Read the book: «В нелепом подобии яви»

Девушка меняет внешность

Нет, она не была выброшена на Землю из летающей тарелки в качестве балласта или кучи скопившегося на звездолёте мусора. Довольно симпатичная, по космическим меркам, и молодая жительница обитаемой, но угасающей планеты Дириндец по имени Будтузда культурно высадилась с помощью специального невидимого парашюта в самой обычной берёзовой роще, которая находилась рядом с новым московским микрорайоном и с небольшим живописным прудом.

Всё это происходило совсем не в нашей обители, но, вообще, в ином, так называемом параллельном Мироздании. Умные и осторожные в своих оценках, определениях люди почти хором и синхронно утверждают, что существует и такое. Не может же ничего подобного происходить на Земле, нами обитаемой, и в нашей Вселенной. А там – пожалуйста. У нас всегда имеется возможность порадоваться за тех гуманоидов, которым славно живётся на их белом свете.

В противном случае, мы можем и посочувствовать разумным существам, которые оказались не у дел и не слишком-то верят в грандиозное грядущее, которое базируется на таком, к примеру, понятии, как «справедливость».

Но многое станет понятным и объяснимым, если не только земное человечество, но и бесчисленные массы других гуманоидов окончательно и бесповоротно поймут, что всё происходящее – постоянно изменяющаяся иллюзия. «Умирая» и вновь «рождаясь» каждый из нас готов посчитать различного рода и вида и рода метаморфозы реальностью. Так ведь гораздо проще жить, воспринимая даже самые нелепые, трагические и комические, события, как нечто должное, обыденное и обязательное.

Конечно же, гораздо сложней представлять себя постоянным, вечным участником бесконечной игры в мирах и обителях, не имеющих предела. Но ничего не поделаешь, приходится существовать в разных формах и явлениях в нелепом подобии яви и считать её реальностью. Впрочем, возможно это и так. Различного рода гипотез множество, и почти у каждого своя точка зрения. Так что, напрасно иные господа и дамы находятся в конфронтации друг с другом и в постоянных спорах. В бесконечном пространстве Мироздания всё приемлемо и возможно. Потому и реальность можно считать иллюзией, и наоборот.

Внешне милая девушка откровенно и настойчиво напоминала большого океанского осьминога тёмно-серого цвета, не только, как и водиться, с восьмью щупальцами, но с двумя ногами сорок девятого размера, покрытыми густой и длинной чёрной шерстью. Подобные надёжные задние конечности очень удобны при быстрой ходьбе, кроме того, являются мощным украшением всякой юной девицы с Дириндеца. Практически у всех пареньков той планеты ноги раза в полтора больше. Но на то они и будущие мужчины, чтобы радовать дам своим несколько суровым внешним видом.

Переселение с таких планет, как Дириндец, на Землю и в другие, более или менее, пока ещё процветающие обители происходило систематически и постоянно. Гуманоиды стремились на Землю с тех мест, где им не хватало жизненного пространства, продуктов питания, воды и даже кислорода. Жуткое положение дел возникло на основе неуправляемого грабительского капитализма, где меньшинство пользовалась всеми благами, а подавляющее большинство вынуждено было погибать или за определённую, не очень высокую, плату перебираться на другие планеты.

Инопланетяне, которым суждено было стать гуманоидами второго или даже третьего сорта с большим удовольствием переселялись в города и веси России. Наибольшей популярностью у них пользовалась Москва, где по каким-то странным и необъяснимым причинам заработки и пенсионные выплаты у граждан в среднем были гораздо выше, чем в других местах страны.

Вероятно, бытовые и прочие потребности столичных жителей ежедневно росли стремительней, чем в любом из городов, расположенных от Москвы на расстоянии двух сотен километров и более. Но в эти и другие нюансы и «тонкости» рядовые россияне не погружались. Они ответственно понимают, что подобные явления происходили и ныне происходят во всех направлениях социального совершенствования общества демократично и, как будто, справедливо.

Прежде чем десантироваться в одной из подмосковных берёзовых рощ, славная девушка Будтузда, лишившаяся на Дириндеце почти всех своих родственников и даже многих близких знакомых, тщательно подготовилась к ответственному и срочному переселению. Она выбрала для постоянного места жительства эту незнакомую планету, конкретно, столицу России или, в крайнем случае, ближние или дальние её окрестности. Планировала в короткие сроки найти работу, определится с жильём, выйти замуж и стать москвичкой.

Конечно же, на Дириндеце она относительно успешно прошла краткие курсы по изменению своей внешности и физического состояния. В принципе, это не такой уж и сложный процесс. Ведь, по сути, материя в Мироздании однородна, всё зависит лишь от её плотности и форм, которых бесконечное количество. Так что, любого рода метаморфозы не только возможны, но и естественны.

Красавицу Будтузду встречал её троюродный дядя Жипуз. Он не просто имел человеческое обличие, но был в чёрном костюме, лакированных туфлях, в белой рубашке с цветистым галстуком и в корневой фетровой шляпе. Одним словом, перед ней стоял элегантный землянин мужского пола лет пятидесяти, с паспортом во внутреннем кармане пиджака на имя гражданина России Аркадия Матвеевича Ерникова. В руках он держал объёмный кейс.

Поприветствовав свою племянницу на почтительном расстоянии движением правой руки, он предупредил её, что живёт в Москве уже более десяти лет и считает себя не просто россиянином, а русским. Поэтому он предупредил родственницу, чтобы она нигде и никогда не называла его Жипузом, прибывшим на Землю с планеты Дириндец. Он – Аркадий Матвеевич, женат, у него двое детей, кроме того занимается пусть средним, но бизнесом. Владеет специальной мастерской по пошиву обуви

– Но почему, дядя, ты не хочешь обнять меня, – поинтересовалась она у Жипуза, – свою красивую, обворожительную племянницу?

– Потому, что я уже основательно отвык от подобной красоты, – пояснил он. -

Не обижайся, но тебе срочно надо принимать человеческий вид. Я принёс на первый случай одежду для тебя. Соберись с мыслями, Лиза, и преображайся.

– Ты, что забыл господин Ерников. Я никакая не Лиза, а красавица Будтузда.

– У меня в кейсе имеется ещё и паспорт на твоё имя. Ты сейчас и навсегда – Елизавета Ануфриевна Грелкина. Работаешь у меня в мастерской – раскройщик верней части обуви. Режешь по готовой разметке выделанную, выкрашенную и обработанную кожу. Не так сложно.

– Позволь же мне, Аркадий Матвеевич, ещё немного побыть красавицей Будтуздой. Вон видишь, в кустах лежит мужчина с корзиной в руках и, как я понимаю, в соломенной шляпе. Он потерял сознание потому, что увидел, как я, прелестная и бесподобная, опускаюсь с помощью невидимого парашюта на землю. Скоро это мужчина очнётся и выразит восторг.

– Чего стоят только твой нос в виде клюва, восемь щупалец и волосатые ноги сорок девятого размера.

Тяжело вздохнув, Ерников подошёл к лежащему мужчине пенсионного возраста, раскинувшему морщинистые руки в стороны. Он знал этого уважаемого человека, москвича в пятом поколении, это был грибник Никифор Газарович Матуськин.

С тревогой Ерников взял несчастного за руку, прощупал пальцами второй руки его пульс. Похоже было на то, что старик уже больше никогда в этой земной жизни не выберется в лес за белыми грибами и маслятами. Огромные волосатые ноги летающего существа-осьминога могли запросто привести к тотальному исходу даже спецназовца средней степени отважности.

– Очень жаль, Лиза, что преображаться мы можем, – выразил сожаление Аркадий Матвеевич, – а вот оживлять ни людей и никого другого не в состоянии. Нам это не дано. Всё во власти Высших Сил.

– Его внезапная смерть, – Грелкина была заметно обижена, – глубоко оскорбила меня. Как же можно не суметь оценить такую красоту!

– Иди быстрей в кусты и преображайся, потом уж и переодевайся. Если ещё помедлишь, то будут ещё трупы. Можешь не сомневаться, Грелкина. Даже у меня по спине бегут… мурашки. Какая мерзость! Я уже отвык от такой… красоты.

– Странные у вас тут вкусы.

– Не переживай, Лиза. Возможно, всё нам только кажется. Материализованная иллюзия. Допустимо нами придуманная реальность скрыта в наших духовных субстанциях, которых никогда не было в наших оболочках. Души далеко отсюда.

– Я в такие… тонкие материи нее собираюсь вникать, дорогой дядя. Пока жива – и слава богу.

Он сунул ей в руки кейс и порекомендовал спрятаться во время необходимой процедуры и одевания, как можно надёжней, чтобы не попасть в поле зрения какого-нибудь любителя и обожателя природы.

Новоявленная Лиза Грелкина удалилась в заросли орешника. С трудом, но она, всё-таки, начала понимать, что выделяться своей неземной красотой от других не стоит. Везде и всюду масса завистников и недоброжелателей. Да ведь с волками жить, как утверждает определённая часть землян, по-волчьи выть.

Вызвать полицию и скорую помощь Ерников не спешил. Всё можно спокойно сделать потом, когда Будтузда преобразиться, примет человеческий вид. Они же, в конце концов, не убивали пенсионера Матуськина. Просто с ним случился, наверное, сердечной приступ. Чего поделаешь, если у Никифора Газарович уже возраст «призывной».

А Москва, конечно же, с каждым днём и часом хорошела и обрастала столичными льготами. Наверное, по этой житейской причине больше половины её населения состояло из гуманоидов из разных планет Вселенной и на процентов тридцать из эмигрантов ближнего, да и дальнего, зарубежья. В общем, лет за десять-пятнадцать так и сложился облик и менталитет столицы. Впрочем, не только её, но и всей страны.

Вот и красавица Будтузда в этот светлый день сюда явилась. А вместе с ней, наверное, ещё пару тысяч гуманоидов. В общем, жизнь продолжалась и подвергалась коренным преобразованиям. Но Аркадий Матвеевич не особо радовался этому громко и отчётливо ворчал, говорил в пустоту: «Поприлетали тут всякие!». В наши дни можно смело подвергнуть мудрость пословицы: «Рыбак рыбака видит издалека». Почему? Ответ прост.

За несколько минувших столетий людьми и прочими гуманоидами была абсолютно утрачены способность и технология распознавания себе подобных даже если регулярно они смотрят на вас в упор. А что касается коренных москвичей и эмигрантов из разных зарубежных стран, то те всегда готовы считать и наспех преображённых инопланетян и других, не совсем адекватных существ, за людей. Как же иначе? Ведь все нации равны.

В общем, с самых дальних уголков и окраин Вселенной представители некоторых из них летели сюда на постоянное место жительства, а не просто вдоволь поесть свежих турецких помидоров. Это самые серьёзные намерения.

Наконец-то, из кустов вышла высокорослая и элегантная блондинка, в которую можно было влюбиться сходу, если бы ни одно «но». Вместо человеческих ног, по неопытности, Елизавета свои задние волосатые конечности, в спешке или по неопытности, поменяла на такие же огромные, но птичьи. Получилась не избушка на курьих ножках, а блондинка, держащая в изящных и холёных руках пару элегантных туфелек ярко красного цвета.

Если, конечно, вовремя поджать огромные птичьи когтистые лапы под подол симпатичного платья, то можно было на определённое время, скрыть от посторонних глаз эту существенную недоработку после не совсем удачного преображения.

– Чему тебя, Грелкина, в школе учили, мать твою за ногу? – вспылил Аркадий Матвеевич. – Нормальные человеческие ноги женской конфигурации не можешь сотворить.

– Так эти же намного красивей, Аркадий Матвеевич, – попыталась возразить Лиза. – Есть, на что посмотреть.

– И резко сойти с ума. А сейчас быстренько садись на камень возле того вон пруда и задумчиво смотри на воду. Куринные лапы подожми под себя и срочно… меняй на человеческие ноги. Ориентируйся на тридцать шестой размер обуви, которую я тебе сюда принёс. Туфли положи рядом.

– Почему организовалась такая спешка, дядя?

– Да потому, что пенсионер Матуськин, оказывается, жив. Не трудно было это понять. Он шевелиться и матерится. Сейчас встанет и пойдёт сюда. Если он увидит прекрасную блондинку с голубыми глазами с огромными птичьими лапами, то уж точно отдаст концы.

Послушно и торопливо Елизавета Грелкина села на кусок армированной бетонной плиты, лежащей на берегу если не лесного пруда, то уж точно большой лужи, поджала под себя птичьи лапы. Получилось примерно так, как это выглядело на известной картине «Алёнушка» великого русского художника Виктора Михайловича Васнецова.

А пенсионер Матуськин оказался лёгок на помине. С широко раскрытыми глазами и с корзиной в руках, наполненной грибами, в сером матерчатом костюме при шляпе и в коротких резиновых сапогах он слегка напоминал какого-нибудь рядового столичного доктора биологических наук. Но внешность всегда обманчива. Ни одного дня из своей долгой жизни Никифор Газарович не занимался зоологией или, к примеру, ботаникой.

Почти с рождения и до самой пенсии он трудился в одной из жилищно-коммунальных контор слесарем-сантехником и за свой ударный труд награждён двумя почётными грамотами. Короче говоря, он легко и свободно мог отличить горячую воду от холодной, и за это его уважал каждый четвёртый житель нового микрорайона. Ведь и находясь на пенсии, он частенько бродил по улицам микрорайона с разводным ключом, и некоторые, не очень наблюдательные граждане принимали его за циркового артиста.

Пожав руку своему относительно давнему знакомому Ерникову, не обращая внимания на симпатичную блондинку, сидящую на обломке бетонной плиты рядом с большой лужей. Ему пока было не до неё. Никифор Газарович спешил поделиться с предпринимателем Ерниковым своими недавними впечатлениями. Он рассказал о том, что на него пусть плавно, но едва не упало с неба чудовище, похожее на осьминога с щупальцами и с двумя большими волосатыми ногами, чем-то напоминающие медвежьи лапы.

Долго не раздумывая, Матуськин потерял сознание и собрался покидать этот довольно странный московский мир. Но, немного полежав в густой траве, он взял себя в руки потому, что кое-что вспомнил… Это были рассказы некоторых его знакомых о том, как они не регулярно, но видели приземляющихся или падающих с неба в берёзовую рощу различного вида чудовищ и монстров, а иногда металлические предметы и куски фанеры. Обычная космическая аномалия.

– Если мы, дорогой Никифор Газарович, будем в нашей светлой жизни обращать внимания на всякие мелочи, – справедливо заметил Ерников, – то и не стоит на свете жить.

– Получается, – выразил некоторое удивление грибник-пенсионер, – что в любом случае необходимо умирать?

– Наоборот! Надо жить при любых обстоятельствах во имя…

– Ну, это понятно. Только ты скажи мне, Аркадий Матвеевич, прямо в луже сидит красивая беловолосая девушка или мне она мерещится.

– Она не в луже сидит, а на куске бетона. Она – моя племянница Елизавета Ануфриевна Грелкина.

– Мне вот сейчас кажется, что одна нога у неё человеческая, а вторая, как у африканского страуса. Но такого не может быть. Значит, мне это мерещится. Правильно, я оцениваю сложившуюся ситуацию, Аркадий Матвеевич?

– Не обращай внимания на всякие невероятности. Некоторые учёные считают, что все мы только мерещимся друг другу, а на самом деле нас те. Сплошная иллюзия, которая желает казаться реальностью.

– Вот оно как! Надо же. Получается, что человеческая нога у девчонки реальна, а вот её страусова лапа мне померещилась.

– Не обращай внимания. Минут через пять и вторая нога у моей племянницы сделается человеческой.

– Но теперь я спокоен, и сознание мне терять не придётся.

Поставив на землю корзину с грибами, старик подмигнул милой девушке, которая уже успела поменять птичью ногу на человеческую и даже начала надевать на неё одну из туфель. Обувь подошла, и поэтому она широко улыбнулась.

Для приличия пенсионер с корзиной грибов поинтересовался у Лизы, что она так внимательно и пристально разглядывает в луже. Не зная, что на это ответить, она сообщила:

– Любуюсь своим отражением.

– Я тоже присел бы рядом с тобой, Лиза, и начал бы активно любоваться собственным отражением – сказал Матуськин. – Но как-нибудь в следующий раз.

Мелкий предприниматель Ерников нашёл в себе силы, чтобы не дать разгуляться мечтам и планам пенсионера. А ведь можно было и прямо сказать, что при виде морщинистого и худого лица Матуськина в любой луже от ужаса передохнут не только головастики и водоплавающие жучки, но даже инфузории туфельки. А природу окрестностей Москвы следует беречь не только от дурного влияния, но и сглаза.

Чтобы резко сменить тему разговора, Ерников принялся расхваливать свою племянницу Лизу. Она не только красавица, но ещё и прекрасный и ответственный работник, занятый производством обуви. Кроме того, у неё, благодаря стараниям его лично, имеется пусть небольшая, но довольно уютная однокомнатная квартира.

На это Матуськин среагировал просто. Он сказал, что обитает с внуком Федей в большой трёхкомнатной квартире. Как только Никифор Газарович отправиться в иной мир, следом за своей не так давно похороненной женой-старушкой жильё достанется его внуку, студенту третьего курса одного из высших учебных

заведений столицы. Федя, конечно, не красавец, но высокорослый шатен с карими глазами, почти не употребляет спиртного и не всегда курит.

Культурная девушка Лиза не вмешивалась в разговор старших потому, что чувствовала, что они хотят познакомить её с Федей, внуком Никифора Газаровича.

– А где папа и мама Феди? – задал, вполне, резонный вопрос Аркадий Матвеевич. – Не будут ли они претендовать на эту квартиру?

– Не будут, – заверил своего знакомого Матуськин, – клянусь вот этими грибами в корзине!

– Понятно. У них в Москве имеется своё жильё.

– Ничего у них в столице нет. Они полтора года назад уехали строить БАМ, но, почему-то, в Петрозаводске. С географией у них нелады. Уж я-то знаю, что эта железнодорожная магистраль берёт своё начало в Перми и проложена по Уральским горам до самого Северного полюса. Сейчас строится вторая ветка.

– Наверное, так. Не буду спорить. Наверное, и в Карелии найдётся то, что можно построить. Да ведь и не каждому обязательно жить в Москве.

Больше на тему возможной организации личного счастья молодых Аркадий Матвеевич и Никифор Газарович беседовать не стали. Зачем? Завтра во второй половине дня Ерников вместе с Елизаветой заглянет в гости к деду и внуку Матуськиным, и, возможно, что-то решиться.

На том они с пенсионером и расстались.

Кто такой Вертолётов?

Чтобы в долгий ящик не откладывать возможную организацию личного счастья Елизаветы в гости к Матуськиным предприимчивые Ерников и Грелкина явились, как говорят в народе, если не с первыми петухами, то со вторыми или, в крайнем случае, третьими. Заботливые и добросердечные москвичи, как обычно, ранним утром выгуливали на широких и частично зелёных газонах собак, кошек и другую живность.

Дверь им отворил радушный хозяин Никифор Газарович, придерживая левой рукой временами спадающие с него широкие семейные трусы с синими и зелёными полосками по белому «полю».

– Мы с Федей очень рады вашему приходу, – он широко распахнул перед гостями дверь в квартиру. – Но, честно говоря, мы ждали вас только к вечеру.

– Но мы явились к вам не одни, а с двумя большими сумками, – пояснил Аркадий Матвеевич. – В них имеется и спиртное, и закуска. Кроме того, мы, в качестве сувениров, принесли вам две пары элегантных тапочек, пошитых в моей обувной мастерской. Качество высокое, даже покойники довольны.

– За тапочки спасибо, конечно, – скромно произнёс Матуськин. – Но нам с Федей ещё рано их… примерять.

– Но это можно будет сделать потом, – приветливо улыбнулся Ерников. – Не всё же сразу.

– У нас с собой большой запас продуктов. Можно будет трое суток сидеть за столом, не вставая с места, – заметила Лиза. – Мы сами-то почти не пьём, Но с удовольствием понаблюдаем за тем, как это делают другие. Нам нравится всё необычное.

Ловко подхватив налету, почти у самых пяток, спадающие трусы со своего не совсем тщедушного тела, Никифор Газарович пригласил их в большую комнату, можно сказать, в гостиную. При этом он сообщил им, что через полчаса они с внуком будут готовы и выйдут к столу. Заодно подогреют сковороду с жареными грибами. По доброй и устоявшейся традиции самыми первыми их должны попробовать гости. А потом, если у них внезапно не изменится цвет лица, уже и хозяева позволят себе прикоснуться к прекрасному деликатесу местного значения.

Не дожидаясь хозяев, с их жареными грибами, Ерников и Грелкина сами решили накрыть на стол. Сходили на кухню и порезали там сухую колбасу, солёное сало и копчёное мясо. Быстро и сноровисто приготовили салат из огурцов и помидоров. Нашли в одном из шкафов рюмки и фужеры, которые наполнили фруктовым соком и коньяком. Расставили посуду.

Сели за стол, одухотворённые, основательно переполненные счастливыми и другими допустимыми ожиданиями. Вскоре появились и хозяева. Смущённый Федя, парень среднего роста, с худощавым лицом, не таким уж и крупным носом и плоским подбородком, сероглазый, с тёмно-коричневыми волосами на голове, держал в руках на металлической подставке сковороду.

Понятно было, что это медленно остывающее жаркое из грибов. Скорей всего, его смущало не то, что на его худой шее висел не самый красивый галстук, а самый обычный, тёмно-зелёного цвета. Федя не нашёл впопыхах рубаху, поэтому украсил им застиранную майку, ни разу не заштопанную. А смущался он по простой причине: робким с представительницами женского пола и стеснительным был с самого рождения.

Но Елизавете парень понравился, причем, до такой степени, что она готова была выйти за него замуж прямо сейчас, рядом со столом… на диване. Даже при свидетелях и под дружные аплодисменты. Но все четверо понимали, что пока спешить не стоило. Обычное застольное общение – одно, а женитьба – совсем другое.

После короткого знакомства, они выпили по фужеру фруктового сока, закусив его солёным салом.

– Со вчерашнего дня в нашей квартире, которая по-прежнему находится на десятом этаже, – сообщил гостям Никифор Газарович, – начали происходить невероятные чудеса. Абсолютно ничего нельзя объяснить и понять.

Пенсионер Матуськин предположил, что эти кошмары начались после того, как он увидел в берёзовой роще страшного осьминога с восьмью щупальцами, острым клювом и двумя огромными ногами сорок девятого размера.

– Меня все на планете Дириндец считали красавицей, – обиделась Грелкина. – И ваша критика совершенна не уместна.

– Дорогая, Елизавета Ануфриевна, – успокоил её Матуськин-старший, – ты и придуманная планета Дириндец со своим странным названием здесь не причём. Все мы иногда бредим и желаемое выдаём за действительное. Я сейчас говорю о чудовищах и монстрах, которые могут просто и померещиться.

– Сегодня утром я пошёл в туалет, – дробно стуча зубами, пробормотал Федя, – и очутился в непонятном месте, на зелёной лужайке. А вокруг огромные коричневые змеи… Если реальность, то какая-то смешная и жуткая.

– И как же тебе, Федя, удалось, вернуться назад? – поинтересовалась обворожительная Грелкина. – Рядом находился портал с выходом в земной мир?

– Нет, Лиза, – сказал Матуськин-младший, – ничего такого рядом с полянкой не располагалось. Я вскочил на ноги и прыгнул в небольшой овраг или какую-то ложбину и оказался опять дома.

– В принципе, ничего страшного не происходит, – Ерников придвинул к себе поближе блюдо с варёным цыплёнком. – Вокруг нас бесконечное множество миров и обителей, которые иногда нам удаётся видеть. Многие существуют лишь в сознании наших душ.

– Да на хрен мне такое надо! – возмутился Никифор Газарович, на котором помимо трусов теперь была и белая пижама в чёрную полоску. – Не желаю ничего подобного видеть! Я москвич в пятом поколении, поэтому протестую против всяких потусторонних безобразий! Не желаю находиться в фантазиях, которых не может быть!

У варёного цыплёнка, лежащего на блюде, начали отрастать конечности, появляться на теле разноцветные перья. Он поднялся на свои крепкие птичьи лапы, выпил из первой же рюмки коньяк, громко прокукарекал и вылетел в открытое окно, но, может быть, и «просочился» наружу сквозь бетонные стены.

Сидящие за столом многозначительно переглянулись.

– Мы, вроде, пока грибов не ели, – натужно прохрипел пенсионер Матуськин. – Но, почему-то, нам с Федей мерещится всякая дрянь.

– Я тоже это видела, – подтвердила Грелкина, – очень отчётливо.

– Я, получается, примкнул к вашей компании, – признался Ерников. – Мне не удалось отведать прекрасного мяса цыплёнка. Он нагло покинул стол, если, конкретно, то блюдо, на котором уютно лежал. Наверное, улетел вместе со стаей гусей или комаров в тёплые края.

– При всём уважении к тебе, Аркадий Матвеевич, – сказал пенсионер Матуськин мелкому предпринимателю, – я должен тебе сообщить, что домашние птицы на юг не улетают, тем белее, летом. Насчёт комаров, ничего не знаю.

– Если цыплёнок никуда не собирается лететь, – чувство недоумения переполняло Ерникова, – то почему он покинул это прекрасное фарфоровое блюдо? Он повёл себя неестественно, как эгоцентрист.

– Вы, как хотите, а я вот лично грибочков отведаю, – из-под стола почти проворно вылез и устроился за столом, пододвинув к нему свободный стул, крупный мужчина лет пятидесяти.

На нём неплохо сидела спецодежда дорожного рабочего: тяжёлые ботинки на толстой подошве, светло синие матерчатые брюки и куртка, оранжевые жилетка и каска. Подмигнув присутствующим сразу двумя глазами, он налил себе в алюминиевую кружку коньяка, которую извлёк из кармана куртки, и выпил. Тут же закусил жаренными грибами, горсть которых достал из сковороды пальцами правой руки и отправил в рот. Потом он громко крикнул? «Горько!». Выпил ещё.

После таких пожеланий незнакомца, Лиза и Федя просто вынуждены были подняться с мест и застыть в долгом поцелуе.

– Вроде бы, рановато обжиматься, – выразил робкий, но протест Аркадий Матвеевич. – Свадьбы ещё не было.

– Ничего, – выразил своё мнение Никифор Газарович, – пусть тренируются. Я в молодости постоянно тренировался и сейчас поддерживаю своё физическое состояние. Жалоб на меня от представительниц женского пола пока никуда не поступало.

– В таком случае, я продолжу, – сказал мужчина в одежде дорожного рабочего и выпил, на сей раз, водки. – Вижу, что запас спиртного солидный. Значит, можно посидеть и поговорить, и потом чего-нибудь спеть. Между прочим, меня зовут Харитон Мамлеевич Вертолётов. Кроме того, предполагаю, что вы мне просто мерещитесь.

Пришлось и всем остальным назвать свои имена, отчества и фамилии. Кроме того, Никифор Газарович вежливо, но настойчиво поинтересовался у господина Вертолётова, кто он и какого чёрта делает в его квартире.

Крайне изумлённый таким, не совсем дружественным, отношением поведением хозяина к нему, Харитон Мамлеевич доброжелательно пояснил, что не понимает и не приветствует любознательности пенсионера Матуськина.

– Я, где хочу, там и присутствую, и делаю то, что пожелаю, – твёрдо заявил Вертолётов. – Но, всё-таки, ставлю господ Матуськиных, пенсионера и студента, что частным управлением жилищно-коммунальных компаний «Столичный прыжок» я назначен в вашу квартиру домовым. Мы так решили.

– Но это недемократично и несправедливо по отношению к нам и к нашему прежнему домовому Ярославу Степановичу Храпунову, – справедливо заметил студент Матуськин. – Мы желаем того, чтобы всё оставалось так, как было раньше.

– Истинные патриоты страны, тем более, столицы, – выразил уверенность Харитон Мамлеевич, – абсолютно все новшества должны принимать пламенно, с восторгом и безоговорочно. А ваш прежний домовой Храпунов, пусть ему уходить на пенсию рановато, то есть вступать в период активного доживания, но он уволен.

В мелкие подробности новый домовой вникать не стал, но сообщил, что Ярослав Степанович – уже вчерашний день. Он никак не может понять удивительных законов и правил рыночной экономики. Ему не дано стать по-настоящему свободным, у него даже настольной книгой является сочинение М. Е. Салтыкова-Щедрина «Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил».

А ведь есть, что нашим людям читать. Вон сколько написано, и они без всяких вредных намёков на текущую действительность.

Но тут уже не выдержал Ерников и заметил, что без всяких фантазий нынешний мужик не одного генерала кормит, а десятки. В этот дружный коллектив дармоедов входят разного рода чиновники и представители крупного бизнеса, которые в своё время стали частными предпринимателями непонятным образом и ныне процветают, если так можно охарактеризовать жирующих на чужих костях некоторых господ и дам.

– Сам дурак! – лаконично на это ответил Вертолётов неправильно мыслящему Аркадию Матвеевичу. – Ишь ты, какой… экстремист.

– Не экстремист я, – Ерников застенчиво опустил голову вниз. – Просто вижу, что происходит. Разница между доходами отдельных граждан всё возрастает и возрастает. Между ними такой разрыв, что… Уже не в сотни, а в тысячи раз.

– Между прочим, истиной свободе и настоящей независимости учиться надо, – покачал своей лохматой головой в оранжевой каске домовой. – Это очень важно.

Вертолётов многозначительно поднял правую руку с алюминиевой кружкой вверх. Залпом выпил её содержимое. Ожидал дружных и продолжительных аплодисментов, но никто и глазом не повёл.

Но Вертолётов не собирался замолкать. Он говорил и говорил. Причём, излагал такие несусветные мерзости про страну, столицу, её жителей, что его слушатели начали впадать в тоску. Ясно, что домовой новой формации Вертолётов умышленно сгущал краски, обо всём этом говорил откровенно, убеждая присутствующих в том, что диаметрально противоположных перемен не ожидается. Кого решено считать особенными, не «простыми», а «сложными», те и будут править бал, потом их дети, внуки… и так до бесконечности.

Не совсем согласный с доводами Харитона Мамлеевича пенсионер Матуськин швырнул в его голову двухлитровый графин, наполненный, наверное, добрыми духами чистым медицинским спиртом. Но Вертолётов, поймав его на лету, поставил на стол.

– Ты, Газарович, чуть было ни уронил на пол сосуд с целебной и полезной для здоровья жидкостью, – просто заметил домовой из частной компании «Столичный прыжок». – Его содержимое может сделать счастливыми на определённое время несколько граждан с активной жизненной позицией или самых обычных обывателей и потребителей.

– Я промахнулся, – честно признался Никифор Газарович, – прошу прощения.

– Не будем ссориться, – Вертолётов налил в алюминиевую кружку спирта, залпом выпил его, закусив солидную порцию алкоголя сервелатом. – Продолжаем, господа, слушать меня!

Он сообщил, что буквально через пару недель уважаемые господа и дамы примут важное постановление правительства, В нём будет указано, что каждый гражданин страны обязан приобрести в кредит на льготных условиях телевизионный приёмник, проще говоря, телевизор. Всё, что демонстрируется на «голубом глазу» каждый житель страны должен видеть, слышать и принимать сердцем и душой. Рекламные сюжеты, политические шоу, сериалы об отважных полицейских, новости-страшилки…

Представителями специальной службы уже намечено постоянно производить обход квартир и других жилых точек, и проверять, с помощью специальных приборов, на какой период времени включается телевизор. Те граждане, которых уличат в том, что их телевизионная техника не используется в полной мере, подвергнуться солидному штрафу. При нескольких повторных случаях нарушения закона против несознательных граждан будет возбуждены уголовные дела.

С некоторой тоской Аркадий Матвеевич и Елизавета вспомнили свою замечательную, но загубленную разными промышленными изысками и отходами планету Дириндец. Но особого чувства ностальгии, правда, не испытывали. Тут, как говорится, лучше долго прозябать в неуютном шалаше, чем гордо и быстро умирать в богатом хрустальном дворце.

– Завтра же мы установим в нашей с вами квартире, в каждой комнате, видеокамеры с приборами ночной записи, – сообщил Вертолётов. – Ни у кого и никогда в нашей замечательной стране и столице не должно быть никаких тайн от специальных государственных служб. Надо учиться быть свободными и патриотичными.

– Но это самая настоящая школа рабов, лакеев и холопов, – выразил своё мнение студент Матуськин. – Вы, Харитон Мамлеевич, делитесь с нами какими-то страшными и несуразными новостями. Что нелепое. У вас абсолютно иллюзорное представление о нашей замечательной реальности.

– Я не так давно в Москве, – сказала Лиза, – но и мне многое не совсем понятно.

– В свидетелях и надсмотрщиках не нуждаюсь, – запротестовал пенсионер Матуськин. – А лапшу на уши можешь вешать людям, незваный домовой новой формации Вертолётов, но только не у меня дома.

– Как это всё безнравственно! – сказал Аркадий Матвеевич. – Откуда дует такой смрадный ветер, Харитон Мамлеевич? Мы готовы к любым безобразиям, но не зарубежным, а нашего отечественного производства.

– Не понимаю, чем вам не нравится самая демократичная и толерантная в мире страна – Соединённые Штаты Америки? – Вертолётов от чрезмерного удивления выпучил глаза. – Мы ведь уже давно во многом живём в России так, как они нам порекомендовали. Чего тут думать, когда уже всё решено там, за Океаном?

– Ничего у них не получится! – возбуждённо сказал Никифор Газарович. – Мы с Федей – свободные люди. Про других субъектах ничего не могу сказать.

Абсолютно некультурный Вертолётов собрался вступить в активный спор с

присутствующими в квартире, но в комнату вошёл прежний домовой Ярослав Степанович Храпунов, высокорослый старик, с пышной седой бородой, в красных хромовых сапогах, чёрных штанах, в полотняной белой рубахе, украшенной всевозможными орнаментами, с синим пояском.

Он взял за шиворот Харитона Мамлеевича и затолкал его под стол. Потом внимательно посмотрел на Грелкину

– Разрешите, сударыня, пригласить вас на танец! – сказал Храпунов. – Или просто так посидим и чего-нибудь поедим?

– Я не танцую, с кем попало, – решительно отвергла приглашение Елизавета. – Тем более, даже музыки никакой не слышится.

– Ярослав Степанович – никто попало, – пояснил пенсионер Матуськин. – Он и есть наш постоянный домовой, которого мы уважаем.

– Если его будут выбирать в главные депутаты страны, – сказал студент Матуськин, – то я за него проголосую. Если получится, то даже несколько раз.

Буквально из стен перед застольем появились маленькая старушка с большим саксофоном, в деревянных башмаках, в белом чепчике, клетчатой малиновой юбке и оранжевой футболке и чисто по-английски объявила, что можно танцевать. Она на этом же языке заверила присутствующих, что в совершенстве владеет духовым инструментом. Никто, из присутствующих, разумеется, даже не имел представления о том, что кто-то так может говорить, но все старушку поняли.

Домовой Храпунов жестом дал понять пожилой женщине, чтобы она убиралась туда, откуда пришла. Ярослав Степанович утверждал, что никого не приглашал на танец. Ведь он нормальный и культурный гуманоид, а не какой-нибудь извращенец или садист. Старушка с саксофоном удалилась.

Пытливо посмотрев в глаза Храпунову, любознательный и справедливый Никифор Газарович, поинтересовался у него кто же такой Вертолётов.

– Я назвал бы его обычным проходимцем и провокатором, каких сейчас немало, – пояснил Ярослав Степанович. – Но это было бы неправдой.

– Тогда кто же он? – спросил Фёдор. – Английский шпион?

– Это ваш электрический самовар, господа Матуськины, – Храпунов достал из-под стола медный пятилитровый агрегат для приготовления кипячёной воды и поставил его на подоконник. – Правда, он без электрошнура. Но потом купите…

– Но у нас никогда не было такого самовара, – пенсионер Матуськин был крайне удивлён, – а только три чайника.

– А вот теперь у вас имеется самовар, – сказал Ярослав Степанович. – Правда, иногда он изображает себя не только домового квартиры, но и многих других ответственных товарищей. Но мне пора. Дел много. Надо написать отчёт о проделанной работе по итогам полугодия.

– Ума не приложу, кому нужны отчёты домового, – Елизавета впала в состояние изумления. – Кто их читает?

– При основном корпусе главных депутатов страны имеется очень важный комитет, – сообщил Храпунов. – Он изучает подобного рода документы, а потом появляются новые удивительные постановления и законы.

Как и все уважающие себя домовые Ярослав Степанович растворился в воздухе. Он делал это легко и свободно потому, что в своё время обучался подобным действиям на специальных курсах московских домовых при столичной мэрии. Там не только верят в чудеса, но и умеют их творить и морально, и материально… поддерживать.

Кто бы мог представить себе, что в так называемых параллельных мирах возможно если не всё, то очень многое. Впрочем, не так сложно что-либо представить, проверить в его существование и публично объявит реальностью. Не стоит страдать от недостатка ежедневных чудес и отправляться за ними туда, где Макар телят не пас.

Ведь уже, наверное, любому губернатору со средним уровнем мышления понятно, что эти самые чудеса вот-вот станут и нашим повседневным явлением. Они пока не настойчиво, но уже дают о себе знать. Воспримем любую материализованную выдумку, как фактаж, как действительность, и будет нам счастье… может быть.

Преобразованная комната

Сидеть за столом Лизе и Феде надоело, и они решили побыть наедине – отправились в соседнюю комнату. Можно ведь пару часов поговорить, допустим, о погоде без свидетелей и… суфлёров, или о стремительно приближающемся светлом будущем, которое неотвратимо становится настоящим. И ничего с этим не поделаешь.

Взявшись за руки, они вошли в комнату, но… оказались на берегу старого карьера, заросшего ивняком. На бетонной плите перед двухэтажным деревянным зданием стоял небольшой столик, за которым сидели среднего возраста антарктический королевский пингвин и африканский страус. Над главным входом в этом дом синего цвета с зёлёными ставнями на белом холсте, находящемся под стеклом, большими чёрными буквами было написано: «Школа совершенствования полётов. Союз пингвинов и страусов».

Две большие молчаливые птицы, сидящие за столом, играли в шашки, не обращая внимания на появившихся перед ними молодых людей.

– Извините, конечно, – сказал Фёдор, – но здесь не так давно находилась комната с широким и мягким диваном. Рядом с ним располагался и стол с компьютером. Куда она делась?

– В своё время Атлантида бесследно исчезла? – справедливо заметил пингвин. – А ты мне говоришь о какой-то комнате?

– Да, исчез целый материк, – страус срубил шашку соперника. – Скажи, юноша, где он. Не знаешь? Вот и мне не известно.

– Бросьте нам зубы заговаривать! – Елизавета почти негодовала. – Где комната? Может быть, вы ответите на наш вопрос?

– К тому же, странная у вас контора, – сказал Фёдор. – Абсолютный обман. Каждому ведь известно, что страуса и пингвина невозможно научить летать. Загадили реальность всякими сказками!

Спорить с молодыми людьми птицы не стали. Они просто резко взмыли вверх и стремительно, настойчиво и старательно махая крыльями, поднялись над вершинами высоких деревьев. Потом затерялись в синем небе.

Оказывается, любого можно научить летать или, в крайнем случае, убедить его в том, что Карлсон с пропеллером на спине или чуть ниже ему в подмётки не годиться. Что ж, пришлось Матуськину и Грелкиной войти в здание, где пингвинов и страусов учат летать и принести извинение за своё поведение, главным образом, за несправедливую и неконструктивную критику тех действий уважаемых птиц, которые только что взмыли вверх.

Внутри их встретил рыжеусый швейцар в белой рубашке с галстуком-бабочкой, чёрном пиджаке, в штанах такого же цвета с жёлтыми лампасами. Его плоскую и узколобую голову украшала высокая сиреневая фуражка с козырьком, какие обычно носят французские жандармы или носили когда-то. Впрочем, кто их знает, что они там носят. Как ни странно внутри деревянного дома, на первом этаже располагался ресторан, на втором – небольшая гостиница.

Ни о какой школе усовершенствования полётов швейцар Аскольд Наумович Тупераев даже не слышал, а пингвинов и страусов видел в далёком детстве и только в зоопарке. Но до сих пор глубоко сомневался, что это были именно они, а не уборщики клеток для подневольных зверей и птиц.

– С вашего позволения, молодые люди, – сурово поинтересовался Тупераев, – разрешите узнать, когда вы мне возвратите миллион американских долларов. От денег бы я не отказался.

– Никогда такой ерунды не случится, – ответил Матуськин, – потому что мы тебе ничего не должны.

– Но кто-то ведь должен сделать меня богатым и счастливым, – настаивал на своём швейцар. – Ну, дайте миллион долларов! А я вам за это чего-нибудь спою или спляшу.

– Я, конечно, не встречала пока ещё ни одного идиота, – заметила Грелкина, – который бы отказался от дармовых денег. Но вы, Аскольд Наумович, оборзели.

– Но я настаиваю на том, Фёдор Игоревич и Елизавета Ануфриевна, – не унимался Тупераев, – чтобы вы подарили мне, хотя бы на память, о нашей встрече миллион долларов.

– Что мне в вас нравится, Аскольд Наумович, – поделился со швейцаром своими впечатлениями Матуськин, – так эта ваша интеллигентно-культурная, но железобетонная наглость.

– У нас таких денег нет, никогда не будет, – сказала Грелкина. – Но даже если они имелись бы, то мы не стали их раздавать разного рода наглецам налево и направо. Если бы мы появились на свет недоумками, тогда другое дело…

Неугомонный и настойчивый Тупераев выхватил из-за пояса топор и поднял его над головой. Времени терять было нельзя, поэтому Федя и Лиза одновременно бросились на рыжего усача с плоской головой и мясистым носом. Но произошло нечто невероятное: они легко прошли сквозь его тело и неожиданно улетели в невидимую пропасть.

Не желая того, они оказались на дне глубокого, но относительно светлого ущелья. Приземлились плавно, причём, на острые камни. Но расстроиться не успели потому, что оказались на берегу карьера, за тем же столиком, за которым играли в шашки страус и пингвин. Но на нём ничего не было.

К ним с большим подносом подошла миловидная и фигуристая официантка лет тридцати в синей форменном платье с белым воротничком. Поставила на стол графин с фруктовой водой, высокие узорчатые стаканы из тонкого стекла и две плоских тарелки с блинами. Кроме этого, было что-то ещё…

– Пожалуйста, это ваш заказ, – сказала она. – Сметана в отдельных вазочках. Специальные ложечки рядом.

– Откуда вам стало известно, что мы обожаем блины? – спросила Лиза. – Мы ведь даже не поняли, где находимся.

– Блины со сметаной – моё любимое блюдо, – заметил Федя. – Разрешите узнать, сколько мы вам должны и где мы находимся.

– Меня звать Эмма. А про вас я всё знаю, – ответила симпатичная официантка. – Вы очень скоро узнаете, кто вы и где находитесь. Блины за счёт заведения. Мы всегда рады гостям.

В другие подробности официантка вникать не стала. Она коротко объяснила, что не имеет права и полномочий разглашать налево, направо, в сущности, секретную информацию.

Матуськину и Грелкиной не дано было понять, что происходит вокруг них и, пожалуй, с ними. Наверное, такое никак и нигде не могло и должно существовать. Впрочем, никто знает, где реальность, а где – иллюзия. Здесь можно войти в крайность и никогда из неё не выйти.

– Когда я сюда попала, – сказала Эмма, – то несколько недель ничего не могла понять. Многое казалось мне смешным и одновременно ужасным. А потом привыкла. Но здесь не так уж и плохо.

– Получается, что мы попали в какой-то промежуточный мир, – предположил Фёдор. – Но ведь, наверное, всё это временно.

– Конечно, это так – сказала Елизавета, – я не сомневаюсь.

– Я предполагаю, что вы обожаете летающих страусов и пингвинов, – Эмма присела рядом с ними на свободный стул. – Удивительные птицы. Я ведь тоже много путешествовала в своё время, но только не помню, где, когда, зачем и в качестве кого. Но допускаю, что это происходило не со мной или, вообще, не происходило.

Миловидная женщина была абсолютно убеждена в том, что у летающих страусов яйца кубической формы, а у таких же пингвинов, покорителей небесных просторов – в виде треугольных пирамидок. Кто знает, возможно, по этой причине небо стало почти их родным домом.

Блинов Лизе и Феде уже не хотелось. Они уже мечтали только об одном, как бы выбраться из этого странного, загадочного места. Тем более, их там, в гостиной за столом, наверное, с нетерпением ждут Аркадий Матвеевич и Никифор Газарович. Впрочем, времени прошло не так уж и много, поэтому, может быть, никто их не терял.

– Да, вон же выход из вашей комнаты! – указала Эмма правой рукой на дверь, которая просто была прислонена к стволу гигантского клёна. – Откроете её – и всё образуется.

– Но эта дверь никуда не ведёт, – справедливо заметил Матуськин. – Её даже открыть невозможно.

– Она от нашего прикосновения к ней сразу же упадёт, – заметила Грелкина. – Ты шутишь, Эмма?

– Да ну вас! Не верите – не надо!– официантка обижено замахала обеими руками и убежала прочь.

Посмотрев друг на друга, Федя и Лиза встали из-за стола, подошли к двери. Матуськин потянул ручку на себя, и они оказались в другой комнате, обставленной мебелью, просторной, но незнакомой.

Пусть так и будет

Настроение у Фёдора и Елизаветы окончательно испортилось. Она мечтала для начала оказаться в той самой берёзовой роще, в которую спустилась на невидимом парашюте и носила имя Будтузда. Всё какая-то определённость. Но на сей раз Грелкина хотела, чтобы там, рядом с ней, находился и студент Матуськин. Как же теперь обойтись без него? Ведь они любят друг друга в этом смешном и одновременно страшном мире, да и везде и всюду.

Они присели на широкий диван, инстинктивно прижались друг к другу. Глаза обоих были наполнены тревогой и слезами. Как показалось им, истина начала приобретать чёткие формы. Проще сказать, пришло время признаний и откровений. Елизавета рассказала Фёдору о том, кто она есть на самом деле. Девушка решила честно признаться, по земным меркам и представлениям, не очень симпатичное существо, девушка с большим клювом, с телом осьминога и с двумя большими ногами сорок девятого размера. Такой уж она родилась на планете Дириндец, имя её – Будтузда.

Пусть она считает себя красавицей, но земной человек, симпатичный парень Фёдор не сможет полюбить такую вот… дамочку. К истинной красоте надо привыкать. Ведь, наверное, иногда, пусть не часто, но она на какое-то время будет становиться собой, как обычно, обворожительным существом с длинными и цепкими щупальцами.

Что ж, пусть они по этой причине очень скоро расстанутся, но Елизавета, или Будтузда обречена любить Фёдора всегда, везде и всюду. Даже, находясь вдали от него, она будет рядом с ним. Пусть это необузданное желание эгоистично, но она не в силах бороться со своими чувствами. Не тело его любит Лиза, а душу, в основном, понимает её, растворяется в ней.

Фёдор поцеловал её в губы.

– Без тебя я не представляю своей жизни, – он был убеждён в том, что говорил. – Ты всё, что у меня есть.

Она прижалась к его груди, роняя слёзы на его майку.

– Но ведь я не такая, какой ты меня видишь, Федя, – прошептала она. – Я совсем другая. Ты должен знать об этом.

– Я полюбил бы тебя в любом образе, Лиза, – откровенно сказал он. – Но истина заключается в том, что мы очень похожи с тобой не только душами, но и внешне.

– Не понимаю, о чём ты говоришь.

– Я тоже родился на планете Дириндец. Прибыл сюда малым ребёнком, без родителей. Принял облик человека. Попал в Дом малютки. Моё имя Стонцр.

Елизавете нелегко было поверить в то, в чём пытался убедить её Фёдор. Но он говорил, и она внимательно слушала его.

Оказывается, Стонцр – приёмный ребёнок. Его неродные папа Игорь Семёнович и мама Клавдия Филипповна, очень его любящие, взяли мальчика-инопланетянина на воспитание из Дома малютки. Сейчас они строят дорогу в окрестностях Петрозаводска, в Карелии, если не БАМ, то что-то похожее на эту магистраль.

Выслушав Матуськина-младшего, Елизавета, безумно обожающая его, подарила своему любимому горячий поцелуй. Она была в восторге. Вот ведь как удачно складываются жизненные обстоятельства. Им бы ещё выбраться из незнакомого пространства, в котором они оказались, тогда, вообще бы, их жизнь складывалась замечательно. Но, в крайнем случае, они здесь вдвоём, и это уже счастье. Жить везде можно, даже в придуманном мире, главное – его материализовать.

В комнату вошла трёхглавая женщина странной наружности, но абсолютно неопредёлённого возраста. Дело в том, что первая её голова, находящаяся слева, была детской, могла принадлежать девчушке лет шести. Светло-каштановые косички, розовые щёчки, синие глаза, чуть вздёрнутый носик.

Обладательницей второй, находящейся в центре, явно, должна была быть частью тела сорокалетней женщины или чуть старше. Густая копна волос, явно выкрашенных в чёрный цвет, искусственный румянец, выщипанные брови, несколько вставных золотых зубов.

Голова, что слева, изображала седую морщинистую старуху с коричневой кожей. Выцветшие глаза, беззубый рот, потрескавшиеся губы… На этом не совсем обычном существе был синий сарафан, белая блузка с узорчатыми рукавами, на ногах матерчатые белые тапочки, на головах – светло-красные чепчики, украшенные зёлёным орнаментом. Что изображали эти вышивки, трудно было понять. Да и Матуськин, и Грелкина уже и не стремились к тому, чтобы дать пусть какое-то, не совсем убедительное, но пояснение происходящему.

Они только поинтересовались у странной женщины, как можно выбраться из нелепого сплетения миров.

Беседовала с ними голова сорокалетней дамы, которая находилась на центральной шее необычного существа женского пола.

– У вас такие имена, что язык сломаешь! – с иронией заметила она. – Надо же! Будтузда и Стонцр.

– Ну, а нас есть и другие имена, – возразила Грелкина. – Я – Лиза.

– А я Федя, – сообщил Матуськин. – А вы кто?

– Я так же, как и вы, – пояснило существо женского рода, – придумала себе несколько имён и биографий. – Сейчас я – Акулина Дмитриевна Толстопятова, балерина. Сколько мне лет, я не знаю. Не желаю знать. Я молода душой, которая скитается вдали от моего тела.

С некоторым сарказмом она пояснила молодым людям, что они придумали себе не только имена, считая себя, Стонцром и Будтуздой. Да и нет такой планеты с названием Дириндец. Точнее, она уже не совсем иллюзия, и, можно сказать, есть потому, что её придумали какие-то умники и… материализовали. Но, в любом случае, всё в мироздании иллюзорно и погрязло в нелепом подобии яви.

Толстопятова заверила Елизавету и Фёдора, что Высшие Силы позволили людям, гуманоидам, живым и условно мёртвым существам, предметам и явлениям считать все эти сказки реальностью. Если кто-то, например, мечтает стать обычным чёрным муравьём, то обязательно в одном из следующих воплощений им станет. Вернее, не он сам, а то, нечто созданное его духовной субстанцией.

– Вы лучше бы, Акулина Дмитриевна, показали нам, как выбраться отсюда, – грубовато сказал Фёдор, а не компостировали нам головной мозг. Мы были бы вам признательны за это.

– Помогите нам, если можете, госпожа Толстопятова, – Елизавета прижалась щекой к руке трёхглавой женщины. – Я ведь встретила Федю не для того, чтобы с ним расстаться.

– Совсем неважно, кем мы были на планете Дириндец, – Матуськин заметно нервничал. – Допускаю, что мы были там чудовищами или монстрами, но теперь мы – люди.

– Не монстрами, не людьми вы пока не были, – пояснила Акулина Дмитриевна. – Это, всего лишь, желание ваших духовных субстанций. А когда свершиться задуманное, ни мне, ни вам не ведомо.

Почти согласились Фёдор и Елизавета с тем, что находятся в нелепом подобии яви. Но какая разница! Ведь она похожа на реальность, и они нашли друг друга. Может быть, их души всегда были вместе, но им это неведомо. В конце концов, пусть так и будет, как и выпало судьбой. Но расставаться они не намерены.

Кем, по-существу, была эта трёхглавая женщина, ни им, ни ей самой было неведомо. Но она знала, что в недавнем прошлом Федя и Лиза – две маленькие рыбки из пруда, который находится рядом с берёзовой рощей. Там всё ещё Жипуз, вернее, Аркадий Матвеевич Ерников ждёт прибытия своей племянницы с планеты Дириндец. Но, может быть уже и не ждёт, иди это делает это другой человек, который не собирается ни кем встречаться.

Каждое существо видит мир по-своему, по сути, он обитает пусть в придуманной, но в своей обители. Другой ему не постичь.

А две рыбки Федя и Лиза на глазах Толстопятовой стали двумя бабочками, мечтающие когда-нибудь стать монстрами или людьми. Но пока они – красивые и крылатые существа. Но стоит ли доверять Акулине Дмитриевне, когда вокруг много других живых и условно мёртвых существ, предметов и явлений? Нет конца, и не будет его у невероятной, особой иллюзии, у подобии яви. Но пусть так и будет или по-другому. Совсем не важно, кто мы, откуда и куда идём. Важно, что живы везде, всегда и всюду. И нас не раздавит и никогда не убьёт любовь, а поможет нам обрести крылья, реальные или воображаемые.