Read the book: «Высокое сердце. Стихотворения»

© Александр Николаевич Шатайло, 2026

ISBN 978-5-0051-2232-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ВЫСОКОЕ СЕРДЦЕ

 
Сегодня солнышко взошло
над тёмною страной:
я Божий.
я Внеземной.
 
 
Полетит Высоко моё сердце.
 
 
Но хочется в небе
«мёртвой петли».
 
 
Чтобы было красиво
для нашей земли.
 
 
Высокое сердце…
У Бога оно.
Но
 
 
выполняется сложная «фигура».
Жизнь — это натура.
 
 
Пугачёв здесь ни причём.
Просто летаешь и всё тебе нипочём.
 
 
Был бы крылат.
(Бог и это простит!)
 
 
Сашка-какашка
над миром парит!
 
 
Жизнь — это Высокое сердце.
Сегодня Отцу выходить
в открытое сердце:
 
 
Я — Мир.
Буксующий и буксир.
Всё во мне, всё извне,
я в недрах, я в жарком любовном огне,
мне мамонты снятся, галеоны на дне,
сегодня так чисто на радиоволне,
я в нересте, нежности, в рыжей копне,
я в нелюдях, смертниках, в их поганой слюне,
я в армии не был, но мужчина вполне,
Памела в бикини у меня на стене,
прорабы кричат — там, в вышине:
давай поднимай свои не-
боскрёбы, шагай по луне,
зимою я часто виден в окне,
я к бочке пивной спешу по весне,
я в каше, я в масле, в десятом блине,
душа не потёмки: стих равен длине
клинической смерти c концом — к новизне,
но всю мою жизнь — невидимка во мне!
 
 
Не я — Ломоносов.
Не я — Шампольон.
Один Саня Григорьев.
У Лермонтова есть Пушкин.
Но нет у «Роллингов» Джонса.
Но в чём-то упрекает мужик.
 
 
Но там,
в поле тела, — страда!
Сердце, как бригадир,
сердце — у рта —
микрофоном — на Мир:
 
 
Отче!
Я человек!
Мой короток век.
 
 
Люди!
Я человек!
Очень люблю я снег.
 
 
Звёзды!
Я человек!
Вас не достигну вовек.
 
 
Очень люблю я снег.
А на снегу следы
кошек и воробьёв,
нравится рань темноты,
треск нравится дров.
 
 
Праздники на носу.
Надо купить колбасу.
 
 
А ещё забежать в библиотеку.
(Всего не прочесть человеку
и всего не найти.)
 
 
Но открылась, открылась в груди
интереснейшая читальня:
 
 
нет,
я не Бальмонт*,
я другой —
я умер бы везде,
но на Земле — реальней,
здесь Бог воскрес,
здесь Сердца бой…
 
 
Здесь сердцу — Даль,
здесь — Ожиданье:
Святая Церковь ждёт
Христа назад.
 
 
Я в Даль смотрю:
честны мои признанья
живому сердцу,
чем сегодня я богат.
 
 
Я тоже жду,
мой Брат,
моя Сестричка!
 
 
Я каждый день летаю
на вокзал:
а дома — видео с «клубничкой»,
и получается,
что я не ждал.
 
 
А по-библейски мы не можем,
мы сложные,
тяжёлые,
на солнышке лежим.
 
 
Давайте Господу поможем,
давайте Господу поможем,
войдём в режим —
 
 
больниц,
дорог,
автобусов,
котельных,
поймаем такт
Высокий наконец!
 
 
…Бог бился над землёй…
но вдруг устал смертельно:
«Не знайте ничего!
Вот вам Начало и Конец».
 
 
Ты слышишь,
милая букашка?
Как крылышки твои,
бычок?
 
 
Нет,
не похожи
строчки на подтяжки…
 
 
На стенку «зайчика»
пускает Бог!
 
 
Сердцем, как мечом звеня,
я на святых не ропщу…
Люди, простите меня,
если удар пропущу.
 
 
*Я жалею,
что жил на Земле.
 
 
(К. Бальмонт)
 

О, БОЛЬ МОЯ!

 
Сердце,
почувствовав вдохновение,
требует строчек, сердцебиения.
 
 
О, сердца авралы!
Своего — мало.
Беру
у Христа,
у Нашего Бога,
беру у Лазо
премного,
беру
у Пиаф,
беру
у Тукая,
Есенин
был прав,
но хочется рая.
Доколе ходить
по берегу моря?!
Нудить и нудить:
«Отдайте мне Борю!»
Никто
не вернётся.
Никого
не вернут.
Добавочных порций
земных
не дают.
А я выгребаю
с тарелок людей.
И вес
набираю,
и сердце
сильней.
 
 
Беру
у Жигулина,
беру
у Барто,
полно
у Никулина,
хоть нам
и смешно.
 
 
Не скиснет Тушновой —
берёзовый сок!
У Любы Орловой —
в духовке пирог!
 
 
О, моря авралы!
Борьба на борту.
Но даже Харламов
присутствует тут.
 
 
Но даже Покрышкин
расстрелян как лох:
вдруг к «фоккерам» вышел…
подставил свой бок…
 
 
Так что же, так что же,
планета Земля?
Ты Небу пригожа.
Ты всех нас положишь…
Наверно, не зря!
 
 
Наверх всех свистая,
ты всё же иная —
какая, не знаю…
Но всё же моя!
…
 
 
О, Боль моя!
Ты жизнь иная!
И верю, верю я,
что есть они…
 
 
объятья рая.
 
 
И вертится Земля.
 

ШАМПАНСКОЕ С УТРА

 
Я на Земле,
я на Земле
с утра уже навеселе.
 
 
Земля мой клубок распутала.
Советским шампанским вынесла.
Сама же никак с Бермудами
не разберётся во истину.
 
 
Потягивается Дюймовочка,
наводит марафет.
Горит в реке икорочка —
такой же ладной формочки,
как шарики планет!
 
 
Зовут меня пригорочки
и горочки зовут,
иметь земную «корочку»
позволит только труд.
 
 
Я с кучей всяких лайсенсов —
могу авто водить,
могу коту я Васеньке
рыбёшки наудить.
 
 
Но «корочку», но «корочку»
хочу земли иметь —
такую, как у горочки,
чтобы на мир глядеть.
 
 
Гора взошла и держит дух,
навроде воина и лекаря.
 
 
Не разбираюсь я в электрике,
но свет во мне… не тот,
что в комнате потух.
 

СПОКОЙНАЯ ВОЛНА

 
Я выйду к земным просторам,
как к нежной мечте своей, —
и рядом не щёлкнут затвором,
не взмоют птицы с ветвей.
 
 
Не будут мочить в сортире
ни в Грозном и ни в Кремле.
Пушинками станут гири,
покатятся по земле.
 
 
Уйдут все тёмные власти.
Но с ночи останется след:
повадятся к нам напасти —
из прошлых прожитых лет.
 
 
Я вспомню… моргну стакану.
(Оставит записку жена.)
Жена тараканья прильнёт к таракану:
— Любимый, нам квартирка нужна!
 
 
Берите,
пока я добрый,
берите, пока чумной…
А бабы… не все они кобры,
вернутся они домой.
 
 
А я заночую у Бога
(богат раскладушками Бог).
Лежит и не спит Серёга,
уставился в потолок.
 
 
Джордано лежит в темнотище,
опять на костёр восходя.
И Бог на него не свищет,
но гонит под струи дождя.
 
 
Допытываю Валентина:
— Куда ты?
— На новый срок.
Просить ещё десятину…
Да услышит меня Бог!
 
 
Володе несут гитару —
ведь горло, как лаз, не забьёшь.
И Кедрин не ждёт удара,
но прошлая жизнь, как нож…
 
 
И вновь открывая рану
в божественном доме без сна, —
толкаю звёздную раму —
выпрыгиваю из окна —
 
 
я выйду к земным просторам,
я выйду к спокойной волне:
и зверь, проходя вдоль забора —
пути не отыщет ко мне.
 

ABOARD THE SHUTTLE

Китайским тайконавтам

 
Земля моя разбита.
Бегут её полки
на свежую палитру
тоски, тоски, тоски.
 
 
Земля моя раскрыта.
Лежит в Дахау труп:
рвут зубы у Давида —
блестит Давида зуб.
 
 
А в Грозном у Саида
разрушена стена:
стена расстреляна, убита,
и вытекает глаз окна.
 
 
Шероховатость не изжита.
И чёрт с ней!
Только б не провал.
Не трещина — как у корыта:
чтобы народ не лютовал.
 
 
Пустой карман — всё та же яма.
А в яме — серенький волчок:
глаза умны.
Язык как пламя:
«Тебя не съем.
Ты сам едок.
 
 
Ты мой щенок.
Ты много значишь.
Уж я то знаю: будет толк!»
 
 
Кусни меня, зубок кусачий!
Чтоб я взлетел под потолок!
 
 
Чтоб трещину увидел,
сито. —
«О, тайконята! без вранья!»
Но только вам видна с орбиты,
всецелостность Земли видна.
 
 
Земля не будет дождиком забыта.
Сама для всех она щедра.
Кругла, пострижена, омыта,
но наши битые корыта
торчат, как стёкла из ведра!
 
 
В который раз бедна,
хотя и плодовита.
Сижу у тёмного окна:
гуляет битая страна,
но нет ни имени, ни вида!
 
 
Страна моя разбита.
Уставились зрачки,
как в трещины корыта
уходят горны и значки.
 
 
Беда прошла навылет —
и вылетела грусть:
в Нью-Йорке нету пыли
и с семечкой бабусь.
 
 
Мне все пути открыты.
Я в «Шаттле» знаменитом.
Я вышел на орбиту
тоски, тоски, тоски…
 
 
Ловлю Советские куски.
 

ГЛИССАНДО

 
Колючий ветер снегом запряжён.
В Америку красивую влюблён.
 
 
Америке достанется сокровищ
от поразительных чудовищ.
 
 
Нет, я не он, не Рабинович.
Я просто очень удивлён.
 
 
Колючий ветер снегом запряжён.
Но всё же чуточку смущён
 
 
и даже капельку растерян.
Мне хочется варить бульон.
Чтоб запахи ушли за двери.
 
 
В час ночи я варю бульон.
(Да будет праздник домовому!)
Дом спит.
Он в море погружён.
Весь, с головой,
ушёл под воду.
 
 
Ночь заливала берега
и прогоняла души,
и то же самое у кипятка —
вся накипь просится на сушу.
 
 
Когда сниму шумовкой накипь
бульончик надушу лучком,
я тихо подниму дремучий якорь
и все мы тихо поплывём.
 
 
Албанец, слесарь золотой,
младая полька с дымчатым волчарой,
индийка с электрической плитой,
испанец с акустической гитарой.
 
 
Мы все окажемся
в пути.
(О, тьма ночная!)
 
 
Но я,
всем домом управляя,
 
 
смотрю вперёд
и вижу маяки.
 
 
Мы все упрёмся через час
в живот Молдовы:
албанец выйдет нюхать газ —
но вдруг почувствует медовость.
 
 
Овечью брынзу,
винный хмель,
томаты, баклажаны, яблоки.
Соси, албанец,
карамель
конфетной кишинёвской фабрики!
 
 
О пани, прошу,
не рычи, —
кругом вода, но потолки в порядке.
(Индийка — кла-асс! она торчит,
скача на мужниной лошадке.)
 
 
Мы видим,
что заплыли далеко.
Как будто смерч
нагрянул в Бруклин
 
 
и выбросил
на берег
(как в кино!)
такие овощи и фрукты.
 
 
Явилась грусть.
Пришёл кошмар.
Такого сроду
не видали!
Испанец, чёрный как кальмар,
звонит мне в дверь,
стучит, скандалит!
 
 
Я объясняю:
мол, люблю
свой берег очень зримо —
варю бульон и не просплю
всей накипи непереваримой.
 
 
Не собирайтесь у двери.
Бери свой дом —
бери, рули!
 
 
Какие страшные жильцы.
Галдят и требуют обратно.
…
 
 
Но вот испанца грустные глиссандо