Read the book: «Високосный, 2008 год»
Здесь я должен доделать недоделанное и досказать недосказанное мною ранее.
(Пролог)
Глава 1. Она же не последняя.
Да! Следует! Куда тут денешься?! Жизнь ведь идёт своим чередом!
И успел!
В этом году Платон завершил пока последнюю часть своего романа-эпопеи под названием «Новый век начался с понедельника», и приступил к обдумыванию предпоследней части романа под названием «Новый мир открыл глаза, но потупив ясны очи».
Он также начал подготовку к написанию трёх исторических частей, со 2-ой по 4-ую, соответственно под пока рабочими называниями «Платон», «Птолемей» и «Прокуратор».
Год выдался как всегда насыщенным на события и эмоции. Но начался он, по обыкновению, лыжами.
Зима в этот сезон выдалась тёплой и малоснежной.
Но фанат лыж Платон умудрился на них ходить без пропусков практически каждый выходной день.
Исключение составили лишь некоторые январские каникулярные дни олигархов, когда приходилось идти, а скорее ползти, по жёсткому ледяному насту.
А начал Платон свой очередной лыжный сезон ещё в декабре. Даже 31 числа он пораньше утром сходил на лыжную прогулку, а скорее всего гонку.
В начале года, в очередной раз, пытаясь пробежаться фактически по льду, горе лыжник чуть не упал. На неровной ледяной поверхности его лыжи повели себя произвольно, наехав одна на другую. Лишь опыт и мастерство спасли Платона от ощутимого падения на ледяную твердь.
Он шёл дальше осторожней и думал о случившемся. И вдруг! Ему будто бы послышался голос его родителей: «Поаккуратней будь, сынок!».
В этот момент его короткие, мягкие и седые волосы наверно чуть привстали под белой чемпионской лыжной шапочкой с красной надписью «Лыжня России – 2001», в своё время выигранной Иннокентием на районных школьных соревнованиях.
И сами собой полились стихотворные строчки:
Пошёл на лыжах я гулять.
Сказать точнее – бегать.
И зазевался я опять.
Ну, что со мной поделать?
На ровном месте, на снегу,
На скользком лыж накате,
Упал, и лёжа на боку
Вдруг вспомнил о наказе:
«Нельзя теперь и падать Вам!
К чему тогда лечение?».
Конечно, это знал и сам.
Но сильно увлечение.
Пошёл на лыжах ведь гулять.
Шёл по опушке леса
Маршрут любимый повторять —
На лыжах я повеса.
Я на лыжне был одинок.
Испуг поднял мой волос:
«Поаккуратней будь, сынок!»
Родной услышал голос.
Родители мне в унисон
Совет совместный дали.
Заботливый, полезный он,
Чтоб кости не страдали.
Я их заботу уловил
О сыне – человеке!
И память сердца окропил
Слезинкою на веке.
Ведь слева, лишь рукой подать,
Могилы моих предков.
Привет бы мог им передать,
Но здесь бываю редко.
В лесу зимою – тишина.
Деревья все без кроны.
На ветках – снега толщина,
Подобие короны.
Скрывает словно память их,
Как шапкой-невидимкой.
Но память сердца о родных
Весной не тает льдинкой.
И в тот же миг, и в тот же час,
Как я про то подумал,
Вдруг слёзы брызнули из глаз.
Сие я не придумал.
И Вы всегда, и Вы везде,
Куда б Вас не носила,
Храните память о семье,
О той, что Вас растила!
В феврале Платону удалось один раз вывести на лыжню и свою жену.
День выдался на редкость удачным, солнечным с лёгким морозцем. Не смотря на большой перерыв в практике, Ксения впервые за многие годы получила удовольствие от лыжного катания. Супруги сделали ряд фотографий. Особенно их удивила, мастерски вылепленная из снега, скульптура русалки по подобию известной датской из сказки Андерсена.
Однако через несколько выходных Платон, как и предполагал, обнаружил её уже разрушенной русскими вандалами.
В этот раз Новый год Платон уже встретил наедине с женой.
А Кеша встречал его в компании с Кирой и друзьями.
Иннокентий досрочно сдал студенческую сессию и теперь наслаждался осознанной необходимостью.
На Рождество супруги Кочет традиционно съездили к друзьям в Никольское. Встреча прошла обыденно, по привычному сценарию, но, как всегда, в тёплой, дружеской обстановке. И эту теплоту особенно усилил подарок Ксении.
Она вручила семье подруги каминные часы, чем вызвала неподдельный восторг хозяев. Именно такой подарок особенно гармонировал с недавно Юрием Алексеевичем мастерски выложенным изразцом.
Опять помимо выпивки, закуски и застольных бесед, слушали музыку и немного танцевали. И конечно не обошлось без телевизора. Но после очередной надоевшей рекламы и риторически-шутливого вопроса Платона к хозяевам чёрного кота:
– «А Ваша киска, купила бы «Виски»?!», – телемучителя с удовольствием выключили.
По мере усиления градуса общения менялись и обсуждаемые темы.
Как-то разговор перешёл на Ю. М. Лужкова, и Платон похвалился, что в своё время направил ему поздравление с семидесятилетием, в том числе стихотворное, вскоре получив тёплый ответ от помощника мэра.
Ксения тут же попыталась умалить достижения мужа, но была неожиданно для себя им не только вскоре перебита, но даже и несколько посрамлена.
Выслушав доводы жены по поводу качества своих стихов, слегка раздражённый поэт сообщил супругам-хозяевам:
– «Так после этого, осенью, Ксюха мне рассказывала, что в выходной, пока я был на даче, звонила какая-то женщина из фирмы «Интеко» и спросила Платона Петровича, объяснив, что ей меня рекомендовали, как хорошего специалиста, не помню, в чём-то. А моя мудрая жена возьми, да и откажись!?: «А он давно этим не занимается, и вряд ли будет Вам полезен!». И больше эта женщина не звонила!?».
– «Так это же фирма Батуриной!?» – удивился Юрий, на что все молча, вопросительно взглянули на вытаращенные от крайнего удивления глаза, отвисшую от досады нижнюю губу и открывшийся от страха рот Ксении Александровны.
Получилось так, что Ксения вовремя этого не поняла и не прочувствовала.
– «А может быть это и к лучшему? Зато я не стал холопом у олигархов из «Интеко»!» – тут же пришёл Платон на выручку жене, было растерявшейся и расстроившейся, на время даже потерявшей своё лицо.
Зато своё лицо прекрасно сохраняли строители. На работе у Платона всё ещё продолжался затянувшийся ремонт.
Он продолжал сидеть на месте Гудина, невольно вынуждая того чаще отсутствовать, в том числе вместе с Алексеем. Поэтому теперь уже и самому Платону пришлось некоторое время сидеть с глазу на глаз в одной комнате с Надеждой Сергеевной, и он наяву ощутил стоны Гудина, давно уставшего от постоянного тарахтения начальницы.
Надежда, если только она не рассказывала о достижениях своей семьи, часто разговаривала сама с собой, утомляя коллег, со временем привыкших просто её не слушать. Зато Платону теперь невольно слышались некоторые, особенно громкие, разговоры рабочих, иногда сдобренные матом, иногда народным юмором:
– «Девки, я Вас просила мне ножик бросить!».
– «А мы бросили пять минут назад!».
– «А-а!.. А что это Валька на полу лежит?!».
Рабочие работали профессионально, качественно и не спеша, что объяснялось повременной оплатой их труда.
Обедали они долго, завершая дневной перерыв игрой в домино и карты. А в конце работы они выходили радостные, кто в чём: кто в шубах, кто в дублёнках. Сразу видно: идёт рабочий класс!
На следующий день состоялась сдача части сделанной работы заказчику, вернее эксплуататору.
В офис вошли двое: помятый в элегантном костюме и пузатенький в чистой робе. Первый – видимо пьющий начальник; второй, судя по размеру живота – бригадир.
Первый начал осматривать отремонтированное помещение, а второй что-то лепетать ему на смеси русского и украинского.
– «Ну, ты, Окраина, хватит мне тут воду в ступе толочь! Я и сам всё вижу!» – грубо оборвал недовольный первый оправдывавшегося второго.
А Надежда, напротив, восторгалась сделанным в её офисе ремонтом:
– «После ремонта места стало так много! Почти по одному квадратному метру на рыло!» — поделилась она радостью с Ноной.
А та, удивившись её выводу, посадила пустобрёшку в её же квадрат:
– «Так ты вырой себе один квадратный метр, и посмотри, много это, или мало!».
Первые в году дни рождения Надежды и Платона прошли обыкновенно.
Непосредственно на день рождения Платона к нему домой в гости заезжали Анастасия с Антоном – приёмным сыном их двоюродного брата Сергея Комарова из Выксы.
Ещё на Новый год Настасья Петровна пыталась навязать Антона Иннокентию, или вообще семье брата, а самой отдохнуть от поднадоевшего родственника-квартиранта.
Ей естественно было отказано со ссылкой на то, что этого Антона семья Платона видела всего один раз на похоронах Алевтины Сергеевны, и он до сих пор не поддерживал никаких отношений ни с одним из членов семьи Платона, хотя и имел в то время много общего с Даниилом.
И вот теперь Настя решила исправить свою предновогоднюю ошибку и подложить соломки на будущее. Пользуясь удобным и, главное, безотказным поводом, она буквально навязалась в гости к Платону.
На пару с тётей подарив двоюродному дяде большой альбом для фотографий, Антон решил ещё и всех удивить своими кулинарными способностями. Но сделанный им салат Оливье с ананасами у давно избалованных деликатесами москвичей не потянул даже на тройку.
Дабы не мучить всех пустыми, дежурными разговорами, хозяин дома сразу повёл беседу об Антоне, его делах и проблемах, глубоко вникая в них и давая неформальные, дельные советы.
Поначалу удивившийся такому вниманию, Антон с удовольствием принял самое активное участие в обсуждении своих давно наболевших вопросов, связанных с работой, жильём, пропиской и женитьбой.
По всему было видно, что из парня уже вырос современный рвач-хапуга, для которого меркантильные вопросы – главные. Он цинично обсуждал вопросы взаимоотношений разводящихся родителей, а также свои альфонсовские отношения с выгодными женщинами.
Глядя в его беспристрастно-тёмно-карие глаза, Платон даже подумал, что тот знает истину о своём происхождении.
Это косвенно подтвердилось его недовольной гримасой на предложение гостеприимного хозяина вести далее тому самому свою ветвь родословной Комаровых.
И это теперь выглядело лицемерно. Ведь ещё за столом Антон сам провозгласил тост за то, чтобы теперь чаще встречаться. На что виновник торжества сразу же скептически подумал: вряд ли!
После беседы снова подсели к столу за сладкое. Пошли шутки да анекдоты. Платон, как старший, задал тон, но, якобы нечаянно, скатился на фривольности, как всегда «проверяя нового гостя на вшивость». Антон неожиданно подхватил тему, но, не выдержав теста, попался в ловушку.
Постепенно затянувшееся праздничное застолье пришло к своему неумолимому завершению. Настя заторопилась домой.
– «Ой! Скоро автобусы и троллейбусы перестанут ходить!» – взволновалась она.
На что у расслабившегося и потерявшего бдительность Антона нашлась просто убийственная реплика, как пружина, вытолкнувшая наружу торчащие ушки:
«Тогда пойдём пешком. Хоть долго, зато пропердимся!».
Все остальные молча переглянулись.
Да! Деревня, есть деревня! – грустно и молча заключил его дядя.
На том и распрощались. И, как и предполагал Платон, Антон опять исчез. Для него, за исключением его приютившей тёти Насти, остальные московские, якобы, родственники были теперь, в общем-то, без пользы. Он даже не звонил Платону по поводу его других известных всем праздников.
Да и единственная дочь Платона Екатерина по телефону поздравила отца с днём рождения только после SMS-напоминания тёти Насти.
А в выходные дни приезжали отметить папин день рождения и Даниил с Александрой.
Провозглашая свой тост за свёкра, и желая ему здоровья, в пожелании творческих успехов, Саша на этот раз как-то уж очень не лестно намекнула всем на творчество Платона, лишь как на творчество для самого себя. И этим поначалу обидела его.
Но мудрый Платон отнёс эти слова, прежде всего к недостаткам её культуры и воспитания, а также к некоторой авторской зависти, как невольной конкурентки-неудачницы. Огорчаясь иногда этим обидным моментом, Платон вспоминал и весьма странное поведение невестки на даче.
В миниатюрной и изящно попке Александры всё ещё иногда играло детство.
Выйдя из веранды в большую комнату, она тихонько вылезла через окно в сад, и через некоторое время, как ни в чём не бывало, вернулась на веранду через обычный, главный и единственный вход.
Её округлившиеся серо-зелёные глаза словно ждали от присутствующих мужа и свёкра удивления или изумления от её проказы.
Ну, что с неё взять? Ведь ребёнок ещё! – решил тогда добрый свёкор.
Ну, а пока, рано стаявший снег словно обрубил раньше времени на редкость неполный лыжный сезон.
Ещё в его раннем конце Платон почувствовал наступление весны и, предвкушая это, лирично заметил:
Птицы, просохнув от мокрого снега,
На Солнце щебечут. В душе уже нега
Бальзамом струится по телу поэта.
Картина такая в лесу была где-то.
Физическое самочувствие Платона было стабильным. Все выходные дни и вечера весенних рабочих дней он теперь просиживал за компьютером с прозой, изредка разбавляя его домашними ремонтами и модернизациями.
В начале марта семья Платона получила неожиданное приглашение от Елены посетить Малаховку по случаю полугодовщины смерти Олега Борисовича Кочета.
Но Платон съездил один. Иннокентий был занят Кирой, учёбой и работой. А Ксении что-то нездоровилось, да и не очень видимо хотелось.
Но и муж не настаивал, надеясь без помех повидаться и пообщаться с Танюшкой. Но её там на этот раз тоже не было. Студенческие или какие иные заботы окончательно развели её и Платона. Из её семьи были только одни лишь родители Виктор и Мария.
По взглядам на себя и некоторым их репликам Платон понял, что родители Татьяны в курсе многого и уважают его.
Ещё бы, именно через них, не стесняясь, Платон передавал любовные стихи Татьяне. Видимо и их содержание, и качество ещё больше подняли авторитет Платона в глазах её родителей.
Вот и на этот раз он передал Виктору последнее для Татьяны, а также ему самому лично, как имевшему ещё и двух мальчишек, стихотворение «Сыну», которое Платон писал Кеше, но которое очень понравилось всем сослуживцам, и было автором для них тиражировано. На это Виктор, прореагировал как-то подобострастно, но вполне серьёзно:
– «Спасибо! У нас лежит уже целая стопка!».
Платон поспрашивал его про успехи детей в учёбе, демонстративно специально не интересуясь Татьяной, а также полюбопытствовал, кто их них, чем занимается. Потом Платон напомнил, что случайно встретил самого младшего, Андрея, который учился в школе около его работы. Виктор же пожелал Платону творческих успехов и радостей от своих детей.
В этом году, после лыжного сезона, Платон хотел было вместе с Ксенией походить в бассейн. Но жена отнеслась к предложению мужа скептически и ленно. Платон же никак не мог собраться сходить одному, и остался дома у компьютера.
Ближе к апрелю, почувствовав лёгкость ног, Платон захотел даже начать бегать по утрам. Но такая крамольная мысль всё же не нашла своего реального воплощения, так как вскоре ноги бывшего спортсмена всё же слегка заболели в голеностопных суставах.
А потом и мартовско-апрельский кашель внёс существенные коррективы в состояние здоровья Платона и его возможности.
В этом году небывало рано, 12 апреля, в один из своих многочисленных праздников, День космонавтики, Платон открыл дачный сезон.
Но его раннее начало не дало возможности доделать некоторые запланированные на зиму и весну модернизации в квартире.
Зато он увидел нечто, чего никогда ранее увидеть просто не мог.
Подходя 12 апреля к территории своего дачного товарищества, он услышал какой-то непонятный, то ли тихий, то ли далёкий, гул. Через секунды Платон увидел у ближнего к нему западного берега восточной части пруда-болота, разделённого пополам автодорогой, лягушачий концерт.
Но это не были, с детства привычные для его музыкального уха, лягушачьи кваканья и прочие, сопутствующие им звуки. Это было нечто другое. И не только звуки. Не маленькие лягушки были нежно голубого цвета!?
Такого Платон не видывал нигде и никогда ранее.
Лягушки были голенасты. От этого их копошение в воде выглядело смешным. Они надували щёки и гортань, издавая, как раз, тот самый, слышимый Платоном весьма мелодичный звук, но не тот, который все привыкли слышать летом.
Приглядевшись, он увидел и других, совсем тёмных, почти грязно-бурых лягушек, коих было явное меньшинство. Соревнуясь между собой в ловкости наездников, голубые пытались залезть на бурых. Те пассивно ожидали. То ли они были родителями голубых, терпеливо обучающими потомство, то ли их ждущими самками? Кое-где уже образовались, замершие возможно в экстазе совокупления, прочные комки из их тел, иногда даже нескольких.
Всё понятно! Это брачные игры! – решил не юный натуралист.
Тут же он вспомнил, как в далёком детстве отец выписывал им с Настей журнал «Юный натуралист», который Платон почти не читал, ограничиваясь лишь внимательным рассматриванием красочных картинок.
Дурак был! Ведь это так интересно! – почему-то решил теперь не юный.
По весне писатель занялся и зубами. Теперь он решил протезироваться. Но сначала предстояло навести порядок на предстоящем поле брани: удалить несколько зубов и корней. После лечения у парадонтолога, тот высказал мнение, что теперь надо поставить пломбу на один из зубов, предварительно удалив нерв и запломбировав корень.
На этот раз Платону удалось попасть к врачу высшей категории. Стоматолог-терапевт Онишко, круглая, как пышка приятная улыбчивая женщина, заметно старше любимого возраста Оноре, без умолку болтая с подругой, принялась за работу.
Платон рассчитывал на несколько посещений, начиная с рентгена, но всё вполне обошлось одним. Обладая высшей квалификацией, она быстро рассверлила боковину зуба, продула полость сжатым воздухом и лихо насухо залепила её наспех состряпанной пломбой. Пальцем убрала лишнее с зуба, и молча оставила пациента слушать продолжение пустого бабского разговора.
Опять попал! Опять на суходрочку нарвался! – пронеслась обидная мысль в помутившемся сознании Платона. Прошлый раз у якобы Дёминой… Знакомый почерк Инны Иосифовны! Теперь вот, наверно, у хохлушки-болтушки, не уважающей коренных москвичей?! – продолжал сожалеть он.
Через несколько дней Платон, удручённый происшедшим, всё же принялся удалять корни зубов из разных мест своих ослабших челюстей.
В один из последующих выходных дней его, на обратном пути с дачи, ожидал не менее романтичный случай в электричке, чем встреча с лягушатами у пруда.
Сероглазая, стройная, идеальной упитанности и фигуры, красивая, молоденькая девушка-блондинка, в окружении трёх парней, произвела на Платона весьма сильное впечатление заботливостью о своих товарищах, какой-то необыкновенной женственностью, добротой и лиричностью.
Ещё увидев её, курящей с товарищами в тамбуре, Платон подумал про себя: Надо же, такая симпатяга и курит? Жалко!
Видимо эти мысли отразились на лице Платона. Девчушка надолго, глядя через стекло двери вагона, тоже задержала взгляд на весьма зрелом дядечке в ярко-зелёном спортивном костюме и чёрной с орнаментом яхты и надписью «Cape Town» бейсболке.
Платон, сидя на крайнем у прохода месте, во втором ряду к ней лицом, и видя, как она второпях расправляется с, надеясь, всё же ненавистной ей папиросой, вдруг неожиданно для себя осенился мыслью: Сейчас она войдёт и сядет напротив меня. А из троих парней – место рядом только для двоих. Ещё попросят меня пересесть?! Ну, фиг им!
И действительно! Девушка решительно открыла дверь и, не сводя с Платона глаз, сразу направилась в его отсек, с улыбкой сев напротив, одарив провидца долгим взглядом очаровательных, но под пивным хмельком, голубо-серых, чарующих глаз. Парни безропотно расположились рядом. Её кавалер сел около своей дамы, из-за чего той пришлось передвинуться на среднее место. Другой сел через проход лицом к Платону. А третьему она сама указала среднее место около Платона. По всему было видно, что ребята смирные, предармейского возраста. Блондинка стала угощать своих товарищей чипсами с сыром, не забывая никого и не нарушая очередность.
На следующей станции в вагон с пассажирами вбежал взрослый щенок – смесь овчарки с дворнягой. Судя по ошейнику, он, скорее всего, потерял хозяина. Кобелёк сразу же завертелся на месте. Но уловив призывный запах, чётко запеленговал его направление. Сначала его ищущая мордочка появилась в проходе между рядами, а потом свернула к так вкусно пахнущей молодёжи. Девушка сразу вся встрепенулась, позвала собаку, начала любовно трепать и гладить её, при этом беспрестанно угощая. А кобелёк был красив и строен.
Жалко, что я еду домой, а не на дачу! А то бы взял сторожам, они просили – молча, рассуждал про себя Платон, вслух лишь прокомментировав:
– «Ну, всё, ребят! Ваша закуска закончилась!».
Платона так и подмывало тоже приложить свою ручищу к холке малыша. Но он знал, что как только это произойдёт, то сразу незримая сила, или энергия, соединит их со щенком сердца в одно целое.
Куда мне ещё и собаку? У меня дома четыре кошки, да и у жены крыша без фронтона – в душе всё же сомневаясь, рассуждал он.
Поэтому Платон сдержался.
Поняв, что его больше здесь не угостят, щенок, тонко скуля, побежал дальше по вагону, искать таких же добрых и отзывчивых людей.
Девушка чуть ли не всплакнула, – собачку жалко! – при этом явно переглядываясь с Платоном, следя за его мимической реакцией. А тот, в свою очередь, сразу проникся к доброй симпатяге глубоким уважением.
Моментально вычислив, что удовольствие можно получить только от молоденьких симпатичных блондинок, кобелёк сразу же задержался в соседнем отсеке у трёх молоденьких блондиночек, пытаясь разжалобить и их на угощение. Но тем нечем было порадовать этого милого и бесцеремонного мужчину. Затем щенок на время исчез из поля зрения Платона.
Но при следующей остановке он рванул на выход вслед за женщиной с ребёнком, видимо опрометчиво его приласкавшими. Мать, вслух объяснив народу свои действия, поскорее задвинула дверь перед собачьим носом, вынудив того встать на задние лапы и жалобно, вплоть до лая, просить людей отодвинуть такие тяжёлые и непреодолимые препятствия.
Как всегда, быстро нашлись и сердобольные. Одна молодая женщина вскочила и открыла дверь собаке, не разобравшись в сути, незаслуженно обвинив мать в издевательстве над животным.
Представление было окончено, и Платон вновь уставился в пленительные очи. И вдруг та, в ответ, просто впилась в его глаза, озорно, любовно и призывно излучая из своих глаз всё что угодно!
И он не мог от них оторваться! Пауза затягивалась.
Он боялся отвести просто так глаза в сторону – значит расписаться в своей слабости, обидеть девушку, которая была так откровенна с ним. И он, тоже озорно улыбнувшись, подмигнул ей. А она, уже широко улыбаясь, в ответ тоже!
После этого он вынужден был сначала отвезти свой любовный взгляд в сторону, а потом, вспомнив, посмотреть в глаза её парня, которые в этот момент внимательно и недобро следили за старым совратителем.
Вскоре парень и девушка распрощались с друзьями, и пошли на выход.
В этот момент Платон подумал, что может быть будет ещё какой-нибудь знак? Но продолжения не последовало. Реальность жизни опять поставила всё на свои места!
Позже он сочинил по этому поводу стихотворение:
Как ромашка на ладони
Распростёрла лепестки,
Так ресницы на просторе.
Украшают взгляд они.
Ну, а он, конечно, смелый,
Озорной и голубой.
Я попытки неумелой
Не видал ещё такой.
Чересчур он откровенный.
Этот смелый, спелый взгляд.
Ну, а я жене всё ж верный,
Отвечал ей невпопад.
Любовались мы беспечно
Красотою дивных глаз.
Расставались ведь навечно.
Расставались мы сейчас.
Что-то на меня в последнее время частенько стали западать очень красивые молодые женщины, а основном блондинки? Наверно я стал излучать какую-то дополнительную и мощную сексуальную энергию?
С чего бы это? А, ну, да! А ведь многие женщины такие чувствительные! – довольный, молча, рассуждал он сам с собой.
Тут же он вспомнил два случая в стоматологической поликлинике.
В ожидании приёма хирурга – месте весьма далёком от лирики и шуток – Платон наслаждался невероятной тёплой красотой, лет двадцати – двадцати пяти, блондинки, стоявшей почти напротив него и державшейся за щёку со стороны болевшего зуба. Она была прекрасна не только лицом, но и телом.
То рельефно-призывный бугорок её чёрных брюк между явно длинными, стройными ногами то и дело заставлял озабоченного, про себя облизываясь, не сводить с него глаз.
То Платон смотрел в её красивейшие небесно-голубые глаза, смущённо отводя взгляд от её ответного, смелого и пытливо-призывного взгляда.
По всему было видно, что женщине приятны и восторженные взгляды ценителя, да и он сам, как потенциальный объект для интеллектуально-сексуальных утех. Но он видел кольцо на её правой руке, был верен Ксении, и не хотел лишних, хотя и очень желаемых, приключений на свою уже изрядно седую голову.
Через несколько дней они встретились случайно и там же. Незнакомка сразу узнала Платона и приветливо заулыбалась ему:
– «Те же и там же!» – набралась она смелости завести разговор.
– «К чему бы это?!» — давно заезженным трафаретом ответил он.
Ещё ей бы оставалось ответить: к дождю! И тогда бы Платон точно вспомнил бы другое время, другие года.
Но она была представительницей уже совсем другого поколения женщин. Платон догнал её после приёма у врача в гардеробе.
Незнакомка не торопилась, словно ждала возможности познакомиться с ним. И старый ловелас не дал промаху.
Слово за слово, он попросил у неё телефон.
А та, видимо тоже терзаясь между нельзя, но очень хочется, решила отложить решение приятного вопроса на потом, неожиданно, но вполне объяснимо, ответив Платону:
– «Лучше при следующей встрече!».
На что юморист не нашёл ничего лучшего, чем ответить:
– «Так к следующей нашей встрече у меня может и зубов не остаться!».
Заливистый смех блондинки выдал её литературную осведомлённость и глубокомысленность.
Они, молча, друг за другом вышли из поликлиники. Надо было что-то решать, что-то делать!
Другого раза, «Потома» конечно, скорее всего, никогда уже не будет.
И он повторил попытку. Но блондинка была непреклонна.
Видимо её счётно-аналитическое устройство, наконец, дало верный ответ на, возникшее было, отвлечение чувств от долга.
Платон вежливо попрощался, пожелав счастья в жизни, и прибавил хода. Спиной он чувствовал грустно-восторженный взгляд незнакомки, и думал: Да, хороша! Очень женственна! Бывают же такие у нас, в Москве, в России!
Позже Платон сочинил по этому поводу небольшое лирическое стихотворение:
«Солнца лучик золотой»
Засветился как-то в зиму, —
Этот случай не простой
Сразу же попал мне в тему, —
Солнца лучик золотой.
Осветил меня всего он.
Даже в сердце он проник.
И весёлым, добрым фоном
Осветил сейчас мой лик.
Завладел он сердцем белым,
Разогнал он в нём тоску.
И своим усердьем смелым
Лишь навеял мысль одну.
Он попал, проник мне в душу.
Даже в сердце мне попал…
Я, надеюсь, не разрушу
То, что годы создавал.
Я в любви давно ведь дока.
Трудно соблазнить меня.
Хоть с любого пробуй бока,
Хоть насилуй ты себя.
Но приятно в жизни, всё же
Солнца лучик ощутить.
И любовь увидеть тоже.
С Солнцем ведь приятней жить!
А более чем через месяц, Платон, поднимаясь на второй этаж поликлиники по тому же вопросу, на лестнице лицом к лицу, к взгляду во взгляд, встретился с другой красавицей.
Она была примерно того же возраста, что и прошлая блондинка, но шатенка, немного напоминавшая ему Синди Кроуфорд, потому ещё красивей и шикарней первой.
Любуясь ею, Платон задержал взгляд в её серо-карих глазах.
Та тоже, в его, наверно, в тот момент зелёных. Даже когда она прошла слева мимо него и оказалась на другом лестничном пролёте, много ниже, и теперь уже справа от Платона, они всё ещё не сводили своих восторженных взглядов друг с друга.
Для этого ему пришлось сначала повернуть свою шею до отказа влево, а потом сразу, и тоже скорее до отказа, вправо, наблюдая за красавицей, оценивая её по одежде и внешности, как слишком шикарную для него – без пяти минут пенсионера. Э-эх! Был бы я помоложе! … и свободным! Тогда.… Но сила инерции и предрассудков развела и их врозь.
По весне Платон послал в Санкт-Петербург все свои стихи за 2007 год, но опять был дядькой не понят, подвергшись с его стороны критике за сексуальные и матерные откровения.
И интеллектуальная дежурная по работе – Галина Александровна, тоже прочитав свежее от Платона, обвинила его в излишнем натурализме. Однако при этом она добавила:
– «Не давай читать дуракам и завистникам!».
И это вскоре подтвердилось в вопросе Ивана Гавриловича, который хоть и не получил от Платона чтива о себе, но слышал о написанном о нём от других:
– «А почему ты написал про меня?» — допытывался Гудин.
– «Извини! Народ хочет знать!».
Тут же между коллегами завязался пространный разговор.
Пытаясь поскорее взять хоть какой-нибудь реванш, Гудин неожиданно заявил Платону по поводу его писанины:
– «Мало ли кто у нас какой национальности! Тебя же не следует расстрелять (а как бы хотел, будь сейчас 41-ый) за то, что ты белорус?!».
А тебя бы – следовало, за то, что ты фашист! – молча подумал Платон.
Однако пауза со стороны Платона несколько успокоила Гудина, который тут же поменял тему:
– «Ты слышал, Зубкова перевели руководителем Газпрома?!» – почему то возмущённо, больше риторически спросил Иван Гаврилович.
– «Конечно, ему вместо должности дали деньги!» — спокойно, но в шутку ответил Платон.
– «Ну, ты, оказывается, ничего не понимаешь! Таким людям власть нужна!» – вдруг снова вскипел Иван Гаврилович.
– «Ну, и какую ты ему должность предлагаешь? Второго руководителя правительства?» – удивился непониманию им юмора Платон.
– «Ты это от нищеты говоришь!» – опять попытался хоть оскорблением взять реванш Гудин.
– «Фу, дурачок!» – восстановил ясность Платон.
Через несколько дней у младшего сына Гудина, тоже Ивана, родилась дочка Екатерина.
После рождения внучки весь засиявший Иван Гаврилович сразу заметно изменился в лучшую сторону. Он подобрел, повеселел, стал оптимистичней.
И это, конечно, было на руку добряку и весельчаку Платону.
На Пасху Платон проезжал неподалёку от храма. Уже в своём автобусе он заметил множество верующих.
И у церкви уже толпилось много народу.
Сумрачно-сосредоточенные лица страждущих у храма говорили о том, что должно произойти нечто, напряжённо ими ожидаемое…
Но при выходе из церкви их лица были уже светло-счастливыми.
В рабочее воскресение, 4 мая, Платон с Ксенией съездили в Никольское на празднование 64-летия мужа Марины, отставного полковника Юрия Алексеевича Палева. Ксения должна была прибыть к назначенным четырнадцати часам, а Платон – по мере возможности, с работы.
Около пятнадцати дня звонок жены по мобильному застал Платона выходящим из метро «Курская». Ксения предостерегла мужа, что из-за отмены нескольких электричек подряд, она только сейчас прибыла на станцию «Никольское». И действительно, бардак на Курском вокзале в этот день имел место.
Глава 2. Ожидание лета.
Начавшийся в марте, после окончания лыжного сезона, сильный кашель заставил, вконец замучившегося Платона, в начале мая временно прекратить приём своих лекарств от ревматоидного полиартрита, имевших множество побочных действий, в том числе и в виде астмы и кашля. Одновременно он начал искать возможные причины этого кашля.
Жена Платона Ксения приняла в этом, естественно, самое деятельное участие. В своём анализе и умозаключениях она зашла даже очень далеко:
– «У тебя кашель, скорее всего от… мозгов!».
– «Так может тебе на эту тему докторскую защитить?!» – поинтересовался муж.
Даже в зрелом возрасте Платон иногда относился к жене, как к сопливой девчонке, прощая ей редкие ошибки, шалости и едкие высказывания.
Всё началось с поликлиники по месту жительства. Платон теперь посещал её только вечерами после работы. Его внимание привлёк контингент посетителей. Это были почти одни женщины, причём пожилого возраста. У него невольно мелькнула мысль, что, как по Гоголю, редкий мужчина дойдёт с жалобой на здоровье до врача. Или вообще … доживёт до этого.
А тем временем в России вступил в должность новый президент, и Платона осенило: Из Питера приходит не только погода, но и… президенты! Что теперь будет с Россией?! Надеюсь на лучшее. Для этого теперь есть все основания. Хотя мы никогда богато не жили, да и привыкать не стоит!
Холодным и дождливым маем, Платон дописывал последнюю главу своего романа-эпопеи. Природа словно решила не мешать писателю, не соблазнять его хорошей погодой.
И в этом автор видел знак судьбы! В этот момент он подумал про себя: настоящий воин воюет и … в поле!
Теперь у Платона вечерами появилось больше возможности сидеть за компьютером, так как жена Ксения стала реже сидеть в «Одноклассниках».
Более того, она и несколько успокоилась по поводу излишне большого количества молодых и красивых женщин, влезших на страницу к Платону, где на фотографии 1976 года он выглядел почти, как Ален Делон.
Приехавшая из отпуска в Египте, Нона посоветовала Платону:
– «Платон! Тебе надо обязательно съездить в Египет!».
– «Зачем? На крокодилов я и здесь насмотрюсь!» – пошутил Платон, кивая на Надежду и Гудина.
Позже он уточнил Ноне:
– «Да Надька всё поёт: поезжай в Египет! А сама ведь не пустит, если даже в поликлинику сходить – проблема!».
Но трения в отношениях между Платоном Петровичем и Надеждой Сергеевной заключались и в другом.
Как женщина, чувствуя критическое и даже иногда насмешливое отношение Платона к её высказываниям, Надежда часто неуклюже пыталась обелить себя в его глазах. И иногда дело доходило просто до смешного. Платон часто по пути на работу отоваривался в ближайшем магазинчике, покупая себе еду к обеду. Он это делал, чтобы сэкономить время, и чтобы его, как мальчика, не посылали за кормом для всех, – что он считал уделом Гудина. Когда Надежда узнавала об этом, она немного расстраивалась и часто сама ходила за прикормом.
– «Вот, видишь? Я, как честный и порядочный человек, купила еды на всех!» – с укором как-то объявила она Платону.
Ещё бы! Ты купила еды на всех на общественные деньги, которыми монопольно и распоряжаешься! А я, на какие шиши их купил бы? А потом бы ещё выслушал капризные и беспочвенные претензии, что купил не то, не того качества и свежести! Да ну Вас на хер, с вашей едьбой! – про себя мысленно продолжил диалог с Надеждой Платон.
На следующий день он не стал спешить со своими покупками, и в результате оказался голодным. А всё потому, что Надежда Сергеевна в этот раз решила не тратиться на своих сотрудников, о чём никому заранее ничего не объявила. В этот раз её честность и порядочность куда-то вдруг внезапно исчезли.
Вот и слушай её в следующий раз!? Что «хотит», то и творит! – опять молча сокрушался Платон.
В результате этого и Гудин, готовый даже отравиться дармовщинкой, оказался «на бобах», вернее без оных. Поэтому Платон частенько посмеивался над Гудиным. В ожидании халявы, тот готов был голодать, ждать допоздна, до последнего, лишь бы получить свою бесплатную шакалью похлёбку-пайку из рук царственного Ширхана – Надежды Сергеевны. И Платон лишний раз убедился, что Надежда, по своей сути, даже полное говно. Её лицемерие и ханжество не знали границ.
То она по-дружески подсказывала Платону диагнозы его болезней, чем и как лечиться, куда для этого следует обратиться.
А то, вдруг, возмущалась тем, что Платон ходит по врачам иногда в рабочее время. Как будто многие из них принимают в другое время?
Хотя она сама, вставляя зубы, отсутствовала целыми днями, причём в течение почти месяца, при этом гордясь тем, что ей делают тщательно, долго и дорого.
Так, в основном, и протекала совместная работа Платона и трёх его сослуживцев, сидящих от него за стеной. Как обычно, через стену отчётливо слышались гул Гудина, иногда надолго перебиваемый громким, почти визгом, Надежды Сергеевны. Когда же за стеной вдруг становилось тихо, Платон понимал, что это, скорее всего, своим негромким голосом их поучает гениальный Алексей.
Тридцать три дня и тридцать три ночи мучился Платон от сковывающей всё тело, становившейся всё нестерпимей боли. Особенно, почему-то, пострадала область правого колена. И болело оно, главным образом, ночью, во, вроде бы, покое, в то время как его хозяин никак не мог найти ему места.
Лежание на любом боку почти тут же вызывало сильную боль в правой ноге, иногда, неожиданно проявлявшуюся даже в стонах во время сна. А лежание на спине неизменно приводил к храпу и, как следствие этого, лёгким толчкам, а то и к шутливым, даже ночью, посвистываниям озорной жены Ксении.
Чувствуя неудобство и некоторый стыд перед женой, Платон сразу переворачивался на бок в ожидании скорого нового прилива боли. Каждый день жить с болью – это, в принципе, невыносимо.
Но Платон выносил, и это, и другое…
Поиск причин кашля Платон решил вести как раз в то время, когда его участковый терапевт ушла в отпуск.
Ксения надоумила мужа воспользоваться поликлиникой РАМН, к которой Платон был давно прикреплён, но очень редко ею пользовался.
И вот такой редкий, опять летний, случай представился.
Платон добросовестно прошёл поликлинику по цепочке: терапевт – обычные анализы – рентген – функция внешнего дыхания (ФВД) – УЗИ – и снова терапевт. После чего он был направлен в противотуберкулёзный диспансер.
Но и там ничего подозрительного не обнаружили.
Затем последовал пульмонолог в окружном диагностическом центре. Опять ФВД – рентгенолог. Затем томография лёгких в платном диагностическом центре. Результат тот же – ничего нет!
И только по собственной инициативе совершённый Платоном поход к отоларингологу и платный тест на микрофлору горла дал некоторый результат. У Платона в горле обнаружили пресловутый, очень популярный в народе и на телеэкране, грибок «Candida albicans».
В конце концов, стала было вырисовываться и причина кашля. Во всяком случае, одна из них.
После этого диагноза Платон возвращался домой просто окрылённый.
Не успев войти в дом, он с порога радостно прокричал жене:
– «Ксюха! А во мне нашли грибницу! Я теперь – гриб!».
– «Какой? Подберёзовик, или подосиновик?!» – удивилась радостной шутке мужа Ксения.
– «Судя по волосам – белый!» – ответил Платон.
– «Или сморчок?!» – посудила она не по волосам.
– «Нет! Скорее боровичок!» – подумал он не о том, о чём подумала его проницательная жена.
Платон теперь снова вернулся к своим традиционным нестероидным противовоспалительным средствам (НПВС), и результат не замедлил сказаться.
Боль стала понемногу стихать. Платон надеялся, что уже в приближающемся отпуске сможет играть в любимый с детства футбол и кататься на велосипеде.
Лишь позже радость Платона была несколько омрачена новостью от специалистов, что «Candida albicans» на его кашель может и не влиять.
Надежда Сергеевна с жаром объясняла Платону, что врачи ничего не знают и не понимают, а у него явно, как, главное, было у неё самой, начало астмы.
Заботливая начальница сразу «прописала» своему подопечному лекарства, и каждый день спрашивала, начал ли он их принимать.
В доказательство своей правоты, Надежда громко, чуть ли визгливо, почти кричала, приводя примеры и аргументы, в том числе наверняка ею только что придуманные.
Увлекшись, она не заметила какого-то вопроса или просьбы Гудина.
– «Да помолчи, ты! Я тебе говорю!» – не выдержав, гаркнул Гудин на Надежду.
Платон, не исключая её правоту, всё-таки всегда доверял врачам.
Да и в лечении он всегда был дисциплинирован. К тому же от обилия и разнообразия принимаемых лекарств можно было не понять, от какого из них началось улучшение. По этой причине, кстати, он не стал пока принимать лекарства Надежды, которые с её слов должны были сразу дать эффект.
Ксения же предложила, во всяком случае пока, плюнуть на все добрые-вредные советы, и заняться излечением кашля и его возможных причин.
Платон не стал «грузить» своих детей лишней информацией о болезни их родителя. Ибо для него не было ничего более приятного, чем улыбки на лицах его наследников.
Платон сходил в гараж, отремонтировал пусковое реле стартёра, подзарядил аккумулятор, и сходу завёл машину. Та слушалась. Перед техосмотром предстояло лишь отремонтировать звуковой сигнал. Но у Платона не было под рукой необходимых справочников. И в поиске их или специалистов он отложил ремонт на неопределённое время.
Наконец в Москве началась жара. Проезжая на трамвае, Платон увидел, как на зелёных обочинах вдоль периферийных дорог, в тени редких деревьев стали появляться отдыхающие от зноя бомжи и собаки. Сморенные жарой и случайным куском хлеба, они спали, как убитые.
Возвращаясь пешком с работы, Платон шёл по Устьинскому мосту. Лёгкий, свежий ветерок обдувал всё его тело, доставляя ему истинное наслаждение от всё же наступившего тепла.
На этот раз московский воздух на редкость был чист и свеж. В его запахе даже ощущался привкус не так давно прошедшего дождя.
Готовясь к летнему, дачному сезону, Платон приобрёл диктофон, позволявший ему теперь оперативно фиксировать на аудио плёнку всё ценное, пришедшее в его голову. Автор не мог не порадоваться этому приобретению.
Теперь ни одна идея, фраза, мысль не могли проскочить незамеченными мимо бесстрастно фиксирующего их технического устройства.
С каждым годом Платон всё больше замечал, как преобразуется, просто преображается земля русская, в частности московская и подмосковная. Мир богател, богатела земля, страна и люди.
И всё это происходило вокруг Платона. Особенный прогресс был в области электроники, про который даже и говорить-то нечего, просто фантастический! Одни мобильные телефоны чего стоили.
В ожидании Ксении, ходящей по магазинам станции Бронницы, Платон присел на горизонтальную металлическую трубу, предназначенную для крепления лишь велосипедов, для чего к ней были приварены под углом небольшие обрубки арматуры. Однако Платон нашёл где-то место и для своего зада.
Когда появилась Ксения, Платон, поднимаясь с места, гордо заявил ей:
– «Вот видишь, какое преимущество моего треугольного зада? А ты всё недовольна!».
– «Ха-ха-ха!».
Лишь в ночь с 12 на 13 июня, в связи с затянувшимися прохладными ночами лета, Платон с Ксенией впервые ночевали на даче.
Вечером хозяин ощутил, как различные приятные запахи лета, перебивая друг друга, наполняли воздух, вызывая чувства радости и наслаждения.
И уже поздно вечером, на втором этаже, в уютной спальне, созданной заботливыми и умелыми руками супругов, Платон и Ксения лежали на широкой кровати перед цветным телевизором в верхнем, правом углу, и наслаждались негой тёплого, вкусного воздуха и пением соловья.
Чуть позже Ксения начала втирать в область правых колена и голени мужа мазь «Хондроксид». Когда её движения стали более осмысленными и ритмичными, Платону вдруг что-то вспомнилось давно призабытое, но очень приятное. И он в томлении закрыл глаза, вспоминая то самое, приятное время, надеясь теперь в связи с отказом уставшей жены, лишь на утренние сексуальные утехи.
Наступило утро субботы – первого выходного дня после ночёвки на даче. Опорожнившись и размяв больные конечности, Платон поинтересовался у Ксении:
– «Ну, ты, как? Готова?!».
– «Нет! Рука сильно болит!».
– «А зачем тебе рука? Она делу не помеха!» – несколько слукавил муж, вспоминая вечерние грёзы.
– «А ты, что, сам сможешь?».
– «Да! Я готов совершать развратно-поступательные движения!».
Ксения засмеялась. А Платон тут же уточнил:
– «Хотя не во всех позициях. Плечи, вот, всё ещё болят!».
И в который раз любимое занятие всякого народа пришлось отложить.
Вскоре по мобильнику Ксении позвонил Кеша. В конце разговора Платон попросил жену передать привет сыну.
– «Папа тебе привет передаёт!».
– «И в щёчку целует!» – добавил Платон.
– «Спроси, а она у него бритая?».
– «Нет!» – передала Ксения довольный ответ сыночка.
– «Тогда в другую!» – добавил неугомонный отец.
– «Ха-ха-ха!» – зашлись на обоих мобильниках.
Уже на улице, в саду, Платон шёл по главной дорожке, всё ещё ощущая боль и утреннюю скованность.
Глядя вслед оголённому торсу мужа, Ксения вдруг подумала:
– «Да! От той косой сажени его былых плеч осталось чуть больше двух третей, или половины!».
Но она продолжила, улыбаясь вслед Платону:
– «Да! Старый конь борозды не портит, хотя и новой не прокладывает» – несколько сокрушённо пробурчала она.
Однако Платон уговорил жену вместе сделать утреннюю зарядку.
После её окончания он изрёк:
– «Хорошо на даче! Работаешь себе и работаешь! Мысли какие-то другие в голове! А то и вовсе нет!».
А зарядку супруги делали около давно ими выращиваемой Туи.
Этим летом она, давно посаженная взамен нечаянно сожжённого Кешей можжевельника, но в другом месте, на другом конце главной дорожки, наконец, переросла Платона.
Так что компенсация утерянного можжевельника, привезённого Платоном с родины матери в 1979 году, состоялась.
За завтраком, дремавший на диване кот Тихон, вдруг встрепенулся и насторожился, с прищуром посматривая на стол и на Платона, который как раз начал делать бутерброд с сыром. Так, немного посмотрев прищуренными глазами, кот успокоился. В этот раз ему обломилось.
Днём Платон наблюдал интересную картину. Частично-полосатые на крыльях птицы, семейства трясогузок, испугавшись стоявшего поблизости под сенью яблони Платона, резко взмыли с дорожки вверх, и, на мгновение зависнув, стремглав, как мессершмиты, разлетелись в разные стороны.
Всё ещё полный дачных впечатлений, в очередной раз Платон возвращался домой с работы по Большому Устьинскому мосту. Был понедельник, 16 июня. И он вдруг явственно почувствовал запах реки – типичный запах прибрежной тины.
Вот, это да! – удивился он.
Наверно вода созрела для купания?! – решил он.
Через два дня начинался отпуск.
Хорошее предзнаменование! – вновь посетила его приятная мысль.
Дома, войдя в прихожую, Платон сразу увидел распластавшуюся на спине, на линолеумном полу, самую пушистую, серую, сибирскую кошку Мусю. Она развалилась, широко раскинув лапы, и блаженствовала. Хозяин дома и кошек не удержался от комментария:
– «Мусь! Ты что развалилась, как пьяный дворник в своём чисто подметённом дворе во времена царизма?!».
На следующее утро, наконец, состоялось долгожданное – почти месяц в очереди – посещение для консультации ревматолога в 1-ой Городской Клинической Больнице им. Н. И. Пирогова. Доложив своё состояние и предпринятые меры по поиску причин кашля, после его тщательного осмотра врачом, Платон услышал заключение: необходима госпитализация в 10-ую ГКБ, которая одновременно является и реабилитационным центром, с целью подбора нового лекарства для базисной терапии.
По прибытии на работу, Платон сообщил новость Надежде Сергеевне. Та восприняла её, как должное и ожидаемое.
Вечером Платон посетил своего участкового терапевта с целью получения направления в больницу.
На следующий день Платон уже пошёл в отпуск, который был несколько смазан неважной погодой и сбором необходимых бумаг, справок и анализов для больницы, в которую предстояло ещё пройти отборочный конкурс в одной из поликлиник.
С учётом неудовлетворительного состояния Платона, терапевт дала ему больничный на две недели, с целью несколько улучшить его состояние перед госпитализацией, и сохранения своего профессионального лица.
Первые дни больничного – отпуска выдались неудачными, в смысле погоды. Было прохладно и дождливо. Ксения ещё работала, и Платону приходилось всё время мотаться между дачей с котом Тихоном – с одного конца, и поликлиникой с анализами, процедурами, справками, и квартирой со всеми домашними животными и ремонтами – с другого.
Но, как говориться, всё, что не делается, всё к лучшему! Как раз в это время Ксения, с санкции мужа, купила новую современную электроплиту, и Платону довольно долго пришлось возиться, исправляя огрехи электриков и строителей, допущенные ещё до 1994 года.
Во время укладки за плитой дополнительного ряда из пяти плиток, чудом сохранившихся на даче, супруги вдруг обнаружили, что от капель воды из раствора коротит электропровод под плинтусом.
В результате анализа, воспоминаний, умозаключений, и опытных отключений электричества, она нашли не только причину замыкания, но и причину обесточенности розетки у пола за плитой, и лишнего конца провода, подключенного к аналогичной розетке у противоположной стены кухни.
Перебитый гвоздём под плинтусом ещё солдатами-строителями провод был обрезан, а затем и обесточен от другой розетки.
Плиту на неровном полу установили ровно.
Но на этом фокусы не закончились. Удивительно вовремя, во время случайного присутствия дома Платона, полностью сломался главный замок входной металлической двери. Хозяину пришлось задержаться до вечера от поездки на дачу, и в течение дня купить новый замок и установить его более капитально, чем был установлен халтурщиками-строителями предыдущий.
При этом Платон использовал свои инженерные знания и большой практический опыт.
Удалось ещё и модернизировать в одном месте элементы крепления обивки к металлической двери.
Параллельно Платон днём, а Ксения вечерами разобрали барахло в стенных шкафах, соответственно на лоджии и в прихожей, куда теперь уместился и новый пылесос. Повезло Платону и с вывозом старой плиты. Не успел он об этом сообщить консьержке и подъездной уборщице, как через полчаса в его квартиру раздался звонок. И дворник с большим удовольствием забрал ещё частично работающую плиту, и всё её оснащение.
Так что дни, потраченные на медицинские дела, не пропали, а были одновременно использованы и на срочные домашние ремонты.
На даче, в ночь с 28 на 29 июня, Платон спал крепко. Лишь к утру его сон несколько нарушил громкий говор пьяных мужиков, расходившихся от застолья. Не успели, после мелькнувшего в окне наступающего рассвета, веки Платона вновь сомкнуться, как ударившая по ушам сверх громкая музыка чуть ли не сбросила его с постели.
Даже через закрытое наглухо, из-за излишне прохладных ночей последнего времени, окно Платон чётко услышал, словно издевательство над спящими, громкое объявление по автомобильному радио:
– «Московское время 4 часа! Москва спит, а мы продолжаем…».
Во! Гады! Они, ети их мать, продолжают… – ошпарило его сознание истовое возмущение.
Он вскочил с кровати, открыл окно и прокричал из него во весь голос, влево, наискось:
– «Эй! Аллё! Глуши шарманку!».
А через несколько мгновений он докричал уточняющее, решив тоже похулиганить:
– «Пиздилевичи! Глушите музыку!».
Однако реакции не последовало. Может не слышат?
Платон встал и в своём спортивно-нижнем белье выскочил на улицу.
Удивительно! В этот момент у него совершенно ничего не болело.
Видимо на 4 часа ночи приходился пик действия его НПВС «Мелоксикам». Или же, испытанный им шок, тут же мобилизовал весь организм. Пока было неясно.
Платон подошёл к почти сплошному забору дачи Дибилевичей, за которым просматривались два автомобиля. С ближнего из них, со всеми открытыми дверями, и доносилась, разбудившая его громкая музыка.
Платон поначалу решил, что в этом виноваты великовозрастные сыны хозяина, и вновь прокричал, на этот раз в щель в заборе:
– «Аллё! Позови отца!».
И через секундную паузу вновь:
– «Аллё! Валер!?».
Но никаких изменений.
Платон попытался открыть калитку.
Но та оказалась запертой изнутри, из-за чего разгневанный гость чуть было не сломал её.
Платон уже было начал подумывать о «камне в окошко» дома глухих, но тут через щель в заборе увидел, наконец, какое-то движение.
Хозяин дома – более чем сорокалетний предприниматель Валерий Дибилевич не без труда отпер калитку и уставил свои невинные, светло-серые, стеклянные глаза на слишком смелого соседа.
– «Валер! Я думал, это твои дети шалят, а оказывается ты сам!?» – начал Платон диалог, с трудом сдерживая свой гнев, чтобы не обрушить на хама потоки матерной брани.
– «А что? Нельзя, что ли, музыку слушать?!» – впился тот холодными глазами в пустоту позади Платона.
– «Можно, но тихо, не мешая соседям!» – слегка успокоившись, перешёл Платон на поучения.
– «Так ты, чего не спишь?!» – начал было тот глупо изворачиваться.
– «Так ты разбудил меня! Я вскочил, как ошпаренный!» – начал объяснять элементарное соседу, ударившемуся в дебилизм.
– «Ты ведь, вроде, мужик нормальный?» – попытался перехватить инициативу старший из Дибилевичей.
– «Ну, ты даёшь! Не ожидал я от тебя! Удивил ты меня!» – заканчивал Платон своё бесполезное возмущение уже в виде монолога, уходя от замолчавшего, возможно от растерянности, собеседника на свой участок.
Тут же замолчала и музыка. Запирая калитку и поглядывая на виновника конфликта, Платон вновь повторил, но на этот раз твёрже и как будто угрожающе:
– «Да! Удивил ты меня!».
Почти час Платон не мог заснуть, но природа вскоре всё же взяла своё.
А до этого он в возмущении и в сердцах ещё успел подумать: Вот бы не приезжали Вы сюда больше!
И его пожелание в какой-то степени сбылось. Несколько выходных этих соседей не было видно, тем более слышно.
Да! Права Ксения! Не повезло нам с новыми соседями. Слишком шумливые оказались. Да и не культурными совсем. Ведь не первый раз их замечали за нарушением ночной тишины.
В общем, у них, как говорится, полное отсутствие всякого присутствия. Никакой культуры вообще, и тем более культуры общения и поведения! – в полудрёме сокрушался Платон.
Третью, теперь уже настоящую неделю отпуска, после двух больничных недель, Платон провёл уже вместе с женой.
До этого он сделал на даче все необходимые текущие дела, в том числе многие по ее расконсервации.
Трава была скошена, грядки прополоты, мусор сожжён, вывезен и закомпостирован.
Огурцы в парнике росли, а хлам из разобранного в сарае, вывезен на свалку, а старый инструмент подарен таджикам.
И супруги принялись к совместной работе по настилке линолеума в доме: в прихожей и кухне.
Ещё до приезда жены, Платон долго и тщательно вымерял выкройку из двух частей оргалита для вырезания единого листа из линолеума.
Получался весьма заковыристый лист. Даже после вырезки пластин оргалита, Платон нанёс на них метки, компенсирующие некоторые неточности, позволившие, в конечном счете, вырезать единый кусок линолеума почти без поправок и лишь с незначительными подрезами.
После того, как супруги убедились в правильности формы вырезанного листа, они приступили к обивке пола оргалитом.
А поскольку у Платона болело правое колено, не позволявшее ему даже наклоняться, обивку мелкими гвоздями производила Ксения, но под руководством мужа.
Затем прокрасили под цвет линолеума штапик.
Потом прибили его через линолеум, кое-где заранее приклеенный двусторонним скотчем, к оргалиту.
Получилось здорово.
На следующий день супруги, купив необходимый крепёж и соединения, не без приключений смонтировали от водопровода по забору к бочке в середине огорода, где был расположен распределительный узел, и далее опять по забору, под дорожкой, к кухне дома – поливочный, полудюймовый полосатый, зелёный шланг, похожий на змею.
Это теперь позволило не пользоваться вёдрами, за исключением пока питьевой воды, при наполнении ею кухонных ёмкостей и поливочных бочек.
Теперь Ксения могла пользоваться водой и в отсутствие Платона.
Вскоре, но с задержкой, созрела клубника, за ней сразу начала созревать малина, а параллельно – чёрная смородина, а за нею и вишня.
И ещё до отъезда в больницу Платона, успевшего полакомиться результатом своего труда – пересаженной осенью клубникой, Ксения успела кое-что заготовить на зиму.
В общем, к отъезду в больницу, Платон, как дачник, теперь был готов.
На ночь он выпил аспирин УПСА и тут же разродился четверостишьем:
«А роза упала на лапу Азора»,
Посмешище сделав из бедного пса.
А как избежать ему славу позора?
Наверно принять аспирина «УПСА»?!
The free sample has ended.
