Read the book: «Нити Судьбы»

Font:

художник Оксана Луговая

© Александр Овчаров, 2021

ISBN 978-5-0055-4734-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

 
Макошь нити прядёт, в клубок сматывает.
Нити чудные – волховские.
Из тех нитей – жизнь людская сплетается
От рождения и до Смертушки.
А помощницы – её доченьки,
Две девицы – Доля с Недолею.
На тех нитях – узелки плетут.
Счастье, горе ли – в узелки вплели?
Только Макоши это ведомо.
 
древнеславянские предания
 
Как выбор изменяет нам судьбу?
Или судьба, ввергает нас в нелёгкий выбор?
Поступками, что движет человека,
Бредущего сквозь бурю наугад?
Кто истиной владеет в полной мере:
Песчинка-человек,
Иль повелитель бури?
 
5 в. до н. э.
автор неизвестен

ПИСЬМА

В конце лета 1994 года во двор одной их Кубанских станиц вошёл пожилой мужчина и начал расспрашивать двух девчушек, валяющихся в гамаке под деревьями, о хозяевах этого дома. Как зовут, как долго здесь живут? Девчонки убежали за дедушкой. Вышедший навстречу незнакомцу дед Петя, долго всматривался ему в лицо, а затем спросил: «Гриша, ты что ли?» Они обнялись, дедушка повёл незнакомца в глубь двора, на летнюю кухню. Вошедшая туда вслед за ними бабушка Тоня, начала накрывать на стол. Девчонки покрутились недолго у них под ногами и убежали в сад. В саду было интересней.

Георгий был двоюродным братом Петра по линии отца. Во время войны он пропал без вести, и о нём не было никакой информации. После их встречи, в этот дом пришло несколько писем из Чили в период с 1996 по 2003 год. Читая эти письма, решил, что их обязательно нужно публиковать.

Из воспоминаний, разбросанных по этим письмам, постарался собрать единую, последовательную и цельную историю, стараясь как можно реже вносить в неё редакторские правки, дабы не испортить живое общение с автором этих писем.

 
                               ____________________
 

Santiago, Chile 25. 06. 1996

Дорогие мои незабываемые Тоня и Петя!

Много прошло времени после нашей встречи. Эта встреча, эмоции, радость, грусть и какое-то непонятное для меня состояние подействовало на меня так, что я не смог Вам до сих пор писать. Мысленно писал, я думаю, что каждый день, а сяду за стол, возьму карандаш и не могу писать. Одна мысль перебивает другую, глаза туманятся и только мысленно пронесётся всё что думал сказать или написать и всё… Тогда возьму кассету, поставлю видео, увижу Вас всех, пройдусь с вами вместе по всем местам где мы были, и всё пройдёт до следующего раза.

Со мной, Петя, случилось что-то непонятное. Слишком уж много каких-то душевных не то впечатлений, не то сотрясений получил и, вернувшись в Чили, анализируя всё пережитое, образовалась какая-то пустота. Вспоминал обо всём опять погружаясь в прошлое. Когда я был у Вас и, после встречи, целыми днями тебе всё рассказывал, казалось всё рассказал, но вот сейчас снова пишу всё то, что пришлось пережить. Не знаю зачем. Напишу и успокоюсь. Пишу и пересматриваю свою жизнь мысленно.

Петя! Когда мы были на хуторе, после встречи с бывшим соседом из Новоминской, часто думаю, кто же я? Кто я – отщепенец Родины, причаливший к берегу этой на краю света узкой полоски земли, или такой же как и он, простой сельский парень прошедший длинный, тяжёлый путь: школа, институт, военное училище, формирование бригады, затем корпуса в Заволжье, подготовка, манёвры в Средней Азии, переброска в Новороссийск, бомбёжка эсминца «Бдительный» в море, откуда меня выловили и отправили в госпиталь в Геленджик. Вновь формирование в Геленджике и Кабардинке, погрузка в Новороссийске и прибытие в Севастополь. Осада и падение Севастополя, прорыв ночью с моими артиллеристами и группой моряков линии немцев и уход в леса, в горы, действуя там как партизаны, но избегая контакта с немцами. Атаковали ночью румын и итальянцев, как менее организованных. В Крыму, командование нас бросило на произвол судьбы.

Так длилось несколько месяцев, до зимы. Потом плен. Нас предала одна татарка, которая увидела, где мы остановились на ночь, и привела румын. Ситуация создалась неблагоприятная для нас, мы были в бункере и не смогли открыть огонь. С этого момента началось новое для меня – плен. Румыны передали нас немцам, как партизан. Те дали нам штрафное, особо строгое положение. С этого времени от Балаклавы до Джанкоя нас гнали пешеходом через Бахчисарай, Симферополь. Из Джанкоя нас отправили на большую землю: сначала в Хорол, затем Белая Церковь, Барановичи, Лесная, Владимиро-Волынск, Ченстохов.

Концлагерь был в Польше, в Ченстохово (откуда теперешний папа Римский). Вскоре я там осел в «блоке доходяг». Много было в лагере всякого… знали, что я офицер. Из блока доходяг на работу не гоняли, бесполезно – сил ни у кого уже не было. Выводили утром из барака и усаживали всех на землю у забора до вечера. Почти не кормили, почти не поили, но и не расстреливали. Ждали, пока сами отойдём… А вечером, тех, кто ещё жив, снова в барак загоняли до завтрашнего дня.

В один из вечеров в наш лагерь приехали казаки из Югославии. Так как они были на службе у немцев, то имели немецкую форму. Разместившись, пошли по лагерю земляков среди заключённых искать. Так, несколько из них подошли и к бараку где я был, спрашивают станичников. Хотел послать их по матери, но неожиданно для себя самого выкрикнул название своей станицы, на что один из них сказал: «Та як же, а Северин оттуда». И ушли. Уже вечерело, нужно в бараке место на ночь занять, а я думаю – какой Северин? Кто!?

Тут, Петя, даже не знаю, как тебе описать… Наверное обморок был или что другое, но до сих пор это помню, врезалось в память. Оказался в поле я, у дороги. На меня колонна всадников движется. Когда приблизились, вижу – казаки. Лошади шагом идут по три-четыре в ряд. Колонна длинная, конца и края ей нет… без оружия, растрёпанные, пыльные… лица у многих усталые, равнодушные, но некоторые улыбаются, взглядом провожая – оборачиваются… смотрят на меня с интересом, кивают головой, давай мол с нами, не отставай. Но стою как вкопанный, ни рукой, ни ногой пошевелить не могу, так ошеломило меня это шествие. А ему и края нет. Голова колонны уже не видна и конца всё нет, до горизонта тянется. И молчат все, вернее – я ничего не слышу, ни храпа лошадиного, ни стука копыт, ни голосов всадников. Уши заложило как от контузии, сплошная вата в голове. Один из них остановился, спрыгнул с лошади, ко мне подошёл. За плечи взял меня, что-то говорит, но я только его губы вижу, а речи – нет. Встряхнул меня, раз – другой… Очнулся в бараке сидя на лавке, толкают меня и слышу называют моё имя. (В лагере нас называли по номерам). С трудом добрался до загороди, где стоял мужчина – это был дядя Яков, брат моего отца (ты должен его помнить). Я назвался (не сразу узнал меня), дядя сказал, что завтра будет говорить с генералом, которому он отделывал кортик, (дядя был известным оружейником) что бы меня взять с собой. На что я заметил: «Я с немцами не пойду». А он мне ответил: «Я тебя и спрашивать не буду, вытащу тебя отсюда, а там как хочешь». И ушёл.

Оказывается – вернувшись, рассказал обо всём своему командиру, немецкому полковнику. Полковник ему ответил, что никого просить не надо. Раз он твой близкий иди и приведи его сюда, и он будет при тебе. Дядя взял с собой двух молодых парней, а полковник приказал начальнику лагеря выпустить меня. Ребята меня принесли в расположение, где находился дядя Яков. Устроил меня в своей комнате. Он, как специалист оружейник, имел отдельное помещение, где и работал и жил. Наутро дядя получил на меня полный паёк, но предупредил, что если я наброшусь с голода на еду, могу умереть. Дядя говорил, что у меня кишечник, как папиросная бумага, может получиться разрыв внутренностей. Ведь я когда вышел из лагеря весил 38 килограммов. Я понял, что теперь больше не буду голодать. Дядя готовил мне самую лёгкую еду и кормил несколько раз в день. Другие казаки тоже приносили для меня что получше. Но дядя строго следил, да и я имел достаточно силы воли и не набрасывался на еду. Их немецкая форма резала глаза, но потом привык, стало всё равно. Так длилось несколько месяцев, пока я не окреп. Их подразделение почему-то перебрасывали с места на место, так что я побывал в Варшаве и в её окрестностях, а потом их подразделение перебросили в Восточную Пруссию на границу с Литвой. Расположились они в казармах на берегу озера в городке Лётцен, в нескольких километрах от Литовского городка Таураге.

Однажды дядя пришёл с литовцем, представил меня ему и сказал: «Это очень хорошая литовская семья и они будут приезжать каждую субботу за тобой и будут тебе помогать скорее набраться сил». И действительно, эти чужие люди приняли меня очень любезно и заботливо. Когда приехали, хозяйка уже ожидала меня с большим стаканом парного молока с гусиным жиром, заставила меня выпить. А потом (наверное, дядя предупредил) меня кормили часто, понемногу и, почти всё на молоке и на гусином мясе. Там я увидел, как живут крестьяне за границей. Прошло ещё несколько месяцев до отъезда. Семья была католической веры, а по воскресеньям их навещала племянница – православная. Эта девушка со своим женихом (они все говорили по-русски) занимались со мной. Приносили русские книги и упражнялись со мной, восстанавливая мою речь. Мне было очень трудно говорить. Я читал вслух одну страницу, а потом пытался повторить, что прочёл, я ничего не помнил. И вот эта молодая пара чужих для меня людей, имели терпение просидеть со мной до тех пор, пока я не повторю что прочёл. Благодаря им я начал много читать и запоминать прочитанное.

Петя! Валяясь в лагере под забором с такими же как и я доходягами, я давно попрощался с жизнью и было всё равно, что со мной будет. А теперь, восстанавливая силы, чувствовал просыпающийся интерес к жизни. Но к какой жизни? Я прекрасно понимал, что со мной случилось, было жутко, но не знал что делать. Думаю, ты меня поймёшь…

До отъезда я уже набрал вес, даже силу, но мускулы были слабые, висели как тряпки. Тут пришёл очередной приказ и подразделение дяди ночью погрузили на поезд и мы отправились, пересекая всю Германию, во Францию для охраны военных объектов, которые готовили немцы от Второго фронта Союзников. Во Франции мы прибыли в местечко Сен Мишель. Расположились в бывших французских казармах. Пробыв несколько недель, переехали в Дижон, а затем в Верден. Там я совсем почти поправился. Так как начальник отряда очень хорошо относился к дяде, мне выдали пропуск уходить и возвращаться когда я хочу. В Вердене видел памятник русским, там было несколько пушек русского производства и русское кладбище павших в боях за Францию. Удивительно, несмотря на войну, кладбище сохранилось чистым и убранным, белые кресты с фамилиями похороненных.

В Вердене встретил и живых участников экспедиционного корпуса оставшихся ещё с первой мировой войны, а также эмигрантов революции. Однажды познакомился с одним русским, владельцем ресторана, который оказался бывшим начальником Ревельского Его Императорского Величества порта. Поговорили с ним, он пригласил меня прийти после закрытия ресторана. Днём обслуживал немцев, а после собирались его друзья, бывшие царские генералы. Я был для них слишком молод, мне было 23 года, но их всё интересовало о России после революции. На все вопросы получали от меня искренние ответы, но я был патриотом СССР, отвечал им резко и крепко. После некоторого времени хозяин ресторана принёс несколько папок с бумагами. Разговор зашёл о том, как они за границей создавали комитеты по освобождению России от большевизма. Просмотрев некоторые бумаги я, сопляк по сравнению с ними, возмутившись, покрыл их матом, назвав всех сталинскими агентами, губителями миллионов невинных русских подвергшихся репрессиям. Знаешь, что они делали, они засылали в Россию своих «ходоков», которые составляли фальшивые списки, но с именами, адресами и местом жительства. На Кубани у них были составлены списки по сотням казаков с есаулами и полной организацией. Эти списки публиковались за границей и попадали прямо в СССР. А отсюда и все репрессии и расстрелы «по ошибке». Я вспомнил и рассказал, как у нас в одном колхозе арестовали старика сторожа, который и был, наверное, их ходоком так как у него было много тетрадей с фамилиями и именами. Тогда мы этому не придали значения, а сейчас, в разговоре, я понял, что это и была их работа. Просидели до 8 утра и мы расстались. Я ушёл злой, но они были очень довольны беседой. Больше их не видел.

В 44 году, на востоке, для немцев ситуация настолько усложнялась, что они вынуждены были целые дивизии, ночью, авиацией отправлять на Восточный фронт. Вот и потребовалась им казачья дивизия – занять охрану секретных объектов. Так как я не мог дольше оставаться с дядей Яковым в его дивизии (отказался наотрез), он и здесь устроил мою дальнейшую судьбу. К нему часто заходил немецкий генерал из резерва верховного командования, он говорил по-русски и однажды увидев, что я сидел за шахматной доской, предложил сыграть. Я его, конечно, обыграл, а он был большим энтузиастом шахмат. На просьбу дяди, он сказал, что возьмёт меня с собой. В его распоряжении был состав из трёх пассажирских вагонов, где он меня и поместил. Вот такие, Петя, повороты судьбы. С родным дядей не пошёл, а с немецким генералом разъезжаю в литерном поезде и играю с ним в шахматы. Не поверишь, Петя, сижу я, советский офицер, играю в шахматы с врагом и нету во мне злобы. Не знаю, что со мной стало. Наверное, после боёв, после плена, после концлагеря, после блока доходяг, моя ненависть к врагу осталась где-то там… умерла вместо меня…

Итак, я распрощался с дядей и уехал из Франции в Германию. Состав имел, несмотря на хаос в транспорте, свободный проход. Союзники, перед открытием Второго фронта, усилили бомбёжку и днём и ночью. Представь себе, волна за волной тысячи самолётов сбрасывали бомбы. Было, проезжали утром – стоял город, возвращаясь вечером – оставались одни развалины. Нельзя передать словами, нужно было всё это видеть и пережить. Это была тактика американцев, которую они применяли потом в любом месте. Для них нет ни законов, ни правил.

Ситуация на Восточном фронте всё осложнялась и однажды, сидя за шахматами, генерал Ульм мне сказал, что войну Германия уже проиграла и что он рано или поздно будет отправлен на фронт, а меня спросил: «Куда я хочу?» Он сможет оформить мне свободный пропуск, и я смогу идти куда захочу. Я выбрал Австрию. Об Австрии много читал и знал, что австрийцы более обходительные как люди, чем немцы. Он мне оформил пропуск, пайки из немецкого резерва вплоть до Австрии и вручил два закрытых конверта, которые должен буду представить властям, где я найду нужным.

По прибытии в Австрию, я остановился в городе Линце на Дунае. Представив конверты коменданту, убедился, что мне дали возможность выбора, остаться в городе и пойти работать на завод или уйти в деревню к крестьянину. Я выбрал последнее так как города бомбили днём и ночью. А деревня, куда меня направили, была в 18 км. от города. Так как деревня куда я прибыл, находилась в предгорье, то город Линц оттуда был хорошо виден. Бомбили его нещадно, американцы с юга, а англичане с севера. Линц был очень крупным индустриальным городом, где была сконцентрирована военная промышленность. К концу войны город был – одни развалины.

Семья, куда я попал, оказалась очень любезной и приняла меня хорошо. Бауэр, (так называется по-австрийски крестьянин), первое, что дал мне понять, что он не нацист, а социал-демократ и что я могу чувствовать себя как дома. А я поначалу дал им понять, что не понимаю по-немецки (хотя учил его в школе), на что он позвал одного парня, который работал у соседа и понимал их язык. Парень был из западной Белоруссии и говорил по-русски. Мой хозяин объяснял ему, а он мне переводил – что я должен делать, а я только кивал головой, что – понял. Таким образом, я превратился в батрака. Это меня сильно удручало морально, но другого выхода не было…

Я давно сознавал, что жизнь моя катится непонятно куда. Был момент, плюнул на всё, решил, что только напряжённо работая смогу отвлечься от тяжких дум и восстановить силу. У меня не было совершенно в это время мышц, вместо них, какое-то мягкое тесто. В крестьянских семьях обычно во время ужина обсуждалось то, что будут делать завтра. Я сидел как истукан, но понимал – говорилось о завтрашнем дне, кто – чем занимается. На утро сам поднимался раньше всех, делал что нужно и когда приходила хозяйка доить коров (а их было 8) всё было вычищено, убрано, постелено свежей соломой и вёдра с тёплой водой для мытья вымени у коров стояли в конюшне. Когда приходил хозяин, пара лошадей и пара быков были уже накормлены, напоены и убраны. Хозяин только смотрел на меня, удивлялся и говорил: «Хорошо, хорошо, молодец». В поле, со временем, я тоже не отставал, косой я владел с детства, быков и лошадей управлять тоже мне не в новинку. Очень часто сам выходил в поле пахать, косить сено, переворачивать его для сушки. Если бы не бомбёжка города, войны для нас как и не было. Но иногда, авиация Союзников специально расстреливала хутора из пулемётов.

У австрийских крестьян не выгоняют скот на пастбище, а круглый год держат его в конюшне. Корм заготавливается и хранится на 2-ом этаже и оттуда подаётся в ясли-кормушки. Там же, на верху, находилась и сенорезка, но она у хозяина не работала, так как испортился моторчик, который стоял внизу. В один день я разобрал его, промыл, подогнал кольца, почистил, собрал, попробовал запустить и тут-то он затарахтел и пошёл. Вся семья выбежала во двор, удивились. А я, натянув ремень на шкив, запустил сенорезку. Старшая дочка сразу побежала наверх приготовить корм, так как до сих пор им всем по очереди приходилось сено сечь топориком. А тут моторчик заработал.

После этого мой авторитет поднялся и со мной стали обращаться с уважением. Пригодились мне знания приобретённые в Институте Механизации Сельского Хозяйства. В Австрии, как и у нас помню, для молотьбы, на хутор привозили молотилку. Так, после косовицы и уборки, группа крестьян привезли молотилку к соседу. От моего хозяина пошла к ним старшая дочь – помогать. Вскоре вернулась, говорит, что машина испортилась и сосед послал свою дочь в город искать мастера. Пошёл я посмотреть, что случилось, ведь мужчин не было, были одни старики и женщины. Говорят, что вчера ещё молотилка работала на другом хуторе. При перевозке некоторые ремни снимали, а когда установили молотилку, мастер надел их и ушёл. Когда я запустил машину и подал сноп, его выбросило наружу. Проверив, заметил, что ремни были неправильно натянуты. Заменил их, проверил, запустил, всё пошло нормально и к вечеру, когда мы уже почти заканчивали, вернулась дочь соседа без мастера. Это был ещё один большой плюс для меня. Австрийцы – не немцы, и стали общаться ко мне с уважением и соседи. А тут ещё в один день, играясь с самой маленькой дочкой хозяина, говорил с ней по-немецки, а средняя услыхала и бежит к матери, кричит: «Мама, мама, Георг с Гретой говорит по-немецки!» Тут-то я и признался, что немецкий знал со школы. Удивились, но с тех пор у нас был общий язык для разговоров, а брат хозяина, который привёз из города библиотеку (спасая от бомбёжки) разрешил мне ей пользоваться. Петя, я ночами перечитал всё, что только мог. Был момент, когда мне было легче изъясняться на немецком, чем на родном языке.

Тем временем положение на фронтах для немцев становилось катастрофическим и они решили использовать формирования РОА – Русской Освободительной Армии под командованием генерала Власова, которую сформировали из бывших военнопленных – узников концлагерей, с заверением, что их никогда не пошлют воевать против своих (я, в своё время, их пропаганде и нажиму с угрозой не поддался). А в Чехословакии ситуация для немцев с каждым днём настолько становилась неудержимой, что они, нарушив уговор, бросили на восточный фронт части сформированные из бывших русских военнопленных. Младший и средний комсостав был из русских, а старший из немцев.

The free excerpt has ended.

Age restriction:
16+
Release date on Litres:
13 October 2021
Volume:
70 p. 1 illustration
ISBN:
9785005547347
Download format:
Text, audio format available
Average rating 4,3 based on 573 ratings
Text, audio format available
Average rating 4,7 based on 416 ratings
Text, audio format available
Average rating 4,6 based on 1702 ratings
Text, audio format available
Average rating 4,5 based on 368 ratings
Text
Average rating 4,7 based on 6 ratings
Text
Average rating 3,5 based on 17 ratings
Text, audio format available
Average rating 4,5 based on 87 ratings
Text
Average rating 0 based on 0 ratings
Text
Average rating 3 based on 1 ratings
Text
Average rating 0 based on 0 ratings