Read the book: «Сотворить судьбу. Мемуары автора серии Сиф»
Глава
Александр Омелаев
Сотворить судьбу. Мемуары автора серии Сиф.
«Вы думаете, всё так просто?
Да, всё просто. Но совсем не так».
«Никогда не переставай задавать вопросы»
Альберт Эйнштейн
Оглавление
1. Предисловие автора 3
2. Истоки судьбы 4
3. Мои родители 6
4. Несколько эпизодов из детства 14
5. Этюды из научной биографии 31
-Гиперзвуковая труба 30
-Главный инженер СКБ 32
-Небожители в спортзале 35
-Международный протокол 38
-Таракан Марчука 40
-Модуль да не тот 42
-База флота СКБ в Севастополе 44
-В гостях у Легенды 46
-Рыбное дело СССР 49
-Криогенный вызов трансзвуку 51
-Криогенный тупик и импульсный прорыв 53
-АО АВАКС 54
6. Эпизоды из жизни от Сталина до Путина 56
-Урок политэкономии от старого мастера 60
-Мой друг Борис Ракитин 62
-Модель, но не самолёта 66
-Самолёт и ИЖ 60 вместо девчонок 70
-Эффект бумеранга. Зеркальный рефлекс и тихий герой 71
-Зайцем в Москву 74
-Ася 76
-Несостоявшийся жених 77
-На плоту по Бие с Сашей Щербаковым 81
-Путешествие на Диксон 85
-Корыта для свиней из брони 88
-Битва за «Запорожец». Авиация против «Сельхозтехники» 89
-Абракадабра, арба или самоходный бункер накопитель 92
-Мечты, планы и реальность 96
-Встречи со Шварценеггером 98
-Газировка или шок для беременных 99
-Посадка Ту – 104 на Бердский луг 101
-Мои пароходы 104
-Капитализм и кают-компания из красного дерева 110
-Голые немцы в запретной зоне 111
-Сбитый Боинг 114
-Последняя встреча с Ракитиным 116
-Советская медицина 116
-Кузькина мать 118
-Независимость Молдавии от Сибири 120
-Целебные Хадыжи и удивительная встреча 122
-Удивительное рядом 125
-Очевидное или невероятное 127
7. Послесловие из Геленджика 129
8. Заключение 133
9. Обращение к читателю 135
10. Фотогалерея 137
1. Предисловие автора.
Дорогой читатель!
Перед вами книга об ушедшем мире. О великой, противоречивой и уникальной научно-технической империи второй половины XX века - СССР, в которой мне посчастливилось жить, мечтать и работать.
Сегодня, спустя десятилетия после крушения Советского Союза, историки и политики продолжают спорить о причинах этой геополитической катастрофы. Кто-то видит в этом козни внешних врагов, кто-то — предательство элит. Для меня же, как для инженера, привыкшего доверять законам физики, логики и сопромата, причины распада страны всегда крылись в её внутренней конструкции. В её «усталости металла», которую мы, люди дела, кожей ощущали на заводах, в кулуарах институтов и на испытательных полигонах задолго до декабря 1991 года.
Эта книга — моя попытка показать анатомию советского строя не через сухие цифры докладов Госплана, а через живую ткань повседневной жизни, часто имевшие признаки абсурда. Советская империя была соткана из фантастических парадоксов. Мы штурмовали трансзвуковые скорости, ковали ракетный щит родины и спорили на уральских ядерных объектах о защите Земли от космических угроз. Но эта же система калечила любую личную инициативу, запрещая рабочему человеку зарабатывать больше своим честным трудом, как показал мне когда-то старый мастер на Казанском авиазаводе.
В этих воспоминаниях вы увидите, как тотальный дефицит заставлял директоров совхозов выменивать танковую броню на свинину, чтобы построить банальную свиноферму. Вы увидите ведомственную слепоту и паралич гигантских министерств, где вопросы на миллионы инвалютных рублей решались по-дружески (или по связям и блату), с министром финансов, в то время как на местах оперативники КГБ уводили в наручниках очередных подпольных миллионеров - «рыбных баронов». Вы прочувствуете тот звенящий тектонический сдвиг конца августа 1991 года, когда на площади в Молдавии под рёв толпы и бокал сладкого вина рушились нерушимые союзные узы, а центральное телевидение выдавало это в эфир как новую реальность.
Великая научно-техническая цивилизация СССР оставила нам в наследство космос, авиацию, атомоходы и тихие сосны Академгородка. Но она пала, потому что её экономический и человеческий фундамент и инициатива был искусственно скован догмами и бюрократией. Оглядываясь назад, я хочу, чтобы мои дети, внуки и будущие поколения понимали: империю разрушили не внешние бури. Она рухнула под тяжестью собственного системного застоя, когда критическая масса нелепостей превысила предел прочности великой страны.
2. Истоки судьбы.
Судьба большинства людей похожа на тихую равнинную реку: течение несёт их мимо берегов, и они покорно следуют изгибам русла. Но рождённые весной 1945 года, в момент великого перелома истории, обладали особым внутренним компасом. Они не плыл по течению — они сам прокладывали своё жизненное русло.
Эта книга — история о том, как упрямая мечта, зародившаяся у простого парня в глухой сибирской деревушке, взломала рамки привычной реальности и дотянулась до гиперзвуковых скоростей и космических высот.
Как формировался этот характер? Что помогло деревенскому парнишке без связей и привилегий стать творцом собственной жизни? Ответ кроется в этапах становления его характера, каждый из которых был сознательным выбором вектора развития духа и силы.
Всё началось там, где бурное течение алтайской реки Чарыш спорило с вековой тишиной сибирской тайги. С раннего детства во мне жила необъяснимая, почти яростная жажда познания. Пока сверстники довольствовались привычными деревенскими играми, меня неудержимо тянуло за горизонт. Повышенная активность и рисковый, авантюрный характер были не просто баловством или упрямством — это был мой манифест познания окружающего мира.
Лёжа на сеновале в тишине сибирской ночи, вдыхая пьянящий аромат сухих трав, я смотрел на мигающие мириады далёких звёзд. В эти моменты, с замиранием сердца, через страницы книг Фенимора Купера, Джека Лондона и Жюля Верна, я обретал свои первые жизненные принципы. Герои этих книг показывали мне главное: окружающий меня мир безумно интересен, огромен, опасен, но абсолютно покоряем, если у тебя есть смелость бросить ему вызов.
Введя мечту в русло реальности, в двенадцать лет я совершаю свой первый осознанный шаг вопреки обстоятельствам. В глухой деревушке, где не было ни специализированных кружков, ни чертежей, из подручных материалов строю свою первую модель самолёта. Момент, когда эта хрупкая конструкция оторвалась от алтайской земли и взмыла в бездонное голубое небо, изменил всё. Это был не просто запуск игрушки — это был первый акт творения собственной судьбы. Мне стало понятно, что кажется невозможным, можно материализовать своими мыслями и собственными руками. С этого дня моё сердце навсегда осталось в небе. А когда в 1961 году планету потряс гагаринский возглас «Поехали!», провинциального неба мне стало мало — мой взор обратился к космосу.
Поступление в Казанский Авиационный Институт (КАИ) стало логичным шагом человека, который точно знал, чего хочет. Я пришёл туда не робким абитуриентом, а многократным чемпионом по авиамоделизму. Но небо требовало личного, телесного присутствия, и ради этого нужно было выковать безупречное, незаурядное упорство для его покорения.
В 17 лет в Казанском ДОСААФ я делаю свой первый шаг в небо — первый прыжок с парашютом. Это не было весёлым приключением. Это было осознанное, жёсткое столкновение со своим первобытным страхом высоты. Шаг за борт — и победа над инстинктом самосохранения ради высшей цели. За парашютом последовал мотокросс. Это не было просто «катанием на мотоцикле» ради адреналина. Это был полигон для испытания воли, где каждый крутой вираж и риск подчинялись одной задаче — победе. Вектор был выбран верно: в двадцать лет я уже Кандидат в мастера спорта и участник Всесоюзного первенства вузов СССР.
Расширяющие горизонт первые самостоятельные полёты на планерах и спортивных самолётах закрепили этот успех. Тот, кто хоть раз оставался один на один с ревущим мотором и бездной под крылом, знает: в кабине нет места сомнениям. Осваивая экстремальные виды спорта, я сознательно искал эти опасные точки на грани, воспитывая в себе мужчину, готового к космическим нагрузкам.
Самый жестокий, разрывающий душу экзамен судьба приготовила мне на самом взлёте. Когда цель была так близка, железный, безжалостный вердикт медицинских комиссий навсегда захлопнул передо мной люк космического корабля. Медики меня приземлили своим вердиктом. Это был момент острейшего эмоционального излома. Рухнуло то, ради чего преодолевался страх в небе, ради чего выжимался максимум на трассах мотокросса, ради чего отдавались все силы. Для сотен других это стало бы финалом — поводом сломаться или покорно поплыть по течению, обижаясь на весь мир. Но именно в этой точке отчаяния мне пришлось проявить все воспитанные мной внутренние силы духа. Я отказался признать поражение. Если моему телу закрыли доступ к звёздам, туда прорвётся мой разум. Не можешь лететь сам — сделай так, чтобы летали другие. Вместо того чтобы сдаться, я перенаправил всю накопленную, свою энергию в науку.
Три десятилетия работы в Академии наук СССР стали триумфом интеллекта и воли. Работая на переднем крае человеческого прогресса, я по сути ежедневно штурмовал невидимые границы, заставляя технику и человеческую мысль преодолевать звуковой барьер, уходить в трансзвук, гиперзвук и, наконец, прорываться в космос. Каждое научное достижение, защищённая диссертация, каждый успешный расчёт и эксперимент были и моей маленькой личной победой над земным притяжением.
1992 год. Ещё один, экзистенциальный вызов ждал меня впереди. С грохотом рушится великая империя. Вместе с Советским Союзом распадается и АН СССР. Финансирование прекращается в одночасье. Всё остановилось. Вчерашние светила науки, профессора, талантливые студенты и преданные сотрудники оказались выброшены на обочину жизни без средств существования. Система предала тех, кто создавал её величие.
В этот критический момент мне пришлось принимать нестандартное, и рискованное решение. Действуя вопреки всеобщему хаосу, параличу власти и страху, пустив в ход все свои научные связи, репутацию и всю накопленную сибирскую энергию, я создаю научно-производственную фирму —ЗАО «АВАКС».
Это не был бизнес ради наживы. Это была спасательная операция. Благодаря «АВАКСу» студенты и сотрудники получают не просто работу, а реальные деньги для выживания, сохранив своё человеческое и профессиональное достоинство в те лихие годы. Однако живая инициатива, самостоятельность и наш успех встали поперёк горла партийным и научным чиновникам, перекрасившимся в новых управленцев. Человек, который решает проблемы сам и ведёт за собой людей, подрывал их авторитет и ранг. Началось подспудное, но яростное давление закостенелой номенклатуры. К 1995 году, поставленные перед выбором, мы совершаем ещё один крутой маневр — мы уходим из Академии. Уходим не побежденными, а свободными. Пришлось полностью уйти в бизнес, чтобы своими руками, с нуля, поднимать и заново отстраивать разрушенную экономику страны на новых рельсах. Это был рискованный и в то время даже опасный шаг. Но это был шаг истинного созидания.
Сегодня, находясь на девятом десятке лет, оглядываясь назад на свою историю жизни — я вижу это пространное многолетнее полотно своей судьбы, сотканное из дерзости, труда и верности детской мечте. И теперь, когда реальные скорости укрощены, все запланированные вехи этапов остались позади пришло время для последнего, самого удивительного путешествия.
Я решил, когда-то придуманные на сеновале в детстве свои фантастические истории изложить в семи приключенческих фантастических книгах серии Сиф, возвращаясь к истокам своей длинной жизни. В этих произведениях сотворяется новая судьба — теперь уже из чистой магии иллюзий и воспоминаний юности, приглашая читателя взлететь вместе с героями этих приключений.
3. Мои родители.
Наш род держался на таких исполинах, как мой дедушка — Александр Семёнович Омилаев. Представьте себе мужчину под два метра ростом, широкоплечего, сильного — настоящего богатыря. Но главным в нём была не физическая сила, а удивительная внутренняя культура. Он не окончил ни школы, ни институтов, вся его жизнь прошла в тяжёлом крестьянском труде, но при этом он был невероятно рассудительным, спокойным и вежливым человеком. Он никогда в жизни не курил, не притрагивался к спиртному и не позволял себе скверного слова.
В семье Омилаевых царило глубокое уважение. К старшим всегда — строго на «Вы». Это было не просто правилом, это был закон любви и почтения, который передавался из поколения в поколение. Я сам рос в этой традиции: пока в 17 лет не уехал учиться в Казань, мы с братом к своим родителям обращались только на «Вы». И признаюсь вам, меня всегда внутренне коробило, когда в чужих домах я слышал, как дети фамильярно «тыкают» матери или отцу. Мне это казалось дикостью, ведь за нашим «Вы» стояла вековая крепость рода.
Это были великие труженики. Еще в 1892 году мой прадедушка Семён Алексеевич Омилаев погрузил пожитки и увез семью из Воронежской губернии за тысячи верст — в далекую Сибирь, в село Весёлый Яр по Столыпинской реформе. Они ехали на необжитые земли, не боясь неизвестности, ради одной цели — работать на себя, на своей земле. И они сдержали это слово. Земля покорилась их мозолистым рукам. Мой папа родился 11 января 1918 года в селе Веселоярск уже в достатке. У Александра Семёновича было 100 десятин земли — это колоссальные 109,25 гектаров пашни и лугов! В конюшнях стояли 3 лошади, в хлеву — 4 коровы, свиньи. Прадед Семён Алексеевич жил отдельно, и его хозяйство было еще больше — почти 250 гектаров угодьев, табун лошадей, овцы, коровы.
Всё это не упало с неба. Каждый метр этой земли был полит потом. Дети работали наравне со взрослыми с малых лет. Папа был четвёртым ребенком, а всего детей стало семеро. И вся эта огромная, дружная семья жила праведно, честно, никого, не обижая и ни у кого ничего не прося. Они были солью этой земли.
Но праведное приволье и заслуженный достаток закончились в один чёрный день. Мир, который строился десятилетиями упорного труда, рухнул, когда на пороге дома появился чужой человек — комиссар с маузером.
В дом, где никогда не кричали и не сквернословили, ворвалась холодная, беспощадная злоба. Людей, которые всю жизнь гнули спину в поле, объявили «врагами» и «кулаками» просто за то, что они умели работать лучше других и не ленились.
Я иногда представляю эту картину. Мой дед, двухметровый великан Александр Семёнович, стоит посреди своей избы. Стоит спокойно, сдержанно, пряча в кулаках накипевшую обиду, ведь дома — семеро испуганных детей. А чужие, пришлые люди в кожаных куртках забирают всё. Выводят со двора лошадей — тех самых, кормилиц, которых дед холил и берег. Угоняют коров. Выгребают из амбаров до последнего зернышка посевной хлеб, обрекая большую семью на голод.
Им не просто под корень срезали хозяйство — у них отобрали право зваться честными людьми на своей земле. Великого труженика, опору села, в одночасье превратили в бесправного изгоя. Родное село Веселоярск, ставшее за тридцать лет родным, в один миг превратилось для них в место ссылки и страха. Папе тогда было совсем немного лет, но этот ужас, этот контраст между благородством собственного отца и беспределом «новой власти» он запомнил на всю жизнь и передал эту память мне.
Наш род прошёл через страшные жернова истории. Нас раскулачивали, у нас отнимали землю и имущество, но у Омилаевых никогда не могли отнять главного — их достоинства, чистоты души, трудолюбия и уважения к своей крови.
Зима того страшного года выдалась беспощадной. Моему отцу — тогда исполнилось всего десять лет. А его младшему братишке Филиппу было и вовсе шесть. Представьте себе: лютый сибирский мороз, пронизывающий ветер, и посреди этого ледяного ада — огромная крестьянская семья с семерыми детьми, которую новые хозяева жизни вышвыривают из собственного тёплого дома прямо на улицу. Уходя, комиссары бросили им в лицо страшные, циничные слова: «Скажите спасибо, что не в ссылку и не расстреляли».
Они остались на снегу ни с чем. Без тёплой одежды, без куска хлеба, без крыши над головой. От неминуемой голодной и холодной смерти их спасли односельчане. Рискуя собственными жизнями, под покровом темноты, тайно и скрытно соседи передавали им еду и до весны приютили. Люди понимали: если власть узнает, что они помогают «кулакам», их самих ждет та же участь — выселение или тюрьма. Но человечность оказалась сильнее страха.
Вот так ломали через колено крепких хозяев. Всё нажитое поколениями имущество деда Александра Семеновича забрали и увезли неизвестно куда и кому. В один миг богатырь-труженик потерял всё, кроме своей семьи.
Но они выжили. Наперекор всему — выжили. Как только сошёл снег и оттаяла земля, Омилаевы вырыли на самой окраине Веселоярска землянку. Там, в сырости и тесноте, они ютились всей большой семьей. Дедушка Александр Семенович и бабушка не сломались, не озлобились на весь мир. Они продолжали истово работать и смогли вырастить всех семерых детей честными, достойными и чистыми людьми.
Правда, за право дать детям хоть какое-то будущее семье пришлось заплатить огромную цену. Прокормить семерых в землянке было невероятно тяжело. На семейном совете решили: нужно дать образование хотя бы одному ребенку, чтобы он стал опорой для остальных. Этим избранным сыном стал мой отец — Ваня. Чтобы отправить его на учебу, вся семья пошла на настоящий трудовой подвиг. Братья и сестры работали в поле от рассвета до заката, недоедали, отдавали последнее, лишь бы у Вани была возможность учиться. И отец не подвёл — он успешно окончил шесть классов школы.
Но на пути к среднему образованию стояла страшная стена — анкета. Сын кулака не имел права учиться в советском техникуме. Тогда дедушка пошёл на отчаянный шаг: в документах отца изменили всего одну букву в фамилии. Вместо «сын кулака Омилаев» в бумагах записали: Омелаев. С этой спасённой фамилией мой папа смог поступить в сельскохозяйственный техникум.
Казалось, спасение близко. Но и тут нашлись «добрые» люди — завистники или стукачи, которые разузнали про эту маленькую семейную хитрость и донесли директору.
Этот день отец помнил всю жизнь. Всех учащихся техникума выстроили на плацу. Перед этим строем испуганных парней вывели моего отца. Начальник техникума громко, на плацу, обличал его в «обмане советской власти» и сокрытии того факта, что он — кулацкий сын. В те времена это был фактически приговор. За такое могли не просто выгнать, но и отправить по этапу.
Как папа выкрутился из этого ада, какие слова нашёл и через что прошёл в кабинетах допросов — я не знаю. Он никогда не любил говорить об этой минуте унижения и страха, слишком глубокой была рана. Но его несгибаемый характер, унаследованный от двухметрового отца-великана, победил. Из техникума его не выгнали. Он окончил его и получил диплом.
Свой долг перед семьей, которая недоедала ради его учёбы, отец выполнил сполна. Он стал высококлассным специалистом и до самого 1954 года работал преподавателем по тракторам и комбайнам в училище рабочего поселка Тальменка. Он учил других крестьянских детей управлять сложной техникой, отдавая долг земле, которая когда-то его взрастила.
В 1954 году. Жизнь моего отца сделала крутой поворот. К тому времени в стране назревали огромные перемены. Никита Хрущёв объявил о начале грандиозной кампании — освоении целинных и залежных земель. Но чтобы поднять целину, деревне отчаянно не хватало грамотных командиров, инженеров, руководителей. Тогда государство пошло на уникальный шаг: организовало ускоренные курсы в высших учебных заведениях. За два года людям со средним техническим образованием и реальным трудовым стажем давали полноценный диплом вуза. Отец подходил идеально: за его плечами был техникум и годы успешного преподавания в Тальменке.
В 1954 году он поступил в Новосибирский сельскохозяйственный институт, а уже в 1956 году окончил его. Молодого, дипломированного инженера тут же бросили на самый ответственный участок — его назначили директором Машинно-тракторной станции (МТС) в село Шарчино Алтайского края. Это была высокая должность и колоссальная ответственность: руководить всей техникой, которая должна была перепахать вековую сибирскую степь и дать стране хлеб. Тот самый сын кулака, которого когда-то позорно обличали перед строем, теперь сам вёл за собой людей.
Если вы спросите меня, какими же они были — мой папа, его братья, сестры, дедушка Александр Семёнович? Если нужно выразить их суть всего одним-единственным словом, я скажу: ТРУДЯГИ. Это были люди удивительной породы. Добрые, щедрые, невероятно сильные духом и могучие физически. Наш дед Александр Семёнович, как и его отец Семён Алексеевич, был настоящим сибирским богатырём. Представьте себе великана под два метра ростом, широкоплечего, с огромными натруженными руками. У него был гигантский размер обуви — не то 48-й, не то 50-й! Я помню, как в 16 лет, когда мы приехали на похороны бабушки, я ради любопытства примерил его сапоги. Так я свободно залез в один его сапог двумя своими ногами! Вот какого роста и стати были мужчины в нашем роду.
И при этой исполинской силе все Омилаевы оставались глубоко культурными, мягкими людьми, хотя у большинства из них не было образования выше начальной школы. Никакого алкоголя, никакого курева, ни одного грязного слова. В их семьях царили строгие патриархальные отношения, которые держались не на страхе, а на абсолютном, святом уважении к старшим и к своим жёнам. Даже их дома в селе всегда выделялись среди остальных: они манили глаз аккуратностью, чистотой и красивым внешним убранством. Омилаевы во всем стремились к красоте и порядку — и в поле, и в душе, и в быту.
Рядом с дедом-великаном всегда была его верная спутница бабушка Ефимия Трофимовна (в девичестве Кузьменко). Она была, в отличии от деда, миниатюрной тихой, скромной, поразительно опрятной женщиной. Отец рассказывал мне, что бабушка обладала удивительным даром: она занималась народным целительством и даже владела приемами гипноза. Со всей округи к ней в землянку, а позже в дом, тянулись страждущие селяне, и она никому не отказывала в помощи, лечила и словом, и делом. К сожалению, сам я её почти не застал здоровой — к моему взрослению она уже тяжело болела, почти не вставала, и в 1961 году её не стало. Это был последний раз, когда я видел дедушку Александра Семеновича.
Но их дух, их благородство полностью воплотились в моём отце. Я очень любил и безгранично уважал его. Через всю свою жизнь, через обиды раскулачивания, голод, холод землянки и несправедливые обвинения он пронес чистое сердце. Он никогда не сломался. Для меня он всегда был, есть и останется главным примером в жизни — настоящим Человеком с большой буквы.
В Советском Союзе обычный крестьянский труд почему-то никогда не называли просто работой. Это всегда была война. В газетах и по радио ежедневно трубили: «Битва за урожай!», «Битва за надои!», «Битва за производительность труда!». И, как показала история, все эти бесконечные битвы партийная верхушка неизменно проигрывала. Урожайность и надои падали, производительность не росла, а выращенный колоссальным трудом хлеб гнил на полях или в амбарах. Народ тогда горько шутил: «Дело было не в бобине...» — а в тех, кто сидел в руководящих кабинетах.
Доходило до абсурда. Каждую зиму городских жителей — инженеров, учёных, учителей — массово отправляли на овощные базы перебирать гниющий картофель и капусту. Из нашего Института теоретической и прикладной механики (ИТПМ), где работало около тысячи человек, райком каждый месяц послушно выдёргивал по 10–20 сотрудников. Если масштабировать эти цифры на всю трёхсотмиллионную страну, то выходило, что вместо своей основной работы на овощебазах копались около четырех миллионов человек! Кто считал колоссальные убытки от этого простоя науки и производств? Понять, что построить современные, технологичные овощехранилища было бы многократно дешевле, правители СССР так и не смогли.
Но на передовой этой «битвы», в самом поле, люди трудились честно и на износ. Мой отец в страду тоже работал, хотя в то время и был преподавателем училища, на уборке зерновых настоящим капитаном «степного корабля». Именно так уважительно в те годы называли легендарный прицепной комбайн «Сталинец-6». Это и вправду был гигантский сухопутный крейсер. Весь этот поезд состоял из мощного трактора-буксировщика, самого комбайна с огромной шестиметровой жаткой и прицепного соломокопнителя, который по своим размерам напоминал целый деревянный сарай. Управлял этим «кораблем» экипаж из шести человек:
Капитан (мой отец), который отвечал за всю сложнейшую махину;
Тракторист, тянувший этот состав;
Штурвальный жатки, следивший за срезом колосьев;
Смазчик, без которого техника мгновенно встала бы от пыли и трения;
Два рабочих с вилами на соломокопнителе.
Один сезон на этом «степном корабле» довелось отработать и мне — прямо у отца, с вилами на соломокопнителе. Мне тогда было десять лет. Моя задача была тяжёлой и монотонной: нужно было непрерывно и равномерно распределять летящую из комбайна солому по всему этому «сараю», а затем, когда он наполнялся, строго в ряд сбрасывать аккуратную копну на поле. Для этого нужно было вовремя и с силой нажать на педаль, открывающую тяжёлые задние ворота копнителя. Работа в тучах колючей сухой пыли, под палящим солнцем, требовала огромной выносливости. Но я гордился, что тружусь наравне со взрослыми мужчинами и помогаю отцу.
Советская техника тех лет была далека от совершенства. Из всех щелей и зазоров «Сталинца» на землю сыпались необмолоченные колосья спелой пшеницы. Потери были огромными. Поэтому с первого сентября у нас, школьников, начиналась отнюдь не учеба. Всю школу до самого конца уборки отправляли в поля: мы убирали картошку, резали капусту и.. собирали колоски. Мы выстраивались длинными ровными рядами и цепью прочесывали бескрайние алтайские поля, шагая прямо следом за комбайнами. Каждый нагибался сотни раз, поднимая с земли утерянные зерна. Так в те годы делали дети по всей Стране Советов. Сколько миллионов тонн зерна спасли детские руки — история умалчивает, но сил и времени на это тратилось немерено.
Власть относилась к этому с пугающей, жестокой серьёзностью. Государство бдительно следило за каждым зёрнышком. Не дай бог было оставить горсть пшеницы в кармане, чтобы принести домой голодающим младшим братьям. Память народная ещё прочно хранила сталинский «Закон о трех колосках», и даже в более поздние годы за утащенный с поля хлеб можно было вполне реально угодить за решетку.
Вот в такое противоречивое время мы жили. Время великого, честного труда простых людей, который соседствовал с глупостью партийных приказов и суровостью законов. Но мы выстояли, сохранили человечность и беззаветную любовь к труду, которую передал мне мой отец — капитан степного корабля.
Маму я тоже любил, но, немного, всегда её побаивался. В девичестве Бловацкая, Анна Гавриловна, родилась 25 января 1923 года. Дедушка с бабушкой очень удивились, что у мамы на руках оказалось по шесть пальцев, а когда несколько лет спустя выяснилось, что и зрение у девочки очень слабое, как мне рассказывала мама, в детстве пока не было у неё очков, почти ничего не различала, только размытые контуры, то её родители посчитали, что это знак сверху. Хотя дед мой и был воинствующим атеистом, но здесь он в знак поверил, и в свои двадцать лет поступил мудро, как он мне об этом решении рассказывал. Слепая, да ещё по шесть пальцев на руках, значит будет уличным музыкантом, они от голода не страдают, особенно в деревне. Любое веселье, свадьба, юбилей или просто гулянка, которые в деревне были почти каждый день, всегда зовут баяниста, там он главный человек. Уж где он добыл баян и на какие шиши, он и сам не мог вспомнить, или хитрил, что забыл, но у мамы появился баян, ну а музыкальный слух у мамы, как и по шесть пальцев, был врождённый. К школе маме выправили очки, и со зрением у неё вопрос решился, а баян и умение играть осталось на всю жизнь. С шестыми пальцами дед тоже решил проблему. Раз они для музыки не нужны, значит с ними без сожаления можно расстаться, и маме сделали операцию. На её руках еле заметно, что было там что-то лишнее. Кстати, и у её младшего брата, моего дяди Васи, тоже было по шесть пальцев, только на ногах. И у него тоже был прекрасный музыкальный слух, а дома всегда был баян. Но с ним дед не стал экспериментировать, а сразу в раннем детстве сделал операцию.
В 1939 году мама закончила с отличием 10 классов и поступила в юридическую двухгодичную школу в Новосибирске, а в 1941 году с уходом своего отца на фронт, её назначают вместо отца прокурором. Она конечно была очень добрая любящая мать, но нотки строгости и порядка всегда я чувствовал в её голосе. Всю свою трудовую деятельность она провела на ответственных советско-партийных должностях. В юности занималась акробатикой была стройной и, очень красивой. С детства играла на всех доступных для неё музыкальных инструментах: гитаре, баяне, аккордеоне и рояле. У неё был очень хороший музыкальный слух, она без всякого музыкального образования могла на слух подыграть любую услышанную мелодию, всегда была душой и заводилой в компании. Папа, хотя слон и наступил на его ухо, тоже решил не отставать от мамы и однажды у нас появилась балалайка. Бренчать на ней умел он очень громко, но выудить хоть какую-нибудь мелодию из этого или любого другого инструмента у него не получалось и со временем эта балалайка куда-то пропала.
Мамина мать, моя бабушка Харитина Евстафиевна, в девичестве Зубко (1902-1965г.г.) была очень доброй и заботливой бабушкой, прекрасной хозяйкой. Она рано ушла из жизни, но я прекрасно её помню, потому что каждое лето жил у них в Ребрихе.
Высокий рост за 185 сантиметров и густые, торчащие, каноничные брови «а-ля Брежнев» перешли ко мне напрямую от деда, Бловацкого Гаврила Васильевича, 1902 года рождения. Дед внешне производил впечатление человека, с которым шутки плохи: худощавый, статный, чернобровый. Характер под стать внешности — резковатый, взбалмошный, готовый вспыхнуть как сухой порох по любому поводу. Но мы-то знали: за этим грозным фасадом скрывался абсолютно добрый и в сущности безобидный дед.
Его крутой нрав ковался в тотальном одиночестве. Рано оставшись сиротой в родном селе Лобино, Гаврил рос со старшим братом Алексеем, будучи с детства предоставлен самому себе. А когда брат воевал на фронте Первой мировой войны, он вообще рос один. В школе он не учился ни единого дня — в бурные дореволюционные годы сироте было не до букварей. Мальчишкой он батрачил у зажиточных селян за кусок хлеба.
Когда в 1919 году в их края пришла белая власть, завертелось колесо большой истории. Брат Алексей и другие мужики попрятались от колчаковской мобилизации в лесу на заимках. Семнадцатилетний Гаврил стал их персональным интендантом и разведчиком: бегал в чащу, снабжал едой и деревенскими новостями. Позже, в официальных советских анкетах, он с гордостью и чистой совестью напишет, что до революции был батраком, а в Гражданскую — партизаном. И ведь не поспоришь! Эта лесная школа выживания идеально подошла новой эпохе, и в бурные двадцатые годы дед ринулся строить новый мир с удвоенной энергией.
Энергия эта вылилась в эпический социально-бытовой эксперимент. В своей деревне юный Гаврил организовал коммуну, куда созвал всю местную бедноту. Заселились дружно — в огромный амбар на околице села. Свели туда же нехитрое поголовье скота, стащили мешки с общими припасами и начали жить по строгому утопическому канону: «от каждого по желанию, каждому по потребностям». Правда, суровая алтайская реальность быстро внесла коррективы: желания работать у коммунаров оказалось маловато, зато потребности были хоть куда. К осени общественные продукты иссякли, скот благополучно забили и съели. Поняв, что концепция светлого будущего зашла в тупик, строители коммунизма тихо и мирно разошлись по своим прежним избам.
Казалось бы, эксперимент с треском провалился. Но в уездных кабинетах рассудили по-советски: инициативу проявил? Проявил. Бедноту сплотил? Сплотил. Деда признали благонадёжным, идейным и погнали вверх по номенклатурной лестнице. Вчерашний неграмотный батрак внезапно стал заведовать распределением земель во всем районе. Следующей его ступенью стала должность прокурора района. И грозный, взбалмошный характер Гаврила Васильевича пришёлся здесь как нельзя кстати. С этой высокой должности главного законника района он и ушёл на фронт добровольцем, в сорок первом.
И тут сюжет делает потрясающий вираж. В июне 1941 года моя мама, его дочь, как раз окончила двухгодичную юридическую школу. Дед собирает чемодан на фронт, а его 18-летняя дочь... садится в его прокурорское кресло! Девчонка в восемнадцать лет возглавила районную прокуратуру. Время было суровое, кадров не хватало, так что вчерашняя студентка приняла отцовский пост без лишних сантиментов. Наверное, местный криминалитет и раскулаченные элементы были в полном восторге от такой кадровой рокировки.
Пока 18-летняя дочь вершила закон на Алтае, её отец осваивал военную науку. Война быстро сбивала номенклатурный лоск. Из-за полного отсутствия официального образования дед так и не получил офицерских погон, шагнув из прокурорского кабинета в окопы обычным сержантом. Ему доверили стратегическое и смертельно опасное дело — он заведовал дивизионным складом боеприпасов. Подвозить тонны снарядов под огнём, вести учёт под бомбежками, зная, что любая искра превратит твое рабочее место в огненный ад — для этого требовались железные нервы. Сержант Бловацкий прошел эту войну достойно: был неоднократно ранен, проливал кровь и получал за свой ратный труд боевые награды.
После Победы, хотя и пришёл инвалидом великой войны, дед вернулся к привычной колее и до самой пенсии прочно входил в номенклатуру руководящих партийных кадров района. Даже на заслуженном отдыхе, до самой своей кончины, он оставался для всех несгибаемым идеалом строителя коммунистического общества. Работал парторгом в домоуправлении и настойчиво пытался направлять работу местных слесарей и дворников в строгое русло идей КПСС. Для жильцов он был каменным монументом советской эпохи.
При этом самым удивительным парадоксом деда оставалась его письменность. Не учившийся в школе, он как-то сам наловчился читать и писать. И как писал! Когда я учился в КАИ, мне регулярно приходили от него письма. Конверты заставляли трепетать почтальонов: дед писал фантастическим, художественным, каллиграфическим почерком. Замысловатые завитушки и виньетки очаровывали с первого взгляда — казалось, писал заправский дореволюционный стряпчий.
Но за этой викторианской роскошью скрывалась полная орфографическая анархия. В каждом слове дед умудрялся делать по одной, две, а то и три ошибки. Величественный почерк маскировал тотальную безграмотность, и чтение писем в общежитии Казанского авиационного института превращалось для меня в расшифровку секретных шифровок. Зачастую я так до конца и не мог разобраться, что именно этот бывший прокурор и действующий парторг хотел мне сообщить...
У нас с ним с самого детства были особо доверительные, близкие отношения, всё-таки я был его первым и старшим внуком. И однажды, на нашей последней встрече в 1996 году, когда деду было уже 94 года, я напрямую спросил, как он сам, оглядываясь назад, оценивает свою вековую деятельность по продвижению руководящей роли КПСС. Грозный номенклатурщик вдруг хитро, тепло улыбнулся и тихо произнес:
— Дааа, наворотили мы дел, Сашка…
В этой короткой фразе он открыл мне свою реальную сущность — уставшего, всё понимающего, мудрого человека, способного к глубокой иронии над собственной судьбой. Для остальных он так и остался в памяти гранитным коммунистом.
В том же 1996 году его не стало. Смерть вышла внезапной, не совсем естественной для его почтенного возраста, но вполне в его взбалмошном духе. Дед, несмотря на свои года, оставался стройным и очень любил крепко, по-чёрному, попариться в городской бане. Вернувшись домой после очередной такой бани, он прилёг отдохнуть на свой старинный, чиновничий кожаный диван кабинетного типа — узкий, еще довоенного изготовления, наверняка помнивший его прокурорские времена. Задремав, высокий Гаврил Васильевич, видимо, попытался повернуться на бок, не удержался на узком сиденье, упал на пол и умер.
Ушёл человек-эпоха, родившийся в Российской империи в 1902 году и заставший крах Советского Союза. Он оставил после себя прокурорскую строгость, байки о съеденной коммуне, семейную юридическую династию, загадочные каллиграфические письма и, конечно, высокий рост и брови, которые теперь гордо ношу я.
Его отец, мой прадед Бловацкий Василий Осипович (1853-1910 гг.) приехал в 1910 году в село Лобино Томской Губернии Барнаульского Уезда Карасукской Волости из Курской, ране Полтавской Губернии Годяческого Уезда Рашевской Волости с. Рашевка. Он был Дворянином, офицером императорской армии России. Других сведений о нём и его супруге не сохранилось.
4. Несколько эпизодов из детства.
Краткая биография. Родился в марте 1945г. В сибирском селе Ребриха, Алтайского края. В 1946 году семья переехала в посёлок Тальменка. В 1952 г. пошёл в школу, так как с 5 лет уже и читал, и писал, в школе было скучно и не интересно. Отец, Омелаев Иван Александрович, работал преподавателем в школе механизации сельского хозяйства, мать, Анна Гавриловна работала инструктором в райкоме КПСС. В 1949 году родился брат Сергей, отец привез свою тетю Наталью Семеновну, которая и ухаживала за младшим братом. Я был совершенно свободен от опеки бабушки Наташи и родителей. Покормить корову, свиней, курей, убрать навоз после коровы в стайке, наносить из колодца 10 – 20 ведер воды – и я свободен как птица, благо уроков дома я практически не делал, так как всё усваивал на уроках. Иногда ходил с бабушкой торговать картошкой с малосольными огурцами на вокзал. Зимой собирал в лесу, который был совсем рядом, сосновые шишки и сдавал их в лесхоз. Так я зарабатывал свои первые деньги. Именно там, в лесу, сидя на дереве, в марте 1953 года я услышал гудки паровозов и заводов, гудевших по поводу траура по умершему диктатору – Сталину. Жили не голодно, но очень бедно. Иногда мне не выдавали обувь и штаны для выхода на улицу, так как родители берегли их для походов в школу.
В 1956 году отец закончил с/х институт в Новосибирске, и мы переехали в село Шарчино Алтайского края. Отец – директор МТС (машинотракторная станция), мать – инструктор райкома КПС, я – школьник 4 класса. Здесь я далее развернул свою личную трудовую деятельность. Мне подарили лобзик, он стал источником моего заработка. Мои поделки в виде рамок для доски почёта покупал РК КПСС, Райисполком и школа, а вазы из фанеры для печенья и конфет – дарил соседям и знакомым родителей. Летом ловили сусликов и сдавали шкурки, а также мы с друзьями ходили по домам жителей и продавали книги от книжного магазина.
1958 год – мы в Бийске (бывший женский монастырь), 6 класс –школа в деревне Угренёвка – 7 км от дома, 8-10 классы –школа в Бийске – 12 км от дома, чаще всего пешком, иногда на попутных машинах. Зимой через Бию по льду, а дальше 0,5 часа на автобусе (ужасно холодном).
1957 год. Я определился с будущей профессией – авиация. Мой дядя из командировки привёз набор для изготовления резиномоторной модели самолёта. Несколько дней я корпел над её сборкой, и вот она готова, первая моя модель. На её запуски сбегались дети и взрослые с пол деревни.
1958 год. 7 класс – учился в с. Чарышское и жил в семье дяди – брата мамы. Вот там, в селе Чарышское, в горах, на берегу горной реки Чарыш я прожил самый интересный год из своей школьной жизни. Походы на охоту и рыбалку, игры с друзьями в горах и на реке. Дядя Вася работал главным редактором районной газеты и был заядлым охотником и рыболовом. На чердаке нашего дома висели окорока лосятины, козлятины, мороженые и вяленые таймени и хариусы. Имелась куча оружия, патронов и взрывчатки.
1959 год. Я вернулся домой, в город Бийск. Рядом со школой (№3) – Дом Пионеров, а там авиамодельный кружок во главе с Александром Алексеевичем Ананьевым, отслужившим срочную службу в ВВС стрелком кормовой пушки ИЛ-28. Он был фанатично предан авиации, авиамоделизму и нам, молодым пацанам, поверившим ему. Наша команда всегда завоевывала в крае призовые места, а я стал трехкратным чемпионом края в классе таймерных моделей с микродвигателями внутреннего сгорания. С этим багажом я и уехал поступать в КАИ, который окончил в 1968 г. по специальности “Стратегические баллистические ракеты и космические аппараты”.
Далее Академгородок города Новосибирска, защита диссертации.
С конца 1980 создание нескольких кооперативов, затем целый ряд фирм, в том числе ЗАО «АВАКС» и «Сибириада». 2005 год – вышел на пенсию. С 1994 года стал посещать Геленджик, и в начале двухтысячных окончательно здесь поселился.
Главная мечта – слетать на луну, оформилась еще в 1961 году, после полёта Гагарина. Для этого занимался авиамоделизмом, прыгал с парашютом, летал на планерах и самолетах, занимался мотокроссом. Но, уже с первых медицинских комиссий и полётов, стало понятно, что медицина меня на более серьезные полеты, тем более в космос, не пропустит. Тем не менее, я работал в Академии Наук по проблемам трансзвука и гиперзвука аэрокосмических систем, всегда был рядом с авиацией и космонавтикой, мне это нравилось, жил я разносторонней творческой жизнью и мне абсолютно не о чем жалеть. Жизнь моя была и есть, прекрасна и удивительна.
1946 год. Мы живём в посёлке Тальменка в небольшой комнате барака, с большой общей кухней. Здесь обитают преподаватели школы механизации сельского хозяйства, где работает и мой отец. Мне, по-видимому, около года. Мы на кухне. Я нетвёрдо стою на ногах и держусь за мамины колени. Она сидит на стуле, придерживая меня тёплыми руками, напротив, очень, очень далеко сидит тётя Граня. Она улыбается и протягивая ко мне руки, зовёт к себе. Мне страшно сделать даже первый шаг и оторваться от маминых рук. Тётя Граня очень далеко, но я пересилив страх делаю первый шаг, остановился, вроде устоял, успокоился и быстро-быстро зателепал к рукам тёти Грани, не дойдя несколько шагов до неё, потерял равновесие и начал падать прямо в её руки… Это первый фрагмент моей жизни, который у меня сохранился в памяти.
1949 год. Роддом в рабочем посёлке Тальменка. Я с дедушкой Гаврилом Васильевичем Бловацким, отцом моей мамы, стою в начале длинного коридора. Там, вдали открывается дверь и к нам идёт тётя в белом халате со свёртком на руках. Она подходит и передаёт мне на руки этот свёрток, дедушка придерживает мои руки. Я знал, что это мой братик, которого принёс аист маме сюда в больницу, где она лечилась, это мне рассказал папа утром, уходя на работу… Это второй эпизод, который я помню. После этого, воспоминания, хоть и фрагментарно, но последовательно охватывают всю мою жизнь до сегодняшнего дня.
1949-1952 год. Перед рождением брата Серёжи, отец купил дом по адресу ул. Партизанская дом 18. Привёз бабушку Наталью, сестру дедушки Александра Семёновича Омилаева. Я помню этот переезд. Все взрослые были заняты на работе или моим братом, а я был совершенно свободен в выборе своего времени и места. В большом соседском доме жили баптисты, у которых иногда по вечерам собиралось много их единоверцев. Для этих встреч у них была большая комната в виде зрительного зала со сценой. Я подружился с их сыном, который был старше меня на 3-4 года. С четырёх лет и до школы я очень часто был у него. Он читал мне сказки и свои учебники от первого до третьего класса. Постепенно я и сам стал читать и писать вместе с ним. Мама (она это мне рассказывала много позже) однажды очень удивилась, когда я, идя с ней по посёлку стал читать вывески лозунгов на домах. В СССР все центральные улицы поселений и городов были увешаны лозунгами типа: нард и партия-едины; слава КПСС; мы придём к победе коммунистического труда; решения съезда в жизнь; животноводство-ударный фронт; всё лучшее детям; мир, труд, май; партия наш рулевой; Ленин – живее всех живых; и тому подобная реклама, ведь телевизора не было, а лозунги были - это и была политическая реклама того времени. Поняв, что я умею читать и писать, она записала меня в библиотеку, в которую я регулярно ходил с пяти лет.
1953 год. На нашей улице не было электричества, было только радио. У нас дома на стене висела бумажная «тарелка», как её все тогда называли. Шипя и потрескивая в шесть часов утра из неё раздавался гимн СССР, а затем до 10 часов вечера передавали новости вперемежку с художественными спектаклями и просто музыку, в большей части бравурные марши. Я часто слушал эти спектакли, записанные в каком- то театре, иногда мне некоторые очень нравились, и я ждал продолжения. В 10 часов вечера, после проигрывания гимна радио замолкало, видимо предлагалось всем идти спать. Однажды на нашу улицу пришли рабочие с лопатами и начали по обочине дороги копать глубокие ямы, и мы пацаны, считая, что это окопы, стали в них играть в войну. Но скоро нас из них выгнали и стали устанавливать столбы. К нам, оказывается пришло электричество. У нас в доме повесили одну лампочку и установили одну розетку. Время, когда мы вечером читали, делали уроки или ужинали при керосиновой лампе почти закончилось. Электричество нам правда включали в шесть утра, а выключали в десять вечера, поэтому лампой мы всё равно часто пользовались, когда не успевали все дела сделать в установленный властями нам срок. Правда керосина нам стали продавать на руки меньше, и приходилось его экономить. Тем не менее к нам пришла цивилизация. Зачем нам поставили электрическую розетку, я не понимал, так как ничего, что можно было бы в неё включить у нас не было до самого отъезда в Шарчино в 1956 году.
Март 1953 года. Сижу на ветке большой сосны в лесу, не далеко от дома. Собираю шишки, которые принимают в лесхозе за деньги, примерно 1 копейка за килограмм. Для меня это большие деньги, булка чёрного ржаного хлеба стоила 12 копеек. Конечно меня интересовала не покупка хлеба, хотя вдосталь я его не ел. У меня был план купить фонарик, какие были у разведчиков на войне, с тремя цветными стёклами и батарейку к нему. За один поход в лес я набирал примерно 4-5 килограмм шишек, при этом почти треть из них браковали при приёмке. Вдруг со стороны посёлка раздаётся многоголосые гудки заводов и паровозов, у нас на станции размещалось большое депо паровозов. От неожиданности я свалился с сосны в большой сугроб, благо не с большой высоты. Рассыпав собранные шишки, я скачками по высоким сугробам, иногда падая и с головой зарываясь в снег, помчался домой, считая, что началась война. Дома была одна бабушка с маленьким братом Серёжкой. Она, плача, объяснила мне, что только что по радио объявили о смерти Сталина. Я успокоился, подумав, что это намного лучше, чем начало новой войны. Быстро собрался и пошёл в школу ко второй смене. В школе творилась какая-то чехарда. Учителя бегали по коридору, утирая слёзы и загоняя учеников в классы, мы же, толпясь и выглядывая из дверей, глазели на необычное поведение наших мэтров. Затем раздался голос директора о построении на школьную линейку. К такому построению мы были уже приучены. Раз пять в учебном году нас строили на такую линейку, хотя почему она называлась линейкой никто из нас не знал. Наконец все успокоились, заняв каждый своё место на построении. Хотя все учителя бегали туда-сюда, было необычно тихо. Директор, фронтовик (почти все мужчины учителя были на войне) вышел перед нами, и что-то попытался сказать, но затем достав платок, вытер глаза и ушёл. За тем вышла завуч, повторилось тоже самое. Мы озадаченные таким поведением взрослых тихо стоим. Через несколько минут к нам из учительской вышел физрук и сказал, что занятия отменяются и мы можем идти домой. С радостными возгласами мы разбежались по классам, забрали сумки и портфели, и рванули домой, пока учителя не передумали. Вечером родители допоздна сидели у керосиновой лампы и о чём-то тихо шептались. Так произошла первая смена диктатора моей страны, пришёл следующий. Его звали Маленков Георгий Максимилианович. Но он продержался совсем не долго, дней через десять мы узнали имя следующего, это был Хрущёв Никита Сергеевич. Сейчас мы знаем, что приемниками Сталина считали Лаврентия Берия и Жданова, но последний скоропостижно умер, как это часто бывает в верхних эшелонах власти диктаторских режимов, а против Берии ополчились почти все члены политбюро, и с помощью Жукова арестовали его, а затем быстренько расстреляли. Помню, что ещё долго после ареста Берии, мы на улице слышали и сами озвучивали детскую кричалку: «Берия, Берия, вышел из доверия, а товарищ Маленков надавал ему пинков».
1956-1957 годы. Мы живём в селе Шарчино. Отец директор МТС, мама работает в райкоме партии инструктором. Её обязанности заключались в том, что она по заданию первого секретаря, а это был единовластный диктатор в своём районе, объезжала директоров колхозов и совхозов и давала указания почти по всем вопросам жизни деревни: когда начинать и заканчивать пахать, сеять, убирать урожай, косить сено и вообще, как устроить весь распорядок жизни в каждой деревне. Единственным возможным средством транспорта по району была конная повозка, летом телега, зимой сани. Уезжала она очень рано, а домой возвращалась поздно, уже затемно. Часто её не было и в выходные. Папина контора МТС была недалеко от нашего дома, и мы видели его чаще, особенно зимой, когда работа в селе почти замирала. Летом он очень часто брал нас с братом с собой, и мы возили его по полевым дорогам, если это можно было назвать дорогами, поочерёдно с Серёжкой руля газиком.
1958 год. С января по март я живу в Ребрихе у дедушки с бабушкой и недолго учусь в школе в шестом классе. Здесь в этой школе я впервые, пожалуй, единственный раз за все школьные годы, встретился с учителем от бога. Он преподавал труд, и своим талантом и харизмой просто очаровывал учеников. Он прошёл всю войну радистом-разведчиком и в дополнение к обязательным урокам труда, где нам, мальчишкам прививали основы работы с разными инструментами от топора до токарного станка, он после уроков вёл занятия дополнительно для желающих по знанию и умению передавать и принимать сообщения азбукой Морзе по рации. Желающих у него учиться на радиста и азбуке Морзе не было отбоя. Но я, каким-то образом в его группу попал и три месяца, пока не уехал в Бийск, ходил с огромным интересом на его занятия. Цифры и буквы азбуки Морзе он учил нас принимать и передавать, не считая точки и тире, а слушая оригинальные напевы каждой буквы и цифры. До сих пор помню несколько напевов: «я. на. го-рку-шла-цифра 2; цып. лё. нок. ду-тый-цифра 3», а прошло почти 70 лет! Вот таких учителей нам бы сейчас в школы, да и в вузы, а вообще-то везде у нас не хватает таких одарённых и увлечённых своим делом профессионалов.
1958-1962 годы. Город Бийск, женский монастырь на берегу реки Бии, в десяти километрах вверх по течению Бии. Здесь до революции был действительно женский монастырь. В сохранившихся до сих пор его кирпичных двухэтажных зданиях размещалось Училище механизаторов сельского хозяйства, директором которого был мой отец. Место было очень живописное. На небольшой, в несколько десятков гектаров площади в излучине реки, под очень высоким обрывистым берегом, окружённый садами, высаженными ещё монашками, прочно стояли три двухэтажных кирпичных здания дореволюционной постройки: общежитие девочек, общежитие мальчиков и учебный корпус. В центре между ними высился облезлый памятник Сталину, который позже, то ли сам, то ли с помощью кого то, окончательно развалился. В стороне от этих зданий, под обрывом ютились два десятка старых и с десяток новых небольших деревянных домиков, в которых жили сотрудники училища.
Новое место жительства, новый дом, новые соседи, новые друзья и товарищи по улице, с новым укладом обитания и менталитета. Я имел уже богатый опыт смены места пребывания, и это не было для меня проблемой. Но до этого переезда я всегда приезжал в довольно глухие и достаточно оторванные от цивилизации деревни. Например, село Шарчино расположено в шестидесяти километрах от станции железной дороги и никаких дорог до него не было, только полевые просёлки непроезжие в дождь или зимой в метель. До открытия там МТС в деревне и машин то не было, только может был ГАЗИК у первого секретаря райкома, а весь транспорт для населения ограничивался конным и старым гусеничным трактором с деревянными санями, которые он таскал на станцию Топчиха и летом в грязь и зимой по сугробам, когда даже на конной тяге было не проехать. Но здесь жители хотябы слышали, что где-то ездят по железным рельсам паровозы, некоторые их даже видели на близлежащей станции, а вот в селе Чарышское, за двести километров до паровозов, дети их ни разу живьём и не видели. В этот же раз, всё было наоборот, я приехал из глуши, почти в город, для Сибири не маленький. Но и в этот раз адаптация прошла успешно, дворовый коллектив принял меня без каких-либо претензий и условий и уже через неделю-две он возложил на меня бремя лидерства. Хотя был среди нашей компании один недовольный парень, Саша Суртаев, мой одноклассник, который похоже был до меня главарём всей монастырской подворотни. Дело было в том, что до меня все его звали Сашкой, а когда появился я, то Сашкой с первого дня почему-то стали звать меня, а его Шуркой. Мне было всё равно как меня будут звать, тем более мама меня иногда в хорошем расположении духа тоже звала Шуриком, а ему это имя не понравилось. Сначала он попытался силой кулаков восстановить статус своего прежнего имени, но это многим не понравилось и на всеобщем сходе решили, что это нужно решать мирно, врагов у нас и так хватает внешних. Промзоновские и Малоугренёвские постоянно пытались силой оспорить лидирующие позиции нашей монастырской братвы. На общем сходе приняли единогласно, что Сашкой будет тот, кто большее число раз выжмет одной рукой гирю в двадцать килограмм. Такие гири, а это были прямоугольной формы противовесы с жатки прицепного комбайна Сталинец-6, применялись в домашних хозяйстве как наковальня и имелись почти в каждом дворе. Такая гиря оказалась, каким-то образом и в моём хозяйстве дома на Тельмана, она видимо и инициировала эти воспоминания о Суртаеве. Дали нам месяц на подготовку и тренировку. Через месяц я подтвердил свой статус имени Сашка, выжав гирю двадцать раз, мой оппонент отстал совсем немного. С тех пор у нас и в речном училище, которое он закончил в Новосибирске после седьмого класса, и позднее, когда он работал матросом-рулевым теплохода на озере Телецкое где и погиб в шторм поздней осенью, не дожив до тридцати лет, звали его только Шуркой. Надо сказать, что после тех соревнований за имя, мы с ним стали близкими друзьями и когда он решил, что в школе в восьмом классе ему делать нечего из-за плохой успеваемости и он пойдёт учиться дальше в речное, я тоже решил туда с ним идти за компанию, правда уже в училище-техникум, где готовили капитанов и давали среднее образование. Но у моего папы было на этот счёт другое мнение, и он его отстоял, попросив директора не отдавать мне документы из школы. Так разошлись по жизни наши с ним пути. Должен сказать, что я сильно и не настаивал, всё-таки авиация уже меня привлекала больше чем возможность путешествий в качестве капитана.
Заканчивал шестой класс в селе Малая Угренёвка, примерно шесть километров от нашего дома в верх по Бие. Седьмой класс заканчивал в горном селе Чарышское, расположенное на берегу реки Чарыш, а в восьмой класс уже пошёл в школу №3 в городе Бийске, которую и закончил в 1962 году.
После уроков в школе, примерно в полдень, иду в авиамодельный кружок Дома Пионеров, благо, это совсем рядом. Поздно вечером, в 22-23 часа выхожу домой. Идти около 12 км. По дороге за 12 копеек покупаю булку хлеба. Пока дойду до дома, я её съем. Это мой и обед, и ужин. Далеко за полночь я дома. Тихонько ложусь спать, чтобы родители не услышали. В 6, а то и раньше – подъём. Идти в школу 12 километров.
Мои обязанности по дому были такие же, как и раньше, убрать за коровой и телёнком, а также за курами, гусями и свиньёй в стайке, наносить 10-20 вёдер воды в дом с водокачки, благо она находилась прямо напротив нашего дома. Правда добавилось необходимость пасти стадо коров нашего посёлка, которое насчитывало 40-50 коров и телят. В Тальменке и Шарчино стада были большие, по 100-300 голов и там бал штатный пастух, кто ему платил я не знаю, видимо сбрасывались хозяева скота. В Монастыре же по-видимому сами жители решили пасти скот по очереди, вот мне и выпадало примерно раз-два в летний месяц быть пастухом. Обычно нас было двое, один взрослый и один пацан, вроде меня. Работа была не трудная, и в чём-то даже познавательная. Я с интересом наблюдал за жизнью коров на свободном выпасе, их повадки и взаимодействия между собой. В конце лета жители нашего посёлка организованно ехали на заготовку сена. Училище выделяло необходимую технику, лошадей и другие вещи, для оборудования жизни и работы в полевом лагере работы на покосе. Городские власти наделяли нам луга в красивейших предгорьях Алтайских гор, примерно за 100 километров от нашего посёлка. Я до сих пор с приятным чувством вспоминаю те две-три интереснейших, насыщенных приключениями недели жизни и работы на этих покосах. Жили в огромной армейской палатке, повариха готовила еду на костре, а я освоил верховую езду на лошадях, таская волокушей копны уже высушенной травы в одну большую кучу из которой мужики складывали сено в огромный стог. Иногда работал на конных граблях и даже на конной косилке.
1958 год. Отца наградили орденом Знак почёта и премией ВДНХ СССР в виде мотоцикла М-72 с коляской (За освоение целинных и залежных земель). Но когда мотоцикл с эмблемой ВДНХ на переднем крыле прибыл, оказался К-125, маленький и без коляски. Естественно, он стал моим, время в пути до школы летом сильно сократилось. Гонял я на этом мотоцикле до окончания школы, после чего уехал в Казань, поступать в КАИ. Благодаря этому опыту, я уже на втором курсе начал заниматься мотокроссом. Через год я уже участвовал в межрегиональных и союзных соревнованиях по мотокроссу, а в КАИ преподавал вождение мотоцикла для сотрудников института, желавших сдать на права по вождению мотоцикла. На мотоцикле мне было проще и быстрее добираться до загородного аэродрома, где мы прыгали с парашютом и летали на планерах и самолётах.
1958 год. Начитавшись в раннем детстве о приключениях героев книг таких выдающихся авторов как Фенимора Купер, Джек Лондон, Жюль Верн, Марк Твен, Алексей Толстой и других подобных, я, имея в полном распоряжении мотоцикл, конечно не мог не задуматься об интересном путешествии в далёкие края. Понимая, что родители не дадут мне такого разрешения, тем более, что и прав на управление то у меня не было, я решил пуститься в далёкий путь тайно от всех. И ват однажды летом я встал пораньше и отправился в путешествие. Для солидности и внешнего антуража одел форменную тужурку и фуражку нашего училища, в котомку положил ломоть хлеба и бутылку молока. Мой путь лежал из Бийска в Барнаул, а далее, проехав по центру всю столицу Алтайского края, я планировал доехать до моего родного села Ребриха, где жили дедушка с бабушкой. Весь путь по карте составлял примерно 230 километров. Конечно в Ребрихе я часто бывал летом, но добирались мы туда-либо на поезде, либо из Шарчино на папином ГАЗ-69, где было всего 45 километров дороги, вернее бездорожья. По этим полевым просёлкам ехали мы, если не было дождя 3-4 часа, а если дождь, то бывало и весь световой день. В данном путешествии найти дорогу мне помогла карта. Как ни странно, к вечеру я уже был на месте у дедушки с бабушкой, которые изумились, увидев меня на мотоцикле у своих ворот. Правда перед самым постом ГАИ на берегу Оби на въезде в Барнаул, у меня заглох мотор, и я с перепугу, на глазах гаишников стал, не разобравшись с причиной, разбирать мотор. Сняв головку и цилиндр и увидев, что там всё в порядке, я успокоился, всё быстро собрал и нашёл, что у меня просто соскочил провод со свечи зажигания. Всё это я делал быстро под начавшимся дождём и любопытными взглядами гаишников. Гордо задрав голову, я проехал мимо них и въехал в город. Как я в городе нашёл дорогу на выезд в сторону Ребрихи, загадка для меня до сих пор. Обратная дорога для меня была не так проста и приятна. На выезде из Барнаула пошёл дождь, а дороги там до Бийска не было, от слова совсем. Там была просто полевая дорога не только без щебня, но и полотна не было, просто укатанный чернозём. Ехать на ней на мотоцикле, да ещё в дождь, просто невозможно, и я вынужден был заночевать в поле, в дождь. Да и учитывая мои попытки всё-таки ехать по этой слизи у меня кончался бензин. Увидев в стороне на поле комбайн, я разместился на ночь под ним, а утром продрогший и мокрый, я, сняв с мотоцикла бензобак, сцедил в него бензин из бачка пускача и поехал дальше по чуть-чуть просохшей дороге. Трудности только возрастали, стала проскальзывать ведущая звёздочка цепи, и только натянув её чрезмерно можно было ехать, и то не сильно газуя. Кое как я к вечеру второго дня на последнем дыхании добрался до дома, где меня уже ждали разъярённые родители… Но был и приятный бонус этого путешествия. Мамина сестра работала в Ребрихе секретарём у начальника районной милиции и рассказала ему о путешествии двенадцатилетнего пацана. Он заинтересовался и попросил её привести меня к нему. Когда я узнал об этой просьбе, сердце моё ушло в пятки, ну всё, финиш, тюрьма… Но всё было не так. Расспросив меня о путешествии, он особо поинтересовался моим пробегом по Барнаулу, где были даже светофоры, которых я никогда раньше не видел. Но я уверенно ему заявил, что правила все знаю и соблюдаю. Он похоже поверил, хотя я правила знал только по рассказам дяди Саши Кожевникова, нашего соседа, который прошёл всю войну шофером, и похоже тоже никогда правил не читал. Одним словом, отправил начальник меня сделать своё фото, а на следующий день тётя принесла мне новенькие права. Радости моей не было предела.
На зимних каникулах в 9 классе я, буквально за неделю, в мастерских училища, смастерил аэросани, с двигателем от пускача трактора ДТ-54 и лихо гонял по монастырю и льду Бии, приводя в бешенство всех местных собак. Наш сосед Дядя Саша Кожевников работал в училище старшим мастером производственного обучения и в его распоряжении были все мастерские где стояли различные станки: токарные, фрезерные, сверлильные, строгальные по металлу и по дереву, сварочное оборудование и всё другое. Он мне полностью доверял и на воскресенье, и каникулах, когда в мастерских никого не было, отдавал мне от них связку всех ключей, чем я успешно и пользовался, мастеря что-либо и одновременно обучаясь работать на всех имеющихся станках. Там же в отдельном помещении стоял дизель-генератор, снабжавший наше училище электроэнергией, часто по поручению дяди Саши я утром в 6 часов его запускал. Централизованного электроснабжения у на не было. Летом я много времени проводил, с интересом помогая ему ремонтировать многочисленную старую технику училища: трактора, комбайны и разные автомобили, такие, например, как ГАЗ-АА полуторка, ЗИС-5, ГАЗ-51 и ГАЗ-63. Там я набрался опыта на всю предстоящую жизнь. Моей постоянной обязанностью по его поручению было снабжение водой нашей общей бани училища каждую субботу. С утра я кривым стартером, электрического у него не было, заводил наш старый, но надёжный водовоз Захар - ЗИС-5, ехал к водокачке, заливал цистерну водой и отвозил её к бане, где сливал воду в её ёмкость. Правда иногда, особенно в холодную погоду, несмотря на подогрев двигателя паяльной лампой, мне не хватало сил провернуть двигатель кривым стартером, заводной ручкой, и тогда на помощь мне приходил дядя Саша. Он был высокого роста и богатырского телосложения, ему это было не трудно.
1958 год. В маминой семье Бловацких упрямство и отчаянная смелость всегда передавались по наследству. Взять хотя бы дядю Васю — младшего сына моего партизанского деда Гаврила, 1927 года рождения. Когда началась Великая Отечественная, Василий бредил фронтом, но по возрасту никак не проходил. В шестнадцать лет, поняв, что официальным путём в окопы не попасть, он включил фирменный бловацкий напор. Парень умудрился так насесть на местного военкома, так его заговорить и уговорить, что тот сдался. Подростка в 16 лет официально призвали в конвой, сопровождать военные эшелоны на фронт. Домой он вернулся с Победой и с кучей верных армейских друзей, среди которых был и дядя Вова — будущий военком Чарышского района.
К 1957 году я уже твёрдо знал: настоящая алтайская рыбалка — дело суровое и требует стратегического подхода. Особенно если ты идёшь на реку с фронтовыми друзьями твоего дяди. Всё началось обычным солнечным днём в селе Чарышском. Я лениво плёлся домой из школы, поднимая ногами облака густой пыли на центральной улице. Жара, тишина, скука. И вдруг над сонной улицей громом разнеслось:
— Сашка! На рыбалку хочешь?
Я резко затормозил и оглянулся. С крыльца районного военкомата, лихо перепрыгивая через ступеньки, сбегал дядя Вова — собственной персоной военком Чарышского района и лучший друг дяди Васи. Форма, выправка, строгий взгляд — но сейчас в глазах подполковника горел чисто мальчишеский азарт.
— Конечно хочу! — встрепенулся я, мгновенно забыв про уроки и портфель.
— Тогда план такой: копай червей и дуй к шести часам на берег Чарыша. Без опозданий!
Дважды повторять мне было не нужно. Секретное месторождение лучших червей находилось в огороде за коровником — там годами прела монументальная навозная куча. Вооружившись лопатой, я устроил там настоящие археологические раскопки. Результат превзошёл все ожидания: в банку из-под консервов перекочевали гигантские, жирные, бордовые дождевые черви — каждый размером чуть ли не с хорошую змею. С таким арсеналом можно было идти хоть на акулу.
Ровно в шесть я стоял на берегу буйного Чарыша. Дядя Вова уже разворачивал снасти. При виде моей банки военком удовлетворённо хмыкнул, запустил туда руку и лёгким движением фокусника нацепил на один огромный крючок штук пятнадцать извивающихся червей. Получился шевелящийся, клубящийся комок размером с приличный кулак.
— Ну, с богом, — крякнул дядя Вова и забросил эту приманку в бурлящую воду.
Я уселся рядом, затаив дыхание. Мой детский мозг лихорадочно штурмовал законы физики. Я смотрел на тонкое, длинное, почти невесомое удилище в руках военкома, потом на мощное течение реки и решительно не понимал: если клюнет ОН — легендарный хозяин здешних вод, таймень — как дядя Вова вытащит его на берег? Ни сачка, ни подсачека, ни багра у нас не было и в помине.
Развязка наступила внезапно. Вода вскипела. Тонкая удочка согнулась в три погибели, жалобно затрещав. Дядя Вова преобразился в одно мгновение, включив режим боевой тревоги, которому они с дядей Васей научились еще в сороковых.
— Сашка, держи удочку! — рявкнул он, всовывая мне в руки вибрирующее удилище. — Только не тяни! И сильно не дёргай! Просто держи леску натянутой, понял?!
Я вцепился в удочку мёртвой хваткой. На том конце провода кто-то сильный и невидимый уверенно тащил меня в пучину Чарыша. Пока я боролся за выживание, дядя Вова, прямо в форме и огромных резиновых бреднях выше колен, с разбегу заскочил в ледяную воду. Спецсредств для выуживания у военкома не было, зато под кителем имелось табельное оружие. Одним молниеносным движением он достал из-за пазухи пистолет.
— Дёргай тихонечко к берегу! — скомандовал он.
Я плавно потянул. Над водой, разрезая волны, показалась мощная, тёмная, торпедообразная спина огромного тайменя. Рыбина яростно била хвостом. Дядя Вова хладнокровно прицелился. Бах! — над Чарышем раскатился эхо-выстрел, распугав всех прибрежных птиц.
Все законы классического рыболовства были попраны в одну секунду. Оглушённый таймень тут же всплыл вверх чистым белым брюхом. Военком, не теряя ни мгновения, коршуном бросился на добычу, мёртвой хваткой сцапал рыбину за жабры и с победным кличем выволок её на прибрежную гальку.
Мы стояли над трофеем. Таймень был великолепен — чешуя отливала серебром, а длина его составляла без малого метр! Для меня тогда он казался настоящим речным монстром.
Дядя Вова, тяжело дыша и пряча дымящийся пистолет обратно за пазуху, довольно улыбнулся в усы, вытер пот со лба и подмигнул мне:
— Ну что, Сашка, порыбачили? А теперь дуй домой. Передай тёте Клаве, чтобы вечером обязательно забежала к нам.
Тот праздничный ужин я запомнил на всю жизнь. Тетя Клава превзошла себя: жаркое из свежайшего, добытого в честном бою (и слегка расстрелянного) тайменя получилось невероятно нежным, сочным и пахло настоящим алтайским приключением. Глядя, как взрослые шутят и вспоминают былые годы, я понимал: с такими людьми в нашей семье пропасть просто невозможно.
После войны мой дядя Вася зря времени не терял. Он с блеском окончил университет и вернулся на Алтай уже дипломированным специалистом. В селе Чарышском он занял солидный и стратегически важный пост — стал главным редактором районной газеты. В те годы районка была не просто листком с новостями, а единственным и неповторимым рупором партийной пропаганды. Так что дядя Вася автоматически вошёл в состав высшей чарышской аристократии.
Правящая элита района подобралась как на подбор: все молодые, горячие, прошедшие войну и жёсткую школу жизни. Эту «весёлую пятерку», державшую в руках весь район, составляли: первый секретарь райкома, председатель райисполкома, военком дядя Вова, начальник милиции и, собственно, редактор дядя Вася.
Карьеристы из центра в этих краях долго не задерживались — суровая, временами жестокая природа Горного Алтая быстро ломала слабых. А эти мужики оставались здесь добровольно и навсегда. Их намертво связала общая страсть: все они были заядлыми охотниками, фанатичными рыбаками и дикарями в хорошем смысле слова. Они искренне любили этот дикий край, бурлящий Чарыш, бесконечную тайгу и суровые горы.
Но жить в горной таёжной глухомани без культурной программы было бы тоскливо. И чарышская номенклатура нашла гениальный выход: чтобы скрасить суровые будни, они установили железное правило — каждую неделю устраивать вечеринки. Принимали гостей строго по очереди. В субботу вечером в чьем-нибудь деревянном доме собирался весь «цвет района». Чины, звания и партийная субординация оставлялись у порога вместе с грязными сапогами. Вечеринки выходили невероятно весёлыми, шумными, по-хорошему разухабистыми. Там звучали гитара и дядин баян, травились лихие фронтовые и охотничьи байки, звенели стопки, а воздух буквально искрился от молодой, бьющей через край энергии.
Днём они могли сидеть на трибунах, сурово хмурить брови и вещать о сдаче пушнины или хлебозаготовках, а вечером — те же лица, обнявшись, пели песни и планировали следующий выезд на тайменя или медведя. Дядя Вася, как главный редактор, на следующий день виртуозно превращал эти таёжные подвиги и партийные директивы в чеканные передовицы.
Эта чарышская закалка и бесконечная любовь к тайге в итоге определили его дальнейшую судьбу. Охота для дяди Васи никогда не была просто хобби — это была его стихия, в которой он знал каждую тропу и повадку зверя. И когда ему исполнилось 40 лет, он занял абсолютно заслуженное, почётное и главное место в своей жизни — стал Председателем Охотобщества Алтайского края.
Вот тут его таёжный талант развернулся в международном масштабе! Дядя Вася стал легендой среди охотников. На его счету была целая куча золотых и серебряных медалей с крупнейших всесоюзных и международных выставок. Эксперты со всего мира ахали, разглядывая его трофеи: огромные, добытые в честном бою шкуры алтайских медведей, роскошные меха рысей, волков и невероятные, раскидистые коллекции самых разных рогов. Из Чарышской глухомани дядя Вася вырос в фигуру союзного масштаба, доказав, что характер Бловацких везде берёт свое — хоть в партийной прессе, хоть в глухой алтайской тайге.
В 1961 году я уже считал себя вполне взрослым по мировоззрению человеком. Я твердо знал, что чудес в жизни не бывает, а в колдовство, заговоры и знахарство не верил ни на грош. Хотя, казалось бы, корни у меня были самые что ни на есть подходящие: моя бабушка, Ефимия Омилаева, которую мы похоронили тем летом, жила в селе Веселоярск Рубцовского района и на всю округу славилась как невероятно популярная и сильная знахарка. К ней шли со всеми бедами. Но я, как будущий технарь, относился к этому со здоровым юношеским скепсисом.
Правда, в том году у меня возникла проблема, перед которой физика и здравый смысл пасовали. Примерно за три год до этого я начал интенсивно заниматься авиамоделизмом. Жизнь моя превратилась в бесконечный круговорот из бензина, автола, густого мазута от моего мотоцикла и ацетона, керосина, эфира и касторового масла от микродизеля моих моделей. Руки постоянно были в этой ядрёной химической смеси, а помыть их вовремя и с мылом в мастерских или гаражах часто было просто негде.
Результат не заставил себя ждать — тыльную сторону моих кистей буквально обсыпало бородавками. Сначала я пытался бороться с ними радикально и по-научному: брал увеличительное стекло и в ясные дни целенаправленно выжигал их сфокусированным солнечным лучом. Метод был болезненным. Ожоги заживали, оставляя некрасивые шрамы, но на месте этих шрамов бородавки вырастали снова, причём с какой-то удвоенной, мстительной силой. Они начали стремительно размножаться, и вскоре их счёт пошёл на десятки.
В одно из воскресений мы по традиции пришли с отцом из бани и всей семьей сели ужинать. В какой-то момент я потянулся через стол за куском хлеба, и папа перехватил мою руку. При свете лампы он с ужасом разглядел жуткую картину: шрамы, ожоги и гроздья бородавок. После ужина отец заставил меня положить руки на стол и принялся внимательно, по одной, пересчитывать мои болячки. Когда он закончил, вердикт был суров: около пятидесяти штук.
— Что же ты молчал? — укоризненно покачал головой отец. — Надо было сразу сказать, я ведь знаю, что с этим делать.
Он встал, порылся в ящике и достал толстую, грубую суровую нитку — ту самую, которой обычно подшивают зимние валенки. Папа усадил меня поближе и начал методично, с чисто прокурорским терпением совершать странный ритуал: над каждой, даже самой крошечной бородавкой он завязывал на нити аккуратный узелок. Никаких молитв или заклинаний он при этом не шептал. Закончив, он смотал эту узелковую нить, протянул её мне и коротко бросил:
— Иди на улицу и выброси её в туалет.
Я молча повиновался, вышел во двор, швырнул нитку в деревянный уличный туалет и вернулся в дом. Мы пошли спать. В ту ночь я очень долго не мог уснуть. Я лежал в темноте и с раздражением думал об отцовских манипуляциях. Ну как толстая нитка для валенок, гниющая где-то в нечистотах, может повлиять на вирусную инфекцию кожи на моих руках? Это противоречило всем законам биологии и здравого смысла. Окутанный скепсисом, я вскоре закрутился в предэкзаменационной суете, уехал поступать и совершенно забыл об этом странном вечере.
Прошёл год. После первого семестра в Казанском авиационном институте я приехал домой на зимние каникулы. Мы снова сидели всей семьей за ужином. Я взахлёб, размахивая руками, рассказывал о своих приключениях в Казани, о сложной, но безумно интересной учебе. Родители слушали меня с явной гордостью: шутка ли, сын учится в престижнейшем вузе космического профиля! На дворе стоял вдохновенный послегагаринский период, и космос был главной религией страны.
Вдруг отец мягко перебил меня посреди очередного казанского пересказа:
— Сашка, а что там с твоими бородавками?
Я замер в замешательстве. В черепной коробке зашевелились старые воспоминания, про которые я не вспоминал все эти полгода. Мы все одновременно посмотрели на мои ладони и тыльные стороны кистей. Кожа была абсолютно чистой. Ни одного шрама от лупы, ни одного бугорка. Всё исчезло бесследно, словно их никогда и не было.
Правда, много позже я всё-таки отыскал на руке одну-единственную, крошечную, едва заметную бородавку. Она была настолько ничтожной, что совершенно мне не мешала, и я благополучно оставил её в покое. Прошло долгих тридцать пять лет. Не стало моего отца. И вот, спустя некоторое время после его ухода, я с изумлением заметил, что эта крошечная, спавшая больше трех десятилетий болячка вдруг резко активизировалась и начала стремительно расти. Когда она превратилась в огромный, бросающийся в глаза дефект, я поехал в клинику к своему старому другу Володе Чупину, где он быстро и профессионально выжег её жидким азотом.
Прямо в кабинете я рассказал Володе всю эту тридцатипятилетнюю предысторию с суровой ниткой и отцовским сдерживанием. Мы оба, как люди с сугубо научным, академическим образованием, сидели в глубоком недоумении. Получалось, что биологический процесс в этой бородавке находился в абсолютном анабиозе ровно до тех пор, пока был жив мой папа. Стоило его не стать — и барьер рухнул. Мы с Володей были искренне озадачены, но поверить в чудо или мистику так и не решились. Материализм отчаянно сопротивлялся фактам. Но был ещё один случай, который поставил меня в тупик.
В 1991 году великая и некогда нерушимая страна трещала по швам, а на экраны телевизоров хлынуло то, о чем советский человек раньше и подумать не мог. Нас накрыла агрессивная реклама, а следом, точно нашествие саранчи, потянулись бесконечные ряды магов, знахарей, потомственных ведьм и экстрасенсов всех мастей. Они заполонили всё свободное пространство, арендуя под свои «салоны» самые неожиданные места.
В нашей семье в это время шла своя, тихая и изнурительная война. Мой пятилетний сын Саша страдал от жуткой аллергии буквально с самого рождения. На первом году жизни его организм отвергал практически всё, и нам приходилось кормить его через соску исключительно отваром овса, который я специально привозил из деревни.
К девяносто первому году случилось очередное страшное обострение. Всё тельце мальчишки покрылось мучительными волдырями. Мы с женой в отчаянии бросились по врачам. Объехали всех, кого могли, добрались даже до недавно открывшейся в Новосибирске Медакадемии — но профессора и светила медицины лишь разводили руками. Никто не мог помочь моему сыну. И вот тогда, от глухой безысходности и бессилия, я совершил поступок, который в любое другое время посчитал бы безумием. Я записался на приём к одному из новоявленных «колдунов», который умудрился свить свое оккультное гнездо прямо в стенах уважаемой Сибирской сельскохозяйственной академии. Моим жёстким условием было личное присутствие на сеансе — инженера внутри меня так просто усыпить было нельзя. Мы приехали, заходим в кабинет. Обстановка деловая: за одним столом сидит строгая женщина-секретарь (видимо, «дипломированная ведьма-ассистент»), за другим — мужчина лет сорока-пятидесяти, вполне приятной и интеллигентной наружности.
Я, как сознательный родитель, сразу попытался с порога изложить анамнез: рассказать, как протекает болезнь, что говорит Медакадемия. Но чародей резко и властно меня остановил.
— Мне это не нужно, — отрезал он с загадочной полуулыбкой. — Я сам всё пойму. И раздевать ребенка тоже не нужно.
Сашка так и уселся перед ним на стул — в полном зимнем обмундировании, надёжно скрывающем все зоны поражения. Меня это сразу не просто насторожило, а откровенно повеселило. Все академические доктора, у которых мы бывали, раздевали ребенка до трусиков и разглядывали каждый сантиметр кожи под лупой. А тут — бесконтактный метод сквозь пальто и свитер.
Дальнейшая процедура «исцеления» была настолько комично-сатиричной, что я тратил последние остатки воли, чтобы не заржать в голос и не сорвать сеанс. Колдун достал свое главное орудие производства — маятник. На поверку это оказался обыкновенный металлический колокольчик на ниточке. Запустив эту нехитрую конструкцию перед лицом моего пятилетнего сына, маг принялся с умным видом раскачивать её в разные стороны. Маятник вилял с разной амплитудой, а экстрасенс, пристально глядя на колебания, замогильным голосом диктовал своей секретарше какие-то случайные цифры, которые та усердно записывала в журнал. Но апогеем этого театра абсурда стали звуковые спецэффекты. Колдун мерно качал колокольчик, периодически замирал, тихо шептал, а затем внезапно издавал громкие, резкие звуки:
— Тьфу! Пшы!
И после каждого «пшы» он с суровым лицом брезгливо стряхивал пальцами в сторону, словно сбрасывал на пол невидимые капли грязной воды, снятые с ауры моего Сашки. Эта комедия продолжалась долгих тридцать минут. Наконец, устав от «пшыканья», чародей спрятал колокольчик, победоносно посмотрел на нас и вынес вердикт:
— Всё. Я всё исправил. Через два-три дня у мальчика всё абсолютно пройдет.
Еле сдерживая ухмылку и рвущийся наружу хохот, я поспешно расплатился по прейскуранту, подхватил сына, и мы уехали из этого агро-оккультного центра.
Однако ночью нам стало совсем не до смеха. Ближе к вечеру Саше резко стало плохо. Между пальцев рук с новой силой вздулись огромные, болезненные волдыри, тело невыносимо чесалось, ребенок плакал. Напуганный и злой, я уже поздно вечером разыскал телефон этого Сельхоз-колдуна и набрал его номер.
Маг выслушал меня совершенно спокойно:
— Это нормальная реакция, так и должно быть. Идет обострение перед очищением. Через день-два всё пройдет, не переживайте.
Самое удивительное, что так оно и вышло. Через два дня Сашке действительно полегчало. Напряжение спало, волдыри чудесным образом затянулись, зуд прекратился, и мы уже готовы были поверить в целительную силу маятников. Но ещё через два дня маятник судьбы качнулся в обратную сторону. Нам стало ещё хуже, чем было до визита. Поняв, что «очищение» затянулось, мы снова засунули Сашку в машину и поехали к нашему чудику в академию.
Колдун принял нас без лишних вопросов. Снова достал свой верный колокольчик на ниточке, помахал им пару минут перед Сашкой и вдруг замер. На его лице отразилось искреннее, глубочайшее недоумение.
— Надо же... — протянул он, разглядывая маятник. — Первый раз в своей практике вижу такой мощный рецидив!
Впрочем, профессиональная гордость быстро взяла верх. Он интенсивно помахал колокольчиком еще минут десять, выдал рекордную серию «тьфу» и «пшы», после чего с легким сердцем заявил, что на этот раз точно всё исправил, и выпроводил нас восвояси...
Мы вернулись домой. И тут история совершила очередной, совершенно неожиданный вираж. Буквально на следующий день всё повторилось с точностью до миллиметра: Сашка снова начал раздирать кожу в кровь. Но самое интересное — точно такие же болезненные волдыри и невыносимый зуд внезапно появились... у меня!
Тут уж инженер во мне окончательно победил растерянного отца. Я заподозрил неладное. Наша бесконтактная семейная аура явно дала сбой, и я, плюнув на экстрасенсорные поля, пошёл проторенным путём — в нашу родную клинику Академгородка к обычному, земному дерматологу.
Пожилой врач осмотрел мои руки, потом Сашкины, и на его лице не отразилось ни капли мистического благоговения.
— Ну что, батенька, поздравляю, — весело обрадовал меня доктор. — Обыкновенная студенческая чесотка!
Врач черкнул рецепт. Копеечная мазь из аптеки за два дня сняла все симптомы, и наши с Сашей тела полностью очистились. Всё оказалось до смешного просто. За три недели до этого в нашем районе планово отключили горячую воду. Нужда погнала нас с сыном в общественную баню в посёлок Речкуновский, где мы на пару и поймали этого зловредного микроскопического паразита. Кстати, после моего визита к дерматологу речкуновскую баню незамедлительно прикрыли на санитарную профилактику. Похоже, мы там были не единственными «клиентами».
Но вот вопрос, который до сих пор не дает мне покоя: как именно колдун боролся с чесоткой? Ведь его воздействие на болезнь было реальным, явным и очень сильным. Волдыри у ребенка действительно исчезали на два дня! Чесоточные черви, конечно, в этой схватке с магом в итоге победили, но сам факт того, что колокольчик на нитке как-то временно глушил биологические процессы паразитов, до сих пор вызывает у меня массу вопросов. Наверное, это была единственная в истории Новосибирска битва экстрасенса с чесоточным клещом. Клещ победил по очкам, но советская медицина, как всегда, нанесла сокрушительный ответный удар.
Приведу ещё один пример, в котором я был подопытным кроликом и всё прочувствовал на себе. В моей производственной практике встречались самые разные люди, но один человек стоял особняком. Его фамилия была Шарапов. Это был уникальный, многофункциональный и невероятно высококвалифицированный работник. Мне казалось, он умел абсолютно всё: мог с лёгкостью отремонтировать сложнейший телевизор, починить любой промышленный станок или сам встать за этот станок и выточить деталь высшей точности. Правда, характер у Шарапова был, мягко говоря, тот еще. В прошлом он сильно пил, но потом закодировался, развёлся с женой и стал жить абсолютным отшельником. Чтобы минимизировать его конфликты с коллективом, я пошёл на хитрость: выделил ему в производственном цехе СКБ отдельное небольшое помещение, и подчинялся Шарапов лично мне. Система работала идеально. Но когда я уволился из СКБ и перешёл на работу в институт, Шарапов тоже рассчитался, ушёл в никуда, и его след на время затерялся.
Прошло время. В тот день я сидел в своем рабочем кабинете в ИТПМ (Институте Теоретической и Прикладной Механики СО РАН). Меня мучила чудовищная, просто невыносимая головная боль, мир вокруг казался серым, и думать о работе не получалось. Вдруг в дверь негромко постучали.
На пороге стоял Шарапов. Честно говоря, в тот момент я был ему совсем не рад — состояние было такое, что хотелось запереться от всего мира. Но Шарапов, проигнорировав мою кислую мину, уверенно шагнул в кабинет.
— Давайте я помогу, сниму головную боль, — спокойно предложил он.
Я впал в ступор. Мой раскалывающийся от боли мозг лихорадочно крутил два вопроса: как он вообще узнал, что у меня болит голова, и как он умудрился найти меня в огромном академическом институте?
Пока я соображал, Шарапов молча зашёл мне за спину, поднял руки и протянул ладони над моей головой. Он не прикасался к коже — держал руки на расстоянии.
— Посидите спокойно пару минут, не двигайтесь, — тихо попросил он.
Я замер. И буквально через несколько секунд отчётливо почувствовал, как от его ладоней исходит плотное, осязаемое физическое тепло. Оно словно проникало сквозь череп. Медленно, капля за каплей, давящая боль начала отступать, пока не исчезла совсем. Потрясённый, я присел с ним на диван. Мы устроились рядом, и Шарапов поведал мне свою тайну. Лет десять назад ему приснился странный сон. Перед ним в темноте появилось нечто — он не видел облика, но физически ощущал присутствие кого-то могущественного. Этот невидимый гость ттхо сказал ему, что наделяет его особой способностью помогать людям.
— И всё, я проснулся, — рассказывал Шарапов, глядя в окно. — Ну сон и сон, подумал я, повернулся на другой бок и опять уснул. Но после этого со мной начали происходить пугающие вещи. Я шёл по улице и вдруг понимал, что чувствую состояние случайных прохожих: их скрытые эмоции, их злость, мимолетную радость или глубокую тоску. А когда я ради эксперимента приближал ладони к людям, то начинал смутно видеть контуры их внутренних органов. Поначалу мне стало страшно. Но потом включился интерес. Постепенно я осознал, что мои ладони могут «видеть» и просвечивать человека изнутри. Я пользуюсь этим даром крайне редко, только в самых исключительных случаях, когда это действительно необходимо.
The free sample has ended.
