает робот, вы внутренне возмутитесь на то, что он не так расставил ударения и не вложил чувства!

Мы не знаем просто слова «соберись» или «перестань быть тряпкой», мы знаем воздействия, которые с помощью этих слов надо оказывать, мы их читаем, произнося внутренне, и произносим мы их с обязательными знаками —!

Само произношение таких слов силовое, то есть наполнено такой силой, которая будет приложена к правильному месту и заставит что-то сделать. Это как бы умная сила, которая знает, куда ей течь и какое воздействие оказывать.

Внимательный к своему языку человек не только может таким образом выявить способы работы с духом, но и опробовать их в жизни. А это значит, проделать то же самое осознанно. Но для этого ему потребуется соотнести все подобные слова-воздействия с соответствующими состояниями человека, чтобы применять их точно.

Тут мы должны признать, что язык очень точен. Мы и не в силах сделать подобное высказывание, если не видим, что оно уместно. Человек просто не поймет нас и будет возмущен тем, что мы на него давим. Но, с другой стороны, если мы точны, он непроизвольно примет наше высказывание либо примет его как точное, но скажет, что сделает все это сам.

Но сделает он именно то, что мы предполагали, что скрыто за этими словами.

А что за ними скрыто? Мы ведь порой по многу раз на дню говорим подобные вещи другим. И никогда не задумываемся, что за воздействие оказываем и к чему именно его прикладываем в человеке. Мы настолько не задумываемся, что часто звучим дико. К примеру, человек решил всплакнуть, а ты ему: «Хорош! Хватит!»

Смысл понятен: этим словом ты требуешь, чтобы он прекратил… Прекратил что? Плакать? Или жалеть себя? Или воздействовать на других? Или позволять себе слабость?

Мы не объясняем, мы и сами не знаем. Но при этом мы настолько точны, что что-то внутри человека вздрагивает, и он действительно прекращает. Но что он прекращает? И на что мы оказали воздействие? И как оно оказалось таким точным?

Нам явно нужна школа, и школа эта должна быть способной понимать то, что за десятки тысяч лет существования человека разумного стало само собой разумеющимся. То есть разумеющимся без моего понимания.

Что это могла бы быть за школа?

Глава 2
Кратко об истории изучения духа

Нельзя создать школу, не учитывая опыт предшественников. С другой стороны, нельзя объять необъятное. Поэтому очень кратко, но с надеждой однажды посвятить углубленные исследования всем, кто закладывал основы этой науки.

Собственно, наука о духе зарождается как пневматология в античной философии. При этом сами по себе понятия о духе были и до этого, причем, в разных культурах, но о том, как они становятся истоками именно науки, эпистеме, если говорить по-гречески.

Вероятно, ее прародителем можно считать Анаксимена, жившего в VI веке до н. э. В его понимании пневма родственна аэру, то есть воздуху, но отличается тем, что она жизненное дыхание, связанное с кровью, которая и является носителем пневмы. В этом отношении пневма была чрезвычайно сходна с тюмосом, который тоже виделся греками как горячие испарения крови, находящиеся в легких.

Однако после трудов Анаксимена пневма вытесняет тюмос из философского словоупотребления, и хоть он еще важен для Платона, как яростный дух стражей и второе начало души, но после него, благодаря Аристотелю и стоикам, философская мысль начинает видеть человеческим духом либо нюс, либо пневму, считая ее огненным дыханием.

Как ни странно, но почти таким же дыханием, дающим знания, греки видели и высший ум – нюс. Поэтому нюс был для многих, вплоть до Плотина, другим именем духа. И мы до сих пор имеем философическое понимание духа, как высшего ума, благодаря именно этим воззрениям древних греков. Но я намеренно избрал соотнесение духа русской языковой картины с пневмой, поскольку русский дух по данным языка умом не является, хотя большинство наших философов, не задумываясь, говорят о духе в задуховном смысле. Пневма гораздо ближе к телу и душе.

Большой вклад в разработку пневматологии сделали греческие врачи, начиная с Гиппократа и Галена. Они искали некие естественные объяснения болезненных состояний человека и даже разрабатывали утонченные приемы работы с пневмой, уподобляя дыхание пневмой работе клепсидры. Но в последующие века понятие пневмы становится метафизическим, а потому трудно уловимым для простого читателя. В итоге медленно, но верно пневматология сходит на нет, уступая место собственным представлениям о духе у разных народов.

Да и сами греческие философы, начиная с Анаксагора, Демокрита и Аристотеля, предпочитают отождествлять дух с умом, нюсом, иногда логосом. А духовность становится тождественна отвлеченным умственным интересам. Именно так видят науку о духе и последние греческие философы-неоплатоники. Эта же традиция возрождается в последствии в немецком идеализме, где создается понятие о духе, отличном от народных представлений.

Так, Кант видит дух (Geist) эстетически, как оживляющий принцип в душе. Зато Гегель делает его основой всей своей философии, доводя до состояния «мирового духа», выражающегося во всеобщности сознания людей и стремлении к абсолютному самосознанию.

Все эти поиски философов разительно отличаются от того, что понималось под духом в народном сознании, хоть греков, хоть других народов. Народные представления по сравнению с философскими удивительно просты и даже материалистичны. Духом называют нечто, подобное запахам или крепости напитков, способной выдыхаться. Не зря всеми принято латинское название алкоголя – спиритус, то есть дух.

Дух – это то, что может придавать крепость и жизненность всему, во что входит, и выходить из всего, в чем живет, оставляя любую оболочку пустой и безжизненной. Именно так проявляет себя и русский дух, ощущаясь как крепость и задор.

Соответственно, представления о духе у русского народа не просто были, а составляют изрядный пласт знаний о внутреннем устройстве человека. Именно их я постарался как можно подробнее представить в первой книге в изложении лучших русских языковедов, работающих с языковой картиной мира.

Однако это направление языковедения на сегодняшний день еще переживает начальный период своего становления и потому не имеет полноценной картины духа в русском языке. Наш язык содержит гораздо больше примеров и описаний того, как дух являет себя, чем использовали языковеды, так что остается место и для новых исследований, и для исследований не языковедческих, но и психологических и философских.

Однако, чтобы такие исследования могли состояться, нужен материал, который могут рассматривать профессионалы разных наук о человеке. И поскольку дух не является только языковой сущностью, а, судя по всем признакам, действительно существует и действует в человеке, материал этот должен быть опытным, своего рода разворачиванием в действиях тех понятий, которые мы встречаем в языке.

Опытный материал может быть предметом осмысления, и, возможно, это осмысление покажет ошибочность моих предположений. Но показать ошибочность можно лишь с позиций лучшего видения действительности. А это для меня действительность того предмета, что лежит в основе науки о духе.

Именно накоплению материала наблюдений и опыта я и посвящаю эту книгу. По сути, она является исследованием, дополнительным к языковой картине человеческого духа, проведенным мною на протяжении нескольких последних лет в виде прикладных семинаров и экспериментальных мастерских.

И вот что я должен сказать по итогам этих исследований:

– дух человека является объективной реальностью, которая вполне поддается научному исследованию и может изучаться научными методами;

– дух очень важен для жизни, умение работать с духом решает множество жизненных сложностей;

– без духа научная картина человека столь же не полна, как без описания высшей нервной деятельности или лимфатической системы, а философская антропология ущербна, если она не учитывает деятельность человеческого духа;

– и последнее, но для меня, как для профессионального психолога, до сих пор потрясающее: множество сложностей в работе прикладного психолога не разрешаются не потому, что психологи плохи, а потому что эти сложности не относятся к сфере человеческой души, поскольку есть проявления духа!

Пытаясь помочь человеку, мы часто оказываемся бессильны, как если бы при болезнях головы пытались лечить сердце! Мы просто не там ищем и не туда смотрим!

The free sample has ended.